• Объявления

    • Saygo

      Дисклеймер   10.12.2015

      Перед скачиванием файлов вы берете на себя обязательство использовать их только в учебной и научной деятельности.

Спасский А. А. Лекции по истории западно-европейского Средневековья

   (0 отзывов)

1 скриншот

Описание файла

Спасский А. А. Лекции по истории западно-европейского Средневековья / А. А. Спасский. — 2-е изд., испр. — СПб.: «Издательство Олега Абышко», 2009. — 288 с. — (Серия «Библиотека христианской мысли. Исследования»). — ISBN 978-5-903525-33-1

Содержание

Лекции по истории западно-европейского Средневековья А. А. Спасского 5
Римская империя в эпоху падения 11
Германцы, их быт и союзы 34
Эпоха Великого переселения народов и ее ближайшие результаты 70
История Франкского королевства 112
Монархия Карла Великого и процесс ее распадения 141
Процесс образования западно-европейских национальностей 173
Феодализм 189
Средневековые города и их значение в истории цивилизации Западной Европы 249





Отзыв пользователя

Вы можете оставить отзыв к файлу только после его скачивания.

Нет отзывов для отображения.

  • Похожие публикации

    • Пилько Н. С. Словения под властью оккупантов (1941 - 1945 гг.)
      Автор: Saygo
      Пилько Н. С. Словения под властью оккупантов (1941 - 1945 гг.) // Вопросы истории. - 2006. - № 1. - С. 36-54.
      В годы второй мировой войны словенскую территорию оккупировали и разделили на части три государства: Италия, Германия и Венгрия. Однако такие проблемы как процесс становления оккупационных систем в Словении, их трансформация во времени, политика по отношению к местному населению и т. д. оставались неисследованными. История Словении этого периода рассматривалась только в контексте истории Югославии. В словенской же историографии наиболее изученной остается германская оккупационная система, и в значительно меньшей степени венгерская и итальянская.
      До 1943 г. на территории Словении было образовано три оккупационные системы, которые по своему характеру имели целый ряд сходных характеристик. После капитуляции Италии в сентябре 1943 г., ранее оккупированные ею земли были захвачены Германией. Политика оккупационных властей в этой ситуации заметно изменилась и приобрела иной характер.
      Территория Дравской бановины (Словении) до начала второй мировой войны входила в состав Королевства Югославия. Она являлась довольно развитым, по сравнению с другими частями страны, регионом. Кроме того, по ее территории проходили железные дороги, соединявшие Италию, Австрию и Венгрию1.
      В ночь на 6 апреля 1941 г., без объявления войны, германские и итальянские войска вторглись на территорию Югославии. К полудню 6 апреля было занято Прекомурье, города Горня-Радгона и Раденце. 8 апреля были захвачены Марибор и Дравоград. В эти же дни итальянские войска развернули военные действия на территории Юлийских и Савиньских Альп. 11 апреля итальянские части вошли в столицу бановины Любляну. 12 апреля немецкие подразделения заняли Штирию и Прекомурье, часть Нижней и Верхней Крайны на левом берегу Савы; итальянская армия заняла Внутреннюю, часть Верхней и большую часть Нижней Крайны.
      Оккупация для словенского населения не явилась неожиданностью. Капитулянтский характер политики правящих кругов Словении указывал на то, что скоро вся Дравская бановина будет захвачена. Почти все периодические издания Словении призывали население не противиться оккупантам, "показать свою зрелость, достоинство и жизнеспособность", объясняя это тем, что "национальная сплоченность и дисциплина входит в сферу интересов тех, кто будет перекраивать Европу согласно новым принципам"2. Лозунг: "сохраним твердость и порядок" красной нитью проходил через все публикации того времени.
      Окончательный раздел Югославии и Словении состоялся в ходе конференции в Вене 21 - 22 апреля 1941 года. Переговоры в основном велись между представителями Германии и Италии. Об участии других стран "оси" упоминаний нет. Окончательная редакция результатов венских германо-итальянских переговоров получила оформление в дополнительном "Циркуляре министерства иностранных дел" Германии от 21 мая 1941 года. Согласно этому документу большую часть Словении захватила Германия. Верхняя Крайна, Нижняя Штирия и часть Нижней Крайны административно присоединялись к немецким областям Каринтия и Штирия. Венгрия получила Прекомурье и словенскую часть Междумурья; Италия - земли Внутренней Крайны, большую часть Нижней Крайны с Любляной3. Германия захватила наиболее богатые словенские земли, где находились угольные бассейны, рудники и промышленные центры: Марибор, Трбовле, Есенице и др.

      Леон Рупник



      Введенные на этих территориях оккупационные системы имели различное военно-административное устройство. В итальянской зоне, которая получила название Люблянская провинция, гражданская власть почти сразу была отделена от военной, ее представители налаживали внутреннее устройство провинции. Задача военных заключалась в обеспечении порядка. Во главе гражданского правления был поставлен верховный комиссар Э. Грациолли, бывший комиссар фашистской партии в Триесте, во главе военного - командующий XI армейского корпуса М. Роботти.
      В германской зоне военное правление длилось всего три дня. Затем на этих территориях вводилась оккупационная система подобная установленной в Эльзасе, Лотарингии и Люксембурге, то есть оккупированные территории автоматически переходили под юрисдикцию гаулейтера и государственных чиновников соседних с ними германских областей. Директивой от 14 апреля4 начальником гражданского правления Нижней Штирии назначался З. Уиберрейтер (ранее - имперский наместник Штирмарка). Начальником гражданской администрации Верхней Крайны стал заместитель гаулейтера НСДАП Каринтии Ф. Кутчера. Помимо гражданского правления в апреле 1941 г. для поддержания порядка на территории Верхней Крайны и Нижней Штирии были установлены штабы службы безопасности. Начальником полиции безопасности и службы безопасности был назначен штандартенфюрер СС (охранных отрядов) и руководитель отдела безопасности в Граце О. Луркер, ему подчинялись три управления безопасности, которые повторяли структуру Главного управления имперской безопасности (РСХА): гестапо, криминальная полиция (КРИПО) и служба безопасности (СД). В апреле 1941 г. гестапо расположило свои штабы в городах Целье, Птуй и Словеньи Градец. КРИПО имела два штаба в г. Целье и Птуй. Наиболее распространенной стала служба безопасности СД. Ее центры находились во всех округах Нижней Штирии. Помимо выше перечисленных структур при штабе начальника гражданского правления были образованы два специальных органа: отдел взысканий для расследования бытовых преступлений и депортационные штабы, образованные по приказу шефа СД Р. Гейдриха. Депортационный штаб состоял из трех отделов: первый отдел занимался составлением списков лиц, подлежавших переселению; второй - расовой принадлежностью; третий - техническими вопросами депортации5. Руководство этого отдела проводило консультации с А. Эйхманом, референтом управленческой группы IV D 4 РСХА по эмиграции и чистке, в задачи которого входил контроль за политической ситуацией на присоединенных территориях6. В связи с этим Эйхман дважды посещал Марибор 6 мая и 25 августа 1941 года.
      В венгерской зоне (Прекомурье) военное правление было введено 11 апреля 1941 года. На словенской территории органом власти первой ступени стали военные комендатуры, которые располагались в Мурской Соботе и Нижней Лендаве. Другой ветвью военно-административной власти являлась так называемая тыловая управа при венгерском генеральном штабе во главе с генералом Й. Хеслени. Тыловая управа делилась на военно-административное отделение с военно-управленческим и хозяйственным секторами, сюда же входил военный комиссариат. Их задача заключалась в регулировании исполнительных функций в сфере хозяйственного управления, контроль над ценами и снабжение продовольствием. Главным представителем военного правления в Прекомурье стал полковник Й. Радвани7. Военное правление было ликвидировано только 4 августа 1941 г., в связи с этим изменилось и территориально-административное деление этой области. Округ Мурска Собота был присоединен к Железной Жупании с центром в г. Сомбатхей, а Нижнелендавский округ к жупании Зала с центром в г. Залаэгерсеге. Оккупированные югославские области внутри жупании делились на уезды, а последние на общины, во главе которых стояли государственные чиновники, подчинявшиеся окружному главе.
      С первых же дней оккупации произошли существенные изменения в словенской политической жизни. После раздела Любляна - средоточие политической жизни Словении, оказалась в итальянской зоне. Связь с другими частями Дравской бановины, не говоря уже о Белграде, нарушилась. Все политические партии и организации оккупанты запретили, однако, несмотря на это, они продолжали функционировать. Был проведен целый ряд встреч и заседаний, на которых обсуждалась дальнейшая судьба словенского народа. По призыву одной из ведущих политических сил - Словенской народной партии (СНП) - был образован Национальный совет, в который вошли представители Национальной радикальной партии, Независимой демократической партии и Национальной социалистической партии. Председателем Совета стал бывший бан Дравской бановины М. Натлачен. Создание этого органа в условиях сложившейся ситуации рассматривалось в прессе как величайшее достижение словенских политиков, которые доказали, что словенский народ "в решающие моменты может выступить на защиту своих национальных интересов"8. Формирование Совета свидетельствовало о стремлении членов СНП и их союзников наладить конструктивный диалог с итальянскими властями. Будучи оторванной от Белграда, словенская политическая элита почувствовала свободу. Она надеялась, что итальянцы учтут интересы словенцев и предоставят им автономию. Вопрос о массовом сопротивлении оккупантам Совет счел неуместным. Основным аргументом против этого стал тезис о малочисленности словенского народа.
      В германской и венгерской зонах политическая жизнь полностью остановилась, поскольку власти сразу же взяли курс на ассимиляцию словенского населения. Создавались профашистские организации, цель которых заключалась в навязывании нацистской идеологии и культивировании нового самосознания. Единственной довоенной организацией, которая продолжала функционировать как в Нижней Штирии и Верхней Крайне, так и в Прекомурье, был Швабско-немецкий культурный союз, который объединял в себе всех фольксдойче Словении. Его первые центры в Дравской бановине появились еще в 1931 г. в Мариборе и Целье. В Словении к 31 марта 1939 г. функционировало 32 районных комитета. Политика Культурного союза имела агрессивный характер. Признание легальности этой организации позволило проводить помпезные массовые собрания, которые по своей форме отличались от собраний НСДАП только отсутствием портретов Гитлера и знамен со свастикой. Помимо собраний и нацистской пропаганды перед Союзом ставилась задача вовлечь в эту организацию как можно большее количество немецкой молодежи. Для этого создавались различные спортивные и гимнастические общества. Одним из крупнейших стало общество "Рапид" в Мариборе, численность которого составляла более 800 человек. Основная идея создания подобных обществ заключалась в военной подготовке молодежи "для защиты немецкого населения"9. На самом деле в них создавались военные подразделения внутри страны, которые, при возможном вступлении гитлеровской армии на территорию Югославии, должны были обеспечить мир и порядок и подавить сопротивление. После оккупации организация помогала властям устанавливать новый порядок.
      Для контроля за населением в Нижней Штирии и Верхней Крайне были созданы "Штирийский отечественный союз" и "Каринтийский национальный союз". Право вступать в эти организации предоставлялось всем, принятие решения об этом объявлялось свободным. Однако германские власти недвусмысленно дали понять населению, что отказ от членства будет рассматриваться в лучшем случае как проявление нелояльности к фашистской Германии. Работа над созданием Отечественного союза началась сразу же после оккупации. 14 апреля Уиберрейтер в своем обращении к "женщинам и мужчинам Штирии" заявил, что "пришло время выбора для каждого. Все штирийцы, которые признают Адольфа Гитлера и его рейх, могут в ближайшие дни подать заявление о приеме в Штирийский отечественный союз. Это будет великая организация, которая соберет всех правильно мыслящих штирийцев"10. Приказ об образовании "Штирийского отечественного союза" вышел 10 мая 1941 года. Его руководителем был назначен штандартенфюрер СА Ф. Штейндл, а его заместителем руководитель Культурного союза в Словении Г. Барон. В указе отмечалось, что в Нижней Штирии создание НСДАП временно откладывалось. Этот пункт свидетельствовал о том, что эта часть Словении не признавалась частью рейха, жители этого региона не могли вступить в ряды германской правящей партии. Но оставить население без политического воспитания и фашизации представлялось невозможным, с этой целью был создан Отечественный союз, в который могли вступить все, кто имел работу и проявлял безоговорочную преданность фюреру11. Эти два требования являлись идентичными, поскольку наличие работы свидетельствовало о преданности фюреру, а преданность фюреру обеспечивалась работой. Основная задача, ставившаяся перед руководством, сводилась к духовному и политическому образованию людей с целью их органичного вхождения в германское общество. Однако подобные стремления выглядят весьма странно. Остается неясным, во-первых, каким видели германские власти будущее этого Союза, и во-вторых, для чего нужна была подобная политика по отношению к местным жителям. Наиболее вероятным объяснением этого является то, что они стремились воспитать покорную рабочую силу на базе национал-социалистического учения.
      Сбор заявлений осуществлялся в течение восьми дней с 15 по 22 мая. В "Штирийский отечественный союз" вступило 95% взрослого населения Нижней Штирии12. Немцы эти результаты объявили плебисцитом по вопросу о присоединении к рейху. На самом деле у населения не было выбора, за отказом вступить в Союз следовал немедленный арест и высылка за пределы Словении, или интернирование в концентрационный лагерь. Политический комиссар в г. Целье Т. Дорфмейстер заявил, что "в Отечественном союзе будут объединены все немцы и люди не германского происхождения, которые верны фюреру и великогерманскому рейху. Людям же, которые этого не принимают, нет места в Нижней Штирии"13. Каждый вступающий в "Штирийский отечественный союз" в возрасте от 18 до 45 лет автоматически становился членом Верманшафта, военной организации, которая по своим функциям была схожа с функциями СА (штурмовых отрядов). Руководителем Верманшафта стал штандартенфюрер СА Блаш. Для обучения была образована специальная школа в г. Рогашка Слатина. К середине осени 1941 г. в Верманшафт вступило 84 тыс. 700 жителей Нижней Штирии14, каждый из них получил специальную форму. Раз в неделю они должны были являться на специальные собрания, где им зачитывались основные инструкции и приказы верховного руководства. После этого следовал курс политического воспитания и военно-строевая подготовка. Части Верманшафта использовались для подавления Народно-освободительного движения. Из югославских немцев в 1942 г. было создано специальное подразделение СС "Унтерштайермарк" в Мариборе, которое состояло из 15 отрядов15. Помимо Верманшафта имелась вспомогательная полицейская организация "Сельская стража". Первоначально она существовала только в Верхней Крайне. В нее вступали жители деревень. Вооружались они только на время несения службы и находились под надзором полиции, поскольку немецкие власти опасались, что среди служащих найдутся те, кто перейдет на сторону партизан или использует оружие против немецких властей. В Нижней Штирии эта организация была создана 18 ноября 1942 г. для "защиты населения Нижней Штирии от лиц, которые угрожают безопасности и порядку". Вступить в нее могли мужчины любого возраста с устойчивыми политическими взглядами, имеющие опыт обращения с оружием, и те, кто был временно или полностью не годен к несению воинской службы. Служба сельской стражи являлась временной и добровольной, и поэтому не оплачивалась16.
      5 июня начала свою работу комиссия по оценке политических взглядов. Это была не трудная задача, поскольку еще задолго до нападения на Югославию созданным в 1939 г. Юго-восточным немецким институтом в Граце были составлены списки, в которых содержались сведения о словенцах, подлежавших выселению из бановины в случае захвата словенских земель немцами. Против их фамилий стояли те или иные пометки: "подлежит немедленному выселению", "враждебно настроен к Германии", "следует держать под наблюдением" и т. д.17. После оккупации население разделили на пять групп: категория A (немецкие лидеры), B (немцы), C (равнодушные), D (враждебно относящиеся к немцам), E (особенно враждебно относящиеся к немцам). Всего проверке подверглись 322252 человека. К категории A было отнесено 1512 человек, к категории B 22558 человек, что составляло 7% от общего числа, в категории C числилось 285377 человек или 89%, к категории D относилось 11423 человека или 4%, в категорию E вошли всего 1382 человека. Помимо политической, была проведена оценка по расовому признаку. Были введены четыре категории: I. "очень хорошо" - к ним относились представители "чистой арийской расы, физически здоровые и морально устойчивые люди, как правило, их большую численность составляли этнические немцы"; II. "хорошо" - те, у которых была небольшая примесь славянской крови; III. "средне" - те, кто был наполовину славянин; IV. "расово непригодные" - все остальные18. Четвертая категория полежала депортации. По свидетельству очевидцев, эта градация была весьма условной, поскольку в одной семье родители могли оказаться арийцами, а их дети нет.
      Вступившие в Отечественный союз были разделены на две категории: постоянных и временных членов. Постоянными членами стали фолксдойче и представители Культурбунда, они получили красные удостоверения. Временные члены получили зеленые удостоверения. 11 мая Уиберрейтер на торжественном приеме заявил: "вы - члены швабско-немецкого культурного союза, будете теперь авангардом, ядром Штирийского отечественного союза и займете важнейшие руководящие должности". За пределами "Штирийского отечественного союза" осталось 82365 человек19, которые впоследствии подверглись репрессиям.
      Указ о создании Каринтийского народного союза вышел в свет 24 мая 1941 года. В нем говорилось, что на данной территории НСДАП введена временно не будет. Членами союза предлагалось стать всем, кто поддерживал политику Гитлера и относился с симпатией к рейху. Руководителем был назначен В. Шик. В целом устройство этой организации практически не отличалось от Штирийского отечественного союза. В него вступило 97% взрослого населения20. Вероятно, процесс вступления в Народный союз был идентичен вступлению в Отечественный. Материалов, которые могли бы пролить свет на этот вопрос, не сохранилось, поскольку они были уничтожены. Каринтийский народный союз не имел такого размаха и успеха как Штирийский, поскольку на этих землях было незначительное количество представителей Культурбунда, достигавшее 400 человек. Кроме того, ситуацию усугубило антифашистское движение, которое активизировалось летом 1941 года.
      Словенское население еще не раз подвергалось расовым и политическим проверкам. Нежелательные элементы высылались в несколько этапов в Сербию и Хорватию, небольшая часть - в Германию. О выселении депортируемым сообщали за час или за два, если речь шла о семье с детьми. С собой разрешалось взять сменную одежду, пару белья и сумму в 200 динаров. Вес багажа не должен был превышать 50 кг. Кроме того, депортируемые "добровольно" отказывались от своего имущества в пользу Германии. В сводках итальянского оккупационного штаба о ситуации в германской зоне говорилось, что "население смирилось со своей судьбой, поскольку те, кто пытался выразить протест, были наказаны, а страх перед гестапо настолько велик, что свои мысли скрывают даже от своих друзей"21.
      На территории Прекомурья также стали развиваться новые для этого региона политические организации и партии, имевшие провенгерский характер: "Партия венгерской жизни", "Венгерский союз участников войны", "Национальный союз венгерских женщин", "Единый женский лагерь" и т. д. Наиболее крупной организацией на начальном этапе оккупации стал "Культурный союз венгров в Южной Венгрии". Его деятельность сводилась к созданию курсов народного образования, организации празднеств, имеющих яркий национальный характер.
      Люблянская провинция осталась единственной частью оккупированной Словении, где словенская политическая жизнь не была полностью уничтожена, хотя ее характер приобрел специфические черты. В отличие от немецких и венгерских оккупантов итальянские власти попытались с первых дней заручиться поддержкой местного населения. Для этого Италия избрала отличную от германской тактику подчинения себе захваченных территорий. Итальянское правительство сразу же отказалось от военно-оккупационной системы как таковой. Министр иностранных дел Италии Г. Чиано записал в своем дневнике: "Сегодня утром готовили карту будущей Люблинской провинции. Она будет создана на основе либеральных принципов, что, в свою очередь, вызовет к нам симпатию в германизированной части Словении, где по слухам совершаются жестокие злоупотребления"22. Несмотря на провозглашение принципов либерализма в итальянской зоне, так же как в немецкой и в венгерской, вводился комендантский час, были изданы указы о необходимости сдать имеющиеся в наличии оружие и боеприпасы, неповиновение каралось по законам военного времени. Был обнародован список особо тяжких преступлений, за совершение которых осужденный приговаривался к высшей мере наказания - расстрелу. Сюда относились все действия, которые можно было истолковать как саботаж или которые угрожали безопасности представителей власти.
      Таким образом, заявление итальянских властей о желании сохранить самобытность словенской территории оказалось демагогией. С первых же дней оккупанты предприняли ряд мер, суть которых заключалась в унификации Люблянской провинции с остальными частями Королевства Италия. Первоначально этот процесс затронул лишь внешние стороны ее жизни. Так во всех учреждениях были сняты фотографии и портреты короля и государственных деятелей Югославии, их заменили изображения дуче и короля Италии. Фасады зданий украсили итальянские флаги и изречения Муссолини о фашизме. Вводилась двуязычность вывесок, наименований улиц и географических названий. Причем отмечалось, что итальянские надписи должны быть такими же по размеру, что и словенские и стоять на первом месте. Кроме того на территории Словении устанавливалось итальянское время, все часы переводились на один час вперед23.
      Подобные же действия были предприняты в германской и венгерской зонах, с той лишь разницей, что в Нижней Штирии, Верхней Крайне и Прекомурье словенский язык запрещался для употребления в публичных местах и в делопроизводстве.
      Судьба оккупированных территорий была ясна. Рано или поздно, независимо от заявлений оккупационных властей, все эти земли планировалось аннексировать. Первой аннексию осуществила Италия. 3 мая 1941 г. декретом N 291 Люблянская провинция была провозглашена новой равноправной провинцией Королевства Италия. Декрет состоял из семи пунктов, суть которых сводилась к следующему: оккупированная итальянцами часть Словении включалась в состав Королевства Италия, новой провинции даровалось право иметь автономное устройство, которое планировалось создать с учетом этнического характера населения. Главой провинции назначался верховный комиссар, ему в помощь создавался Совет, состоящий из четырнадцати человек выбранных из "передовых" слоев местного населения. Впервые Совет был созван 3 июня 1941 года. Возглавил его бывший бан Дравской бановины М. Натлачен. В его состав вошли ректор университета в Любляне М. Славич, главный секретарь крестьянской палаты Й. Лаврич, и по представителю от индустриальных, торговых, финансовых и крестьянских слоев. Всего Совет за время своего существования собирался пять раз. Натлачен возлагал на него большие надежды, однако, когда его чаяния относительно воссоединения словенского народа не оправдались, он написал письмо Грациолли, в котором отмечал, что действия итальянских властей его разочаровали, так как они стали жестоко относиться к словенскому населению24. В связи с этим он покинул пост председателя Совета. Сам Совет просуществовал недолго, его последнее заседание состоялось 5 ноября 1941 года. На самом деле он не был реальным политическим органом, и не имел ни законодательных, ни исполнительных функций. Его значимость была иллюзорной. Создавая Совет, итальянские власти хотели показать словенцам, что они являются полноправными гражданами Итальянского Королевства, у которых есть свои представители во власти, отстаивающие их интересы. Ни римское правительство, ни верховный комиссар не проявляли желания возложить на Совет хотя бы одну из функций государственного аппарата.
      Декрет об аннексии освобождал словенцев от несения воинской повинности, обучение в школах разрешалось вести на словенском языке. На провинцию распространялись основные положения итальянской конституции, но нигде не говорилось о том, что словенцы становились итальянскими гражданами. С этого дня в Словении формально ликвидировалось военное положение.
      Аннексия Прекомурья была осуществлена 16 декабря 1941 г. после обсуждения этого вопроса парламентом в Будапеште. Согласно принятому закону, все лица и их дети, являвшиеся до 26 июля 1921 г. венгерскими гражданами и потерявшие гражданство в результате ратификации Трианонского договора, без особых формальностей становились гражданами Венгрии25.
      Что касается германской зоны, то согласно проекту, разработанному нацистами, "освобожденные земли Нижней Штирии должны были быть присоединены к государственной области Штирия, земли Верхней Крайны - включены в государственную область Каринтия". Населению, имевшему немецкую или близкую к немецкой кровь, согласно германским законам даровалось гражданство. Остальной части жителей необходимо было пройти тщательную проверку. Ответственным за "воссоединение" этих земель с Германией назначался имперский министр внутренних дел. В ходе осуществления плана германизации оккупационные власти натолкнулись на ряд препятствий, одним из которых являлось местное население, которое, по их мнению было недостаточно подготовлено к объединению с немецким народом, поэтому официальную аннексию отложили на неопределенный срок. В отношении фолксдойче были сделаны некоторые послабления. 14 октября 1941 г. специальным постановлением, которое имело силу закона, всем немцам, проживавшим на территории Нижней Штирии и Верхней Крайны до 14 апреля 1941 г., предоставлялось постоянное немецкое гражданство. Люди, "имевшие немецкую или близкую к ней кровь" и с указанного выше дня проживавшие на перечисленных землях, получали вид на гражданство, по истечении десяти лет они должны были стать либо "защитниками рейха", либо иностранцами26.
      Однако разговоры о получении гражданства во всех зонах оккупации так и остались разговорами. Итальянцы ни в одном своем указе так и не назвали словенцев гражданами своего Королевства, немцы предоставили гражданство только фолксдойче, проживавшим в Словении, а решение вопроса о славянском населении власти отложили на неопределенный срок. Венгерская же администрация лишь отчасти позаботилась о той части населения, которая потеряла венгерское гражданство в результате ратификации Трианонского договора, все остальные были вычеркнуты из общественной и политической жизни и обречены на голодную смерть, поскольку отсутствие гражданства лишало возможности устроиться на работу или получить минимальный паек.
      Что касается интеграции словенской территории в экономическом плане, то этот процесс протекал гораздо быстрее. Италия начала с введения государственной монополии на соль, табак, спички, папиросную бумагу. Кроме того, вводились единые цены на продукты питания. За превышение или снижение цен налагался штраф, после повторного нарушения магазин закрывался. В газетах почти ежедневно печатались имена нарушителей с красочным описанием их преступлений. Основной денежной единицей провозглашался динар и итальянская лира, рейхсмарки и пфенниги не имели обращения на территории Люблянской провинции27.
      Вопросами экономики на оккупированной немцами территории занимались специально созданные при Имперском министерстве экономики и Имперском министерстве продовольствия и сельского хозяйства (с 1942 г. министерство сельского хозяйства) областные хозяйственные управления. Нижняя Штирия и Верхняя Крайна подпадали под руководство зальцбургского управления. С начала 1942 г. при областных политических комиссарах были созданы хозяйственные управления, кроме того, были образованы окружные продовольственные управления, которые состояли из двух отделов. Отдел А занимался обеспечением продовольствием, отдел В был ответствен за распределение28. Все предприятия по производству энергии были объединены в один концерн по снабжению энергией "Зундштайермарк". Более тридцати предприятий на словенских территориях имели оборонный характер. После оккупации они перешли в ведомство Имперского министерства вооружений и боеприпасов.
      В Прекомурье в этой сфере были проведены следующие меры: на оккупированной югославской территории в ведение венгерских властей переходили все резервы продуктов питания, все сырье и все полуфабрикаты. Была произведена перепись всей югославской недвижимости, которая после оккупации перешла к Венгрии. Кроме того, согласно изданной директиве, в рабочем состоянии должны были поддерживаться все имеющиеся в наличии предприятия29. Руководящие должности заняли венгерские военные лица. В сфере торговли необходимо было получить разрешение на продажу определенных видов продукции. Для этого торговцам следовало подтвердить свое "христианское происхождение" и доказать свою лояльность к венгерскому правительству. Цены на различную продукцию стали фиксированными и достигли своего максимального предела. Правительство уже в 1941 г. установило хлебный паек в 160 г. и сохраняло его на протяжении всей войны. Порционное распределение распространялось на мясо (которое разрешалось есть четыре раза в неделю), жиры и сахар30. Началось постепенное вытеснение мелких производителей и создание крупных монополий по продаже шерсти, зерна и т. д. Эти процессы затронули не только Прекомурье, но и всю Венгрию.
      Немалое внимание оккупационные власти во всех трех зонах уделяли таким вопросам как культура и просвещение. В отличие от германской и венгерской политики итальянцы строили свои действия на принципах умеренной лояльности. Они разрешили двуязычие в школах и в делопроизводстве, пресса продолжала издаваться на словенском языке, преподавательский состав ни в школах, ни в университете не претерпел изменений. Вкладывались деньги в развитие инфраструктуры, в частности строились детские площадки и детские сады, завершались начатые еще во времена Югославии проекты.
      Однако это внешнее благополучие и забота о нуждах населения имели оборотную сторону. Медленно, но верно итальянские власти насаждали свою идеологию и культуру. Для непосредственного контроля за массами создавались различные организации. Например, в октябре возникло объединение "ГИЛЛ" (Люблянская итальянская молодежь). Причем отмечалось, что слово "итальянская" не означает национальной принадлежности, "поскольку после аннексии Люблянская провинция стала одной из провинций Италии"31. Запись детей производилась с пяти до семнадцати лет. Столь ранний возраст объяснялся стремлением с малолетства воспитать детей в духе фашистской Италии. В это же время была основана Университетская организация. Она являлась копией общества Фашистской университетской молодежи, в которую, в отличие от Люблянской университетской организации, могли вступать только итальянские граждане. Эта организация была создана для того, чтобы контролировать настроения в среде студентов и профессуры. Власти опасались, что именно в этих кругах могут особенно активно распространяться антиитальянские и антифашистские настроения32. Закрыть же университет, по мнению гражданских властей, в сложившихся условиях представлялось невозможным, поэтому большое внимание уделялось созданию осведомительских организаций, которые не только отслеживали настроения внутри студенчества, но и занимались идеологическим воспитанием. Для других слоев населения организовывались различные общества, например Союз сельских женщин, фашистская просветительская организация "После работы" и др. Верховный комиссар активно участвовал в общественной жизни провинции и часто посещал общественные учреждения, такие как университет, больницы, выставки и т. д., а также оказывал посильную помощь в организации новых обществ. Он также взял под свою личную охрану все культурные ценности. Специальным законом запрещался вывоз из Люблянской провинции предметов, имеющих культурно-историческую, археологическую и палеонтологическую ценность, без специального разрешения властей33.
      Противоположностью в этой сфере явилась политика немецких оккупантов, которая ориентировалась на искоренение всего, что носило словенский этнический характер. После оккупации словенские школы перестали работать, старые преподаватели подлежали увольнению, а их место заняли учителя из Австрии или из среды местных немцев. Во всех школах вводилось обучение на немецком языке. Идея школ с преподаванием на двух языках (словенском и немецком) была отвергнута сразу же. Тесно со школой сотрудничала нацистская организация "Немецкая молодежь". По своей структуре она была аналогична организации "Гитлерюгенд" в Германии и Австрии. На территории словенской Штирии в организацию имели право вступать дети и молодые люди в возрасте от 7 до 20 лет. В Верхней Крайне была создана организация "Молодежь Каринтийского национального союза". Особое внимание уделялось германизации детей младшего возраста, поскольку считалось, что они легче и быстрее воспринимают язык. Только в Нижней Штирии в 1941 г. было открыто 42 детских сада (для сравнения: до войны на этой территории их было всего 16), где дети "знакомились с основами немецкого языка, где они телесно и духовно превращались в полноценных немецких людей", из этих детских садов впоследствии должны были выйти "великие немецкие мужчины и великие немецкие женщины"34. Подобные действия соответствовали общей германской политике. В одной из своих речей Гиммлер отметил, что "при таком смешении людей могут найтись хорошие расовые типы. Поэтому я полагаю, что нашим долгом будет взять себе их детей, для того чтобы убрать их из нежелательного окружения, и если будет необходимо, даже просто выкрадывать или отнимать детей насильно".
      В конце апреля 1941 г. Уиберрейтер, выступая перед отрядами СА, заявил: "три недели назад фюрер мне приказал: "сделайте эту землю опять немецкой""35. Данное пожелание не заставило себя долго ждать. Оккупанты начали проводить политику германизации, жестоко уничтожая национальную культуру и самобытность. Словенская печать была полностью запрещена, все словенские газеты и другие печатные издания изымались. Всю периодику и книги разрешалось печатать только на немецком языке. Аресту подвергались школьные, личные и публичные библиотеки. Что касается архивов, то большую их часть вывезли в Грац и в города Германии (например, в Потсдам). Особое внимание уделялось хранению метрических книг, поскольку по ним можно было определить национальную принадлежность. Взамен планировалось образовать новые крупные библиотеки в таких городах как Марибор, Целье и Птуй. В первой должно было находиться 15 тыс. томов, во второй - 8 тыс. и в третьей - 4 тысячи. Кроме того, предусматривалось создание около 200 мелких библиотек, количество книг в них должно было достигать 100 томов, 20 библиотек с фондом в 300 книг и 15 - с фондом от 500 до 1 тыс. книг36.
      Подобная же ситуация складывалась и в венгерской зоне. В школах вводилось преподавание на венгерском языке, хотя со стороны словенской интеллигенции предпринимались шаги к сохранению словенского языка в делопроизводстве и в системе образования. Все эти чаяния оформились в так называемом меморандуме, адресованном правительству Венгрии. Его подписали представители "Прекомурского клуба академиков" и католического общества "Заведност". Меморандум так и не был рассмотрен, а делегацию не приняли. В итоге все словенские учителя были уволены, их место заняли венгерские. Повсеместно открывались курсы венгерского языка, венгерской истории, географии и права. Факультативное преподавание на родном языке разрешалось только в первых четырех классах начальной школы. Основная программа мадьяризации сводилась к следующему: "стань хорошим и верным венгром, приложи все усилия к тому, чтобы стать еще лучшим венгром или даже самым венгерским венгром". Перед началом занятий в школах, перед заседаниями политических и образовательных обществ повторялась своего рода молитва: "Верую в единого Бога, в единое отечество, в бессмертную божью правду, верую в воскресение Венгрии". 13 мая был издан указ об уничтожении всех словенских книг и учебников, национальных архивов и библиотек37. Вместе с книгами уничтожению подлежали все карты и фотографии югославского производства.
      Не последнюю роль в установлении оккупационного режима в Люблянской провинции сыграла католическая церковь, которая с первых же дней выступила с призывом смириться со сложившейся ситуацией. После опубликования декрета о присоединении Люблянской провинции к Италии епископ Любляны Г. Рожман заявил: "Итальянская армия мирно заняла провинцию, сохранила порядок и дала свободу народу. Что касается сотрудничества представителей церкви с новыми властями, для нас, католиков, основополагающим является Божье слово, которое гласит: каждый человек должен быть покорным власти, так как любая власть от Бога, а те, кто у власти, ставленники Божьи. Исходя из этого, мы признаем власть, которая над нами, и мы будем с ней сотрудничать во благо народа"38. "Благополучное" окончание военных операций итальянской армии в Югославии было отмечено торжественной мессой, которую отслужил сам епископ. На мессе присутствовали все главные представители оккупационных властей. Особенно тесное сотрудничество между итальянской властью и словенской церковью началось в 1942 году. Рожман публично выступил с осуждением Освободительного фронта. Борьба словенского народа против оккупантов провозглашалась братоубийственной войной и смертным грехом. Каждый истинный словенец должен был понимать это и молиться о спасении душ великих грешников39. К 1942 г. деятельность Рожмана вышла за рамки церковных обязанностей. Он начинает активно участвовать в военно-политической жизни Люблянской провинции. В конце апреля 1942 г. была создана организация "Словенский союз", в рамках которого были образованы фактически военные подразделения: "Страже" (стража), "Вашке страже" (деревенские сторожа), Легион смерти и др. Они проводили аресты, обыски, подавляли любое сопротивление властям.
      Заседания руководства этих организаций проходили в епископском дворце. В одном из оперативных донесений генералу Роботти говорилось: "вчера в Любляне у епископа состоялась встреча главных представителей бывших партий с целью образования союза, который бы помог итальянской администрации упрочить свою власть"40. В так называемом меморандуме "12 сентября", который Рожман направил Роботти, он предлагал создать специальные вооруженные службы безопасности под командованием словенцев, которые "употребят свое оружие против мятежных элементов, угрожающих нашей земле либо оружием, либо пропагандой"41. Подобная политика словенской католической церкви являлась своего рода отражением политики Ватикана. Папа Пий XII в ходе второй мировой войны ни разу не выступил с осуждением злодеяний фашистской Италии и Германии, но неоднократно высказывался о необходимости борьбы против "коммунистической заразы". После оккупации Люблянской провинции немцами в 1943 г. Рожман явился одним из вдохновителей образования Словенской домобранской лиги, которая состояла из местного населения. Ее задача сводилась к борьбе с партизанскими группами.
      В германской оккупационной зоне католическая церковь подверглась жестоким гонениям. Сразу же после оккупации большая часть священников была арестована. Оставшаяся же часть подвергалась различного рода унижениям. Большая часть служителей церкви подлежала депортации в Хорватию. Некоторые из них были заключены в лагеря, которые располагались в городах Рейхенбург и Шентвид. В Нижней Штирии количество приходов сократилось с 240 до 90. В них остались священники преклонного возраста, которые, по мнению оккупантов, были неспособны на пропаганду идей освободительного движения. В Верхней Крайне ситуация была еще более тяжелой. Там на 141 приход было оставлено 15 священнослужителей42. В школах запрещалось преподавание Закона Божьего. Ведение метрических книг передавалось гражданским властям. Им же поручалось заключать гражданский брак. Все духовные учебные учреждения и организации были запрещены. Так, например, в Мариборе прекратили функционировать Высшая богословская школа и семинария. Службу разрешалось вести только на немецком языке. Многие священники, пренебрегая этим запретом, проводили богослужение на латинском. Церковная недвижимость и земельные владения перешли в распоряжение оккупантов. Эти земли планировалось разделить между немецкими и прогермански настроенными крестьянами.
      В первые дни оккупации итальянская армия рассматривала Словению как вполне безопасный регион. И, в какой-то мере, это действительно было так. До нападения Германии на СССР общая ситуация в Люблянской провинции оставалась спокойной. В отчетах и сообщениях оккупационных властей говорилось о наличии неких коммунистических групп, которые проводят антиитальянскую пропаганду через периодическое издание Освободительного фронта (ОФ) "Словенски порочевалец" (первый номер вышел в мае 1941 г.). Заняв словенскую территорию, итальянские власти рассчитывали на почти полную поддержку населения, которое примет оккупацию как дар свыше и не захочет сотрудничать с малочисленным движением сопротивления. Поэтому на первых порах итальянская полиция ограничилась поиском этих "малочисленных" элементов. Но политика заигрывания с населением не дала желаемых результатов. После 22 июня 1941 г. ситуация изменилась. На следующий день на стенах домов Любляны появились надписи антигерманского и антиитальянского характера. По городу прокатилась волна небольших манифестаций в поддержку Советского Союза, организаторами которых явились члены КП Словении. Оккупационные власти не приняли всерьез эти проявления недовольства, хотя еще накануне, предвидя возможные выступления, Роботти отдал приказ "все акции энергично подавлять"43. Вскоре итальянские власти осознали, что недооценили сложившуюся ситуацию. В итоге все население неофициально было разделено на две группы: тех, кто поддерживал оккупационную политику и тех, кто выступал против нее и подрывал порядок. Вторая часть населения подвергалась публичному осуждению и была заклеймена как нецивилизованная прослойка, которая не понимала всех благ, привнесенных итальянскими войсками на словенские земли, и должна была караться за попытки разрушить мир и порядок. Оккупационные власти дали понять населению, что любые попытки дестабилизировать обстановку будут жестоко наказываться. С целью устрашения 11 сентября 1941 г., согласно указу N 97, в Люблянской провинции был создан чрезвычайный военный суд и введена смертная казнь. Высшей мере наказания подлежали те, кто без разрешения переходил границу, хранил огнестрельное оружие, амуницию и взрывчатку; кто угрожал безопасности итальянских вооруженных сил, органам гражданской власти или полиции; кто совершил или пытался совершить акции, направленные на причинение ущерба индустриальным или железнодорожным объектам; кто предоставлял убежище лицам, которых разыскивает полиция; у кого были найдены материалы партизанской пропаганды или был установлен факт их участия в антифашистских мероприятиях или в акциях, направленных на разрушение общественного порядка44. Расстрелу подлежали все уличенные в вышеуказанных преступлениях, независимо от степени вины. Казнь осуществлялась через 24 часа после вынесения приговора, и по возможности, на месте, где преступление было совершено или раскрыто. Тем самым итальянские власти сразу расставили все точки над "и". Угроза смертной казни, по их мнению, должна была остановить нарастающую волну подрывной деятельности. К середине 1941 г. активизировалось освободительное движение, главными объектами для нападения стали транспортные магистрали и промышленные объекты. С этого момента чрезвычайный суд становится карательным органом.
      Все предпринимаемые итальянскими властями меры по стабилизации обстановки в провинции наносили большой урон населению, но не давали желаемых результатов. Основной причиной этого явился конфликт между гражданским и военным правлением. Яблоком раздора послужил вопрос о характере управления провинцией. Роботти был уверен, что достичь "положительных" результатов можно лишь при применении грубой военной силы, поскольку, по его мнению, все население Словении выступало против оккупантов. Грациоли же полагал, что нужно действовать путем уговоров и уступок. В ноябре 1941 г. Роботти предложил командованию Второй армии принять чрезвычайные меры с целью урегулирования обстановки в провинции. "Если мы, - писал он, - хотим совладать с чрезвычайной ситуацией, которая сложилась в провинции (образование вооруженных групп, которые производят дерзкие нападения; саботаж на железных дорогах, телефонных и телеграфных линиях, нападение на солдат, полицейских и их агентов и т. д.), необходимо принять следующие меры превентивного характера: брать заложников, расширить ответственность за преступления, направленные против местных властей и против населения провинции, а также репрессивные меры: смертная казнь сразу же после раскрытия преступления без суда и следствия"45.
      К концу 1941 г. итальянские власти осознали, что избранная ими тактика не продуктивна. Партизанское движение набирало силу. Мелкие нападения сменились более крупными и продуманными операциями. В связи с этим Роботти 3 октября заявил о введении военного положения. Спустя три дня началось первое в Люблянской провинции итальянское наступление, которое длилось 22 дня - с 6 по 28 октября. Цель наступления заключалась в уничтожении партизан в районе гор Крим и Мокрец, где действовала группа, получившая название Мокрецкий отряд, и состояла в основном из жителей Любляны и ее окрестностей. Однако к моменту наступления в этом районе партизан не оказалось. Кроме того, они осуществили нападение на итальянский гарнизон в городе Лож. После этой операции командир королевской полиции в своем донесении отмечал: "Если бы такое произошло в немецкой Словении, город Лож был бы спален. Несколько таких примеров, и население бы осознало необходимость сотрудничества с итальянскими властями. Сейчас уже ясно, что Люблинской провинцией нельзя управлять как какой-нибудь другой провинцией Королевства. Любое промедление может быть опасным для безопасности наших войск и явится унизительным примером бездарности и слабости правления"46.
      В конце октября в Любляне была проведена манифестация в поддержку ОФ. Между семью и восемью часами вечера улицы города опустели. Для итальянцев это было большим моральным ударом. Фактически весь город выступил против оккупантов. В одном из итальянских донесений отмечалось: "манифестация, которую провел Освободительный фронт 29 октября в честь 23-летия освобождения от австрийского ига, полностью удалась. Население в целом между 19 и 20 часами покинуло общественные места и улицы. Этот успех ободрил воинственные элементы, которые теперь в определенный момент могут рассчитывать на солидарность всех словенцев". Итальянское военное командование пришло к заключению, что именно Любляна - центр антиитальянского и антифашистского движения. О настроениях, которые преобладали в городе, говорилось, что молодежь овеяна патриотизмом, а консервативные слои общества озабоченно смотрят в будущее. В декабре 1941 г. один из генералов фашистской милиции Р. Монтагна в своем донесении писал: "мы проводим ошибочную политику по отношению к людям, которые не доросли до ситуации... В Любляне в результате нерешительности верховного комиссариата, неготовности квестуры, коммунистическое движение, которое мы могли удушить в зародыше, настолько распространилось, что этот город, не преувеличивая, можно рассматривать как центр коммунистической пропаганды. Мы слишком быстро хотели установить гражданское правление, не принимая во внимание то, что мы находимся на Балканах, и что этот народ много лет был подчинен господству Австрии и Югославии. Здесь действия полиции приобретают военный характер"47. Гражданская же власть продолжала, несмотря ни на что, отстаивать идеи либерализма, доказывая, что проявления жестокости настроят против итальянцев все население, включая тех, кто поддерживает новый порядок.
      Для урегулирования отношений между гражданской и военной властью в вопросе о методах поддержания общественного порядка 19 января Муссолини издал указ, согласно которому защита общественного порядка поручалась военным властям. Теперь они могли действовать не только по просьбе верховного комиссара, но и по собственной инициативе, если считали это необходимым, однако, в любом случае предупреждая гражданские власти. Выбор способа использования военных сил находился в компетенции военных властей. Административная полиция (то есть полиция, подчинявшаяся гражданским властям) оставляла за собой функцию охраны общественного порядка и оставалась штатным полицейским органом. Таким образом, Муссолини четко разделил функции охраны и защиты общественного порядка. Первое он поручил полиции и гражданским властям, второе - армии. Военные власти почувствовали, что у них развязаны руки и немедля преступили к наступательным операциям. В начале февраля 1942 г. Любляну обнесли кольцом колючей проволоки, для того, чтобы сделать невозможным контакт между городом и предместьем. Эта акция завершилась к 23 февраля. На следующий день в прессе был обнародован указ, запрещавший свободный выход из города. Доступ в Любляну получали торговцы продуктами питания и имеющие специальный пропуск, получение которого было весьма нелегкой процедурой. Для входа в город были организованы контрольно-пропускные пункты на основных дорогах. Нарушители карались шестимесячным тюремным заключением и штрафом в 5 тыс. лир.
      Любляна была разделена на тринадцать секторов. Армия и полиция тщательно обыскивали дома в каждом отсеке, и арестовывали всех, у кого находили оружие. Улицы перегородили баррикады и заграждения для того, чтобы сделать невозможными переход из непроверенных секторов в проверенные. Поскольку эти проверки не принесли желаемого результата, было принято решение арестовать всех мужчин в возрасте от 20 до 30 лет с целью проверки каждого из них. Арестованных жестоко допрашивали, стремясь выяснить, есть ли у них связи с ОФ. Если такие связи обнаруживались, то аресту подлежала вся семья. Кроме того, проводились и внезапные обыски в уже проверенных секторах. С 23 февраля по 15 марта было арестовано свыше тысячи человек. Подобные акции проводились и по всей Люблянской провинции. Меры безопасности доходили до абсурда. Так, соучастниками партизан считались жители домов, близлежащих к месту, где произошло нападение на представителей итальянских властей или совершены акции саботажа. Если в течение 48 часов преступники не были найдены, то "соучастники" арестовывались, их имущество конфисковывалось, а дома уничтожались. Ликвидации подлежали также постройки, из которых был открыт огонь по представителям итальянской армии, или в которых находились склады оружия, амуниции, взрывчатки. Помимо этого, гражданским лицам запрещалось находиться близ железнодорожных путей, дорог, итальянских военных складов и т. д. Военным властям разрешалось сжигать целые села, если был установлен факт сотрудничества жителей с партизанами. Одной из новых мер властей стали массовые депортации населения. Выселению подлежали следующие группы: безработные, студенты, интеллигенция и эмигранты. Именно с этого момента началась открытая война против словенского народа, направленная на его уничтожение. Массовые депортации особого размаха достигли в июне 1942 года. Из-за проведения чисток в Любляне и других городах не осталось свободных тюрем. В связи с этим началось строительство новых лагерей смерти - Раб, Гонарс и др., - которые уже к концу июля были готовы принять первых заключенных48. Согласно приказу Роботти, все лагеря должны были быть размещены как можно дальше от границы Италии с Люблянской провинцией, но первые из них были созданы близ г. Толмин и у г. Доленьи Требуж в Приморье. Они начали принимать заключенных в марте 1942 года. Это были лагеря, рассчитанные на 400 - 600 человек. Более крупные лагеря начали строиться в марте 1942 года. Одним из первых был построен лагерь Гонарс.
      Политика итальянских властей, несмотря на культурно-просветительские поблажки, из-за своей неорганизованности и из-за отсутствия элементарной согласованности в управлении, привела к созданию жестокой репрессивной машины, которая держала население в постоянном напряжении. Если к 1942 г. общая ситуация в германской зоне более или менее стабилизировалась, то в Люблянской провинции волна террора шла по нарастающей.
      Венгерские власти также пытались освободиться от нежелательных элементов. Под эту категорию подпадали все те, кто не проживал в Прекомурье до 31 октября 1918 года. Эти люди подлежали выселению за пределы Великой Венгрии. В русле расистской политики массовым гонениям и репрессиям подверглись евреи. В апреле 1941 г. были интернированы почти все евреи Прекомурья, они были направлены в концентрационный лагерь Аушвиц (Освенцим). На освободившихся территориях селились венгры. Что касается славянского населения, то оно подвергалось различного рода притеснениям со стороны оккупантов. Ни один бывший гражданин Югославии не имел право работать на государственной службе. Даже если он присягал на верность Венгрии, ему предоставляли плохо оплачиваемую работу независимо от образования и квалификации. Те, кто был враждебно настроен по отношению к оккупантам, подвергались аресту и помещались в венгерские концентрационные лагеря. Только в июне 1941 г. была выселена 121 семья (всего 668 человек). В основном интернированных помещали в лагерь смерти Сарвар. Зимой их число в этом лагере достигло 7500 человек, из них 4300 составляли дети младше 18 лет, 1 тыс. - мужчины в возрасте от 18 до 50 лет. Заключенные содержались в тяжелых условиях. За первую зиму оккупации в этом лагере погибло 800 человек. Часть интернированных посылалась на принудительные работы в Венгрию и в Германию49.
      Подобные меры предпринимались и в немецкой оккупационной зоне. Очевидно, как немецкие, так и венгерские власти полагали, что за два с небольшим десятилетия, прошедших после распада Австро-Венгрии, еще сохранились традиции и основы бывшего государства, пошатнуть которые могли пришлые элементы. Их выявлением занялись венгерская полиция и жандармерия. Выселяемым было разрешено взять с собой только самые необходимые вещи. В связи с этим была создана целая сеть депортационных лагерей. На первом этапе депортации предполагалось выселить коммунистов, переселенцев, интеллигенцию и священнослужителей. Однако в ходе осуществления депортационных планов оккупанты столкнулись с рядом сложностей, одной из которых была многочисленность депортируемых, а также с несогласованностью действий с правительствами Сербии и Хорватии, куда планировалось выселить большую часть словенцев. Возможно, провал переговоров был связан с тем, что как Хорватия, так и Сербия уже заключили с германскими оккупационными властями договор о приеме значительного количества изгнанных словенцев на своих территориях. Венгрии так и не удалось достигнуть соглашения с хорватской и с сербской сторонами по этому вопросу. Вследствие этого большая часть заключенных была помещена в лагеря50. В конце мая 1941 г. в венгерской зоне начались первые аресты.
      После капитуляции Италии в 1943 г. Люблянская провинция была захвачена Германией, она сохранила за собой прежнее название и органично вошла в состав так называемой Оперативной зоны Адриатического побережья. 10 сентября 1943 г. высшим комиссаром в Оперативной зоне стал Ф. Райнер, в руках которого сосредоточилась вся полнота власти на этой территории. Зона состояла из шести областей: Тржичская, Видемская, Горицкая, Люблянская, области Пула и Риека. Немцы на территории бывшей Люблинской провинции продолжали оккупационную политику, начатую итальянскими властями. Возникает вопрос, почему германские оккупанты не применили здесь ту же схему оккупации, которую они реализовали в Нижней Штирии и Верхней Крайне? Причина этого в том, что на территории Люблянской провинции к моменту вступления немецких войск широких масштабов достигло партизанское движение. Жесткие меры по отношению к населению, лишение его видимой автономии могли привести к еще большим беспорядкам. Принимая во внимание жестокость итальянского режима в последние месяцы его существования, немцы, так же как когда-то итальянцы, стремились сыграть на контрастах. Они понимали, что уже существующее и окрепшее антифашистское движение остановить мягкими методами не удастся, однако, оставалось население, которое готово было сотрудничать и помогать новому режиму. Именно на него была направлена демагогия относительно "светлого будущего" Европы и Словении в ее составе. Германские власти не запрещали употребление словенского языка, однако, главным языком провозглашался немецкий. На первых порах в делопроизводстве разрешалось употребление словенского языка, до тех пор, пока чиновники в достаточной мере не овладеют немецким. Изучение немецкого языка в школах стало обязательным. Чтение лекций в Люблянском университете разрешалось на словенском языке при условии, что часть лекций будет прочитана на немецком51.
      Готовя наступление на части Народно-освободительной армии, немецкое командование принимает решение организовать вооруженные отряды из числа местного населения для "поддержания мира и порядка на оккупированной территории, обеспечения безопасности жизни, для увеличения экономического и социального прогресса"52. Первоначально немцы планировали создать словенские дивизии СС из числа местного населения. Однако бывший генерал Югославской армии Л. Рупник, возглавивший после немецкой оккупации марионеточный орган - Национальное правительство, сумел убедить власти в том, что маленькая национальная армия будет во сто крат эффективнее в сложившихся условиях, поскольку игра на национальных чувствах может привести к росту патриотизма тех, кто против коммунизма, но за свободную Словению. После длительных переговоров Рупника с немецкими властями было принято решение создать подобную организацию.
      Следовательно, немецкие власти продолжили линию, начатую итальянцами. Кроме того, они стали культивировать словенские национальные идеи, создав словенскую армию домобранцев, которой позволялось использовать словенскую символику, петь патриотические песни и т. д. На подобные меры германские власти никогда бы не пошли, если бы Германия не была ослаблена в ходе войны. Не имея достаточного количества вооруженных сил в этом регионе, власти создали подразделения из местного населения, используя для этого все возможные меры, в том числе и спекуляцию национальными чувствами, что, однако, возымело свое действие: часть словенцев искренне поверили в эту пропаганду.
      Таким образом, на территории Дравской бановины с момента вторжения вражеских войск и до ее освобождения сформировалось четыре оккупационных режима, два из которых являлись германскими. Итальянская, немецкая и венгерская системы, сложившиеся в 1941 - 1943 гг., по своей сути и организации имели целый ряд общих черт, которых намного больше, нежели отличий. Немецкая система, образовавшаяся после капитуляции Италии в сентябре 1943 г. на территории Люблянской провинции, явилась началом нового этапа германской оккупации Словении.
      Наиболее близки друг к другу по методам управления были немецкая система, сложившаяся в Нижней Штирии и Верхней Крайне, и венгерская. Итальянская несколько отличалась от них принципами организации и отношением к местному населению, особенно в первые месяцы. Впоследствии эти различия практически стерлись. Динамика становления и развития режимов во времени проходила через три основных этапа:
      1) оккупация и введение военного правления (в германской зоне военное правление длилось всего три дня; в Прекомурье оно было введено 11 апреля 1941 г. и отменено 4 августа 1941 г.; в итальянской зоне власть военных так и не была ликвидирована);
      2) образование института гражданской власти (в германской зоне оккупированные территории автоматически переходили под юрисдикцию гаулейтера и государственных чиновников соседних с ними германских областей; в итальянской зоне гражданская власть сосуществовала с военной, представители первой должны были налаживать внутреннее устройство провинции, задача военных заключалась в обеспечении порядка; в Прекомурье гражданское правление длилось два месяца - с августа по сентябрь 1941 г.);
      3) присоединение захваченных земель к территориям стран оккупантов (первой аннексию осуществила Италия, 3 мая 1941 г. декретом N 291 оккупированная ею часть Словении провозглашалась новой равноправной провинцией, становившейся частью Италии; аннексия Прекомурья была осуществлена 16 декабря 1941 г. после обсуждения этого вопроса парламентом в Будапеште; что касается германской зоны, то согласно проекту, разработанному имперской канцелярией, "освобожденные земли Нижней Штирии должны были быть присоединены к государственной области Штирия, земли Верхней Крайны - включены в государственную область Каринтия").
      Хотелось бы еще раз подчеркнуть, что официальная аннексия была проведена только венграми и итальянцами. Немецкие власти сочли захваченные ими территории недостаточно подготовленными к этому акту, который отложили на неопределенный срок. Оформляя присоединение законодательно, Венгрия и Италия хотели показать, что теперь это их государственные территории, не подлежащие отторжению и, следовательно, любые посягательства на них будут рассматриваться как вмешательство во внутренние дела. Германия же являлась хозяйкой положения, и ей не нужно было доказывать своих прав.
      Каждая из трех систем имела свои собственные объяснения причин вторжения и аннексии. Венгрия и Германия заявляли, что никакой оккупации как таковой нет. По их мнению, речь шла о восстановлении исторической справедливости. Нижнюю Штирию и Верхнюю Крайну в директиве об оккупации Гитлер обозначил как "некогда принадлежавшие Австрии". Следовательно, это был возврат "исконно немецких" земель их прежнему хозяину. Венгерские власти пропагандировали тот же тезис, называя свои действия законным освобождением своих территорий. На одном из заседаний венгерского правительства отмечалось, что Венгрия "получила то, что 20 - 22 года назад было незаконно передано другим государствам". Подобные рассуждения легли в основу оккупационной политики этих стран в Дравской бановине, для которой характерно было уничтожение словенского национального самосознания и навязывание своей идеологии. Итальянцы не претендовали на восстановление исторической справедливости, и поэтому их деятельность носила несколько иной характер. На первых порах они попытались с пониманием отнестись к местному населению, его культуре и самобытности, предоставить ему видимость автономии и тем самым доказать свои "благие" намерения.
      Однако за довольно небольшой промежуток времени три оккупационных режима были приведены к одному знаменателю. Отношение к населению становилось все более жестоким день ото дня. Любые преступления, дестабилизировавшие "порядок" на оккупированных землях карались по закону военного времени. Во всех трех зонах проводились акции по высылке неблагонадежных лиц в Сербию, Хорватию, Германию; разница заключалась лишь в численности депортируемых. Особо опасные элементы помещались в трудовые и концентрационные лагеря, которые располагались как в оккупированной Словении, так и на территориях сопредельных с ней государств. Освободившиеся земли заселялись соответственно немцами, итальянцами, венграми. Делалось это для того, чтобы процент славянского населения значительно сократился. Оставшаяся часть подлежала ассимиляции, с этой целью создавались различные общества и организации, которые навязывали фашистскую идеологию и новое самосознание. Оккупанты стремились полностью искоренить словенскую культуру.
      Несмотря на то, что Люблянская провинция и словенское Прекомурье были аннексированы, они так и не стали равноправными частями государств, в состав которых вошли. Причины этого для каждой оккупационной зоны были свои. Так, в Люблянской провинции широкое распространение получило Народно-освободительное движение, которого власти не ожидали. Они полагали, что население смирится со сложившимся положением, примет оккупацию как данность и органично войдет в состав Италии. Акции саботажа, нападения на военных и т. д. дестабилизировали общую ситуацию. Ответом на это стали репрессии, казни, уничтожения сел и деревень. В германской зоне идея депортации словенцев и переселения немцев на освободившиеся территории являлась центральным пунктом в плане германизации Словении. Главной целью являлось сокращение словенского населения. В этом случае все предпринимаемые немцами меры, возможно, и принесли бы результаты. Но, не будучи подкрепленными массовым изгнанием словенцев, они теряли смысл. Основная часть планировавшихся акций по тем или иным причинам откладывалась на послевоенное время. В венгерской зоне также был ряд экономических и организационных трудностей, не позволивших полностью интегрировать захваченную территорию.
      Таким образом ситуация, сложившаяся в Словении в 1941 - 1943 гг., была весьма нестабильной. Постоянно проявлялись просчеты и ошибки властей в различных сферах: от экономики до идеологического воспитания. Нехватка вооруженных подразделений, средств, несогласованность в действиях подрывали основу оккупационных систем.
      После капитуляции Италии территорию Люблянской провинции заняла Германия. Порядок и организация режима практически не изменились. Немцы взяли на вооружение те же лозунги, которые провозглашали итальянцы в первые дни оккупации. По сравнению с политикой немецких властей в Нижней Штирии и Верхней Крайне действия германской администрации в этой провинции носили прямо противоположный характер. Эти отличия заключались в следующем:
      - употребление словенского языка в школах и других образовательных учреждениях, а также в делопроизводстве не запрещалось;
      - было создано Национальное правительство и словенская армия;
      - власти отказались от идеи тотальной германизации на этих территориях.
      Подобная политика являлась вынужденной. У немецких властей не было достаточно сил для осуществления контроля над этим регионом, который, однако, имел важное стратегическое значение. Умело используя религиозные чувства населения, оккупанты строили свою пропаганду на тезисе безбожности Освободительного движения, поскольку его руководящей силой были коммунисты. Для привлечения как можно большего числа словенцев на свою сторону применялись различные методы для культивирования национального самосознания. Словенцам разрешалось использовать свою национальную символику, сочинять патриотические песни, издавать специализированные журналы, в которых рассказывалось о подвигах легионеров и зверствах партизан. Возникает вопрос: почему немцы не перенесли на территорию Люблянской провинции ту же систему, которая сложилась в Нижней Штирии и Верхней Крайне? Во-первых, в провинции было развито партизанское движение, которое постепенно становилось централизованным и более организованным. Во-вторых, германская администрация не обладала финансовыми и экономическими ресурсами на новых оккупированных землях, которые были у нее в 1941 году. Немалую роль сыграли поражения Германии на советско-германском фронте, что привело к ослаблению ее позиций на оккупированных территориях. Результатом этого явилось образование Словенской домобранской лиги, вобравшей в себя все коллаборационистские организации, образованные в свое время итальянцами. Поэтому создание этого военизированного подразделения не было чем-то исключительным. Немцы внесли только новую упорядоченную организацию, униформу и атрибутику, носившую ярко выраженный национальный характер. Особенным являлось лишь то, что подобную политику проводили немецкие оккупанты, для которых были несвойственны такие уступки. Рост Народно-освободительного движения дестабилизировал общую обстановку, поскольку количество немецких частей в Словении было недостаточным для его подавления. Ситуацию также осложняли и природные условия, мало изученный горный рельеф территории, труднопроходимые леса и т. д.
      В целом, проводимая на территории Словении политика военных и гражданских властей ориентировалась на искоренение национальной культуры и самобытности, навязывание своей идеологии и общественного устройства. Преобразования в сфере экономики и социального сектора сосредоточились на их унификации с уже существующими в итальянском, венгерском и немецком законодательствах нормами и правилами. Если бы подобное положение вещей продолжало сохраняться на территории Словении более длительный период, то словенский народ был бы ассимилирован и прекратил свое существование.
      Примечания
      1. Страны Центральной и Юго-Восточной Европы во второй мировой войне. М. 1972, с. 260.
      2. Jutro, 12.IV.1941, N 87.
      3. CULINOVIC F. Okupatorska podjela Jugoslavije. Beograd. 1970, s. 76; Narodnoosvobodilna vojna na Slovenskem. 1941 - 1945. Ljubljana. 1986, s. 52.
      4. Okupacijske sistemi na Slovenskem. 1941 - 1945. Doc. st. 2. Ljubljana. 1997, s. 26.
      5. BUTLER R., FERENC. T. Ilustrirana zgodovina gestapa. Gestapo v Sloveniji. Murska Sobota. 1998, s. 215.
      6. D IV - одно из подразделений 4-го управления РСХА - гестапо. Управленческая группа 4 D IV занималась вопросами западных присоединенных областей.
      7. МИРНИЧ Й. Венгерский режим оккупации в Югославии. - Les systemes d'occupation en Yougoslavie 1941 - 1945. Belgrade. 1963, s. 427 - 428; Okupacijske sistemi na Slovenskem. Dok. st. 12, s. 32.
      8. Slovenec, 8.IV.1941.
      9. FERENC T. Nacisticna raznarodovalna politika v Sloveniji v letih 1941 - 1945. Maribor. 1968, s. 105, 106.
      10. Ibid., s. 745.
      11. Okupacijski sistemi na Slovenskem. Dok. st. 17, s. 36.
      12. FERENC T. Op. cit, s. 746.
      13. Marburger Zeitung, 13.V.1941.
      14. ZAKONJSEK R. Stajerska 1941. Ljubljana. 1980, s. 140.
      15. FERENC T. Nemska okupacija Dravske doline in Pohorja. - Casopis za zgodovino in narodopisje. 1990, N 1, s. 21.
      16. Зборник докумената и податка о Народноослободилачком рату Jyгослованских народа. Т. VI, кнь. 4, док. 170. Београд. 1952, s. 513; док. 184, s. 561, 562.
      17. Л. ДЕ ИОНГ. Немецкая пятая колонна во второй мировой войне. М. 1958, с. 344.
      18. ZAKONJSEK R. Op. cit, s. 136 - 137; FERENC T. Nacisticna., s. 750.
      19. Marburger Zeitung, 12.V.1941; ZAKONJSEK R. Op. cit., s. 138.
      20. Okupacijske sistemi na Slovenskem. Doc. st. 23, s. 40; FERENC T. Nacisticna, s. 760.
      21. Зборник. Т. VI, кнь. 1, док. 94, s. 254.
      22. CIANO GALEAZZO. The Ciano diaries 1939 - 1943. N. Y. 1946, p. 344.
      23. Зборник. Т. XIII, кнь. 1, док. 6. Београд. 1969, с. 23; Jutro, 17.IV.1941, st. 91.
      24. Slovenec, 4.VI.1941; ARNEZ J. SLS 1941 - 1945. Ljubljana-Washington. 2002, s. 40.
      25. МИРНИЧ Й. Ук. соч., с. 449.
      26. Okupacijske sistemi na Slovenskem. Doc. st. 39, s. 55; FERENC T. Mnozicno izgnanje slovencev med drugo svetovno vojno. Ljubljana. 1933, s. 30.
      27. Jutro. 20.XI.1941, st. 221; 13.VII.1941, St. 163; 30.IV.1941, st. 102.
      28. FERENC T. Problem Raziskovanja gospodarstva pod okupacijo na Slovenskem med drugo svetovno vojno. - Grafenaurjev zbornik. Ljubljana. 1996, s. 650 - 651.
      29. МИРНИЧ Й. Ук. соч., с. 431.
      30. ПУШКАШ А. И. История Венгрии. Т. 3. М. 1972, с. 378.
      31. Jutro, 23.X.1941, st. 275.
      32. Зборник. Т. XIII, кнь. 1, док. 153, s. 420.
      33. Там же, док. 18, s. 59.
      34. FERENC T. Nacisticna, s. 790, 792; Okupacijske sistemi na Slovenskem. Dok. st. 34, s. 50.
      35. Нюрнбергский процесс. Т. 4. M. 1959, с. 564; Marburger Zeitung, 29.IV.1941.
      36. Marburger Zeitung, 24.XI.1941.
      37. МИРНИЧ Й. Ук. соч., с. 436, 437; GODINA F. Prekmurje 1941 - 1945. Murska Sobota. 1967, s. 29.
      38. Ljubljanski skofijski list, 31.VII. 1941.
      39. Jutro, 26.111.1942, st. 69.
      40. IVAN JAN. Skof Rozman in kontinuiteta. Ljubljana. 1998, s. 94.
      41. Полный текст см.: САХАРОВА Н. С. Деятельность словенского епископа Г. Рожмана в период оккупации. - Югославянская история в новое и новейшее время. М. 2002.
      42. FERENC T. Cerkev na Slovenskem pod nemsko in italijansko okupacijo. - Crkev in druzba na goriskem ter njih odnos do vojne in osvobodilnih gibanij. Ljubljana. 1998, s. 74 - 76.
      43. Зборник. Т. VI, кнь. 1, док. 83, s. 239; док. 85, s. 241; док. 86, s. 242; док. 105, s. 282.
      44. Там же, док. 158, s. 379.
      45. Там же, док. 149, s. 368.
      46. Arhiv Republike Slovenija. AS 1887, a. e. 6. Slovenski porocevalec, 24.X.1941; Зборник. Т. VI, кнь. 1, док. 174, s. 409.
      47. Arhiv Republike Slovenija. AS 1887 a. e. 6. Slovenski porocevalec, 1.XI. 1941; Зборник. Т. VI, кнь. 1, док. 189, s. 453, 454; док. 214, s. 499 - 503.
      48. Зборник. Т. VI, кнь. 2, док. 134, s. 327; док. 143, s. 357; док. 145, s. 363, 368, 378 - 379; Jutro. 24.II.1942, st. 44; POTOCNIK F. Koncentracijsko taborisce Rab. Ljubljana. 1987, s. 97.
      49. Narodnoosvobodilna vojna na Slovenskem 1941 - 1945. Ljubljana. 1978, s. 73; KAPLAN G. Vrste in oblike nasilja madzarskega okupatorja. Ljubljana. 2002, s. 17, 20.
      50. МИРНИЧ Й. Ук. соч., с. 434 - 435.
      51. Зборник. Т. VI, кнь. 7, док. 159, s. 357, 358.
      52. Slovenec, 24.IX.1943.
    • Japan in the Muromachi age.
      Автор: hoplit
      Japan in the Muromachi age. Edited by John W. Hall, Toyoda Takeshi. 1977.
    • Japan in the Muromachi age.
      Автор: hoplit
      Просмотреть файл Japan in the Muromachi age.
      Japan in the Muromachi age. Edited by John W. Hall, Toyoda Takeshi. 1977.
      Автор hoplit Добавлен 27.02.2017 Категория Япония
    • Герцоги Омальские и Монпансье
      Автор: Чжан Гэда
      Кто мог на рубеже XVIII - XIX вв. носить одновременно титул герцога Омальского и Монпансье?
      Или это были 2 брата из родственников последнего французского короля?
      Или это король-буржуа Луи-Филипп I?
      "Источник вдохновения" - надпись “grs les ducs d'Aumale et de Montpensier à Mr le Capne Schreuder”.
      Перевожу так:
      "Монсеньеры герцоги Омальский и Монпансье монсеньеру капитану Шрёдеру".
      Оригинал надписи и сам предмет - на фото с аукциона:

    • Кузнецова О. Н. Дальний Восток и развитие русско-французских отношений в 1902-1905 гг.
      Автор: Saygo
      Кузнецова О. Н. Дальний Восток и развитие русско-французских отношений в 1902-1905 гг. // Вопросы истории. - 2009. - № 3. - С. 29-47.
      Русско-французские отношения рубежа XIX-XX вв. - одна из ключевых проблем в международных отношениях этого времени1. Несмотря на существование богатой историографии, до сих пор не прослежено влияние российской дальневосточной политики и войны с Японией на развитие отношений между Россией и Францией и на внутренние изменения в Двойственном союзе.
      Система взаимоотношений держав, складывавшаяся на Дальнем Востоке на рубеже XIX - XX вв., и уже имевшийся опыт сотрудничества с Францией и Германией давали российской дипломатии известные основания рассчитывать на возможность тройственного соглашения. Этот расчет основывался на том, что Россия, Франция и Германия имели одних и тех же соперников: Англию и Японию. Однако верным это положение было лишь отчасти.
      В том, что касалось Франции, для которой Англия была "естественным противником в этих краях"2, союзные отношения могли оказаться полезными для обеих сторон. Франция была готова к активным действиям в Китае и не замедлила воспользоваться в своих целях начавшейся борьбой за его раздел. В прессе республики прозвучало мнение, что "после акций Германии и очевидных замыслов Англии для Франции настал момент, когда надо не дремать"3. Правительство направило в китайские воды несколько военных судов и попыталось навязать Китаю новый заем, который был отвергнут из-за слишком тяжелых условий. Это побудило Францию начать в январе 1898 г. переговоры с Англией о предоставлении совместного займа. При этом министр иностранных дел Г. Аното предупредил китайского посланника в Париже о том, что Франция, не имея территориальных амбиций, "не будет колебаться, чтобы воспрепятствовать всякой концессии или монополии, нарушающей ее договоры с Китаем"4. В случае предоставления каких-либо привилегий Англии, Франция потребует того же для себя.
      В английской прессе раздавались призывы к вооруженному захвату китайских портов; английская эскадра в китайских водах была приведена в полную боевую готовность и получила приказ идти к побережью. В парламенте прозвучали угрозы: "если грянет война, она застанет британскую армию в прекрасном состоянии"; Англия готова "подвергнуться риску войны за жизненно важные для нее интересы в Китае"5.
      Колониальные круги подталкивали французское правительство к более решительным действиям. Было предложено создать франко-китайский банк, который сосредоточил бы в своих руках все французские финансовые, торговые и промышленные операции в стране, поскольку аналогичный русский банк, по мнению ряда политиков, не удовлетворял требованиям Франции, В действительности Русско-Китайский банк принимал активное участие во всех крупных предприятиях республики в Цинской империи, а его руководители считали, что "в возможных пределах служат французским интересам"6.
      Кроме опоры на банки, в целях укрепления своих позиций в Южном Китае французская дипломатия активно боролась за контроль над рядом доходных объектов. Посланнику в Пекине предоставлялись значительные суммы из специального фонда для подкупа китайских чиновников. Но поставить Южный Китай под свой контроль Франции не удалось; более того, в регионе значительно укрепились позиции Англии. Между двумя державами установилось своеобразное равновесие сил, не позволявшее изгнать противника, "не развязав европейской войны"7.
      Английские предложения о разграничении сфер влияния рассматривались в Петербурге с точки зрения политических и финансовых интересов России на севере Китая, причем подчеркивалось, что переговоры не могли отразиться на взаимоотношениях России и Франции, поскольку в северной части Китая Франция не была заинтересована. Что же касается разграничения сфер влияния на юге Китая, то здесь русское вмешательство было едва ли возможно. Широковещательное предложение Лондона Петербург превращал в соглашение по конкретному региональному вопросу. Ведь, рисуя радужную картину будущего сотрудничества от берегов Босфора до тихоокеанского побережья, правительство Великобритании в то же самое время добивалось в Пекине ряда уступок: в начале января - согласия не отчуждать в пользу третьей державы территории в долине Янцзы, а через две недели - контракта о займе. Очевидная нелояльность этих шагов не внушала доверия к партнеру в переговорах о китайских делах.
      В политике на Ближнем Востоке царизм предпочитал не связывать себя определенными обязательствами. Финансово-экономических интересов он там не имел, а "поделить" политическое влияние вряд ли было вообще возможно. К тому же серьезное сотрудничество с Великобританией не вписывалось во внешнеполитическую систему, основанную на союзе с Францией.
      Переговоры были прерваны, а после их возобновления в конце лета 1898 г. приняли иной, более конкретный характер размежевания сфер железнодорожного строительства. К тому времени попытки Лондона в марте 1898 г. искать другие варианты подкрепления своих позиций в колониальном соперничестве ни к чему не привели. Заявление министра колоний Дж. Чемберлена послу Германии в Лондоне П. Гатцфельду о готовности Англии присоединиться к Тройственному союзу в интересах борьбы против русско-французской группировки в Китае встретило сдержанное отношение в Берлине.
      Тем не менее Англия не пошла на риск войны из-за полученной Россией аренды Порт-Артура, удовлетворившись компенсацией - уступленным Цинской империей портом Вейхайвей. По оценке Ф. Ф. Мартенса, сложилась такая ситуация, когда в Печилийском заливе утвердились Германия, Англия и Россия "и столкновение совершенно неминуемо"8. Великие державы стремились не отстать друг от друга в дележе Цинской империи на сферы влияния, требуя от Китая их признания, но оспаривая их между собой. Наиболее эффективным средством установления влияния европейских держав в Китае было получение ими концессий на строительство железнодорожных линий.
      По мнению военного министра А. Н. Куропаткина, политика России в отношении Китая на ближайшие годы должна была заключаться 1) в отказе от каких бы то ни было приобретений за счет Китая; 2) в недопущении укрепления вооруженных сил Китая, особенно с помощью иностранных инструкторов; 3) в развитии экономических отношений с Китаем, в первую очередь с северными провинциями; 4) в предотвращении, сколь возможно, столкновений в Китае с европейскими державами, для чего следовало ограничиться сферой северного Китая и отказаться "от железнодорожных предприятий южнее великой стены и в особенности в долине Янцзы". Крайне нежелательным представлялось Куропаткину присоединение к России той или иной части Маньчжурии, что нарушило бы "вековые мирные отношения наши к этому соседу" и, кроме того, повело бы к массовому поселению китайцев в российских Амурском и Уссурийском краях9.
      Признание центрального Китая сферой влияния Англии сталкивало ее с Францией, заключившей предварительные контракты на строительство железных дорог в этом регионе. В этом противостоянии Третья республика использовала франко-русское сотрудничество и под прикрытием Русско-Китайского банка противодействовала получению Англией концессии на железнодорожное строительство в этом регионе. В конце концов Англия смогла договориться с Германией о разделе сфер железнодорожного строительства. Завеса секретности, окутывавшая эти переговоры, создала довольно высокую степень неопределенности и вызвала колебания в оценках русскими военными и дипломатами дальнейшего развития событий, сопровождавшиеся ссылками на "двусмысленность" конкретных шагов англичан и немцев в отношении друг друга.
      Англо-германское соглашение 3 (16) октября 1900 г. поначалу породило тревогу в российских правящих кругах, ибо оно могло оказаться первым шагом к присоединению Великобритании к центрально-европейским державам. Однако довольно скоро на основе донесений военных агентов министр иностранных дел В. Н. Ламздорф пришел к мысли, что до политического соглашения общего характера тут еще далеко10. Напротив, с заключением этого соглашения идея общего союза между Англией и Германией как раз окончательно была похоронена: удовлетворившись частным соглашением периферийного характера, они к этим переговорам могли уже больше не возвращаться. Победил мотив, связанный с общим соотношением сил: Германия не собиралась идти на союз со своим главным соперником, а Англия не пожелала оказаться в роли младшего партнера Германии, стремительно наращивавшей свою военно-экономическую мощь.
      Убедившись в невозможности сохранить прежний внешнеполитический курс на Дальнем Востоке, основу которого составляло тактическое маневрирование между русско-французским блоком и Тройственным союзом в лице Германии, правящие круги Великобритании оказались перед необходимостью пересмотра политики "блестящей изоляции", правда, пока на региональном уровне. Речь шла о нейтрализации России и предотвращении какого бы то ни было германо-русского раздела Китая при молчаливом согласии Франции и бесполезных, с точки зрения реальной значимости, протестах Японии и США.
      Колониальная политика держав в Китае вызвала народное движение, вылившееся в 1900 г. в большое восстание. Империалистические державы прибегли к военной интервенции с целью его подавления. Их представители направили китайскому правительству ноты, в которых требовалось подавить все антимиссионерские выступления, запретить деятельность ряда обществ, наказать чиновников тех районов, где происходят волнения, и т.д.11.
      Летом 1900 г. военный агент в Лондоне Н. С. Ермолов сообщил в Генеральный штаб, что "события в Китае не производят здесь (в Лондоне. - O. K.) еще пока того волнения, которое можно было бы ожидать. Конечно, события эти принимают близко к сердцу, но в политическом, так сказать смысле, насколько я могу судить, здесь такое общее впечатление: что делать? что будет дальше? В военных, мне знакомых, сферах, повторяют только: "Как плохо, как плохо в Китае""12.
      В связи с распространением восстания на новые регионы Китая европейские державы стали сосредоточивать в Китае морские и сухопутные силы. Уже в середине 1900 г. на рейдах ряда портов Китая стояли десятки иностранных военных судов, большая часть которых были британскими. Связанный войной с бурами, но, не желая терять инициативу в китайских делах, британский кабинет решил использовать устремления японской военщины. По замыслам Англии, Япония должна была направить в Китай свои войска13. Правительства России и Германии выступили против предоставления Японии особых прав на подавление восстания. В октябре русские войска оккупировали Маньчжурию. Ламздорф, как и С. Ю. Витте, высказывался за скорейший вывод иностранных войск из Пекина, чтобы устранить влияние других держав на китайское правительство. Но ушли только русские войска.
      Переговоры Китая с державами завершились 7 сентября 1901 г. подписанием унизительного для него грабительского заключительного протокола. Россия вступила в сепаратные переговоры с Китаем о Маньчжурии, требуя за вывод войск права монопольной эксплуатации края.
      Подписание "заключительного протокола" обострило межимпериалистические противоречия. Англия стремилась установить тесные связи с Японией и США для борьбы с Россией и пыталась втянуть в русло антирусской политики и Германию. Германия же была не прочь обсудить вопрос о сотрудничестве с Британией, но считала, что в основе этого сотрудничества должно быть присоединение Англии к Тройственному союзу. Однако многие члены лондонского кабинета считали, что Германия не только не может быть союзником Англии, а наоборот, становится ее основным соперником14.
      Когда в 1900 г., используя международную интервенцию в Китае, Россия ввела войска в Маньчжурию, официально это было "временное занятие", и русское правительство обязалось вывести их из Маньчжурии в три этапа. Оно действительно эвакуировало войска из южной Маньчжурии; но когда речь зашла о центральной части, начало искать всевозможные основания, чтобы не выводить свои войска без принятия Китаем на себя определенных обязательств, что и послужило одной из причин будущей русско-японской войны.
      Боксерское восстание поставило перед Россией сложную задачу. Французский посол отмечал: "Русская пресса радуется беспорядкам в Китае. Они полагают, что анархия нанесет ущерб интересам других держав и она благоприятна для России. Поскольку Россия граничит с Китаем, она сможет оккупировать китайскую территорию и тогда, под прикрытием своих войск, она сможет развивать эти районы, когда Сибирский железнодорожный путь будет завершен. Из всех христианских наций Россия имеет наилучшие шансы на установление добрососедских отношений с азиатами, из-за ее мягкости с этими народами, с которыми остальные цивилизованные нации обращаются без особых церемоний". По сообщениям французского военного атташе полковника Л. Э. Мулена, русская оккупация Маньчжурии была необходима и для защиты местного населения от банд хунхузов15.
      Российское правительство некоторое время питало необоснованную надежду договориться с Японией, рассчитывая уступками в Корее нейтрализовать ее сопротивление своим планам в Маньчжурии. Царских министров ввела в заблуждение миссия маркиза X. Ито, которая в действительности сыграла роль прикрытия готовившегося союза Японии с Англией. В Петербурге недооценили возможности отхода Англии от традиционной политики неучастия в блоках и не разглядели двойной игры Токио.
      Не совсем удачные англо-германские переговоры происходили одновременно с переговорами с Японией. В момент, когда совместными усилиями противников России было сорвано русско-китайское соглашение, 9 марта 1901 г. японский министр иностранных дел Като поручил посланнику в Лондоне Хаяси запросить британского министра иностранных дел Г. Ленсдауна, "в какой мере может Япония рассчитывать на помощь Великобритании в случае если Япония найдет необходимым оказать противодействие России"16. 7 декабря совет генро17 принял решение подписать союзный договор с Англией. 19 декабря и английский кабинет принял постановление о союзе с Японией. Подписание соглашения 30 января 1902 г. упрочило позиции Великобритании в азиатско-тихоокеанском регионе, не допустив превращения бассейна Янцзы - в "германскую Индию", а Маньчжурии - в "российскую Бухару".
      Опубликованный трактат явился для всех неожиданностью. Правда, тождественное отношение Англии и Японии ко всем вопросам, касавшимся Китая и дальневосточных дел, уже не раз проявлялось во время пекинских переговоров. Как отмечалось, в Англии "все органы печати более или менее открыто высказывают мнение, что "другая держава", против которой соединились Англия и Япония - Россия"18; как консервативная, так и либеральная английская пресса одинаково приветствовали заключение соглашения.
      Российский военный агент в Лондоне в то же время указывал на неподготовленность вооруженных сил Британской империи к войне современного характера: "Упорядочение и приведение в стройность английской военной системы после войны (на что так рассчитывают английские джинго и империалисты) есть мечта почти несбыточная или по крайней мере такая, которая потребует долгих и долгих годов". По его оценке, "военная система Англии - это импровизация, которая не имеет ни устойчивости, ни силы". Для представителя державы, обладавшей крупнейшей по численности сухопутной армией, похоже, оставалось загадкой, как огромная империя, "где никогда не заходит солнце", смогла наскрести к 1 января 1902 г. для отправки в Африку лишь около 240 тыс. человек регулярных войск19.
      Французское правительство было обеспокоено тем, что Россия ввязывалась в дальневосточные дела, так как чем больше русских войск направлялось на Дальний Восток, тем более русское правительство ослабляло свои позиции в Европе и усложняло функционирование франко-русского союза в случае франко-германского войны. Возможно, именно поэтому с середины 1902 г. французское правительство пыталось начать разговор с Великобританией. В то же самое время русское правительство отказалось эвакуировать Маньчжурию, а это могло привести к конфликту на Дальнем Востоке. Французскому правительству надо было сочетать политику примирения с Великобританией с политикой поддержки России.
      Между тем союз Японии с Великобританией был направлен против России. Таковы были основные трудности, с которыми сталкивалась политика Т. Делькассе и которые начались с момента, когда Япония заключила союз с Великобританией. "На договор 30 января господин Делькассе смотрит очень недоверчиво, - доносил из Парижа посол князь Л. П. Урусов. - Он не скрывает, что преследуемая в нем цель и возможные его последствия представляются ему весьма неясными и потому возбуждают в нем довольно тревожное чувство". "По его мнению, лучший ответ на смелый план английской дипломатии есть ускорение работ на Ташкентской железной дороге. Эта мера, не могущая возбудить ни в ком удивления, лучше всего наведет англичан на размышления и укротит запальчивый их тон". По сообщению русского представителя, на французское общественное мнение англо-японский договор произвел тяжелое впечатление. По словам Урусова, во Франции новый союз рассматривался как прямая угроза России и Франции. "Здешние пессимистические отзывы крайне преувеличенны, и было бы трудно предсказать, какие выгоды извлечет Англия из своего нового союза. Ныне можно признать, что она добилась лишь одного успешного результата: создала препятствие сближению Японии с Россией". Урусов считал, что положение в Маньчжурии и Северном Китае "зависит не от каких бы то ни было держав, а определено историческими и географическими условиями, которых, в конце концов, не могут не признать как англичане, так и их случайные союзники японцы". Русское правительство, недовольное этим союзом, предложило правительству Франции, со ссылкой на франко-русский союз, выступить с общей декларацией по поводу маньчжурского вопроса. У Петербурга была идея декларации трех держав - России, Франции и Германии. Делькассе не захотел отклонить эту идею, но предложил сформулировать декларацию в самом широком смысле, дополнив упоминанием, что в случае "новых беспорядков в Китае" - теоретически Маньчжурия являлась частью Китая - два союзных правительства, Франции и России, "оставляют за собой право на выбор средств для защиты своих интересов"; это не связывало Францию формальным обязательством. По словам Делькассе, "союз Франции с Россией представляет все, какие только можно желать, благоприятные условия: согласие обоюдных интересов и соответствие взаимных чувств. Поэтому истекшие со времени его подписания годы скрепили его и расширили его значение. Он служил вначале обеспечением общей безопасности, ныне он сделался гарантией нашей политической свободы в мире, в будущем он явится уравновешивающей и удерживающей силой, которая оградит от нарушения наших общих интересов"20. П. Ренувен, цитируя слова министра, делал однако следующий вывод: совместной декларацией французское правительство не пожелало расширить принятые на себя союзнические обязательства на случай войны между Россией и Японией21.
      Позиция, занятая французским правительством, позволяла ему не обострить отношения с Великобританией, выступавшей на стороне Японии. Русский посол доносил из Парижа, что "обнародованная франко-русская декларация 3/16 марта произвела во французской публике глубокое впечатление и, можно сказать, в общем благоприятное". Главными причинами тому были "сознание большего скрепления союза с Россией", а также "сильно развившееся за последние годы недоброжелательство к Англии... В последующие дни, однако, некоторые газеты начали выражать сомнения в том, соответствует ли декларация в равной степени нуждам каждой из подписавших ее держав и не кроется ли в ней для Франции опасность быть завлеченной в грозные осложнения из-за исключительно русских выгод. Обнаруживая такие опасения, газеты, надо заметить, не высказывали неудовольствия или недоверия к русскому правительству; они ограничивались изъявлением сомнения относительно предусмотрительности и политического умения французского кабинета". При этом по поводу декларации печать прямо высказывала соображения против "расширения условий франко-русского соглашения на Дальний Восток. Заключенное первоначально в видах восстановления политического равновесия исключительно в Европе, оно ныне применяется и к другим частям света". Газеты "ставят вопрос: насколько могут согласовываться и сливаться повсюду интересы Франции и России и достаточно были ли обсуждены и взвешены все последствия означенного расширения союза". В заключение обзора французской прессы Урусов не без горечи отмечал, что "ни одна из здешних газет не отдает себе отчета в том, что французские интересы в Китае связаны с нашими и что наша поддержка, при известном стечении обстоятельств, будет более полезна Франции, чем французская помощь нам. Из всех французских органов печати только умеренно либеральные относятся к данному вопросу более всех остальных трезво и беспристрастно"22.
      В целом же Франция, заинтересованная в русской поддержке в Европе, не была склонна поощрять дальневосточные увлечения Николая II и была готова поддерживать его исключительно морально и материально23.
      Русский военный агент в Париже полковник В. П. Лазарев в одном из донесений начала 1902 г. обращал внимание на беспрецедентные военные приготовления Парижа против Лондона: "Во французском Главном штабе почти закончен проект десанта в пределы Великобритании. План десанта основан на идее внезапности, дабы лишить англичан возможности сосредоточить сильную эскадру в Ла-Манше. Для десанта предназначено два корпуса численностью в 90 тыс., снабженных лишь крайне необходимыми вспомогательными средствами. Всю операцию имеется в виду закончить в 48 часов... исходными пунктами избраны Дюнкерк и Булонь... Пункт высадки намечен на южном побережье Англии... К этой стране враждебные чувства французов несравненно более развиты, чем даже к Германии, которая еще не так давно захватила после победоносной войны две лучшие провинции Франции"24. Проекты вторжения на Британские острова должны были продемонстрировать Петербургу хотя бы косвенную поддержку в условиях англо-японского сближения и заигрывания Берлина с Лондоном.
      Немецкой прессой русско-французская декларация была принята весьма сочувственно - как новая существенная гарантия принципа "открытых дверей" в Китае и Корее. Правда, видели в ней и расширение сферы действия русско-французского союза на Дальний Восток; высказывалось опасение, что кроме опубликованных положений, существуют еще и другие, секретные, еще более связывающие Россию с французской политикой в Европе25. Настороженность немецкой прессы вполне понятна. Ведь некоторый тактический выигрыш, полученный Берлином в Китае, никак не мог компенсировать стратегический просчет, допущенный творцами ее дальневосточной политики.
      В предгрозовой обстановке конца 1903 г. в российских правящих сферах не раз вставал вопрос о позиции Англии в русско-японском споре. Посол в Лондоне сообщал, что "Англия опасается быть втянутой в войну на Крайнем Востоке и желает длительного мира в Азии"26, но это не могло развеять опасения русского правительства. В беседе с русским дипломатом король Эдуард VII выразил сожаление по поводу недоразумений в англо-русских отношениях и добавил, что "он искренне желает настоящего дружественного сближения со своим августейшим племянником". По его словам, почвой для него могли бы стать азиатские дела27.
      Между тем английское и американское правительства просили Делькассе убедить Николая II отказаться от захвата Маньчжурии. П. Камбон в декабре 1903 г. писал своему министру из Лондона. "Ленсдаун обратился ко мне за тем, чтобы я попросил ваше превосходительство оказать в Петербурге воздействие в пользу мира, в то время как он сам будет действовать в том же направлении в Токио. Время прошло, сказал Ленсдаун, и над нами нависли события, которые могут стать очень серьезными". В том, что подействовать можно через Францию, был убежден и президент США Т. Рузвельт: "поднять свой голос", говорил он, должна та сторона, "бескорыстие которой вызовет меньшее сомнение в Петербурге, то есть Франция"28.
      Однако Делькассе понимал, что попытка воздействовать на царя привела бы к ухудшению франко-русских отношений и даже к расколу союза, и ограничился лишь тем, что дал ряд инструкций своему представителю в Токио и провел несколько бесед с японским послом в Париже Мотоно, о чем и проинформировал Петербург. В ответ император выразил признательность за очередное проявление дружбы и просил предостеречь Японию от крайностей29. Позже глава французского министерства иностранных дел сожалел о пассивности своего правительства в предвоенный период.
      Всеми возможными способами Франция стремилась не допустить перерастания русско-японских и русско-английских противоречий в военный конфликт. Но в ночь на 27 января японский флот атаковал русскую эскадру в Порт-Артуре. В тот же день сотрудник французского МИД М. Палеолог в своем дневнике сделал примечательную запись. Он отметил, что "война неизбежна". По его мнению, это обстоятельство явилось "ударом для Делькассе, тем более тяжелым, что накануне в совете министров под нажимом своих обеспокоенных коллег он решительно заявил: "Я вам ручаюсь, что мир сохранится""30.
      Первые неудачи русской армии вызвали разочарование на парижском финансовом рынке. Бои в Маньчжурии едва начинались, А. И. Нелидов уже сообщал Ламздорфу, что необходимо субсидировать французские газеты, чтобы побудить их успокоить общественное мнение. В начале февраля 1904 г. русская казна выделила 200 тыс. франков для субсидирования французских газет и влиятельных журналистов31.
      Царское правительство, хотя и сознавало недостаточность своих военных приготовлений на далекой окраине, недооценивало опасность возможного конфликта. Приступая к переговорам, оно не было готово ни расстаться со своими замыслами об установлении монопольного положения в Маньчжурии, ни предоставить Японии свободу рук в Корее и шло на уступки под давлением обстоятельств, но, будучи разобщено и отягощено "безответственными влияниями", проявляло непоследовательность и отсутствие гибкости. Колеблющаяся линия правительства затрудняла деятельность дипломатии, к тому же по воле царя раздвоенной и в силу этих обстоятельств медлительной и малоэффективной.
      Война выдвинула перед царским внешнеполитическим ведомством задачу ее дипломатического обеспечения. Наилучшим для России вариантом могло, по-видимому, стать возрождение тройственной комбинации 1895 года. Некоторые предпосылки к этому как будто имелись. Речь идет о русско-французской декларации 1902 г. и благожелательных заверениях, полученных незадолго до войны от кайзера Вильгельма. Тем не менее, от попыток создать антияпонскую коалицию пришлось почти сразу отказаться: Франция в этот момент завершала урегулирование отношений с Англией.
      Между тем наместник на Дальнем Востоке Е. И. Алексеев официально заявлял правительству о тщетности уступок, которые, по его мнению, могли бы только поощрить японцев к увеличению их требований. Они не удовлетворятся только Кореей и будут требовать Маньчжурию, в любом случае удовлетворять японские требования бесполезно. Непримиримость японцев - результат английской интриги. Лучшим путем к успокоению на Дальнем Востоке будет угроза афганским границам.
      Однако в действительности в случае возникновения англо-французского конфликта вследствие войны между Россией и Японией вся тяжесть войны против Англии легла бы на одну Францию. Единственным районом, где Россия могла бы эффективно угрожать Британской империи, была русско-индийская граница. Но до окончания строительства железной дороги Оренбург-Ташкент численность сконцентрированных там войск не могла быть более 75 - 80 тыс., тогда как все ресурсы были направлены на Сибирскую железную дорогу; центрально-азиатская дорога в лучшем случае могла быть окончена в 1905 году.
      Англия еще оставалась врагом Франции, в то время как Россия уже перестала уравновешивать германскую угрозу. Делькассе считал, что единственным путем избегнуть затруднительного положения является установление дружеских отношений с Англией. В свою очередь английские государственные деятели беспокоились, как бы их союз с Японией, направленный на укрепление морских позиций в Китае и на Тихом океане, не привел к войне, которая могла бы быть более тяжелой, чем южноафриканская. Рост же морской опасности со стороны Германии, принимавшей угрожающие размеры, отодвигал противоречия с Францией на задний план. "Сердечное согласие" должно было устранить все опасности франко-английского конфликта, и оно было достигнуто в 1904 году32.
      С началом войны на Дальнем Востоке Германия заняла двусмысленную позицию. Обещая русскому правительству не создавать осложнений на западной границе, она в то же время проявляла заинтересованность в отвлечении сил России на восток. Одновременно Токио получил из Берлина заверения в том, что Германия сумеет нейтрализовать возможные попытки Франции прийти на помощь союзнице. По оценке Ламздорфа, "вообще нейтралитет Германии вернее всего назвать не "дружественным", а "беспристрастным""33. Выступление какой-либо державы на стороне России обязывало Англию, по договору 1902 г., встать на сторону Японии. Т. Рузвельт предупредил как Францию, так и Германию о том, что в случае их присоединения к России США поддержат микадо.
      Действия французских правящих кругов в начале войны иначе как паническими назвать нельзя. С одной стороны, ожидаемое со дня на день соглашение с Великобританией делало невозможной активную поддержку России. С другой - не окажи Франция помощь России, это привело бы к охлаждению отношений между союзниками. В данный период для Франции важнее было договориться с Великобританией и получить ее поддержку своей колониальной политики, направленной на захват Марокко. Поэтому было решено провозгласить строгий нейтралитет, предоставив России и Японии помериться силами. Более того, некоторые действия Франции приобрели антироссийский характер. 10 сентября 1904 г. в Сайгоне был задержан русский крейсер "Диана", экипаж которого французы отказались отпустить, ссылаясь на невозможность отступить от нейтралитета. 19 сентября Ламздорф писал в Париж Нелидову: "Отказ дружественной нам Франции отпустить на родину команду крейсера "Диана", несомненно, имеет решающее влияние на образ действий других держав в аналогичных случаях. Это обстоятельство производит впечатление крайне невыгодное для Франции, которую обвиняют в чрезмерном страхе перед Японией". Ламздорф упомянул Японию, но было понятно, что Франция боится отнюдь не ее, а стоящей за ней Англии. Французское правительство отказалось даже протестовать против занятия японцами дома русской миссии в Инкоу. К тому же России было отказано во всякой помощи при покупке военных судов34.
      В декабре 1903 г., когда лондонский кабинет напряженно взвешивал возможные шансы победы России или Японии, соглашение с Францией связывалось с вопросом об ее позиции в войне. Накануне войны в Лондоне были уверены, что англо-японский союз служит гарантией против вступления в войну Франции на стороне России, ибо это неминуемо привело бы к вооруженному столкновению с Англией. Основной вопрос, который занимал британский кабинет в этой связи, сводился не к тому, придется ли воевать Англии в случае присоединения Франции к России, а к тому, не придется ли Англии вступить в войну для предупреждения разгрома Японии и как и при этом поступит Франция. В последние дни перед войной Камбон отмечал, что в Лондоне не знают точно обязательств Франции "и спрашивают себя: обязаны ли будут французы присоединиться к России в случае вмешательства Великобритании". Точно так же понимал этот вопрос и А. К. Бенкендорф. В английских правящих кругах было распространено убеждение, что Россия одержит верх. Именно такую перспективу учитывал и такого исхода войны боялся британский кабинет35.
      Вопрос этот имел первенствующее практическое значение: в зависимости от оценки ожидаемого исхода войны строило свое поведение английское правительство в момент ее начала. Он дебатировался в течение всего декабря 1903 года. Ленсдаун полагал, что, возможно, придется спасать японцев; он был далек от мысли воевать на стороне Японии и, стараясь предотвратить войну, предлагал, в частности, выступить в качестве посредника. Сначала кабинет склонялся к такой точке зрения. На заседании кабинета Ленсдаун, отстаивая идею посредничества, указывал, что "война между Россией и Японией может втянуть" и Англию36.
      В те же дни он прямо заявил Камбону, что Англия пойдет на войну в случае поражения Японии. "Наш договор с Японией не обязывает нас вмешиваться, если Япония воюет только с одной державой... Но я боюсь общественного мнения. Если бы конфликт разразился и, если бы Япония проиграла, я не знаю, куда бы нас это завело". Эти слова выглядели как своего рода ультиматум Франции и России. Францию предостерегали от втягивания в конфликт на Дальнем Востоке, а России давали понять, что она может иметь дело не только с Японией, но и с Англией. На деле английское правительство отнюдь не хотело втягиваться в войну. По словам Камбона, "такая перспектива рассматривалась Сити с истинным страхом"37. Своим заявлением Ленсдаун пытался побудить французских дипломатов воздействовать на своего союзника. Он просил Делькассе повлиять на Петербург, обещая, со своей стороны, воздействие на Токио. В те же дни Ленсдаун единственный раз за все время конфликта посоветовал японскому правительству пойти на определенные уступки. Это было время, когда для британского кабинета приобретал значение вопрос о позиции Франции, а французское правительство, в свою очередь, почувствовало себя сидящим между двух стульев. Это на время завело в тупик англо-французские переговоры в декабре 1903 года.
      Но в конце декабря лондонский кабинет пришел к заключению, что Англии не придется спасать Японию от полного разгрома, и опасения неизбежного столкновения с Францией, хотя бы дипломатического, потеряли свою актуальность. Из бесед с японским послом в Лондоне Ленсдаун понял, что Япония уверена в победе и рассчитывает только на благожелательный нейтралитет Англии38. Ленсдаун, как и глава кабинета Л. Бальфур, по-прежнему исключал победу Японии. По их мнению, поражение последней привело бы к занятию русскими Кореи. Такой исход войны вполне устраивал лондонский кабинет. По оценке Р. Пинона, "Англия заняла нейтралитет и стала ждать нового Сан-Стефано"39.
      Поскольку английское правительство в начале войны временно потеряло заинтересованность в примирении с Россией, то англо-французское соглашение рассматривалось весной 1904 г. кабинетом Бальфура как средство возможного ослабления франко-русского союза. Однако по мере роста напряженности в англо-германских отношениях и поражений русской армии на полях Маньчжурии английские правящие круги начали менять свои взгляды на состоявшееся соглашение. Особенно ярко это проявилось в дни марокканского кризиса 1905 года. Тогда перед английским правительством встала задача укрепления англо-французского блока. Сотрудничество с Францией, рассматриваемое поначалу как средство возможного ослабления франко-русского союза, в ходе марокканского кризиса превратилось в способ сближения с Россией.
      Еще в середине апреля 1904 г. Ленсдаун в официальных беседах с Бенкендорфом и Камбоном высказывал пожелания, чтобы примирение с Францией привело к примирению с ее союзницей. Но по записям этих бесед видно, что тогда это было простое изъявление вежливости. Английский министр говорил о стремлении своего правительства "избегать недоразумений", но еще больше он говорил о трудностях на этом пути и тут же предупреждал, что Англия не пропустит суда Черноморского флота через проливы40. Тем не менее в английских правительственных сферах в момент опубликования договора с Францией обозначился поворот в сторону Петербурга.
      Французское правительство, подписывая соглашение с Англией, не исключало возможности создания в будущем Тройственного согласия вместе с Россией и Англией. Однако следует учесть, что в апреле 1904 г. эти действия Франции не могли не расцениваться в Петербурге как акт нелояльности. Николай II официально выразил одобрение, но, по мнению французского посла в Петербурге М. Бомпара, испытывал недовольство41.
      В конце апреля он доносил в Париж, что, по его мнению, российская дипломатия после заключения англо-французского соглашения оказалась перед дилеммой: или пойти по стопам союзницы, в свою очередь, сближаясь с Англией, или же начать сближение с Германией. Официальная дипломатия склоняется в пользу Лондона; многие министры, поначалу недоверчивые, пришли к этой точке зрения не без усилий со стороны посла, пресса в своем большинстве расположена в пользу Англии, меньшинство склоняется в пользу Германии. Посол подчеркивал, что прогерманские настроения сильны как в администрации, так и при дворе. По сведениям французского дипломата, результатом создавшейся неопределенности мог стать союз Петербурга с Берлином и ослабление франко-русского союза42. Примечателен комментарий А. Ф. Остальцевой: в телеграммах послам в Лондоне и Париже содержалось официальное заверение, что опубликованная конвенция не воспринимается царским правительством как акт, противоречащий франко-русскому союзу. По словам Бенкендорфа, это произвело "наилучшее впечатление в Лондоне"43.
      Ламздорф, как и послы в Париже и Лондоне, подходил к оценке англофранцузского договора с точки зрения основной дипломатической задачи, сформулированной в начале войны с Японией. Они надеялись, что французские дипломаты при новых отношениях с Англией смогут оказать свое воздействие на Лондон и помогут предотвратить повторение Берлинского конгресса, когда военные успехи русских были обесценены поражением дипломатическим. Возможное присоединение России к хедивскому декрету, служившему приложением к англо-французскому соглашению, было расценено французскими дипломатами как новое усиление франко-русского союза44.
      Нелидову было поручено осторожно прозондировать почву, возможно ли посредничество Делькассе в деле заключения англо-русского соглашения. Первым шагом к нему и явилось согласие России на издание хедивского декрета. С соответствующей просьбой Делькассе обратился к Нелидову, предложив сделать это до формального обращения английского правительства. По словам французского министра, тем самым можно будет продемонстрировать нерушимость франко-русской дружбы, единство взглядов и наличие тесных контактов между союзниками. Телеграммой от 10 (23) апреля 1904 г., адресованной Нелидову, Ламздорф выразил готовность русского правительства одобрить издание декрета хедива относительно Кассы Долга. Со своей стороны, английское правительство должно было выказать свое желание устранить недоразумения с Россией, прежде всего в вопросе о Тибете, и дать заверения в том, что Великобритания не стремится к захватам в этой стране45.
      Впрочем, начавшиеся переговоры натолкнулись на некоторые трудности. 14(27) апреля 1904 г. британский поверенный в делах в Петербурге вручил Министерству иностранных дел официальную просьбу о согласии на издание хедивского декрета. Но 29 апреля (11 мая) Ленсдаун передал Бенкендорфу меморандум, заканчивавшийся словами: "Однако английское правительство самым категорическим образом заявляет, что поскольку ни одна иностранная держава не пытается вмешаться в дела Тибета, постольку Англия не аннексирует его, не установит над ним протектората в какой-либо форме и никоим образом не будет стараться контролировать его внутреннее управление". При этом Ленсдаун указал, что оговорка, предшествовавшая заключительному параграфу меморандума, относится лишь к настоящему положению. По прошествии "разумного срока" английская экспедиция продолжит свое движение на Лхасу. Ленсдаун не пожелал разъяснить, что он разумеет под "разумным сроком". Наконец, он высказал пожелание, чтобы формулировка русского согласия на издание декрета хедива находилась в соответствии с первой статьей англо-французской декларации относительно Египта и Марокко. Поэтому в текст русского документа должны быть включены не только слова: "оно (русское правительство) присоединяется к проекту хедивского декрета" и т.д., но и предшествовавшие, то есть "...заявляет, что оно не будет стеснять действия Англии" и т.д. На замечание Бенкендорфа о том, что ведь до сих пор речь шла лишь о простом ответе русского правительства на английское обращение, Ленсдаун заявил: согласие русского правительства "имело бы ограниченную ценность, если бы оно сохранило за собой право когда-либо потребовать эвакуации или установления срока эвакуации Египта"46.
      В июле 1904 г. Бомпар не без тревоги сообщил в Париж, что отношения между Петербургом и Берлином день ото дня становятся все более доверительными. По его сведениям, германское правительство переносило свои козни против франко-русского союза на новую почву. Германофильские органы российской прессы перепечатывают статьи из итальянской "Perseveranza", которые произвели сильное впечатление и могут быть использованы против Франции. В частности в корреспонденции из Петербурга утверждалось, что стремление английского короля содействовать сближению с Россией охладилось в течение его поездки в Киль, что "сердечное согласие" установило некое подобие моральной солидарности между Англией и Францией; что в публике возникает вопрос: неужели Франция оставила Россию, чтобы договориться со своим непримиримым оппонентом47. Англия якобы осознала, что ее главным соперником является Германия, не в момент решения германского правительства строить флот, а в разгар событий, связанных с русско-японской войной.
      Поражения русской армии и флота, а также внутриполитические события приковали всеобщее внимание к положению в России. Нелидов из Парижа сообщал, что при известиях о "кровавом воскресенье" 9 (22) января "во всех слоях буржуазии поднялась настоящая паника". По словам Бомпара, "правительство доказало не только свою жестокость, но и слепоту"48.
      Начало революционных событий в России совпало по времени с правительственным кризисом во Франции. На смену ушедшему в отставку кабинету А. Комба был сформирован новый кабинет под председательством Ш. Рувье. Однако портфель министра иностранных дел сохранил Т. Делькассе. При выступлении с правительственной программой в парламенте министру пришлось отражать атаки членов социалистической фракции. Нелидов добивался мер для прекращения доступа во Францию враждебной России информации. Он просил об этом министра, указывая, что из Петербурга и Варшавы в Париж поступают сведения, подрывающие престиж России в глазах французов49.
      По словам В. Н. Коковцова, события 9 января крайне негативно повлияли на ход его переговоров с французскими банкирами об очередном займе. Из беседы с главой "русского синдиката" банков Э. Нецлином стало очевидно, что "в широких кругах политических деятелей Франции сомневаются, удастся ли русскому правительству овладеть положением и не будет ли оно вынуждено... уступить общественному движению... встав на путь конституционного образа правления"50.
      Несмотря на следовавшие одно за другим поражения в Маньчжурии, в российских правящих кругах не теряли надежды на благоприятный исход войны.
      Для Франции, по мнению министра иностранных дел, в данных обстоятельствах было необходимо: 1) любой ценой сохранить союз с Россией, который утратит свое значение, если Россия погибнет в результате внутренней катастрофы; 2) равно необходимо сохранить 12 млрд. франков, вложенных в русские фонды и промышленность; 3) учитывать, что эскадра Рожественского еще находится на Мадагаскаре, и дальнейшее ее пребывание во французских колониальных водах может осложнить франко-японские отношения; 4) учитывать также, что если революционный кризис парализует российскую мощь, то Германия не преминет воспользоваться этим обстоятельством, дабы оспорить права Франции в Марокко51.
      После поражения под Мукденом активизировалась кампания за прекращение войны. За ее продолжение до победного конца высказывались лишь "Московские ведомости" и "Новое время", но и они выражали недовольство правительством. Виднейшие сановники убеждали Николая II согласиться на подписание мира с Японией. Витте писал Куропаткину: "Основная причина нашего ужасного положения - это война... Ведь эта война беспричинная и бесцельная". Вначале была вспышка "во многом искусственная" патриотизма. А теперь осознали, что это "похоже на государственную авантюру... Прежде министров ненавидели, а теперь презирают"52.
      Министерство финансов остро почувствовало исход мукденских боев, когда французские банкиры, прибывшие в Петербург подписать соглашение о займе, уехали, даже не предупредив министра53, хотя Николай II верил, что "противник вместе со своими союзниками заплатит нам все, что мы издержали"54.
      Стало очевидно, что момент для предложения посреднических услуг созрел. Все же осторожности ради Делькассе, прежде чем отправлять личное послание царю, решил прощупать почву и просил Бомпара выяснить реакцию на Мукденское поражение. Ответ посла был неутешительным. По его словам, многие из тех, кто желал ранее мира, теперь выступают за продолжение войны. Бомпар предлагал министру повременить с предложением мирных услуг. В то же время Нелидов в разговоре с Делькассе сказал, что он "будет писать Ламздорфу, чтобы убедить министра прибегнуть к услугам" французского министра55.
      В английской и французской прессе началась кампания за финансовый бойкот русского правительства. В марте 1905 г. она достигла своего апогея. "Times" упорно развивал тезис о его неплатежеспособности. Министр финансов Коковцов был вынужден обратиться в редакцию с предложением проверить золотые запасы Госбанка. Два корреспондента западных изданий воспользовались предложением министра. "Нет оснований предполагать, что Россия будет вынуждена в скором времени заключить мир вследствие недостатка в денежных средствах", - писал один из них56.
      Сразу после Мукдена Коковцов доложил царю, что с "чисто финансовой точки зрения продолжение войны становится для нас все более и более затруднительным". Его записку обсуждало особое совещание министров под председательством вел. кн. Николая Николаевича. Однако сам Николай II и военные верхи еще не считали войну проигранной. Куропаткин, уже смещенный с поста главнокомандующего, писал Витте: "На суше мы только входим в силу... Неожиданная война с Японией составляет несчастье России, но невовремя оконченная война прибавит к несчастью позор". По наблюдению английского дипломата, "в настоящий момент Россия закусила удила и не хочет говорить о мире. Весь интерес сосредоточен на адмирале Рожественском. Все зависит от него: реформы, мир и жизнь императора"57.
      После неудачи с займом Ламздорф направил Нелидову секретную телеграмму, смысл которой сводился к тому, что "России необходим мир больше, чем когда-либо". Единственно, что, по его словам, удерживало Россию от выступления с предложением мира, были опасения, что японцы могли выставить неприемлемые требования. Послу предписывалось начать зондаж, но держать его в тайне от Японии. Нелидов начал действовать. 23 марта после продолжительной беседы с русским послом Делькассе принял японского посланника и предложил ему свои услуги мирного посредничества. Он предупредил, что передаст подобное предложение российским представителям только в том случае, если Япония не предъявит требований, несовместимых с престижем России. Таким образом, министр приглашал японского дипломата изложить японские условия мира. В ответ услышал, что ему необходимо подумать58.
      30 марта японский посланник Мотоно сообщил, что его правительство ценит посредничество французского министра, но в свою очередь спрашивает, действительно ли Россия желает мира? Делькассе вновь повторил, что огласит мирные предложения России только в том случае, если Япония не предъявит невыполнимых требований, и уточнил, что невыполнимые требования это - контрибуция и территориальные уступки. Японец обещал передать своему правительству слова французского министра, но от себя добавил, что если Япония сможет согласиться со вторым условием, то, будучи истощенной войной, она, скорей всего будет настаивать на возмещении убытков59. Параллельно был начат зондаж в Вашингтоне. Однако, по мнению Нелидова, не в российских выгодах было допускать на Дальнем Востоке такого опасного посредника, как Америка. Ламздорф согласился с его мнением и просил его продолжать зондаж в Париже, рассчитывая "на ловкую помощь Делькассе"60. Но 16 апреля из Парижа пришла неутешительная весть: Япония не согласилась выставить предварительные условия до начала мирных переговоров. Нелидов писал, что если будет решено начать переговоры немедленно, то "можно попросить Делькассе о содействии, поскольку он по-прежнему к нашим услугам". Тот в свою очередь пообещал, что если Россия даст твердое согласие начать переговоры, то он сможет просить Ленсдауна оказать давление на японцев, чтобы те отказались от территориальных претензий61. (Уже весной 1905 г. Япония требовала передачи острова Сахалин.) Вскоре всякие разговоры о мире между Делькассе и Мотоно были прекращены: Япония избрала в качестве посредника президента США Рузвельта.
      Международная ситуация для французского правительства обострялась с каждым днем. Япония все настойчивее протестовала против французского "нейтралитета". Некоторые японские газеты указывали, что помощь, оказываемая России со стороны Франции, такова, что для Англии настал момент выполнить свои союзнические обязательства перед Японией. Об этом официально напомнил Ленсдауну японский посланник Хаяси62.
      К концу русско-японской войны практически все великие державы выступали за ее скорейшее завершение. Мотивы действий каждой из них были разные, но все опасались, что продолжение войны нарушит равновесие на континенте.
      Исход боев под Мукденом обсуждался лондонской прессой и Форин оффис в различных аспектах. Внимание прессы привлекали четыре основные темы: внутреннее положение в России, будущее англо-русских отношений, дальнейшая судьба англо-японского союза и перспективы мира63. Требования Лондона к российскому правительству в первые дни после мукденской катастрофы сформулировал "Standard". В редакционной статье 18 марта отмечалось, что надежды на победу России похоронены. "Поражение России имеет огромное значение для ее взаимоотношений с азиатскими народами. Они увидели, что русская армия сильна только перед лицом неорганизованных народов. Россия как страна не потерпела поражения. Она будет сильнее, чем когда-либо была прежде, если встанет на путь свободы во внутренней жизни и на путь мирной внешней политики". Газета хотела, чтобы царское правительство провело реформы и заключило мир. Это требование стало лейтмотивом всей английской прессы и оставалось им вплоть до окончания войны.
      На внутреннее состояние страны указывал в беседе с Бенкендорфом банкир Ротшильд. По его словам, в марте главной причиной отказа в займе являлся страх перед революцией в России. В начале марта английское посольство в Петербурге предупреждало об "опасности революции, идущей из России"; дипломаты передавали слухи о советах германского императора царю заключить мир ввиду "опасности революции"64.
      Насколько ощущалась в Англии связь войны и революции, видно из того, что в течение нескольких последующих лет английское правительство исходило в своих расчетах из убеждения, что "война бросит Россию в руки революционеров"65. Перспективы мира и перспективы развития революции взвешивались в Лондоне как взаимно обусловливающие друг друга. По мере нарастания революционного брожения мир стал рассматриваться как средство предупреждения революции.
      Другой причиной, побудившей английские и французские правящие круги желать окончания войны, было ясно выраженное во время марокканского кризиса убеждение, что от ослабления России выиграет только Германия. Французский посол в Лондоне Камбон, доказывая Бенкендорфу взаимосвязь действий германского правительства с ослаблением России, говорил: "Вот результаты вашей несчастной войны. В Европе она выгодна только Германии. Вот почему в Лондоне так желают мира и внутренней реорганизации России". По мнению Палеолога, в России вновь "настали времена Бориса Годунова и Пугачева"66.
      Российское посольство в Лондоне сообщало, что после Мукдена прославление японских побед и ратование за англо-японский союз уже не сопровождалось русофобией, как это было раньше. "После Мукденской битвы, - доносило германское посольство, - которая уже обеспечила победу Японии, выступает желание соглашения с Россией, которое и раньше проявлялось, но должно было отступать на задний план"67. "Standard" в статье, посвященной визиту короля Эдуарда в Париж, утверждал, что идет дипломатическая подготовка четверного союза Англии, Франции, России и Японии. В мае 1905 г. лондонский корреспондент французской газеты "Petit Parisien" поинтересовался у ряда влиятельных либералов их мнением по вопросу: желательно или нежелательно сближение между Англией и Россией после войны? В большинстве они высказались в пользу такой коалиции68.
      После цусимской катастрофы в окружении Николая II проявились панические настроения. Правительство начало обсуждать вопрос о прекращении войны. На совещании под председательством царя все его участники, за исключением адмирала Ф. В. Дубасова, высказались за ее прекращение69. Царь и министр иностранных дел начали переговоры с американским послом Дж. Мейером о возможном посредничестве Рузвельта.
      Французские дипломаты обращали пристальное внимание на внутреннее положение империи, требовавшее окончить непопулярную войну, восстановить порядок и провести реформы. Одним из последствий марокканского кризиса, разразившегося весной 1905 г., было всеобщее во французских правящих кругах, по словам Нелидова, "признание немного забытого важного значения, которое имеет для Франции союз с Россией". Видный журналист А. Тардье писал по этому поводу: "Парламент, убаюканный пацифистской песенкой, что война в Маньчжурии его не касается, внезапно пробудился и заметил, что путь от Мукдена до Феца оказался гораздо короче, чем думали, и этот путь пролегает через Париж"70. Германскую циркулярную ноту с требованием созыва конференции по Марокко обсуждал 6 июня 1905 г. французский совет министров.
      Своих коллег Делькассе старался убедить, что Германия не пойдет на риск войны, если узнает, что воевать придется с Англией. За год до этого он говорил, что "нахальная политика Вильгельма II не имеет иного исхода, кроме военного". Сейчас же "вопрос стоит не о личности и не о коммерции, - утверждал министр, - он более широк и серьезен. Речь идет о всей политике и о будущем, а также о том, разорвем ли мы союз с друзьями в угоду Германии". По сообщению Бенкендорфа, заявление Делькассе о том, что Англия готова пойти с Францией до конца, не было голословным71. "Но нам бы от этого легче не стало", - пожаловался впоследствии один французский политик Нелидову; премьер-министр Рувье был уверен, что Германия скорее будет воевать, если Англия поддержит Францию, но Францию в этой войне Англия не спасет, "поскольку английский флот не имеет колес и не сможет защитить Париж"72. Бомпар вспоминал, что при встрече с министром за десять дней до его отставки, тот показал ему документы, свидетельствующие, что Рувье вел секретные переговоры с германским послом в Париже73. Впрочем, правительство приняло решение согласиться на созыв конференции по Марокко. Делькассе был вынужден уйти в отставку.
      Рувье, взявший себе портфель министра иностранных дел, стремился реализовать соглашение с Англией о Марокко на конференции, договорившись заранее с Германией по спорным вопросам. Франко-германский спор временно потерял остроту. Отставка Делькассе в конкретных условиях того времени способствовала определению курса английского правительства на привлечение России на свою сторону. Дипломатическая уступка Франции 6 июня 1905 г. окончательно сорвала планы противопоставления Франции России. По мнению "Times", единственной ошибкой Делькассе было то, что он не смог предвидеть поражения России74.
      Однако марокканский кризис показал, что англо-французский блок не мог противостоять не только Германии и России одновременно, но бессилен перед серьезным дипломатическим натиском одной Германии. Показательна в этом отношении беседа лорда Розбери, бывшего главы Форин оффис, с Э. Греем - главой будущим. Розбери заявил, что "наши друзья-французы трепещут как овцы. Надо искать сильного союзника, поскольку Германия имеет 4 миллиона солдат"75. Правительство решило продолжить дипломатическую поддержку Франции, даже пригрозить Германии вмешательством в возможный военный конфликт на стороне Франции76. Ленсдаун изложил политику по отношению к Франции в беседе с Спринг Райсом, приехавшим из Петербурга. "Со времени 1870 г. Германия дважды хотела развязать войну против Франции, - говорил он. - Оба раза суверены России и Англии предотвратили ее. Сейчас нет русской армии, чтобы помешать нападению на Францию. Германия использовала это в Марокко. Англия не может допустить превращения Франции в германскую провинцию. Она должна для собственной безопасности защищать ее"77.
      Марокканский кризис доказал, что Франция без поддержки со стороны России не может противостоять Германии. Именно в этих событиях выявилась жизненная важность для Франции союза с Россией и ценность франко-русского союза для Англии, как единственно возможной опоры в борьбе с германскими притязаниями. После отставки Делькассе война между английской и немецкой прессой достигла своего апогея. Бенкендорф писал в эти дни, что в Лондоне "Германия является пугалом", и что "отставка Делькассе усилила в Англии германофобию". В это же время германский посол писал из Лондона: "Марокканский кризис обостряется для англичан борьбой за дружбу с Францией; чтобы не допустить гегемонии Германии в Европе, англичане готовы воевать"78. "Одним из самых замечательных моментов внешней политики Франции, - писал Нелидов, - является всеобщее признание немного забытого важного значения, которое имеет для нее союз с Россией, и горячее стремление к миру на Дальнем Востоке". По сообщению "Нового времени", в Париже в те дни жалели о том, что "не смогли ни предвидеть, ни предупредить русско-японской войны"79.
      Поддержать Францию Англия должна была силой обстоятельств. Но, они, же предполагали укрепление позиций России, и ее привлечение на сторону англо-французского блока. Сотрудничество с Францией, рассматриваемое лондонским кабинетом в свое время как средство ослабления франко-русского союза, в новой обстановке превратилось в средство сближения с Россией.
      Англия и Франция, каждая по своим причинам, пристально следили за гибелью на полях Маньчжурии и в водах Тихого океана военной мощи их соперника и союзника. Но затем, когда могущество России оказалось сломленным, и на длительный период она стала безопасной, положение изменилось. К этому времени вражда между Англией и Францией, с одной стороны, и Германией - с другой, чрезвычайно обострилась. В ближайшем будущем она грозила перерасти в вооруженное столкновение. Срочно требовалось найти многочисленную сухопутную армию, ради чего Англия и добивалась соглашения с Россией.
      В Петербурге также проявляли интерес к урегулированию отношений с Англией, а финансовая и политическая зависимость от Франции оказалась сильнее недовольства действиями союзницы. Огромные денежные суммы, которые Третья Республика предоставила России, сыграли свою роль80. Между тем русская казна остро нуждалась в пополнении, поскольку финансовое положение страны подрывалось продолжавшейся войной и разгоравшейся революцией. Наличных денег могло хватить до августа-сентября 1905 года. Средства можно было изыскать только путем заключения очередного займа во Франции. Однако французское правительство обусловливало предоставление его политическими обязательствами.
      Для России после цусимского разгрома мир был крайне необходим; не приходилось теперь выбирать и посредников.
      Предлагая России свои услуги посредника, Рузвельт просил французского посла в Вашингтоне о поддержке со стороны французского правительства81. Французское правительство сознавало, что мир, заключенный при содействии прояпонски настроенных американских политических и дипломатических кругов не может быть благоприятным для России. Но при создавшейся обстановке в Европе Франции этот мир был крайне необходим.
      Чрезмерные японские претензии вызвали со стороны Франции отрицательную реакцию. Несмотря на ряд серьезных поражений, Россия имела больше возможностей для продолжения военных действий, чем истощенная Япония, и поэтому не могла принять слишком тяжелые условия. Бомпар указывал, что, по мнению Ламздорфа, Россия скорее решит продолжать войну, чем согласится на унизительный мир. Необходимо, заключал французский дипломат, чтобы Рузвельт воздействовал на оба правительства, но при этом был осторожнее в требованиях к России, иначе все может провалиться82. Незадолго до начала мирной конференции Рувье объяснил Нелидову, что
      Россия могла бы уплатить контрибуцию в скрытой форме, например в виде оплаты японских займов, заключенных во время войны83. Впоследствии контрибуцию все же пришлось уплатить.
      Ход переговоров показал, что Портсмутский мир вырос на почве общей заинтересованности Японии и России в прекращении войны. Соотношение сил, складывавшееся в Маньчжурии, становилось для Японии все более грозным. Победа при Цусиме дала возможность Японии в третий раз, и теперь успешно, поставить вопрос о мире.
      В последние годы и в России и в Японии были опубликованы ранее неизвестные архивные документы, относящиеся к Портсмутским переговорам. Они показывают, что главе японской делегации Д. Комуре была поставлена жесткая задача - заключить мир любой ценой. Такую задачу перед российской делегацией и Витте Николай II не ставил. Напротив, у него теплилась надежда, что японцы, не приняв жесткие условия, сорвут переговоры и тогда продолжение войны, к которому уже готовилась Россия, будет неизбежно. Но переговоры шли по японскому сценарию: японцы уступали одну позицию за другой: сняли требования уплаты контрибуции, уступки земель в Приморье, овладение всем Сахалином с прилегающими островами, выдачи Японии всех русских военных кораблей, задержанных в нейтральных водах, ликвидации военных укреплений Владивостока и пр. В Петербурге по всем этим позициям Япония получила отказ. Комура стремился любой ценой заключить мир и выжать из ситуации максимум возможного.
      У каждой из великих держав были свои расчеты, а порой и опасения, связанные с окончанием дальневосточной авантюры царизма. Франция ожидала, что возвращение союзницы в Европу облегчит ей задачу противостояния германскому натиску в Северной Африке. Германия стремилась реализовать положения Бьёркского соглашения. Англия новым союзом с Японией рассчитывала положить конец российской экспансии в Средней Азии, но в перспективе видела урегулирование отношений.
      Однако, по мнению Ламздорфа, "чтобы быть действительно в хороших отношениях с Германией, нужен союз с Францией. Иначе мы утратим независимость, а тяжелее немецкого ига я ничего не знаю"84. Этот тезис развивал и Бенкендорф в письмах на имя министра. Он считал невозможным объединить в одном блоке Францию и Германию. Русско-германский союз привел бы к объединению Франции, Англии и Японии против России. "Тогда, - писал Бенкендорф, - мы останемся вдвоем при худших для нас обстоятельствах, так как Германия сильна, а мы ослабли"; Россия "займет второе место, ибо Германия находится в апогее силы", причем союз с Германией сделает для России невозможным финансовые заимствования в Париже и Лондоне85. "Лишь только распространится слух, что в случае войны между Францией и Германией Россия обязалась всей своею мощью поддержать последнюю, - мрачно предрекал он, - весь наш кредит во Франции, очевидно, иссякнет"86.
      В конце года оказалось, что "Россия всем нужна"87. Ламздорф в одном из официальных писем в конце 1905 г. с удовлетворением отмечал, что международный престиж России, несмотря на поражение и внутренние беспорядки, "стоит по-прежнему на высоком уровне. Европейские державы наперебой ищут сближения с ней, стремясь войти в особые соглашения"88.
      В Двойственном союзе, не без влияния событий на Дальнем Востоке, обозначились неблагоприятные для России тенденции. Было бы, однако, неправильным трактовать ход событий, таким образом, что Россия якобы превратилась в младшего партнера Франции и оказалась в односторонней зависимости от нее. Заинтересованность Франции в дипломатической и военной поддержке России в случае перерастания марокканского кризиса в военное столкновение оставалась значительной. Что касается финансовых отношений двух стран, то они представлялись взаимовыгодными для обеих сторон. Борьба внутри союза оказалась тем более упорной, что российское правительство привыкло к иному положению в группировке и рассматривало свое ослабление как явление временное.
      События на Дальнем Востоке не только сыграли определяющую роль в изменениях внутри Двойственного союза, но и повлияли на курс французской политики. Франция, обеспокоенная за свои восточные границы, начинает искать новых союзников, в результате чего изменились ее взаимоотношения с Англией.
      Примечания
      1. ТЕЙЛОР А. Дж. П. Борьба за господство в Европе. 1848 - 1918. М. 1958; ХВОСТОВ В. М. История дипломатии. Т. 2. М. 1963.
      2. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. Политархив, оп. 482, д. 2980, л. 26-33 об.
      3. Цит. по: КОРЯКОВ В. П. Политика Франции в Китае в конце XIX в. М. 1985, с. 142 - 155.
      4. РЫБАЧЕНОК И. С. Союз с Францией во внешней политике России в конце XIX в. М. 1993, с. 219.
      5. КОРЯКОВ В. П. Ук. соч., с. 142 - 153.
      6. РЫБАЧЕНОК И. С, Ук. соч., с. 219 - 220.
      7. КОРЯКОВ В. П. Ук. соч., с.156.
      8. АВПРИ, ф. Коллекция документальных материалов из личных архивов чиновников МИД, оп. 787. Архив Ф. Ф. Мартенса, д. 4, л. 34об.
      9. Там же; СУББОТИН Ю. Ф. А. Н. Куропаткин и дальневосточный конфликт. В кн.: Россия: международное положение и военный потенциал в середине XIX - начале XX века. М. 2003, с. 138.
      10. СЕРГЕЕВ Е. Ю. Политика Великобритании и Германии на Дальнем Востоке. 1897 - 1903. М. 1998, с. 132.
      11. ОСТРИКОВ П. И. Политика Англии в Китае в 1900 - 1914 гг. В кн.: Международные отношения в Азии: новое и новейшее время. М. 1998, с. 23.
      12. СЕРГЕЕВ Е. Ю., УЛУНЯН А. А. Военные агенты Российской империи в Европе. 1900 - 1914. М. 1999, с. 58.
      13. ОСТРИКОВ П. И. Ук. соч., с. 23.
      14. Там же, с. 24.
      15. LUNTINEN P. The French information on the Russian war plans, 1880 - 1914. Helsinki. 1984, p. 82 - 83.
      16. British documents on the origins of the war (BD). Vol. 2. London. 1927, N 51.
      17. С конца XIX в. и до 1940 г. внеконституционный орган Японии, состоявший из старейших руководящих политических деятелей страны. Давал рекомендации императору по важнейшим политическим делам, включая объявление войны и заключение мира.
      18. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1902 г., оп. 470, д. 64, л. 71.
      19. Цит. по: СЕРГЕЕВ Е. Ю., УЛУНЯН А. А. Ук. соч., с. 58.
      20. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1902 г., оп. 470, д. 74, т. 1, л. 33 об., 36об. - 37об.
      21. RENOUVIN P. La politique exterieure de Th. Delcasse. Paris. 1954, p. 17.
      22. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1902 г., оп. 470, д. 74, т. 1, л. 66 - 67об., 69об.
      23. Цит. по: РОМАНОВ Б. А. Россия в Маньчжурии. Л. 1928, с. 25.
      24. Цит. по: СЕРГЕЕВ Е. Ю. Франция глазами военных атташе Российской империи. В кн.: Россия и Франция. XVIII - XX века. Вып. 3. М. 2000, с. 200.
      25. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1902 г., оп. 470, д. 14, л. 66-66об.
      26. Там же, л. 243.
      27. Там же, л. 206.
      28. Documents diplomatiques francais. Ser. 2me (DDF). Т. 4. Paris. 1932, p. 175; ВОРОНОВ Е. Н. Франко-русские дипломатические отношения накануне и в период марокканских кризисов. Канд. дисс. Курск. 2004, с. 32.
      29. ВОРОНОВ Е. Н. Ук. соч., с. 32.
      30. PALEOLOGUE М. Un grand tournant de la politique mondiale. Paris. 1934, p. 22.
      31. ГРЮНВАЛЬД К. Франко-русские союзы. М. 1968, с. 219.
      32. LUNTINEN P. Op. cit., p. 89 - 90.
      33. АВПРИ, ф. Отчеты МИД, оп. 475, д. 1904, л. 6.
      34. ВОРОНОВ Е. Н. Ук. соч., с. 34.
      35. DDF. Vol. 4, N 246; NEWTON Р. С. Lord Lansdown. A biography. Lnd. 1929, p. 308; BD. Vol. 4. Lnd. 1929, p. 211; DDF. Vol. 4, N 121.
      36. Цит. по: ОСТАЛЬЦЕВА А. Ф. Англо-французское соглашение 1904 г. и англо-русские отношения. - Ученые записки Саратовского университета, 1958, т. 66, с. 243.
      37. BD. Vol. 2. N 259; DDF. Vol. 4, N 121; DDF. Vol. 4, N 246.
      38. Цит. по: РОМАНОВ Б. А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны. М. - Л. 1955, с. 262.
      39. PINON R. Origines et resultats de la guerre Russo-Japonais. Paris. 1936, p. 216.
      40. BD. Vol. 3. Lnd. 1928, p. 401.
      41. BOMPARD M. Mon ambassade en Russie. 1903 - 1908. Paris. 1937, p. 54 - 55.
      42. DDF. Vol. 5. Paris. 1934, N 122.
      43. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1904 г., оп. 470, д. 85, л. 562, 616.
      44. ОСТАЛЫДЕВА А. Ф. Ук. соч., с. 64; DDF. Vol. 5, N 145.
      45. АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 2747, л. 17 - 18, 29, 44.
      46. Там же, л. 88, 150, 191 - 192.
      47. DDF. Vol. 5, NN 269, 310.
      48. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 86а, л. 24; DDF. Vol. 6, N 53.
      49. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 86а, л. 41 - 42; д. 866, л. 125 - 128.
      50. КОКОВЦОВ В. Н. Из моего прошлого. Минск. 2004, с. 56.
      51. DDF. Vol. 6, р. 259.
      52. Новое время 1(14).II.1905; Московские ведомости 2(15).II.1905; ОСТАЛЫДЕВА А. Ф. Ук. соч., с. 261; ВИТТЕ С. Ю. Воспоминания. Т. 2. М. 1960, с. 74.
      53. DDF. Vol. 6, N 148.
      54. Цит. по: КОКОВЦОВ В. Н. Ук. соч., с. 39.
      55. DDF. Vol. 6, N 147; PALEOLOGUE M. Op. cit, p. 261.
      56. The Times, 8, 11, 14.III.1905; ОСТАЛЬЦЕВА А. Ф. Англо-русское соглашение 1907 года. Саратов. 1977, с. 85.
      57. Красный архив, 1925, т. 6(19), с. 77 - 78; The letters and friendship of Sir Cecil Spring Rice. Vol. 1. N.Y. 1929, p. 471.
      58. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 87, л. 695; д. 866, л. 163.
      59. Там же, л. 201.
      60. Там же, л. 205; д. 87, л. 718.
      61. Там же, д. 866, л. 220, 261.
      62. Там же, л. 268.
      63. Там же, д. 74, л. 139 - 159.
      64. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 102 - 105; The letters and friendship of Sir Cecil Spring Rice. Vol. 1, p. 464.
      65. BD. Vol. 5, p. 326.
      66. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 449; PALEOLOGUE M. Op. cit., p. 318.
      67. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 198 - 203; Die groBe Politik der europaischen Kabinette 1871 - 1914 (GP). Bd. 20, Heft 2. Brl. 1927, N 6846.
      68. Русское слово, 25.IV.(8.V.)1905; ОСТАЛЬЦЕВА А. Ф. Англо-русское соглашение 1907 г., с. 100, 24, 262.
      69. Красный архив, 1928, т. 3(28), с. 201.
      70. BOMPARD M. Op. cit., р. 129; РОЗЕНТАЛЬ Э. М. Дипломатическая история русско-французского союза в начале XX века. М. 1960, с. 225.
      71. PALEOLOGUE M. Op. cit., p. 98; АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 1385, л. 34.
      72. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 86а, л. 76; DDF. Vol. 4, р. 557 - 559.
      73. BOMPARD M. Op. cit., p. 126.
      74. The Times, 7.VI.1905.
      75. TREVELYAN G. M. Grey of Fallodon being the life of sir Edward Grey afterwards viscount Grey of Fallodon. London. 1938, p. 170.
      76. GP. Bd. 20, Heft 2, N 6860.
      77. GWINN S. Op. cit, vol. 1, p. 474.
      78. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 322, 410; GP. Bd. 20, Heft 2, N 6867.
      79. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 86а, л. 76; Новое время, 24.V.(8.V1.)1905.
      80. Русские финансы и европейская биржа в 1904 - 1906 гг. М. - Л. 1926, с. 23.
      81. DDF. Vol. 7. Paris. 1937, N 41, 46.
      82. Ibid., N 57.
      83. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 87, л. 245.
      84. Красный архив, 1924, т. 5, с. 35.
      85. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 513 - 514, 520; д. 75, л. 62 - 69.
      86. Там же, ф. Секретный архив, оп. 462, д. 236/237, л. 9.
      87. Новое время, 28.XII.1905.
      88. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 80, л. 117об.