• Announcements

    • Saygo

      Дисклеймер   12/10/2015

      Перед скачиванием файлов вы берете на себя обязательство использовать их только в учебной и научной деятельности.

Фома Сплитский. История архиепископов Салоны и Сплита

   (0 reviews)
Sign in to follow this  
Followers 0

1 Screenshot

About This File

Фома Сплитский. История архиепископов Салоны и Сплита / Перевод, комм. О. А. Аки­мовой. — М.: Издательство «Индрик», 1997. — 320 с. — ISBN 5-85759-063-9

Содержание

Введeние 7
История архиепископов Салоны и Сплита 23
I. О Далмации 25
И. О Салоне 26
III. О святом Домнии и святом Домнионе 28
IV. О сооружении здания, именуемого Spalatum 29
V. О Гликерии и Натале, пресулах Салоны 31
VI. О схизматике Максиме 33
VII. Как была захвачена Салона 34
VIII. Как салонцы бежали на острова 38
IX. Как жители Салоны расселились по разным местам 39
X. Как возвратившиеся с островов пришли в Спалато 40
XI. Об Иоанне, первом сплитском архиепископе 41
XII. О перенесении [мощей] святых Домния и Анастасия 42
XIII. Перечень епископов, о которых сохранилась память 43
XIV. О нашествии венгров 44
XV. Об отделении епископов Верхней Далмации 44
XVI. О возведении в архиепископы Лаврентия 47
XVII. Как началось владычество венгров над Далмацией и Хорватией 52
XVIII. Как Манас хотел предать город 54
XIX. Об отделении Задарской церкви 55
XX. О Хварском епископстве 57
XXI. Об архиепископе Райнерии 61
XXII. Об архиепископах - Петре и еще другом Петре 64
XXIII. Об архиепископе Бернарде 65
XXIV. О первом взятии Задара 68
XXV. О походе короля Андрея 72
XXVI. О выдвижении Гунцела 74
XXVII. О победе, одержанной над цетинцами 79
XXVIII. О комите Петре 82
XXIX. О войне, которая велась из-за поместья Острог 83
XXX. О войне, которая велась с Домальдом 84
XXXI. О скандальной ссоре между архиепископом и архидиаконом 85
XXXII. О комите Григории 90
XXXIII. О подесте Гаргане 94
XXXIV. О правлении Гаргана 96
XXXV. О войне, которую он вел с пиратами 99
XXXVI. О татарской напасти 104
XXXVII. О свойствах татар 113
XXXVIII. О бегстве венгров 116
XXXIX. О жестокости татар 117
XL. О смерти Гунцела 121
XLI. О возмущении из-за монастыря св. Стефана 121
XLII. О втором взятии Задара 124
XLIII. О войне, которая разразилась между сплитчанами и трогирянами 125
XLIV. О бунте мирян во время выборов 126
XLV. О войне, которую сплитчане вели с трогирянами 129
XLVI. Об архиепископе Рогерии 138
XLVII. О прибытии короля Конрада 140
XLVIII. О втором приезде короля Белы 141
XLIX. О приезде королевы 141
Комментарий 147
Указатель личных имен 218
Указатель географических и этнических названий 226
Приложение 231
От редактора латинского текста 232
Historia Salonitanorum pontificum atque Spalatensium 233





User Feedback

You may only provide a review once you have downloaded the file.

There are no reviews to display.

  • Similar Content

    • Каримова Н. Э., Тулибаева Ж. М. Китайские и тимуридские источники о взаимоотношениях Китая и Центральной Азии в конце XIV - первой четверти XV в.
      By Saygo
      Каримова Н. Э., Тулибаева Ж. М. Китайские и тимуридские источники о взаимоотношениях Китая и Центральной Азии в конце XIV - первой четверти XV в. // Вопросы истории. - 2019. - № 7. - С. 64-79.
      Публикация посвящена истории взаимоотношений Китая с государствами Центральной Азии в конце XIV — первой четверти XV века. На основе анализа сведений из китайских и тимуридских источников, исследуются характерные особенности их посольских и торговых связей в рассматриваемый период. Работа подготовлена в рамках гранта Министерства образования и науки Республики Казахстан по финансированию фундаментальных и прикладных научных исследований.
      Империя Мин (1368—1644) была провозглашена в Китае в 1368 г., но под властью нового правительства находились далеко не все провинции, составлявшие «собственно Китай». В конце XIV в. основные военные силы минского правительства были сосредоточены на северо-западных рубежах.
      Для защиты сухопутных торговых путей в страны Центральной Азии и далее на Запад, а также в целях установления своего господства в Восточном Туркестане, первому китайскому императору Мин Тайцзу (1368—1398) необходимо было контролировать приграничные с Китаем северные территории.
      Минская империя начала восстанавливать движение по сухопутным путям на Запад лишь в первой четверти XV в., предварительно укрепив отношения со странами Южных морей. Это было связано, прежде всего, с нестабильностью на северных границах Китая, где продолжались войны с монголами, кроме того, удаленностью первой минской столицы (Нанкина) от северо-западных границ. Перенос столицы в начале XV в. в Пекин не мог не способствовать возрастанию внимания к северо-западным сухопутным рубежам.
      В условиях формирования в Китае нового централизованного государства главной задачей внешней политики минского правительства было «восстановление международного престижа как суверенного государства и прекращение вторжений извне»1. Достижение этих целей требовало гибкости при контактах с сопредельными странами.
      Первое время императоры династии Мин проводили в отношении стран Туркестана политику «хуай жоу» (политика расслабления, добрым отношением привлекающая на свою сторону). Например, в главе 89 «Мин Тайцзун шилу» («Правдивые записи об императоре Мин Тайцзуне») отмечено: «Высочайшее указание ганьсуйскому цзунбингуаню (чиновник для поручений. — Н. К., Ж. Т.) Ли Биню: Мухаммад (Махама) из Бешбалыка направил посла с дарами. Торговцы из этого города поступают по своему желанию. Люди издалека... радушно принимать, заботиться, обязательно следить, чтобы добрым отношением привлекать на свою сторону.»2.
      Во второй половине XIV в. для отношений минского двора с иноземными государствами был весьма характерен принцип «много давать и мало получать»3. При такой политике первоначальная форма торгового обмена в виде «даров-вознаграждений» стала трансформироваться. Имея при себе товары, помимо тех, что были предназначены императору, они обменивались ими с населением внутренних районов Китая. Торговые люди часто выдавали себя за посланцев с дарами, проникали в Китай и торговали в различных городах Ганьсу и Шаньси. Согласно историческим документам, «. послы из западных стран в большинстве своем купцы, под видом подношения даров, обладая покровительственной принадлежностью к различным ведомствам, действуют в собственных интересах»4.
      Правители центральноазиатских государств под видом подношения подарков правящей династии Китая организовывали торговые отряды, снабжая их огромным количеством «даров», а на самом деле «товаров», которые те распродавали по дороге к китайской столице, а затем — на постоялых дворах в самой столице. Практика, когда ввозимые лошади делились на две части — десяток лошадей императору в дар, а остальные на продажу — часто использовалась членами дипломатических миссий.
      Зарубежные посланники к минскому двору иногда пытались увеличить в списке преподносимой ими «дани» перечень подарков, предназначенных лично императору, надеясь получить в ответ еще более ценные дары. С этой целью иногда изготавливались фальшивые посольские грамоты. Более того, осознавая выгоду «дани» для себя, они просили «разрешения» приносить «дань». Например, в «Мин ши» отмечено, что «вожди варваров неоднократно добивались права приносить дань»5, «[варварам] разрешили приносить дань»6, «прислали людей с грамотой... с просьбой [разрешить] принесение [дани]»7. Были случаи отказа минского Китая от «дани», например, однажды минский император пригрозил Турфану «навечно запретить приносить дань»8. Иногда двор принимал компромиссные решения: «дань» не отвергать, однако «вознаграждение» уменьшить9.
      Многочисленные факты нарушения сроков принесения иноземцами «дани», а также несоответствие числа упоминаний «даннических» посольств в китайских хрониках и династийных историях отмечают исследователи отношений минского Китая с государствами Центральной Азии. Если в «Мин шилу» упоминаются практически все приезды посольств, то в «Мин ши», в разделе «Бэньцзи» (Основные анналы) — только четверть. Еще меньше упоминаний о приезде посольств из государств Западного края в разделе «Сиюй чжуань».
      Исследователи считают, что это связано с тем, что составители династийной истории «Мин ши» сохранили средний интервал принесения «дани» чужеземцами (примерно раз в три года), чтобы создать на бумаге иллюзию их подчинения установленным в Китае правилам, тогда как в действительности такая периодичность не соблюдалась10. Таким образом, существует еще одно подтверждение номинального характера «дани», приносимой минскому двору.
      В китайских источниках сохранилось достаточно сведений о со­вместных посольствах стран, расположенных к западу от Китая. Например, в главе 254 «Мин Тайцзун шилу» записано: «в 20-й год Юнлэ (1422 г.) Чжэмаэрдин из Лючэна, а также кумульский даши (глава, учитель, наставник буддийской школы. — Н. К., Ж. Т.) Лудубудин и другие преподнесли две тысячи с лишним овец, [в ответ] пожалованы подарки»11. Там же, в главе 140, находится свидетельство того, что в «в 11-й год Юнлэ (1413 г.) из Хочжоу, Лючэна, Кашгара и других мест прибыли послы с дарами — западными лошадьми, львами, леопардами и др., в ответ пожалованы подарки»12.
      В «Сиюй чжуань» («Повествовании о Западных странах»), в главе 332 «Мин ши» сказано, что в «середине правления Хунъу (1368—1398) из Самарканда несколько сот человек прибыли в Бешбалык. Их ван (глава, князь, правитель. — Н. К., Ж. Т.) Хайдар-ходжа (Хэйдыэр-хочжэ) направил цяньху (мингбаши, тысячник. — Н. К, Ж. Т.) Джамал ад-Дина (Хамалидин) с дарами. В 1391 г. достигли столицы, преподнесли лошадей.»13
      Послы и торговцы из государств Центральной Азии часто прибывали с посольскими караванами к китайскому императорскому двору. Выше уже говорилось о приезде послов из Самарканда в Китай через Бешбалык. По данным китайских источников, за период правления в Китае первого императора Мин — Тайцзу (1368—1398) — Амир Тимур прислал семь посольств: в 1388 г. прибыл посол Мавлана Хафизи (Маньла Хафэйсы) с лошадьми (15 голов) и двумя верблюдами; в 1389 г. он же привез в Китай 205 лошадей; в 1392 г. Шайх Али (Шэхали) доставил лошадей, верблюдов и местные товары; на следующий год (1393) посольство из Самарканда привезло лошадей (84), верблюдов (6), ворсистую ткань (6 кусков) и другие местные товары; в 1395 г. посол Далимиши прибыл в столицу Китая с лошадьми (200); на следующий год он же пригнал 212 лошадей; наконец, в 1397 г. некто Алемадань (как отмечают китайские документы, мусульманин) и еще 20 человек, а также мусульманин Чжалула и его люди (191 чел.) пригнали в Китай 1095 лошадей14.
      В главе 56 «Мин Тайцзун шилу» есть запись о послах, направленных из Самарканда Халил Султаном: «1408 г. Из Самарканда Шайх Нур ад-Дин (Шахэй Нуэрдин) и другие преподнесли лошадей...»15. В 1409 и 1410 гг. снова прибыли послы из Самарканда — Мухаммад и Ходжа Умар, которые преподнесли «лошадей, необработанный нефрит, нашатырь», в ответ им «пожалованы деньги, одежда». Это сведения также из «Правдивых записей о Тайцзуне» (гл. 62 и 71)16.
      Все товары местного производства, преподносившиеся в качестве даров императорам династии Мин, можно классифицировать по следующим основным видам: домашние животные (лошади, верблюды, овцы); шкурки соболя, горностая, овец и других животных; хлопчатобумажные и шерстяные ткани, войлок, грубая шерстяная ткань, сотканная из овечьей шерсти, тафта и другие виды тканей; редкие животные, среди которых львы, леопарды, тигры, слоны; дорогие лекарственные растения и материалы — шафран (фанъухуа), панты, рога сайгаков, мастика (жусян); драгоценные и полудрагоценные камни для ювелирных изделий — нефрит (яшма), алмазы, агаты, кораллы; традиционная продукция ручного производства — булатные мечи, различные ножи, седла; а также другая разнообразная продукция — особый краситель (хуэйхуэйцин и хун хуа), такамахак (хутунлэй), зеркала, бронзовые колокола, нашатырь и др.
      О применении некоторых из них сообщается в китайских источниках, например, о мастике (жусян), которую еще называют «лудунсян». Это затвердевшая смола соснового дерева, использовавшаяся в китайской медицине. Нашатырь также широко применялся в китайской медицине, а также в сельском хозяйстве и промышленности.
      Особый краситель «хуэйхуэйцин» — это вид краски, необходимый при производстве фарфора. В «Правдивых записях» есть сведения о том, что «. хуэйхуэйцин мусульманские чужеземцы из западных стран привезли в дар, купить его трудно»17.
      «Хун хуа» или «хуан лань» — сафлор, растение, которое проникло в Китай с Запада во II в. до н.э. В китайских источниках есть сведения, что растение «хуан лань» было привезено Чжан Цянем, известным китайским путешественником и дипломатом II в. до н.э., и быстро распространилось по стране. В течение многих веков последующие поколения сажали его и получали плоды. В высушенном виде оно употреблялось для окраски шелка.
      В китайской литературе периода Хань (206 г. до н.э. — 220 г.) приводятся многочисленные данные о красителях, применяемых для окраски тканей. Одним из самых распространенных из них в течение всей истории Китая было красящее в синий цвет индиго, которое добывалось из ствола и листьев ряда растений, объединенных общим термином «лань» (синий). Впервые упоминание об индиго встречается в «Ши цзине»18. Для получения желтого цвета ткани красили корой бархатного дерева «бо». В древних китайских письменных источниках названо несколько растений, используемых для окраски тканей в черный цвет. Одним из красителей являлось растение «шу вэй», стебель и листья которого служили для изготовления красок19.
      В книге «Золотые персики Самарканда» рассказывается о «хутунлэе», который еще называют «хутунцзянь, хутунлюй, такамахак», это — камедь (живица) «бальзамного тополя» (хутун). Камедь широко использовалась в медицине при лечении лихорадки, болезней желудка, а также при изготовлении ювелирных изделий. Камедь поступала в Китай из Ирана и центральноазиатского региона20.
      «Хуцзюань даобу» — это вид хлопчатобумажной ткани, производимой в Восточном Туркестане, условно ее называли тюль, тафта. Выращивание хлопка в Туркестане имеет давнюю историю. Как отмечает китайский историк Хэ Янь, только после эпох Сун (960—1279) и Юань (1279—1368) хлопок проник во внутренние районы Китая21. И в начале эпохи Мин китайцы еще не могли полностью удовлетворять свои потребности в хлопке, во многом из-за противостояния с северными монголами. Таким образом, привозимая из стран Туркестана тафта, была одним из важных продуктов обмена с Китаем.
      Ценные камни привозились, в основном, из районов Кашгара и Хотана, а редкие животные доставлялись из стран Центральной и Западной Азии и из других мест.
      Важнейшей же статьей в товарообороте государств Туркестана с Китаем была торговля лошадьми. В северных районах славились усуньские и илийские скакуны, а в южных были известны породы «яньци», «хэчжун» и другие. В центральноазиатском регионе с древних веков занимались разведением знаменитых лошадей, среди которых китайские императоры особенно ценили ферганских скакунов, называя их «небесными» (тяньма) и «потеющими кровью» (ханьсюэ ма).
      Далеко за пределами региона были известны самаркандские и хорезмские скакуны. Согласно источнику «Тан хуэйяо» («Сводное обозрение династии Тан»), «лошади Канго... это порода даваньских лошадей, описания очень схожи»22. Китайский историк Лань Ци, исследователь истории Самарканда, на основании данных многих письменных источников, делает вывод, что танские императоры мечтали заполучить самаркандских лошадей23.
      Во время военных конфликтов Минской династии с северными монголами и чжурчжэнами 24 возникала острая потребность в большем количестве лошадей. В сложившейся ситуации императоры поощряли ввоз в страну и торговлю лошадьми на крупных базарах в Ганьчжоу, Лянчжоу, Ланьчжоу, Нинся. Количество лошадей увеличивалось вплоть до правления императора Цзяцзин (1521—1567).
      По сведениям китайских источников, наибольшее число лошадей в период Мин поставлялось из Кумула и государства ойратов Вала. А во время правления Тяньшунь (1457—1464) из Вала пригнали самое большое число лошадей за один раз: тогда «прибыло свыше трех тыс. чел., пригнавших более 10 тыс. лошадей»25.
      Центральноазиатские послы и торговцы вывозили из Китая чай, китайский шелк, фарфоровые изделия, ревень, мускус и другие товары. Исторические хроники эпохи Мин скрупулезно перечисляют китайские товары, которые пользовались спросом у чужеземцев. Например, в «Докладах императорам Мин из иноземных и даннических стран» имеются сведения о просьбах послов выдать им в ответ на принесенную «дань» определенные китайские товары.
      На вывоз некоторых товаров, производившихся в Китае, были наложены запрет или ограничения. Например, в главе 71 «Мин Инцзун шилу» («Правдивые записи об императоре Мин Инцзуне») есть сведения о том, что в «5-й год Чжэнтун (1440 г.) из Кумула и других мест посол Тото-Бухуа (Токто) и другие прибыли ко двору с дарами, пожелали в награду поменять тафту на чай, тюль и другие товары. Чай является продуктом, запрещенным к вывозу за пределы Китая. Тюль и другие товары можно обменять...»26
      Минские послы, направляясь в города Туркестана, кроме императорских указов брали с собой большое число дорогих предметов (золотую и серебряную посуду, фарфор и др.), которыми одаривали местных правителей, кроме того, жаловали им большое количество денег (цайби и хоби) и различные титулы. В китайских источниках эта форма обмена дарами названа «гун-цы», что дословно означает «дары — вознаграждения». В китайских источниках принято значение иероглифа «гун» — как «дань», но дары, подносимые императорам правящих династий Китая, нельзя было рассматривать всегда как свидетельство отношения вассала к своему сюзерену, тем более, что в ответ они получали подарки, по ценности иногда превосходившие преподнесенные дары27.
      В главе 113 «Правдивых записей» приводятся сведения об ограничении на закупку чая: «В 4-й год Тяньшунь (1473 г.) кумульский чжуншунь-ван (правитель преданный и покорный. — Н. К., Ж. Т) Манавэньдашири и другие отправили посла Шидалимиши и других ко двору. Это посоль­ство просит разрешения купить тюль, чай, фарфор и другие товары. на чай и металлические орудия нельзя обмениваться, только по специальному разрешению можно вывозить их за пределы Китая»28.
      В главе 74 «Правдивых записей о Уцзуне (1506—1522), императоре династии Мин» («Мин Уцзун шилу») записано, что в «6-й год Чжэндэ (1511 г.) кумульский чжуншунь-ван Султан-Баязет (Сутань-Баяцзи) отправил посла Аду-ходжу и других с дарами, а те незаконно скупали чай у населения. Императорским указом [отмечено] нарушение государственных запретов. Законом нужно уменьшить награду»29.
      Чай был одним из наиболее желанных предметов обмена с Китаем, он имел большое значение в повседневной жизни кочевников. Правящая династия Китая считала, что строгие правила, ограничивавшие вывоз чая из страны, являются действенной мерой по надзору и расширению китайского влияния на Туркестан. С точки зрения китайских чиновников, проводимая чайная политика обеспечивала контроль над «варварами» лучше, чем десятки тысяч хорошо вооруженных воинов30.
      В «Своде законов династии Мин» приводятся следующие сведения о товарах, входивших в статью разрешенных для купли приезжавшим в столицу послам и торговцам. О посольстве из Кумула, посетившего столицу, говорилось, что каждому человеку было разрешено купить: «чай — 50 цзиней (примерно 0,5 кг), фарфор «цинхуа» — 50 штук, медно-оловяный сосуд для супа — штук, тонкий шелк (газ) каждого цвета по 15 кусков, тюль (тафта) — 30 кусков, 3 ткацких челнока, вручную сотканное полотно — 30 кусков, хлопок — 30 цзиней, цветной ковер — 2 штуки, бумажные кони (с изображением бодисатв) — 300 листов, красители — 5 цзиней, фрукты, сахарный песок, сухой имбирь, каждого по 30 цзиней, лекарств — 30 цзиней, слива “муме” — 30 цзиней, черно-белые квасцы — 10 цзиней. Неразрешенных товаров много. На постоялом дворе открыт базар на 5 дней...»31 Из примера видно, что торговцы вывозили из Китая в свои страны огромное количество товаров, которые выгодно продавали, поэтому в свои последующие поездки они брали с собой еще большее число даров, а на самом деле товаров, чтобы обменять их у населения Китая.
      Послы и торговцы, составлявшие торгово-посольские караваны, отправленные под видом подношения даров, занимаясь куплей-продажей, по нескольку лет не возвращались домой. Например, в главе 3 «Мин Шицзун шилу» («Правдивых записей о Шицзуне, императоре династии Мин») сказано, что «в 1512 году турфанские [и] кумульские послы прибыли с дарами, торговали в столице. Остались на три-четыре года»32. Там же, в главе 100, есть сведения, что «в 1529 году из Кумула и других мест прибыли послы с дарами. По дороге останавливаются, торгуют, стремятся к выгоде, по прошествии года не возвращаются»33.
      В качестве преференций для стран Туркестана, Минский двор позволял их посольствам не платить взимаемые налоги и свободно торговать с населением. Поощряя приезды центральноазиатских посольств, император Чэнцзу (1403—1425) таким образом использовал местную политическую власть этого региона для устранения монгольской угрозы с севера. Как отмечено в «Повествовании о Западных странах», в главе 332 «Мин ши», в год восхождения на трон (1403 г.) Чэнцзу издал высочайший указ, в котором, в частности, было сказано: «... отныне всех чужеземцев пропускать в Китай, повиноваться»34.
      При подобной политике поощрения торговые караваны из стран, лежавших западнее Китая, «заполнили все дороги», их повозки, груженные товарами, «достигали более ста»35. В первую четверть XV в. торговые отношения Поднебесной с западными странами достигли наивысшего расцвета за весь период правления династии Мин.
      Естественно, что количество посольств из Туркестана стало увеличиваться, а число людей в них расти. Иногда прибывало до десяти посольств в год из одного государства. Еще предыдущее не успевало уехать, как следующее уже приезжало. Количество людей в них было различным, самое многочисленное насчитывало свыше 1800 человек36.
      Государства Центральной Азии старались поддерживать торговые отношения с Китаем, откуда поступали товары, ставшие уже необходимыми в повседневной жизни, а со стороны Минской династии торговля была важным действенным рычагом политического воздействия на ближайших соседей. Как пишет китайский историк Хэ Янь, правящие династии часто проводили так называемую политику «закрытых дверей» по отношению к отдельным странам Туркестана, наказывая таким образом их правителей37. Хотя на самом деле в китайских источниках есть свидетельства, как турфанский Султан-Ахмад, захватив Хами (Кумул), закрыл проход Цзяюйгуань, тем самым приостановив торговые отношения Китая с западными странами: «Султан-Ахмад... грабил все караулы, слышно напал на Сучжоу, опустошил Ганьчжоу. В 7-й год Хунчжи [1494 г.] закрыл Цзяюйгуань, прекратились дары из Сиюя (Западных стран), приказал недовольным возвратиться на Запад [домой], оставил 400 оседланных лошадей в Хами (Кумуле)...»38
      И все же, несмотря на частые конфликты между правителями Восточного Туркестана и династии Мин, в эпоху Мин установились сравнительно стабильные и регулярные торговые отношения, которые положительным образом влияли на расширение экономических и культурных взаимосвязей и на подъем хозяйственной деятельности внутри этих стран. Огромную роль в этом сыграл возрожденный Великий шелковый путь.
      Основатель династии Мин не уделял должного внимания отношениям с центральноазиатским регионом. Хотя, в китайских источниках есть записи о прибытии нескольких посольств от Амира Тимура за последние два десятилетия XIV столетия, вероятно, их составляли не официальные лица, а просто торговцы из Центральной Азии, которые называли себя посланниками Тимура, чтобы получить возможность заниматься коммерцией на рынке Китая. Купцы знали, что они могли проникнуть в Поднебесную только как официальные посланники, но не как частные лица39.
      Первым немногочисленным миссиям из Центральной Азии был оказан сердечный прием. Этот краткий период хороших отношений закончился прибытием посольства из Самарканда в октябре 1394 г., которое привезло 200 лошадей и письмо, якобы написанное Амиром Тимуром. Письмо расхваливало китайского императора и признавало его выдающейся личностью в мире40. Однако использование в тексте послания самоуничижительных слов, таких как «не знаем, как отблагодарить за милость», «счастье, которое дотоле нам не было ведомо», «с почтением услышал о совершенствах мудрейшего»41, вызывает сомнение в подлинности данного письма. Трудно представить, чтобы Амир Тимур, известный жестким и воинственным характером, написал такое заискивающее официальное послание.
      Минский император, тем не менее, польщенный «подчинением» известного мусульманского завоевателя, в 1395 г. послал дипломатическую миссию в Самарканд. Он отправил Фу Аня, Го Чжи, цензора Яо Чэня, евнуха Лю Вэя и еще 1500 чел., чтобы продемонстрировать свою благосклонность в обмен на лояльность. Ответное послание минского императора, в котором Амир Тимур именовался «вассалом», разгневало центральноазиатского правителя. Он распорядился задержать Фу Аня и все посольство, отправив их в турне по своей обширной территории от Самарканда до Исфахана с целью попытаться впечатлить своей империей42.
      Два года спустя, в 1397 г., китайский двор, обеспокоенный судьбой своих посланников, направил второе посольство во главе со специальным уполномоченным Чэнь Дэвенем, чтобы навести справки, но и оно также было задержано Тимуром. В следующем году император Мин Тайцзу умер, а волнения в стране после его смерти временно отвлекли китайское правительство от дальнейших действий43. Тимуридский историограф Шараф ад-Дин Али Йазди, описывая события 1397 г., упоминает о прибытии китайских послов в ставку Амира Тимура во время его зимовки в селе Чиназ Ташкентского вилайета. Согласно сведениям придворного историографа, китайские послы преподнесли соответствующие подарки. Амир Тимур, хорошо приняв послов китайского императора, разрешил им вернуться44.
      Новый император Китая Юнлэ, который взошел на престол в 1403 г., обеспокоенный тем, что послы, отправленные его отцом к Тимуру, все еще не вернулись из Центральной Азии, направил еще одно посольство, снабдив его 800 верблюдами45. Амир Тимур вновь задержал китайских посланников. По мнению американского историка Морриса Россаби, это преднамеренное оскорбление предвещало и подтверждало грандиозное намерение Тимура завоевать Китай и присоединить его к своей империи46. Россаби отмечает, что когда Амир Тимур начал свой поход на Восток, его сопровождали потомки монгольских ханов, которых он, возможно, планировал возвести на престол как новых правителей Китая47. С 1398 г. Тимур готовился к главному походу, посылая войска в восточном направлении к построенным фортам для обработки земель, чтобы обеспечить свою армию продовольствием в походе48. Китайский же двор, по всей видимости, был не в состоянии противостоять самой мощной силе того времени и, фактически, не осознавал всей серьезности возможного вторжения.
      Сведения китайских и тимуридских источников о взаимоотношениях Китая и империи Амира Тимура ставят под сомнение утверждение тайваньского историка Сюй Юйху о связи между экспедициями Чжэн Хэ и несостоявшимся вторжением Амира Тимура в Китай.
      Военно-морские экспедиции Чжэн Хэ к государствам Восточной Азии, в Индию, к восточному побережью Африки и в другие регионы были самыми захватывающими достижениями начала правления династии Мин. Естественно, что некоторые синологи стремились объяснить эти экспедиции потребностью минского двора стимулировать торговлю и подношения китайским императорам зарубежными посольствами, так называемой, «дани»; обеспечением себя роскошными вещами; желанием императора Юнлэ объявить иностранным правителям о своем воцарении на престол; его стремлением продемонстрировать соседям Китая процветание и мощь империи Мин, а также его попытками расширить знания о Китае во внешнем мире. Официальные хроники двора добавляют, что император хотел найти и, возможно, избавиться от экс-императора Чжу Юньвэня, которого он недавно сверг, но который не сгорел во дворце во время переворота, а ускользнул от преследования49.
      Автор биографии Чжэн Хэ Сюй Юйху50 в работе, изданной в 1958 г., высказывал мнение о том, что император Мин предпринимал морские экспедиции для заключения военных союзов с государствами Персидского залива, побережья Красного моря и Индийского океана в борьбе против Амира Тимура, мощного правителя Центральной Азии. Сюй указывал, что китайские династии вообще и династия Мин в особенности, опасались военного вторжения с севера и запада страны51. Он считал, что Мины признавали серьезность угрозы, исходившей от Тимура, и что сражения Чжэн Хэ и умиротворение нескольких княжеств в Юго-Восточной Азии были незначительными инцидентами, не соответствовавшими ключевым задачам его миссии. В целом, как он указывал, истинные цели миссии состояли в том, чтобы укрепить обороноспособность Минов против «варваров» с Запада и помешать им использовать в своих интересах волнения, сопровождавшие утверждение Юнлэ на троне.
      Как считает Сюй Юйху, минский двор не хотел ставить под угрозу миссию Чжэн Хэ и использовал поиск свергнутого императора как удобное прикрытие истинных намерений экспедиции, во всяком случае, император Юнлэ не уделял большого внимания поискам свергнутого им родственника.
      Казалось бы, можно согласиться с аргументами тайваньского ученого. Мины действительно опасались нападений своих северных и западных соседей. Китай, в конце концов, вынес столетнее правление монголов и четыре столетия нападений на его границы киданей, чжурчжэней и тех же монголов. Минский двор воспользовался бы любой возможностью получить союзников против потенциальных или фактических врагов с Запада. Известный ученый Ло Цзунпан соглашается с Сюем, отмечающим, что «целью [миссии Чжэн Хэ], должно быть, была демонстрация сочетания (комбинации) дипломатии и военно-морской мощи, чтобы побудить морские державы оказать поддержку Китаю в течение надвигающегося столкновения Китая с империей Тимура»52.
      Более тщательное исследование отношений Амира Тимура с минским Китаем, однако, подвергает серьезным сомнениям гипотезу Сюя, который не в состоянии объяснить несколько отправных моментов.
      Во-первых, если император Юнлэ смог израсходовать огромные материальные и людские ресурсы для экспедиций Чжэн Хэ, включая 317 судов и 27 870 чел. для первой экспедиции 1405 г.53, главным образом, чтобы заполучить союзников и открыть «второй фронт» против Амира Тимура, то не лучше ли было обеспечить перегруппировку войск и дополнительные поставки для своих армий на северо-западной границе? Нет никаких свидетельств, что Мины усиленно готовились встретить приближение армии Амира Тимура. Исследование китайских хроник приводит только к одной ссылке на силы, надвигавшиеся на Китай. Мы уже приводили сведения из «Мин ши», где император Китая приказывает своему главнокомандующему в Ганьсу сделать адекватные приготовления против предполагавшегося вторжения Амира Тимура.
      Во-вторых, два основных отчета о рейдах Чжэн Хэ, написанных компаньонами адмирала, опускают упоминание об Амире Тимуре. Если главной целью этих миссий было заключение военных союзов против правителя Самарканда, можно было бы предположить, что они отразят результаты этих предприятий.
      В-третьих, хотя дата первой экспедиции Чжэн Хэ совпадает с предполагавшимся вторжением Амира Тимура, шесть других военно-морских предприятий были проведены в периоды, когда минский двор и преемники Тимура достигли гармоничных коммерческих и дипломатических отношений. Если военная угроза Амира Тимура уже миновала, то почему Китай отправил такие дорогостоящие миссии в Юго-Восточную Азию, вокруг Индийского океана и к восточному побережью Африки?
      В-четвертых, в своих первых трех экспедициях 1405—1407, 1407— 1409 и 1409—1411 гг. Чжэн Хэ не проник дальше южной части Индии.
      Его путешествия не привели к государству, которое, возможно, могло бы стать союзником Китая против Амира Тимура. Четвертая экспедиция Чжэн Хэ дошла до государств Персидского залива, но поход начался в 1413 г., спустя годы после смерти Амира Тимура и после возобновления мирных и взаимовыгодных отношений между Минами и Тимуридами.
      Таким образом, с большой долей уверенности можно предположить, что связи между экспедициями Чжэн Хэ и неосуществленным вторжением Амира Тимура в Китай нет. Более вероятные объяснения морских путешествий Чжэн Хэ лежат в дипломатических и коммерческих целях минского двора в Юго-Восточной Азии и других регионах, которые посетил адмирал.
      Отношения же Китая и династии Тимуридов стабилизировались. Борьба за престол стала более неотложным делом в государстве Тимуридов, и, наконец, Шахрух (1377—1447), четвертый сын Амира Тимура, стал управлять империей своего отца. В 1407 г. Халил Султан отпустил Фу Аня и семнадцать выживших из 1500 китайцев, первоначально принявших участие в посольстве к Амиру Тимуру. Он также обеспечил сопровождение отправлявшихся домой китайцев, которые, вернувшись домой в Нанкин ко двору императора Юнлэ, сообщили о политической ситуации в государствах Центральной Азии54.
      С 1408 г. султан Шахрух, став преемником отца, продолжил обмен посольствами с Китаем. В свою очередь, возможно посчитав, что смерть Тимура предоставила случай улучшить отношения между странами, император Юнлэ направил посольство в Герат с соболезнованиями по поводу смерти правителя. Главой китайского посольства был назначен Байэрцзиньтай, который по своему этническому происхождению не являлся ханьцем, что должно было еще раз свидетельствовать о расположении минского двора к этим взаимоотношениям55.
      Посольство было любезно принято в Герате в начале 1409 года. Сведения об этом содержатся и в тимуридских источниках. Историограф Гератского двора Камал ад-Дин 'Абд ал-Раззак Самарканди в «Матла' ас-са'дайн ва маджма' ал-бахрайн» («Место восхода двух созвездий и слияния двух морей») сообщает о первом визите китайских послов, которые прибыли ко двору Шахруха от имени китайского государя. Они приехали с подарками и передали слова соболезнования по случаю смерти Амира Тимура. По сообщению Камал ад-Дина 'Абд ал-Раззака Самарканди, Шахрух «оказал всяческую милость им и разрешил возвратиться»56. В сочинении «Матла' ас-са'дайн ва маджма' ал-бахрайн» при изложении исторических событий 1412—1413 гг. приводится текст письма китайского императора, отправленного к Шахруху57.
      У Фасиха Ахмада ал-Хавафи в его «Муджмал-и Фасихи» («Фасихов свод») также упоминается о прибытии китайских послов от минского императора во главе с Бу-таджин и Би-таджин. Послы вручили подарки и подношения, привезенные из Китая, правителю государства Шахруху58.
      Совместные центральноазитские посольства в Китай привозили много лошадей, львов и другие товары в дар. Например, в 1413 г. посольский караван составили торговцы городов Шираз, Герат, Самарканд, Турфан, Караходжа, Кашгар, которые достигли Нанкина с лошадьми, леопардами и львами, предназначенными для императора Юнлэ59.
      Необходимо отметить, что Юнлэ, в отличие от других китайских императоров, искренне интересовался исследованиями новых территорий. Он расспрашивал у прибывших послов о караванных маршрутах, расположении и передвижении монгольских племен. Память о монгольском господстве была еще свежа, отец Юнлэ сверг последнего монгольского хана династии Юань, и монголы продолжали представлять серьезную военную угрозу Минам. Ни один китайский император раннее не добивался такой известности как Юнлэ, и при этом ни один последующий император не предпринимал столько усилий, чтобы наладить отношения с зарубежными странами.
      В 11-й год своего правления (1413 г.) Юнлэ распорядился об отправке дипломатической миссии на запад с «ответными подарками» и шелком, которые необходимо было раздаривать местным правителям по пути следования каравана, чтобы заложить основы для будущих хороших отношений с правителями западных от Китая стран60. По настоянию императора глава делегации должен был обладать определенными дипломатическими способностями, так как предполагалось, что самая важная остановка посольства будет в Герате. Учитывая характер последних посланий хакана Шахруха к Юнлэ, нужно было отправить наиболее опытного и искусного дипломата. Император Юнлэ выбрал для этой миссии государственного служащего по имени Чэнь Чэн, которого сопровождали в первой поездке в Центральную Азию Ли Сянь, Ли Да и дворцовые евнухи. Чэнь имел большой опыт участия в зарубежных миссиях и до этой поездки. Кроме того, он служил в Палате Ритуалов, где «несомненно сталкивался с посланниками из разных мест»61.
      Успешное завершение дипломатической миссии Чэнь Чэна и собранные им сведения о народах Центральной Азии значительно продвинули развитие отношений между Минами и их западными соседями. Китайский двор богато вознаградил посланников из Самарканда, Герата, Турфана, Шираза и Караходжи, сопровождавших Чэнь Чэна при его возвращении из Центральной Азии. Выражая свое расположение к представителям иноземных государств, император устроил для них прием и одарил шелками и серебром62.
      На следующий год после завершения своей первой экспедиции в Центральную Азию, Чэнь Чэн, сопровождаемый евнухом Лу Анем, вновь направляется в Герат. Чэнь и Лу передали письмо китайского императора хакану Шахруху. Китайские источники не упоминают о нем, но копия письма сохранилась в тимуридских источниках. Так, Абд ар-Раззак Самарканди при изложении событий 1417 г. пишет о прибытии китайских послов в сопровождении 300 чел., во главе с чиновниками Би-Бачин, Ту-Бачин, Жат-Бачин и Татк-Бачин с соответствующим посланием63.
      После общепринятых приветствий в письме выражалось пожелание китайской стороны поддерживать хорошие отношения и свободную торговлю. В «Матла' ас-са'дайн ва маджма' ал-бахрайн» сказано, что послы привезли в дар соколов, атлас и парчу, таргу, фарфор и другие многочисленные подношения64 Шахрух был, очевидно, впечатлен таким вниманием и ценными подарками, поскольку снарядил ответное посольство во главе с послом Ардашером таваджи, чтобы сопроводить Чэня в обратный путь65. На этот раз император Юнлэ наградил Чэнь Чэна за успешную миссию повышением. Еще одно китайское посольство покинуло Китай 30-го числа 10-го месяца 1418 г., что подтверждало хорошие взаимоотношения между Минами и Тимуридами. Чэнь Чэн не принимал участия в этой экспедиции, но евнух Ли Да, который служил в первой миссии Чэня в Центральную Азию, был во главе миссии. Посол Ардашер таваджи вернулся в Герат осенью 1419 г. в сопровождении очередных китайских послов, доставивших Шахруху подарки и письмо императора, полный текст которого приводится в сочинении Абд ар-Раззака Самарканди66. Из Герата одна часть китайского посольства направилась в иранский Шираз, где в то время правил Ибрагим Султан, сын Шахруха, а вторая — в Хорезм, к эмиру Шахмалику67.
      Очередное совместное посольство от правителей государств Центральной Азии прибыло в Пекин 14-го числа 12-го месяца 1420 г. и было принято китайским императором. Посольство от хакана Шахруха возглавляли послы Шади-ходжа и Кукча, от имени султана Байсунгура присутствовали послы Султан Ахмад и ходжа Гийас ад-Дин наккаш, от имени Мирзы Сойургатмыша — посол Ургудак. Посольство правителя Хорезма эмира Гийас ад-Дина Шахмалика (1413—1426) представлял посол Урду-ван68.
      В сочинении «Зубдат ат-таварих-и Байсунгури» («Байсунгуровы сливки летописей») приводится текст дневника ходжи Гийас ад-Дина наккаша. Хафиз-и Абру пишет, что посол начал вести свой дневник с того дня, как он выехал из Герата. День за днем записывал все, что видел в пути. Он описывал состояние дорог, городов, областей по которым проходило посольство, их благоустройство, местные обычаи, местных правителей, образ жизни и методы их правления. Все его путевые заметки за период с 1419 по 1422 г. были сделаны без пристрастия и предубеждения69.
      Отдельные главы дневника ходжа Гийас ад-Дина в последующем были включены историографами в их рукописные сочинения. Полный текст дневника на русском языке в переводе А. Буриева впервые был опубликован в 2009 году70. Дневник путешествия Гийас ад-Дина в Китай — один из важных источников для изучения дипломатических и торговых связей государств Центральной Азии с Китаем. Представители посольства были приняты императором, сопровождали его на охоте и развлекались на многочисленных приемах. Так как посланники центральноазиатских правителей проживали в Пекине около шести месяцев, наблюдения Гийас ад-Дина охватывают много аспектов жизни китайского общества и неоценимы для изучения минского Китая.
      В свою очередь, китайский император Юнлэ в июле 1420 г. поручил Чэнь Чэню возглавить очередное посольство в Центральную Азию. Продолжая традицию включения евнухов в состав посольств, направлявшихся в Западные страны, его сопровождал евнух по имени Го Цзин. Немного известно об этой миссии. Ни в тимуридской историографии, ни в хрониках Мин нет подробных отчетов о ней. Возможно, подобные миссии больше не были новинкой и, в свете нормализовавшихся отношений между Китаем и империй Тимуридов, уже не привлекали пристального внимания со стороны летописцев. Все, что известно о посольстве, это то, что оно достигло Герата, пройдя Самарканд, Хорезм, Бадахшан и другие государства, стимулировав эти страны посылать торговые посольства в Китай.
      После кончины императора Юнлэ в августе 1424 г., минский двор сократил число, а в последующем полностью прекратил отправку посольств в Центральную Азию, впрочем, как и в Юго-Восточную Азию и другие регионы.
      Совершенно очевидно, что первые правители династии Мин ценили тех, кто имел опыт ведения дел с иностранцами. Они вновь и вновь отправляли таких дипломатов как Фу Ань, Ишиха, Чэнь Чэн в Западные страны. Благодаря их отчетам, китайский двор был достаточно информирован о положении, обычаях и административной системе государств Центральной Азии.
      Китайская внешнеполитическая активность в Центральной Азии приходилась на эпохи Хань и Тан. В послетанский период отношения практически прекратились, и империи Мин пришлось начинать свою центральноазиатскую политику почти с той же исходной точки, что и Хань во II в. до н.э. Правление династии Мин продолжалось на протяжении почти трех веков, сопровождавшихся периодами подъема и годами смут, но достичь величия Танской империи она так и не смогла. Тем не менее, мы можем отметить, что, несмотря на первоначальные трения, дипломатические и торговые отношения Китая и государств Центральной Азии в рассматриваемый период развивались достаточно интенсивно, о чем свидетельствуют материалы китайских и тимуридских источников.
      Примечания
      1. История дипломатии. Т. 5. Кн. 1. М. 1974, с. 223.
      2. ХЭ ЯНЬ. Миндай Сиюй юй Чжунъюаньды тунгун хуши маои (ХЭ ЯНЬ. О взаимной торговле Китая с Западными странами в эпоху Мин). — Синьцзян лиши яньцзю (Исследования по истории Синьцзяна). № 2, 1986, с. 43.
      3. БОКЩАНИН А.А. Китай и страны Южных морей в XIV—XVI вв. М. 1968, с. 39.
      4. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна). Пекин. 1987, с. 233.
      5. Мин ши (История династии Мин). В кн.: Эрши сыши (Двадцать четыре истории). Т. 3. Гл. 329. Шанхай. 1958, с. 31 829 (3637а).
      6. Там же, с. 31 829 (36376).
      7. Там же.
      8. Там же, с. 31 826 (3634а).
      9. Там же, с. 31 832 (36406).
      10. ЗОТОВ О.В. Китай и Восточный Туркестан в XV— VIII вв. М. 1991, с. 79.
      11. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 226.
      12. Там же, с. 226.
      13. Там же, с. 222.
      14. ХЭ ЯНЬ. Ук. соч., с. 43.
      15. Там же.
      16. Там же.
      17. ШЕФФЕР Э. Золотые персики Самарканда. М. 1981, с. 250—251.
      18. ЛУБО-ЛЕСНИЧЕНКО Е. Древние китайские шелковые ткани и вышивки V в. до н.э. — III в.н.э. Л. 1961, с. 23.
      19. Там же.
      20. ШЕФФЕР Э. Ук. соч., с. 250—251.
      21. ХЭ ЯНЬ. Ук. соч., с. 45.
      22. ЛАНЬ ЦИ. Цзиньтаодэ гусян — Самаэркань (ЛАНЬ ЦИ. Родина «золотых персиков» — Самарканд). Пекин. 2016, с. 27.
      23. Там же.
      24. Чжурчжэни — конфедерация племен тунгусского происхождения, обитавших на территории Северо-Восточного Китая, Северной Кореи, Приамурья и Приморья России в X— VII вв. В 1635 г. император Хуантайцзи (1592—1643), основатель династии Цин, распорядился изменить название своего народа с «чжурчжэни» на «маньчжуры».
      25. ХЭ ЯНЬ. Ук. соч., с. 43.
      26. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 236.
      27. ДУМАН Л.И. Внешнеполитические связи древнего Китая и истоки даннической систе­мы. В кн.: Китай и соседи. М. 1970, с. 13—50.
      28. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 236.
      29. Там же, с. 237.
      30. МАРТЫНОВ А.С. О некоторых особенностях торговли чаем и лошадьми в эпоху Мин. В кн.: Китай и соседи в древности и средневековье. М. 1970, с. 234—250.
      31. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 237.
      32. ХЭ ЯНЬ. Ук. соч., с. 46.
      33. Там же.
      34. Там же, с. 42—43.
      35. Там же, с. 43.
      36. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 219.
      37. ХЭ ЯНЬ. Ук. соч., с. 42—50.
      38. ЧЖУН ФАН. Историко-географическое описание Кумула. Тайбэй. 1968, с. 19.
      39. ROSSABI M. Ming China and Turfan, 1406—1517. — Central Asiatic Journal. Vol. 16, № 3, 1972, p. 224.
      40. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 223.
      41. Китайские документы и материалы по истории Восточного Туркестана, Средней Азии и Казахстана XIV— 1Х вв. Алматы. 1994, с. 45.
      42. BRETSCHNEIDER E. Medieval Researches from Estern Asiatic Sources. Vol. II. London. 1910, p. 145.
      43. FRANKE W. Addenda and Corrigenda to Pokotilov’s History of the Eastern Mongols During the Ming Dynasty. — Studia Serica. No. 3, 1949, p. 2—24.
      44. ШАРАФ АД-ДИН ‘АЛИ ЙАЗДИ. Зафар-наме. Ташкент. 1972, л. 295а.
      45. TELFER J. B. The Bondage and Travels of Johann Schiltberger, a Native of Bavaria, in Europe, Asia, and Africa 1396—1427. London. 1879, p. 28.
      46. ROSSABI M. Cheng Ho and Timur: Any relation? — Oriens Extremus. December, Vol. 20, No. 2, 1973, p. 132.
      47. Ibidem.
      48. Ibidem.
      49. Мин ши (История династии Мин). В кн.: Эрши сыши (Двадцать четыре истории). Т. 3. Гл. 332. Шанхай. 1958, с. 31 596 (3405аб).
      50. XU YUHU. Cheng Не pingchuan (СЮЙ ЮЙХУ Жизнеописание Чжэн Хэ). Taibei. 1958.
      51. Ibid., p. 21—22.
      52. LO JUNGPANG. Policy Formulation and Decision-Making on Issues Respecting Peace and War. In: Chinese Government in Ming Times: Seven Studies. New York. 1969, p. 54—55.
      53. MILLS J.V.G. The Overall Survey of the Ocean’s Shores’. Cambridge. 1970, p. 10.
      54. Ibidem.
      55. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 222.
      56. 'АБД АР-РАЗЗАК САМАРКАНДИ. Матла' ас-са'дайн ва маджма' ал-бахрайн. Лахор. 1933, с. 128—129.
      57. Там же, с. 219—220.
      58. ФАСИХ ХАВАФИ. Муджмал-и Фасихи. Дж. II. Тус — Мешхед. 1961, с. 210.
      59. Мин ши (История династии Мин). В кн.: Эрши сыши (Двадцать четыре истории). Т. 3. Гл. 332. Шанхай. 1958, с. 31 864 (3672б).
      60. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 230.
      61. ROSSABI M. Two Ming envoys to Inner Asia. — Tong Pao. Vol. 62, No. 1—5, 1976, p. 18.
      62. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 230.
      63. 'АБД АР-РАЗЗАК САМАРКАНДИ. Ук. соч., с. 354—355.
      64. Там же, c. 354.
      65. Там же, с. 355.
      66. Там же, с. 382—386.
      67. Там же, с. 418.
      68. ХАФИЗ-И АБРУ Зубдат ат-таварих-и Байсунгури. Стамбул. Рукопись Библиотеки Фа­тих, № 4371/I, л. 578б.
      69. Там же, л. 578а-591а.
      70. Материалы по истории Казахстана и Центральной Азии. Вып. I. Астана. 2009, с. 168—206.
    • Бокщанин А. А. Политика китайской империи на национальных окраинах в начале XV века
      By Saygo
      Бокщанин А. А. Политика китайской империи на национальных окраинах в начале XV века // Вопросы истории. - 1977. - № 3. - С. 68-84.
      В последнее время в советской востоковедческой литературе уделяется много внимания проблеме взаимоотношений Китая с сопредельными странами и народами в древности и средневековье1. Работы советских авторов вносят существенный вклад в освещение теории и практики внешних сношений китайского правительства с иноземцами. Между тем указанная общая проблема имеет еще один важный, но пока еще малоизученный аспект: китайская политика в отношении различных племен и народов, которые в течение длительного периода существования Китайской империи попадали под ее непосредственную власть, то есть, с точки зрения императорского правительства, превращались в "иноплеменных подданных".
      Как известно, колыбелью китайской цивилизации был бассейн среднего и нижнего течения реки Хуанхэ. Отсюда китайская государственность и культура в течение многих веков постепенно распространялись вширь в разных направлениях, преимущественно на юг. Границы империи и ареала преобладания китайской культуры со временем претерпевали многие изменения. В связи с этим некитайские племена и народы, населявшие обширные районы Центральной и Восточной Азии, могли оказываться под властью императорского Китая. Одни из них в той или иной степени сохраняли свои национальные черты, другие постепенно ассимилировались. Расширение пределов империи сопровождалось процессом внутренней колонизации китайцами территорий, ранее занятых некитайским населением. В этих условиях китайским властям неизбежно приходилось сталкиваться с проблемой управления инонациональными, не населенными или не в достаточной степени заселенными ханьцами (китайцами) районами. Иными словами, требовалась выработка определенных принципов национальной политики.
      Формирование такой политики было тесным образом связано с отмеченной выше проблемой отношений Китая с внешним миром. Вполне естественно, что во многих случаях, особенно на ранней стадии развития китайской государственности, весьма трудно проследить четкие грани между подходом к "внешним" и "внутренним" иноземцам. Нивелирующее влияние в этом плане оказывала широко распространенная в идеологии древнего и средневекового Китая догма, согласно которой все некитайские народы рассматривались как дикие, некультурные и необузданные варвары и одновременно как потенциальные подданные единственного на земле полноправного владыки - китайского монарха. Тем не менее процесс выделения национальной политики в особую сферу внутренних дел неизменно шел, диктуемый практическими потребностями.
      Этот процесс в целом пока еще мало изучен. В советской литературе он получил частичное освещение лишь применительно к самому позднему, подводящему к истории нового времени рубежу, то есть периоду господства в стране династии Цин, а точнее - XVII - началу XIX века2. Однако это была маньчжурская династия, укрепившаяся в Китае после долгого сопротивления китайского народа. Поэтому национальной политике императорского двора в данный период (и более всего в конце XVII - начале XVIII в.) был свойствен ряд особых черт. Что же касается более раннего времени, то в какой-то мере пробел в исследованиях восполнен монографией Р. Ф. Итса, посвященной южнокитайскому региону и охватывающей III в. до н. э. - XVI в. н. э.3. Но основное внимание в работе уделено этнической истории обитавших здесь народов, а не политике китайского правительства на национальных окраинах страны.
      Поэтому в данной статье, отнюдь не претендуя на всестороннее освещение поставленного выше вопроса, мы попытаемся рассмотреть наиболее характерные черты политики императорского двора в отношении своих некитайских подданных в начале XV века. Этот период, ограниченный в целом первой четвертью названного столетия, избран не случайно. До этого времени значительные пространства нынешней территории Южного и Юго-Западного Китая фактически не принадлежали ему, хотя формально и включались в административную систему империи в VII-XIV веках4. Лишь в начале XV в. здесь окончательно утверждается китайское господство и складывается во многом новая политическая ситуация5. С указанного момента императорское правительство вплотную сталкивается с проблемой "освоения" данных районов. Кроме того, в конце XIV - начале XV в. происходит определенная стабилизация китайских рубежей на севере и северо-западе империи. После длительного господства иноземных завоевателей (XII - середина XIV в.) северные ее районы вновь интенсивно осваиваются китайскими властями. И здесь опять-таки встает необходимость регулировать отношения с оставшимся там инонациональным населением.
      В документах начала XV в. (императорских указах и инструкциях двора генералам и местным властям) сохранились некоторые высказывания, дающие представление о тех основных принципах, которыми китайское правительство намеревалось руководствоваться в своих отношениях с некитайским населением страны6. В наиболее общем виде эти принципы отразились, например, в инструкции императора Чжу Ди (1402 - 1424 гг.) от 12 марта 1403 г. по поводу действий китайской администрации в Юньнани. Ее текст, в частности, гласил: "Путь к удержанию иноплеменников7 в повиновении заключается в том, чтобы они знали о своей подчиненности8 императорскому двору и не утрачивали способности оставаться в рамках подданных"9. Подобная "способность" поддерживалась тем, что военные наместники китайского двора в отдаленных от центра провинциях получали полномочия и приказания "держать инородцев в страхе и покорности"10.
      Однако наряду с этим можно проследить стремление правительства не злоупотреблять чисто военными методами удержания в покорности некитайского населения. В этом отношении весьма характерна следующая инструкция двора от 4 мая 1409 г.: "Издревле велось у нас убивать врагов-иноплеменников. Однако непременно ставить задачей убивать их - это не путь к умиротворению далеких краев. Хоть они упорны и жестоки и с трудом обращаются к цивилизации, однако натура у них не звериная и их можно приручить..."11. Такой подход был продиктован отнюдь не гуманными или же филантропическими соображениями. Просто к описываемому времени китайское правительство на опыте убедилось, что методы неприкрытого подавления не всегда приносят ожидаемые плоды и что только с их помощью справиться с освободительными стремлениями иноплеменного населения весьма трудно. Прямым подтверждением этого может служить инструкция двора от 11 октября 1402 г. генералу Хань Гуану, направляемому в Гуандун и Гуанси для "умиротворения" края. В ней говорилось: "Иноплеменники... легко поднимают бунты. За ними трудно усмотреть. Чем больше их убивают, тем труднее ими управлять"12.
      "Мягкий" подход отнюдь не означал полного отказа от применения жестких и крутых мер в отношении некитайского населения. В той же инструкции 1402 г. говорится: "Вам надлежит, прибыв на место, усмирять их (иноплеменников. - Л. Б.). Опирайтесь на тех из них, кто добродетельно исполняет свой долг, тех же, кто не предан единственно долгу-убивайте"13. Военная сила и методы прямого подавления широко практиковались в национальной политике Китая в начале XV века. Следовательно, речь шла о намерениях сочетать подобные меры с более гибкими средствами "приручения" некитайского населения. Но и такой подход сам по себе заслуживает внимания. Культивируемое в Китае веками отношение ко всем иноземцам, будь то "внутренние" или "внешние", как к варварам, сопоставление их природы со звериной порождали у некоторых китайских политиков мнение, что с этими людьми не может быть иных отношений, кроме враждебности и подавления силой. Например, в ноябре 1406 г. Чжу Ди говорил придворным: "Иноплеменники добывают средства к существованию грабежами и убийствами. Разве подозревают они о существовании этикета и долга? Поэтому мудрецы считали, что этими людьми не следует управлять"14. Однако император не соглашался полностью с упомянутым мнением "мудрецов". Смысл всего высказывания сводился к тому, что управлять некитайским населением можно и нужно, но опять-таки применяя гибкую тактику.
      Осуществление подобных принципов зависело от конкретной ситуации в тех или иных районах империи. В национальной политике китайского правительства начала XV в. можно условно выделить два основных направления: на северных и северо-западных рубежах, где в пределах империи проживало определенное количество чжурчжэней (протоманьчжур), корейцев, монголов (дадань), западных монголов-ойратов (вацзэ), уйгур, и в юго-западных провинциях, где значительные пространства были заселены племенами и народами чжуан, мяо, ицзу, яо, ли и прочими народностями.
      Различия в подходе китайского правительства к этим двум направлениям обусловливались, во-первых, военно-стратегическими целями. На северо-западных рубежах были сосредоточены основные военные силы империи - как оборонительные, так и наступательные. Юго-западные провинции играли гораздо меньшую роль в этом плане. Например, Гу Чжэн - военный наместник двора в Гуйчжоу - в своем докладе императору о ситуации на окраинах страны в октябре 1403 г. писал: "Я полагаю, что когда в Юньнани и Лянгуане, лежащих на далеких рубежах, иноплеменные разбойники время от времени поднимают воровские мятежи, то это подобно яду от пчелиных укусов и не стоит обращать на это внимания... Только лишь новые поколения северных иноземцев, чьи номады сильны и воинственны, таят в душе коварные намерения и исподволь подкарауливают подходящий момент для нападения на наши границы. Строя государственные планы дальнего прицела, следует глубоко побеспокоиться о северных иноземцах..."15. Хотя здесь заметно нарочитое пренебрежение к освободительной борьбе народов Юго-Западного Китая (постулат о безопасности во вверенных Гу Чжэну районах должен был укрепить его репутацию при дворе), господствующие умонастроения китайских политиков отразились в докладе довольно четко. Во-вторых, к описываемому времени границы империи Мин на севере охватывали лишь часть Южной Маньчжурии, а на северо-западе шли к югу от монгольских степей. Поэтому под контролем китайских властей еще не жило сколько-нибудь значительное число чжурчжэней, монголов и других народов, а национальный вопрос еще недостаточно отделился от внешнеполитических проблем. Наоборот, на юго-западе страны некитайские народности составляли значительную часть населения. В XV в. здесь продолжался процесс внутренней колонизации, и национальный вопрос стоял очень остро.
      Для северо-западного региона (или же направления национальной политики) была характерна подчиненность основных целей военно-стратегическим расчетам. Китайские власти охотно принимали монголов, чжурчжэней, уйгур и представителей прочих народностей, желавших поселиться на территории империи. Это диктовалось двояким стремлением: с одной стороны, ослабить сопредельные племена, а с другой - получить новых солдат для пограничной службы, ибо все "пришедшие и присоединившиеся" зачислялись в войска. Таким путем китайское правительство пыталось использовать феодальную раздробленность монгольских, чжурчжэньских и других племен и создать определенную буферную зону на границах империи16. Наличие инонациональных воинских контингентов на северо-западных границах (в особенности монгольских конных отрядов) многократно зафиксировано в "Мин Тай-цзун ши лу". В частности, императорский указ от 31 октября 1403 г. говорит о многочисленности монгольских воинов, служащих империи17.
      Обычно оказывавшиеся в пределах досягаемости китайских местных властей или же добровольно пожелавшие поселиться в империи монгольские, чжурчжэньские, уйгурские и прочие феодалы и племенные вожди должны были сделать специальное представление двору. Для этого либо они сами или их подчиненные направлялись в столицу, либо местные китайские власти докладывали в центр об их желании. Посланцев "милостиво" принимали при дворе. Затем следовал приказ о присвоении этим феодалам и вождям китайских званий. Это, в свою очередь, сопровождалось вручением (или передачей) соответствующей китайской парадной одежды и регалий, а иногда еще и дарами. Получавшие звания "назначались" императором командирами отрядов, состоявших из их сородичей и подчиненных. Число людей, зависимых от "приходящих и присоединявшихся" феодалов и вождей, могло, как свидетельствуют источники, колебаться от десятка до нескольких тысяч человек. Они получали право жить на указанной территории. Формируемые таким путем из инонационального населения воинские подразделения вливались в состав местных китайских военно-административных единиц - вэев18.
      Описанная процедура титулования не отнимала у представителей инонациональной знати права быть полновластными хозяевами среди "приводимых" ими подчиненных. Китайское правительство предпочитало не посягать на своеобразную внутреннюю автономию клановых, племенных и других объединений некитайского населения, попадавшего на территорию империи. Зависимости иноплеменных "глав" придавался характерный для периода феодализма личностный характер: император выступал сюзереном, принимающим их на службу. В этом свете важно подчеркнуть, что монгольским, чжурчжэньским и прочим командирам, служившим в китайских войсках, в отличие от китайских офицеров и военных чиновников разрешалось подносить императору "дань" и получать ответные дары от двора.
      Во всей этой структуре прослеживается прямое сходство с принятой в рассматриваемое время в Китае практикой отношений с зарубежными племенами и народами на северо-западе. Китайское правительство всемерно поощряло и провоцировало прибытие оттуда посланцев с подарками, именовавшимися данью императору. В ответ на это двор посылал свои дары и назначал тех, от чьего имени приходили посланцы, командирами местных, зарубежных вэев. При этом китайцев мало интересовало как местоположение этих вэев, так и реальный статус назначаемого "главы" в местной социальной иерархии. Последние автоматически причислялись китайской стороной к числу вассалов императора и получали положенные начальнику вэя чины и регалии. Естественно, что такие зарубежные вэи практически ни в какой степени не были подчинены имперским властям19. Это осознавалось и в самом Китае. Недаром, чтобы не путать отмеченные единицы с настоящими, китайскими вэями, эти зарубежные образования именовались "цзими вэй", то есть "вэй, связывающий (силы иноземцев)"20. Такая тактика внешних отношений преследовала определенные цели. Во-первых, в ней отражались соответствующе упомянутой теории "связывания иноземцев" (цзими) принципы типа "разделяй и властвуй". Во-вторых, здесь содержались элементы задабривания иноземной знати, "привлечения ее к Китаю добрым отношением". Наконец, в-третьих, система номинально подвластных императору зарубежных владений при случае могла служить (и служила) оправданием агрессивных акций в зарубежных краях.
      Очевидное сходство в обращении китайского двора со своими "внутренними и внешними вассалами" приобретает в этом свете глубокий смысл. Отрыв отдельных групп от своих единоплеменников и использование "пришедших" в китайских войсках служило усилению междоусобной розни среди сопредельных народов; "милостивое" отношение двора к "присоединившимся" (чины и регалии, дары, невмешательство в прерогативы местной верхушки) - поощрению перехода под власть империи, "привлечению сердец" к Китаю; кажущаяся унификация в обхождении с "внутренними" подданными, как с "внешними" - облегчению реального подчинения последних.
      Однако наряду с этим, при всем внешнем сходстве в отношениях с "иноплеменными подданными" и иноземцами на северо-западе, здесь можно проследить и некоторые различия. Несмотря на сохранение известной внутренней автономии среди инонациональных подданных в пределах империи, идеалом китайских политиков было достичь с ними полного "единения", то есть в конечном итоге ассимилировать их. В одной из инструкций, посланных из столицы главнокомандующему войсками в Ганьсу Сун Шэну, говорилось: "Единение с пришедшими и присоединившимися является особой заботой императорского двора. Отсутствие единения ведет к стыду и огорчениям, а также к несоблюдению сдавшимися и присоединившимися к нашим пределам пути покорности"21. Такое единение понималось, естественно, как постепенное приобщение инонациональных подданных к китайским нормам и обычаям, ибо перенятие китайцами чужих нравов и образа жизни издавна приравнивалось к аморальным поступкам.
      Конкретные шаги, предпринимаемые китайскими властями для этого, в описываемое время еще не были систематическими, но тем не менее их можно обнаружить. В октябре 1403 г. император дал распоряжение "даровать" китайские фамилии служившим в китайских войсках монгольским воинам22. Впоследствии присвоение китайских фамилий инонациональным подданным производилось и за определенные заслуги и без особого повода23. Данная мера, несомненно, была направлена к большему "единению" с некитайцами. В том же русле шло распространение на них порядка наследования сыновьями младших и средних офицеров должностей и званий своих отцов24. Этот порядок был принят в описываемое время в китайской армии. Заслуживает внимания упоминание в источнике о попытках сажать солдат некитайского происхождения на землю, то есть распространить на них порядок содержания войск, поддерживаемый в то время в Китае25.
      В 1407 г. в источниках зафиксирован единственный в описываемый период случай создания на северо-западе страны гражданской административной единицы из инонационального населения - чжангуаньсы ("управления старшего чиновника"). Оно было учреждено в Яньтуне в провинции Шаньси. В него вошло 47 укрепленных оборонительными сооружениями поселков с населением в 1100 дворов (домохозяйств). Начальником управления - "старшим чиновником" - был назначен местный командир одного из упомянутых укрепленных поселков. Весьма важно подчеркнуть, что вошедшие в управление дворы должны были нести налоги и повинности в пользу китайского вэя Укай26. Подобные "управления старшего чиновника" культивировались китайским правительством на юго-западе империи. Они не были характерны в рассматриваемое время для северо-западного направления национальной политики. Поэтому данный факт представляет интерес, ибо свидетельствует об известной общности конечных целей этой политики в обоих регионах. В свете достижения "единения" с инонациональным населением любопытно также привлечение контингентов монгольской конницы к походам китайских войск в Монголию27. Демонстрируя свое расположение к "пришедшим и присоединившимся", императорский двор предписывал местным властям внимательно относиться к нуждам некитайского населения. В связи с этим последнему мог выдаваться из казны скот, продовольственная помощь и ссуды28.
      В то же время китайские власти не переставали испытывать недоверие к инонациональному населению на северо-западе страны. Опасения и подозрения отразились во многих документах, направлявшихся в начале XV в. из столицы местному высшему военному начальству. Один из указов командованию в Ганьсу, например, гласил: "Местные монгольские правительственные (то есть служащие Китаю. - А. Б.) войска - все подстрекаются людскими речами на смуту. Боюсь, что они дезертируют или восстанут"29. Другой аналогичный указ предостерегал: "Военные люди из местных монголов в Ганьсу в глубине души питают мятежные намерения"30. Эти опасения имели основания, ибо, несмотря на попытки китайского правительства "привлечь сердца" инонациональных подданных к Китаю, реальная обстановка, в которую попадали "пришедшие и присоединившиеся", побуждала их подниматься на освободительную борьбу. В качестве мер предосторожности против волнений инонациональных отрядов китайское правительство прибегало к переселению их на другие, не обжитые ими места и к размещению рядом с ними китайских воинских соединений для большего контроля и устрашения31. Но подобные действия лишь усиливали недовольство некитайского населения. Например, поводом к восстанию в апреле 1410 г. монгольских отрядов, служивших в вэях Лянчжоу и Юнчан в Шэньси, явилось намерение властей переселить их в другие районы32.
      Освободительное движение некитайского населения на северо-западе страны наиболее отчетливо прослеживается в 1410 - 1413 годах. Можно предположить, что причиной этого, кроме притеснений со стороны местных китайских властей, послужило начало в 1409 - 1410 гг. серии крупных походов китайских войск в Монголию и связанное с этим пробуждение национальных чувств у находившихся в пределах империи монголов. Так или иначе вслед за отмеченным восстанием в Шэньси, подавление которого затянулось до конца года, последовали новые выступления. В августе 1411 г. отмечено движение монголов в Нинся, длившееся до марта следующего года33. В марте 1412 г. начался мятеж под начальством Коточи в Ганьсу, продолжавшийся до лета этого года34. Наряду с ним в апреле 1412 г. зафиксирован еще один очаг восстания некитайского населения в Ганьсу35. В августе того же года вспыхнуло новое восстание монголов в Нинся, а в сентябре вторично взбунтовались инонациональные войска в вэях Лянчжоу и Юнчан36. Подавление различных очагов этого последнего из перечисленных движений стоило китайцам немалых усилий и затянулось до лета 1413 года37. В июне 1410 г. и мае 1412 г. происходили восстания мусульманского (уйгурского) населения в районе расположения вэя Сучжоу в Ганьсу38.
      Характерно, что все описанные движения подавлялись силой оружия без каких- либо попыток вступать с восставшими в переговоры. Такие попытки неизменно предпринимались в, случае восстаний китайского населения. Даже при неповиновении некитайского населения на юго-западе страны императорское правительство не всегда и не сразу прибегало к военной силе. На северо-западе, напротив, в инструкциях двора указывалось, что при малейшем противодействии следует сразу же усмирять непокорных при помощи войск. Предписывалось даже "уничтожать на месте" всех некитайцев, которые так или иначе оказывают содействие восставшим39. Таким образом, освободительное движение некитайских народов на северо-западных рубежах империи подавлялось более жестоко, чем восстания китайского населения внутри страны и даже чем в других национальных районах.
      В юго-западных районах империи, населенных различными некитайскими народами, минское правительство преследовало не военно-стратегические цели, а решало задачу расширения и упрочения своей административной системы управления. Это требовало немалых усилий и применения несколько иных, чем на северо-западе, методов национальной политики. Как уже отмечалось, значительные районы Южного и Юго-Западного Китая к началу XV в. фактически оставались полностью вне контроля китайских властей. В первую очередь это относится к горным районам современных китайских провинций - Гуйчжоу и западной части Хунани. Попытки предшествующих властителей Китая из династий Сун и Юань (монгольской) установить здесь свое господство не имели успеха. Неудачной была и аналогичная попытка основателя династии Мин Чжу Юань-чжана, предпринятая в конце XIV века40. Помимо того, много "диких", как определяют китайские источники, а на деле не подчиненных китайским властям районов оставалось в провинциях Сычуань, Юньнань, Гуанси и на о. Хайнань.
      Намереваясь активно освоить упомянутые районы, китайское правительство в начале XV в. прибегало к тактике сочетания военного вмешательства и угроз с "привлечением сердец" инонационального населения мирным путем. При этом инструкции из столицы предписывали отдавать предпочтение последнему. Например, в октябре 1403 г. двор рекомендовал военному наместнику в Юньнани Му Шэну: "Если возможно, берите за образец привлечение сердец иноплеменников к цивилизации, а не непременно посылайте войска"41. Причины приверженности к такой гибкой политике, как уже отмечалось, заключались в понимании несовершенства методов исключительно военного подавления для закрепления своего господства в осваиваемых районах. К тому же, действия войск в труднодоступных и отдаленных от центра империи местах зачастую, как показывал предшествующий опыт, были малоэффективны. "Сначала они (инонациональные подданные. - А. Б.) все обращаются к цивилизации, а затем - снова становятся разбойниками; правительственным войскам трудно их искоренить"42, - писал в конце 1403 г. один из чинов военного ведомства в своем докладе двору о положении в Гуанси. Помимо того, император рекомендовал Му Шэну придерживаться мирной тактики лишь по возможности, отнюдь не сковывая его полномочий переходить в случае необходимости к прямому подавлению.
      В чем же конкретно выражалось "привлечение" некитайского населения юго-западных окраин "к цивилизации"? Местные китайские власти, как гражданские, так и военные, силой, угрозами или же по взаимной договоренности заставляли ранее самостоятельные поселения и прочие инонациональные объединения признавать свое подданство императору. Обычно к обнаруженным "диким иноплеменникам" посылался манифест от имени китайской администрации, где предлагалось принять такое подданство и содержались завуалированные угрозы на случай неподчинения. Затем в случае надобности пускались в ход войска, а при "согласии" включался механизм, уже знакомый по северо-западному региону: в столицу направлялся либо представитель подчинившихся, либо посылался доклад местных китайских властей об их желании "придти и присоединиться". В ответ следовало высочайшее утверждение, и "местные главы" получали китайские чины, титулы и регалии. При этом в юго-западном регионе гораздо чаще прослеживается последний вариант - именно доклад китайских властей о присоединении новых инонациональных подданных, а не поездки их посланцев ко двору. Число подчиняемых могло колебаться от нескольких десятков до нескольких десятков тысяч человек. Подобная картина наблюдается в начале XV в. в отношении самых разнообразных народов в различных провинциях юго-запада страны43.
      Во многих случаях одновременно с направлением "привлекающих" манифестов стягивались войска для подавления возможного сопротивления44. В свою очередь, применение армии не исключало дальнейших попыток "привлечения иноплеменников" манифестами. В этом случае в обмен на покорность давалось обещание приостановить военные действия и отвести войска45. Иначе говоря, при всем отмеченном предпочтении мирного "умиротворения" некитайского населения, последнее практически осуществлялось с позиции силы и органически сочеталось с методами прямого давления. Центральное правительство поощряло старания местных властей по "привлечению" инонационального населения "к цивилизации", о чем свидетельствуют распоряжения практиковать рассылку "привлекающих" манифестов46. За успехи в приобретении новых подданных китайские чиновники и военные получали награды и поощрения.
      Что же касается административного устройства "присоединившихся" в юго-западном регионе, то оно не было единообразно. В некоторых случаях их могли просто вливать в состав китайских уездов, практически почти уравнивая в обязанностях с местным китайским населением47. Но чаще инонациональные подданные получали своеобразную автономию. На первых порах императорское правительство было готово довольствоваться общим, пусть даже формальным выражением подчинения с их стороны. Это четко отразилось в словах императора, произнесенных в конце 1406 г.: "Путь управления иноплеменниками таков: как только они подчиняются, то можно оставлять их в покое"48. Такой подход был до известной степени продиктован реальной обстановкой в указанном регионе. Китайская колонизация южных и юго-западных провинций страны, хотя и шла уже многие столетия, но все же не была столь глубока и широка, чтобы послужить достаточным основанием для быстрого и повсеместного внедрения чисто китайских порядков. Даже к началу XVI в. китайская переселенческая колонизация здесь еще не была достаточной49. Поэтому, административно осваивая данные провинции, китайцы нуждались в определенном союзе с социальной верхушкой местных племен и народов. Отражением этого и явилось сохранение некоторых ее прерогатив, к чему и сводилась упомянутая автономия.
      При учете отмеченной обстановки становится более понятна та осторожность, которую центральное правительство настойчиво советовало соблюдать местным китайским властям в отношениях с "пришедшими и присоединившимися". Например, одна из инструкций императора по этому поводу гласила: "Поскольку иноплеменники обращаются к культуре, следует действенным образом поддерживать их в этом. При малейшем посягательстве на их интересы они перестанут быть искренними по отношению к императорскому двору. Следует немедленно направить распоряжение... оберегать их. Еще следует предусмотрительно дать приказание местным властям, что их долг - до конца идти по пути сердечности и мирных отношений с ними"50. Американский исследователь Ч. О. Хакер называет такую тактику "затягивающе-вежливой"51.
      Конкретное выражение упомянутая автономия находила в применении известной системы "ту сы" ("местных управлений"). Ее сущность весьма точно отражена в китайских источниках, где говорится: "Со времени Хуньу (конец XIV в. - А. Б.) для управления теми юго-западными иноплеменниками, которые приходили в подчинение, использовались их собственные прежние чиновники"52." Уточнения требует лишь следующее: под чиновниками здесь подразумевается племенная и феодальная верхушка некитайских народов, получавшая, как отмечалось выше, чины и регалии от императорского двора. Учитывая суть данной системы, исследователи приходят к справедливому выводу, что она консервировала социальные отношения у некитайских народов53.
      Метод оставления во главе покоряемого инонационального населения местных вождей и князьков при условии их подчинения императорской власти прослеживается, согласно китайским источникам, еще с конца II - начала I в. до н. э.54. Однако именно в рассматриваемый период, а точнее, в конце XIV - начале XV в., система "ту сы" приобретает черты особого и разработанного направления внутренней политики. Создается целая градация "местных управлений". Наиболее низкой единицей было уже упоминавшееся "управление старшего чиновника" ("чжангуаньсы"). Возглавлявший его "местный управитель" получал полный шестой чиновный китайский ранг55. Следующей, более высокой ступенью служили "управления умиротворения" (аньфусы), возглавлявшиеся людьми, получившими пятый вспомогательный чиновный ранг. Еще выше стояли "управления полного умиротворения" (сюаньфусы), во главе которых должны были находиться чиновники четвертого вспомогательного ранга. На вершине этой пирамиды стояли "управления полного успокоения" (сюаньвэйсы), руководимые чиновниками третьего вспомогательного ранга. Кроме того, в "Мин ши" называется еще один разряд подобных управлений - "управления привлечения и возмездия" (чжаотаосы)56. Практическое применение их на материале источников начала XV в. не прослеживается и ранг возглавлявших их чиновников не называется. Но судя по тому, что при соблюдении в "Мин ши" отмеченной градации эти управления поставлены источником выше "управления умиротворения", но ниже "управления полного умиротворения", они должны были возглавляться чиновником полного пятого ранга.
      При всей кажущейся стройности обрисованной системы ее применение на практике не было столь определенно. Образование той или иной из перечисленных административных единиц не имело четких критериев и диктовалось конкретными обстоятельствами. Единообразного порядка подчинения вышеозначенных единиц также не существовало. Как наглядно прослеживается по источникам, "управления старшего чиновника" могли, например, подчиняться либо военному командованию провинции57, либо "управлениям полного успокоения"58, либо расквартированному поблизости военному гарнизону59. При этом вид подчинения мог изменяться в зависимости от распоряжений китайских властей60. Само существование таких "управлений" не было стабильно. Правительственная администрация могла произвольно менять статус отдельных единиц, например, преобразовывать "управления полного успокоения" в "управления старшего чиновника" и так далее61. Помимо того, китайские власти были вольны вообще упразднять подобные автономные образования, подчиняя инонациональное население контролю обычной китайской администрации62. Исчезали автономные "управления" и по собственной воле: население иногда просто разбегалось63. Наконец, образование перечисленных выше единиц на территориях расселения некитайских народов сочеталось с учреждением здесь обычных форм имперского административного деления - уездов, округов, областей и так далее. Причем во главе их могли ставиться не только китайские, но и "местные" чиновники, облеченные соответствующей должностью64.
      Весьма интересен вопрос, насколько далеко распространялась, или, наоборот, насколько ограничивалась самостоятельность "местной" администрации в рамках обрисованной системы автономии. Как уже отмечалось, китайцы сохраняли определенные прерогативы социальной верхушки некитайского населения. Отсюда не исключено, что в некоторых случаях их могло удовлетворять чисто формальное признание верховной власти императора местными вождями. Получение китайских чинов и регалий в этих обстоятельствах никак не ограничивало их власти над соплеменниками. Признание такого положения содержится в китайских официальных источниках. Например, о некитайских народах в Сычуани записано: "Сообщают, что они сами имеют своих тиранов и, хотя принимают титулы и звания от императорского двора, но на деле сами являются правителями тех земель"65. В пользу определенной свободы рук "местной администрации" говорит и такой факт, как арест и ограбление одним из таких "чиновников" императорского посланца, проезжавшего через его территорию66.
      Подчеркивая особое положение "местных чиновников", императорский двор практиковал поддержание с ними "даннических отношений", то есть "разрешал" им присылать в столицу "дань из местных товаров" и посылал ответные дары. Распространение этого принятого во внешнеполитических отношениях империи порядка на инонациональных подданных также свидетельствует о том, что их ставили в особое от прочих положение, продолжая считать до некоторой степени "иноземцами". Как и в случае с зарубежными странами, для отдельных групп некитайских чиновников устанавливались определенные нормы отдаривания за доставляемую "дань"67. Назначались и сроки присылки ими "дани", часто совпадавшие с периодичностью, требуемой китайцами от иностранцев, - раз в 3 года68. В начале XV в. двор устраивал пышные приемы "посольств" от "местных чиновников" в составе нескольких десятков и даже сотен человек69. В то же время, не желая чтобы "дань" служила обузой для инонациональных вождей, Чжу Ди высказывался за то, что "в посольском деле не стоит быть слишком требовательным"70. Такое подчеркнутое приближение некитайских подданных к иностранцам, несомненно, способствовало закреплению особых прав местной социальной верхушки.
      Вместе с тем во многих конкретных случаях выражение покорности инонационального населения китайскому двору могло сопровождаться вполне ощутимыми ограничениями власти прежних вождей. В этом плане весьма симптоматичен такой шаг, как предписание от 5 ноября 1404 г. поставить при всех "иноплеменных главах" в Юньнани китайских "помощников", которые были бы "искушены в делах" управления71. Официально это мотивировалось незнанием такими главами китайского языка и норм делопроизводства. Но значение данного шага от этого не меняется: таким путем местные племенные объединения включались в орбиту китайского административного аппарата. Вполне вероятно предположить, что нечто подобное могло практиковаться не только в пределах одной Юньнани. Сами китайцы были не склонны расценивать учреждаемые ими автономные административные единицы как пустую формальность, ничего не менявшую в жизни инонационального населения. Упомянутая административная система рассматривалась сама по себе как фактор, сдерживающий и ограничивающий некитайские народы империи. В "Мин ши", например, по этому поводу записано: "Учреждали... различные военные и гражданские чины начальников управлений полного успокоения и сами такие управления, чтобы связывать силы (цзими) иноплеменников"72. Там, где обстоятельства позволяли это, китайская администрация не упускала случая усилить свой контроль в автономных единицах.
      Характерно также отношение китайского правительства к той фактической самостоятельности "местных тиранов", которая отмечена, в частности, в приведенной выше цитате о положении в Сычуани. Констатируя такую самостоятельность, источник продолжает: "Поэтому вплоть до конца правления династии Мин часто приходилось утруждаться карательными походами против них"73. Иначе говоря, имперские власти отнюдь не были склонны довольствоваться таким положением и стремились активно бороться с проявлениями реального неподчинения под маской признания покорности. В рассматриваемом аспекте ограниченности прав некитайской администрации в рамках автономии показательны и такие факты, как прецедент безнаказанного избиения до смерти палками "местного чиновника" китайским офицером или же превращение другим военным иноплеменных подданных в своих рабов74.
      Наконец, немалое значение в решении затронутой проблемы имеет вопрос о налогообложении "приходящих и присоединившихся". Выше уже говорилось о предоставлении ими "дани" двору. Помимо престижного момента, этот порядок мог нести и определенные экономические функции75. Не исключено, что в некоторых случаях китайское правительство ограничивалось лишь поставляемыми "в дань" местными товарами. Но наряду с этим уже с 1403 г. в источниках встречаются сведения о включении некитайского населения в налоговые списки-реестры, что прослеживается затем на примере многих народов юго-западных провинций Китая76. Одновременно начинают фиксироваться данные о недоимках в основных и дополнительных налогах с некитайского населения этого региона77. В Гуйчжоу после подчинения этой территории в 1414 г. стали создаваться специальные налоговые управления, "шуйкэсы"78. Таким образом, "дань" отнюдь не везде и не всегда заменяла тяжелое ярмо китайского налогообложения, которое несли "присоединявшиеся" народы. Правда, желая приспособить систему налогов к специфическим местным условиям, китайские власти практиковали здесь изъятие основного налога не только зерновыми, как это было обычно в собственно Китае, но и другими местными продуктами: золотом, серебром, киноварью, чаем, лошадьми, продуктами моря и так далее79. Но это не меняло сути. При всей возможной приспособляемости налогообложение национальных окраин в пользу китайской казны было существенным ограничением их автономии и оказывало значительное влияние на положение некитайских народов и племен в юго-западных провинциях страны.
      Исходя из вышеизложенного, вряд ли можно согласиться с мнением, что китайская система управления инонациональным населением полностью оставляла без вмешательства извне существовавшие у них порядки80. Как явствует из источников, в начале XV в. описанная автономия в одних случаях могла иметь реальный смысл, а в других - быть сильно ограниченной. Такое различие зависело от конкретных обстоятельств: соотношения сил, географического положения (труднодоступности местности), местных традиций, традиций освободительного движения, стратегических расчетов китайцев и так далее. В частности, многое могло зависеть от характера подчинения автономных административных единиц. Если они отдавались в распоряжение аналогичных, но более высоких по китайской иерархии автономных образований или же подчинялись непосредственно императору, то автономия могла сохраняться в большей степени. Если же попадали под контроль военного командования провинции или ближайшего военного гарнизона, то условия для самостоятельных действий значительно суживались. Даже оставляя (в немалой степени вынужденно) определенную свободу местной социальной верхушке, императорское правительство не переставало стремиться к тому, чтобы его власть в окраинных национальных районах страны была вполне реальной. Задача "приручить иноплеменников" не снималась, хотя для достижения этой цели китайское правительство было вынуждено прибегать к различной тактике.
      Наглядным свидетельством того, что императорское правительство не желало ограничиваться описанной системой автономии и стремилось к дальнейшей китаизации национальных районов, является образование в 1413 - 1414 гг. новой китайской провинции Гуйчжоу на территории, издавна заселенной народом мяо. Этот шаг можно считать кульминационным: в национальной политике в описываемое время. Здесь отразились многие характерные для нее черты и методы. Попытка покорения Гуйчжоу в конце XIV в. была, как отмечалось, неудачной. Более того, на рубеже следующего столетия из-под китайской власти освободились те районы Гуйчжоу, которые ранее считались включенными в состав империи. Но уже весной 1403 г. правительство Чжу Ди вновь подчиняет их, учредив здесь 14 управлений старшего чиновника81. В дальнейшем междоусобная борьба племен мяо была использована для вооруженного вмешательства и захвата всей их страны. В 1413 г. сюда вторглась китайская армия в 50 тыс. человек82. Уже 3 марта этого года Гуйчжоу получила "вспомогательный" статус провинции империи, а через год, в марте 1414 г., этот статус был окончательно утвержден83. Здесь были созданы обычные для Китая органы провинциальной власти - общеадминистративные, военные и судебные, проведено новое территориальное районирование. В последнем случае наблюдалось сочетание традиционных китайских административных единиц и отмеченных выше автономных образований.
      Первоначально Гуйчжоу разделили на 8 областей (фу) и 4 округа (чжоу), сохранив в их подчинении 75 управлений старшего чиновника. Характерно, что все эти единицы были подведомственны имперскому ведомству налогов, то есть приобщены к китайской системе налогообложения. Кроме этих "гражданских" территориальных делений, в новой провинции были организованы 18 воинских вэев, подчинявшихся центральному военному ведомству. Оно же распоряжалось еще 7 управлениями старшего чиновника в Гуйчжоу, имевшими военизированный характер (то есть их население было приписано к военному сословию). В дальнейшем чиновные учреждения и посты, а также административное деление в Гуйчжоу неоднократно менялись. В целом правительство пыталось придерживаться порядка, чтобы в каждой области было по 6 округов и по 4 управления старшего чиновника. Но, как сообщает источник, эти единицы "то разделяли, то соединяли и реформировали по-разному"84. К управлению местными делами на уровне ниже областного могли привлекаться и "местные чиновники"85. Это облегчалось тем, что к описываемому времени у мяо уже достаточно четко выделилась социальная верхушка, приобретшая определенные административные функции86. "Местные чиновники" сохраняли "право" посылать "дань" императору. Но контроль за их назначениями на должность и преемственностью их функций был передан в руки столичного ведомства чинов. Высшее командование над всеми "местными войсками", то есть отрядами, состоявшими из воинов-мяо, поручалось центральному Военному ведомству87.
      Таким образом, в системе организации управления и районирования новообразованной провинции были использованы некоторые черты автономии, оставлявшиеся за местной некитайской социальной верхушкой. Но они тесно переплетались с ординарными китайскими порядками и осуществлялись при сохранении высшего контроля в руках китайской администрации. Отсюда можно заключить, что отмеченная автономия играла вспомогательную роль и использовалась императорскими властями как орудие для закрепления своего господства. Покорение Гуйчжоу и организация здесь провинции были осуществлены с помощью прямого военного давления. Это лишний раз говорит о том, что китайское правительство в начале XV в. при всей рекомендуемой им осторожности в подходе к инонациональному населению и стремлении "привлекать сердца добрым отношением", отнюдь не ограничивалось подобными методами и при возможности прибегало к грубой силе.
      Образование провинции Гуйчжоу и связанное с этим еще большее укрепление китайского господства на юго-западе империи завершает собой многовековую борьбу китайских властей за прочное овладение территориями, населенными местным некитайским населением88. Но это отнюдь не означает, что инонациональное владычество не встречало сопротивления. Вся первая четверть XV в., как до, так и после 1413-1414 гг., заполнена героической освободительной борьбой коренных жителей юго-западных провинций империи против установления китайского господства. Уже в январе 1403 г. правительство Чжу Ди было вынуждено признать, что "различные иноплеменники юго-запада с трудом покоряются и с легкостью поднимают мятежи"89. Это, естественно, не было новостью для китайцев. Указ, посланный военным властям в Сычуани в мае 1409 г., констатировал: "Такое положение, что иноплеменники бунтуют, тянется издавна"90.
      Рассматриваемый период в этом плане не являлся исключением. В комментариях китайских хронистов к одному из указов императора по поводу национальной политики дана следующая обобщенная характеристика описываемого момента: "В те времена иноплеменники восставали и не подчинялись, по временам приходя в ярость"91. Официальная китайская идеология относила упомянутую ярость за счет естественных дурных качеств всех "варваров". "В сердце у иноплеменников измена"92, - писал военный из Гуанси в уже цитированном докладе двору в конце 1403 года. На деле же такая "измена" имела вполне реальные основания. В этой связи следует вспомнить приведенные выше слова того же военного из Гуанси о том, что некитайские подданные сначала приобщаются к "цивилизации", а затем снова бунтуют. Здесь заключен глубокий смысл: первоначально, выражая номинальную покорность далекому императорскому двору, некитайское население еще не сталкивалось непосредственно с гнетом китайских властей. Позже, испытав на себе этот гнет, оно поднималось на борьбу. Возможно, конечно, и другое объяснение: пока китайские войска действовали или угрожали "присоединяемым", последние подчинялись, но после ухода войск и ослабления давления - вновь стремились обрести независимость.
      Правительству Чжу Ди уже с первых месяцев своего существования пришлось столкнуться с освободительным движением некитайских народов в юго-западных провинциях. В сентябре 1402 г. началось движение среди инонационального населения в Гуанси. Повстанцы "оказывали сопротивление, убивали китайских чиновников и солдат". Для подавления применялись и дипломатические и военные средства. В декабре 1403 г., истребив около 1200 человек местного населения, китайцы овладели положением93. В мае 1405 г. из Гуанси поступил доклад о подавлении нового восстания, а буквально через несколько дней - о начале следующего94. Аналогичная картина наблюдалась здесь два года спустя: в феврале 1407 г. пришло донесение об усмирении "иноплеменных разбойников", а в марте началось новое движение95. Оно быстро разрасталось, так как в это время значительная часть китайских войск из Гуанси была переброшена во Вьетнам. В результате императорским властям пришлось срочно стягивать войска из Хугуана, Юньнани, Гуй-чжоу и даже отозвать часть солдат из Вьетнама96. Восстание было подавлено к ноябрю 1407 года. Освободительное движение народов яо и мяо в Гуанси вновь вспыхнуло в октябре 1412 года. Его непосредственной причиной послужил рост налогового гнета. Китайским властям удалось справиться с ним где-то в конце того же года97. Восстания инонациональных подданных в Гуанси происходили также в 1415 и 1423 годах98. Вооруженные выступления некитайского населения Юньнани зафиксированы в 1405 и 1423 годах99. Установление китайского господства в Гуйчжоу сопровождалось вспышками сопротивления народа мяо в 1404 г., дважды в 1408 г. и еще раз в 1410 году100. Вооруженной борьбой отмечено и провозглашение Гуйчжоу провинцией в 1413 - 1414 годах. В декабре 1415 г. здесь началось новое восстание101. В 1413-1414 гг. шло освободительное движение народа мяо в Сычуани. Для его подавления туда были переброшены войска из Хугуана и Гуйчжоу102. В середине 1415 г. в Сычуани вспыхнуло восстание народа жун103. Волнения некитайского населения в Хугуане отмечены в 1405 г., 1410, дважды в 1414 и еще раз в 1420 году104.
      Все эти движения можно рассматривать как закономерную реакцию на усиление китайского гнета в национальных районах на юго-западе империи. Но в целом правительству Чжу Ди удалось справиться с сопротивлением подчиняемых народов. Дело здесь не только в перевесе сил и превосходстве китайской армии, но и в известной заинтересованности социальной верхушки некитайских народов в союзе с китайскими феодалами. Такой союз помогал местной знати закрепить свое господствующее положение и приобщиться к новым, характерным для китайцев, способам эксплуатации основной массы населения. Закреплению китайского влияния способствовала также племенная и национальная разобщенность народов, населявших юго-западные провинции. Источники свидетельствуют, что китайцы умело использовали в своих интересах подобную рознь.
      При возникновении междоусобных конфликтов среди своих инонациональных подданных правительство Чжу Ди предпочитало воздерживаться от непосредственного вмешательства. Несмотря на просьбы враждующих сторон о помощи, императорский двор ограничивался лишь манифестами с рассуждениями о благости мира. Официально такая тактика объяснялась двором следующим образом: "Нападения южных иноплеменников друг на друга случаются издавна. Схватить одного-двух из них и наказать - не будет достаточно для преобразования их грубых нравов... А если торопиться с наказанием,., то это лишь помешает обращению сердец людей из далеких краев к Китаю"105. Главное, на что местным китайским властям предписывалось обращать внимание при такого рода конфликтах, - это повиновение всех враждующих сторон императорской администрации. Например, на запрос Му Шэна относительно позиции во время междоусобиц в Юньнани в 1403 г. последовал ответ двора: "И нападающие и пострадавшие уже платят налоги в императорскую казну, что свидетельствует об отсутствии зла в их сердцах"106. Единственное, что пугало правительство, - это возможность перерастания мелких распрей в острые конфликты, грозившие свергнуть китайскую власть. Поэтому местным войскам предписывалось быть в постоянной готовности при междоусобных столкновениях инонационального населения107.
      Таковы основные направления и методы национальной политики императорского правительства Китая в первой четверти XV века. Они были весьма неоднородными. В зависимости от обстоятельств мог варьироваться ряд средств: от номинального провозглашения верховенства императора, предоставления своеобразной автономии и культурного проникновения до прямого воздействия силой и военного подавления. Но все эти методы преследовали одну общую цель - всемерное закрепление китайской власти и влияния на национальных окраинах империи.
      Примечания
      1. Не ставя целью привести полный перечень работ по данной тематике, отметим для примера такие исследования, как: "Китай и соседи в древности и средневековье". М. 1970; В. А. Александров. Россия на дальневосточных рубежах. М. 1969; А. А. Бокщанин. Китай и страны Южных морей в XIV-XVI вв. М. 1968; И. С. Ермаченко. Политика маньчжурской династии Цин в Южной и Северной Монголии в XVII в. М. 1974; И. Я. Златкин. История Джунгарского ханства (1635- 1758 гг.). М. 1964; Г. В. Мелихов. Маньчжуры на Северо-Востоке (XVII век). М. 1974; В. С. Таскин. Материалы по истории сюнну. Т. I. М. 1968; т. 2. М. 1973; Л. И. Думан. Традиции во внешней политике Китая. "Роль традиций в истории и культуре Китая". М. 1972; Ю. Л. Кроль. О концепции "Китай - варвары". "Китай: общество и государство". М. 1973, а также доклады и сообщения Л. И. Думана, В. С. Кузнецова, Г. П. Супруненко, М. Сушайло и Н. Мадеюева, К. Ш. Хафизовой, И. И. Хвана опубликованные в материалах ежегодного симпозиума: "Научная конференция "Общество и государство в Китае" (М. 1970; М. 1971; М. 1972; М. 1973; М. 1974, М. 1975).
      2. Л. И. Думан. Аграрная политика цинского (маньчжурского) правительства в Синьцзяне в конце XVIII в. М.-Л. 1936; И. С. Ермаченко. Указ. соч.; В. С. Кузнецов. Экономическая политика цинского правительства в Синьцзяне. М. 1973; Г. В. Мелихов. Указ: соч.
      3. Р. Ф. Итс. Этническая история юга Восточной Азии. Л. 1972.
      4. Там же, стр. 268.
      5. Там ж , стр. 244, 259.
      6. Основным источником для написания данной статьи послужила "Мин Тай-цзун ши лу" ("Хроника правления Тай-цзуна из династии Мин"), составленная в 1430 г. и охватывающая события с 1399 по 1424 год. Этот источник, так же как и аналогичные хроники правления других императоров из династии Мин (1368 - 1644 гг.), является одним из наиболее полных и ценных пособий для изучения политической истории Китая в XIV-XVII веках. Были также использованы разделы о "местном управлении" ("ту сы"), то есть некитайских народах на юго-западе страны, из династийной истории "Мин ши", составленной в 1678 - 1739 годах.
      7. В собирательном плане китайские источники не разделяют некитайские народы на "иноземцев" и "иноплеменных подданных", обозначая их терминами "и" (как в данном случае), а также "мань", "маньи" и прочими. Поэтому, если национальная принадлежность в тексте конкретно не указывается, то эти собирательные термины можно переводить и как "иноземцы" и как "иноплеменные подданные" в зависимости от того, идет ли речь о народах, живших в пределах империи или вне ее.
      8. Для обозначения подчинения инонационального населения в китайских источниках чаще всего употребляются термины "гуй хуа", "гуй сян" (как в данном случае), "гуй фу", "лай гуй" и другие, которые точнее всего можно перевести как "обратиться к цивилизации", но которые несут в себе конкретный смысл "покориться" или же "подчиниться".
      9. "Мин Тай-цзун ши лу". Сянган. 1964 - 1966, цз. 17, стр. 311.
      10. Там же, цз. 15, стр. 277; цз. 103, стр. 1340.
      11. Там же, цз. 90, стр. 1189 - 1190.
      12. Там же, цз. 12-второй, стр. 216.
      13. Там же.
      14. Там же, цз. 60, стр. 875.
      15. Там же, цз. 23, стр. 422.
      16. Г. В. Мелихов. Политика Минской империи в отношении чжурчжэней (1402 - 1413 гг.). "Китай и соседи в древности и средневековье", стр. 258.
      17. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 24, стр. 442.
      18. Вэй - китайское воинское соединение, юридически состоявшее из 5600 солдат и командиров. Вэи размещались на определенной территории и носили названия по месту своего расположения. Командование вэя пользовалось здесь определенными административными полномочиями. Поэтому вэй был не только воинским соединением, но отчасти и военно- административной единицей. Этот факт подтверждается и тем, что личный состав вэев практически никогда не соответствовал указанной юридической цифре, намного отклоняясь от нее в ту или другую сторону (см.: Н. П. Свистунова. Организация пограничной службы на севере Китая в эпоху Мин. "Китай и соседи в древности и средневековье", стр. 218, 222, 226, 228).
      19. Подробнее см.: Г. В. Мелихов. Политика Минской империи в отношении чжурчжэней (1402 - 1413 гг.), стр. 251 - 274.
      20. Политика "связывания сил иноземцев" была разработана в Китае еще в древности. Она заключалась, с одной стороны, в разжигании распрей и вражды среди зарубежных племен и народов, а с другой - в задабривании иноземной знати: подарках, династийных браках, клятвенных обязательствах и так далее.
      21. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 43, стр. 681.
      22. Там же, цз. 23, стр. 427 - 428.
      23. Там же, цз. 44, стр. 692; цз. 107, стр. 1380 - 1381.
      24. Там же, цз. 77, стр. 1041.
      25. Там же, цз. 130, стр. 1610. В Китае в конце XIV-XV вв. была распространена система военных поселений (туньтянь), подразумевавшая привлечение солдат к обработке земли и снабжение их сельскохозяйственным инвентарем, чтобы они могли "и пахать, и сражаться".
      26. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 66, стр. 933.
      27. Там же, цз. 107, стр. 1380 - 81, 1386 - 87, 1391.
      28. Там же, цз. 43, стр. 681; цз. 44, стр. 695; цз. 129 , стр. 1598 - 1599.
      29. Там же, цз. 119, стр. 1504 - 1505.
      30. Там же, цз. 130, стр. 1610.
      31. Там же.
      32. Там же, цз. 102, стр. 1324.
      33. Там же, цз. 117, стр. 1492; цз. 124, стр. 1559.
      34. Там же, цз. 125, стр. 1567; цз. 128, стр. 1593.
      35. Там же, цз. 126, стр. 1575.
      36. Там же, цз. 130, стр. 1612; цз. 131, стр. 1619.
      37. Там же, цз. 131, стр. 1621; цз. 134, стр. 1635; цз. 135, стр. 1650 - 1651; цз 135, стр. 1657 - 1658; цз. 140, стр. 1682.
      38. Там же, цз. 104, стр. 1352 - 1354; цз. 127, стр. 1534.
      39. Там же, цз. 119, стр. 1504 - 1505; цз. 103, стр. 1342 - 1343.
      40. Р. Ф. Итс. Указ, соч., стр. 268, 276,
      41. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 23, стр. 425.
      42. Там же, цз. 25, стр. 460.
      43. Там же, цз. 43, стр. 688; цз. 44, стр. 701; цз. 52, стр. 777; цз 55, стр. 816 - 818; цз. 73, стр. 1015 - 1016; цз. 101, стр. 1318; цз. 122, стр. 1540; цз. 139, стр. 1676, цз. 141, стр. 1692.
      44. Там же, цз. 141, стр. 1693.
      45. Там же, цз. 51, стр. 767.
      46. Там же, цз. 41, стр. 673.
      47. Там же, цз. 55, стр 816 - 817; цз. 122, стр. 1540.
      48. Там же, цз. 60, стр. 875.
      49. W. Eberhard. Social Mobility in Traditional China. Leiden. 1962, p. 20.
      50. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 38, стр. 647 - 648.
      51. Ch. O. Hucker. The Traditional Chinese State in Ming Times. Tucson. 1961, p. 21.
      52. "Мин ши", - "Эршиу ши". Т. 9. Шанхай. 1935, цз. 310, стр. 7867 (4).
      53. Р. Ф. Итс. Указ. соч., стр. 277; Ch. O. Hucker. Op. tit., pp. 21 - 22.
      54. "Мин ши", цз. 310, стр. 7867 (4).
      55. В традиционной китайской табели о рангах было 9 градаций (начиная с первого как с высшего ранга). Но каждый ранг имел две ступени-"полный" (более высокий) и "вспомогательный" (то есть неполный). Таким образом, пирамида рангов практически была восемнадцатиступенчатой.
      56. "Мин ши", цз. 310, стр. 7867 (4).
      57. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 44, стр. 689; цз. 60, стр. 874; цз. 75, стр. 1033.
      58. Там же, цз. 44, стр. 689; цз. 67, стр. 938.
      59. Там же, цз. 63, стр. 907.
      60. Там же, цз. 78, стр. 1053.
      61. Там же, цз. 52, стр. 792 - 793.
      62. Там же, цз. 145, стр. 1717; цз. 147, стр. 1729.
      63. Там же, цз. 64, стр. 912; цз. 66, стр. 932; цз. 175, стр. 1920 - 1921.
      64. Там же, цз. 30, стр. 551; цз. 31, стр. 560; цз. 52, стр. 777; цз. 76, стр. 1039.
      65. "Мин ши", цз. 311, стр. 7870 (1).
      66. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 114, стр. 1454.
      67. Там же, цз. 19, стр. 346 - 347.
      68. Там: же, цз. 54, стр. 806; цз. 177, стр. 1933 - 1934.
      69. Там же, цз. 87, стр. 1156, 1158; цз. 16, стр. 296, 297.
      70. Там же, цз. 86, стр. 1137.
      71. Там же, цз. 35, стр. 610.
      72. "Мин ши", цз. 316, стр. 7888 (4).
      73. Там же, цз. 311, стр. 7870 (1).
      74. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 47, стр. 720; цз. 87, стр. 1158.
      75. Например, установленная в 1403 г. с управления полного умиротворения Пуань "дань" должна была состоять из 3000 даней (около 310 т) зерна ("Мин Тай-цзун ши лу", цз. 16, стр. 298).
      76. Там же, цз. 20, стр. 364; цз. 55, стр. 816 - 817; цз. 81, стр. 1089; цз. 149, стр. 1743; цз. 150, стр. 1745; цз. 161, стр. 1825; цз. 182, стр. 1963.
      77. Там же, цз. 17, стр. 311.
      78. Там же, цз. 154, стр. 1776.
      79. Там же, цз. 17, стр. 311; цз. 56, стр. 829; цз. 116, стр. 1479; цз. 125, стр. 1568; цз. 155, стр. 1788.
      80. Ch. O. Hucker. Op. cit., pp. 21 - 22.
      81. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 16, стр. 298.
      82. "Мин ши", цз. 316, стр. 7888 (4).
      83. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 137, стр. 1661; цз. 149, стр. 1735.
      84. "Мин ши", цз. 316, стр. 7888 (4).
      85. Там же.
      86. Р. Ф. Итс. Указ. соч., стр. 271.
      87. "Мин ши", цз. 316, стр. 7888 (4).
      88. Р. Ф. Итс. Указ. соч., стр. 244, 277.
      89. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 15, стр. 277.
      90. Там же, цз. 90, стр. 1191.
      91. Там же, стр. 1190.
      92. Там же, цз. 25, стр. 460.
      93. Там же, цз. 11, стр. 191; цз. 15, стр. 274 - 275; цз. 25, стр. 457.
      94. Там же, цз. 41, стр. 671 - 672, 672 - 673.
      95. Там же, цз. 62, стр. 896; цз. 64, стр. 910.
      96. Там же, цз. 70, стр. 982; цз. 72, стр. 1011 - 1012.
      97. Там же, цз. 132, стр. 1624; цз. 135, стр. 1645.
      98. Там же, цз. 162, стр. 1837; цз. 256, стр. 2370; цз. 263, стр. 2403.
      99. Там же, цз. 49, стр. 737 - 738; цз. 254, стр. 2362.
      100. Там же, цз. 80, стр. 1075; цз. 84, стр. 1120; цз. 151, стр. 1760.
      101. Там же, цз. 170, стр. 1899.
      102. Там же, цз. 138, стр. 1671; цз. 142, стр. 1699, 1707; цз. 144, стр. 1710; цз. 147. стр. 1727.
      103. Там же, цз. 166, стр. 1859 - 1860.
      104. Там же, цз. 38, стр. 647; цз. 105, стр. 1360 - 1361; цз. 155, стр. 1789; цз. 157, стр. 1800; цз. 225, стр. 2212.
      105. Там же, цз. 30, стр. 545.
      106. Там же, цз. 23, стр. 424 - 425.
      107. Там же, цз. 44, стр. 699 - 700.
    • Кассий Дион Коккейан. Римская история. Книги LI-LXIII
      By foliant25
      Просмотреть файл Кассий Дион Коккейан. Римская история. Книги LI-LXIII
      Название: Римская история. Книги LI-LXIII
      Автор: Кассий Дион Коккейан
      Перевод: с древнегреческого под редакцией А. В. Махлаюка
      Издательство: Санкт-Петербург, Нестор-История
      Год: 2014
      ISBN: 978-5-44690-378-1 (Нестор-История)
      Формат: DjVu
      Размер: 15 Mb (DjVu)
      Качество: Отсканированные страницы, распознанный слой, оглавление
      Страниц: 680
      "В издании публикуется первый полный перевод с древнегреческого языка на  русский LI-LXIII книг «Римской истории» Кассия Диона (163/164— после 230 г.), в которых освещаются события от утверждения у власти Октавиана после его победы у мыса Акций над Марком Антонием и Клеопатрой (31 г. до н. э.) и до начала  гражданской войны после смерти Нерона, последнего правителя из династии Юлиев -- Клавдиев, включая недолгое правление императора Отона (69 г. н. э.). Эта часть труда Диона является важнейшим историческим источником, который дает  целостное представление о правлении первого принцепса и его преемников (Тиберия, Калигулы, Клавдия и Нерона), существенно дополняя свидетельства других греческих и римских историков. Перевод снабжен подробными научными комментариями, основанными на современных исследованиях раннего принципата. 
      Книга предназначена для специалистов по античной истории и классической филологии, для преподавателей, аспирантов и студентов исторических факультетов, а также для всех интересующихся античной историографией, историей и культурой Древнего Рима."

      Автор foliant25 Добавлен 15.07.2019 Категория Античный мир
    • Кассий Дион Коккейан. Римская история. Книги LI-LXIII
      By foliant25
      Название: Римская история. Книги LI-LXIII
      Автор: Кассий Дион Коккейан
      Перевод: с древнегреческого под редакцией А. В. Махлаюка
      Издательство: Санкт-Петербург, Нестор-История
      Год: 2014
      ISBN: 978-5-44690-378-1 (Нестор-История)
      Формат: DjVu
      Размер: 15 Mb (DjVu)
      Качество: Отсканированные страницы, распознанный слой, оглавление
      Страниц: 680
      "В издании публикуется первый полный перевод с древнегреческого языка на  русский LI-LXIII книг «Римской истории» Кассия Диона (163/164— после 230 г.), в которых освещаются события от утверждения у власти Октавиана после его победы у мыса Акций над Марком Антонием и Клеопатрой (31 г. до н. э.) и до начала  гражданской войны после смерти Нерона, последнего правителя из династии Юлиев -- Клавдиев, включая недолгое правление императора Отона (69 г. н. э.). Эта часть труда Диона является важнейшим историческим источником, который дает  целостное представление о правлении первого принцепса и его преемников (Тиберия, Калигулы, Клавдия и Нерона), существенно дополняя свидетельства других греческих и римских историков. Перевод снабжен подробными научными комментариями, основанными на современных исследованиях раннего принципата. 
      Книга предназначена для специалистов по античной истории и классической филологии, для преподавателей, аспирантов и студентов исторических факультетов, а также для всех интересующихся античной историографией, историей и культурой Древнего Рима."

    • Рабинович М. Г. Военное дело на Руси эпохи Куликовской битвы
      By Saygo
      Рабинович М. Г. Военное дело на Руси эпохи Куликовской битвы // Вопросы истории. - 1980. - № 7. - С. 103-116.
      Середина XIII и XIV столетие были для Руси временем тяжких испытаний, напряженного труда, упорной борьбы. Монголо-татарское иго наложило отпечаток на всю жизнь русского народа. Свержение ненавистного ига стало главной задачей страны, что во многом определило не только ход политических событий, но и формирование определенных черт духовной и материальной культуры, прежде всего военного дела. Зарождение Русского централизованного государства и становление великорусской народности способствовали возрастанию военной мощи и совершенствованию военного искусства, что, в свою очередь, облегчило победу на Куликовом поле. Она оказалась возможной тогда, когда Русь сумела сплотиться, создать сильное войско, способное разбить неприятельские орды.
      Русское военное искусство имело давние традиции. Монголо-татарское разорение задержало развитие русских княжеств, а то и отбросило их назад во многих отношениях, но не в отношении военного искусства. Исследователи указанной проблемы в большинстве своем согласны в том, что никакого регресса или застоя в военном деле на Руси тогда не наблюдалось1. Это не может показаться странным, если учесть, что поражение русских княжеств означало в данном случае появление еще одного мощного и чрезвычайно опасного противника, для борьбы с которым было жизненно необходимо мобилизовать все имевшиеся силы. Русские военные и политические деятели того времени сумели извлечь необходимые уроки из разразившейся катастрофы.
      Это обстоятельство отчетливо выступает при анализе событий ближайших после монголо-татарского нападения лет. Казалось бы, русские княжества, только что подвергшиеся страшному разгрому, были обескровлены, и даже те русские земли, которых орды с Востока еще не достигли, должны были стать легкой добычей сильных соседей. Но случилось как раз обратное: натиск шведских и немецких феодалов был остановлен. Справедливо подчеркивая роль в этих событиях новгородского войска, исследователи не всегда в достаточной мере оценивают значение других русских сил, в частности суздальских. Александр Невский, сын великого князя Ярослава Всеволодовича, располагал в походе против немецких отрядов не только войском всей Новгородской земли, но также суздальскими и переяславскими полками, приведенными его братом Андреем Ярославичем. Значение этой военной помощи было современникам ясно. Немецкая рифмованная хроника особо отмечает, что Александр двинулся "со множеством других русских войск из Суздаля; они имели без числа луков, множество прекрасных броней, их знамена были богаты, их шлемы сверкали на солнце"2. Это описание грозного, сильного войска. Между тем не прошло и пяти лет с тех пор, как Суздальское княжество подверглось разрушительному монголо-татарскому нашествию.
      1. Численность и состав войска
      В XIII - XIV вв. произошли важные изменения как в социальном составе русского войска, так и в его организации. То и другое было обусловлено необходимостью противопоставить врагу войско, по крайней мере соответствующее его силам по численности и превосходящее по организации и вооружению. Исследователи сходятся на том, что причиной победы монголо- татар было в первую очередь их численное превосходство. Трудно сказать, как обстояло бы дело, если бы русские княжества могли тогда противопоставить этим полчищам объединенное, монолитное, находящееся под единым командованием войско. Но не вызывает сомнений тот факт, что нападавшие во всех сражениях имели решающий численный перевес над русскими, силы которых оказывались разрозненными3.
      Какой же была обычная численность этих войск? Ответить на данный вопрос нелегко. К сожалению, описания войск и сражений во все времена и у всех средневековых народов имеют тот существенный недостаток, что авторы военных хроник обычно стремились преувеличить численность войска противника и масштаб сражения в целом. Давно доказано, что не заслуживают доверия в этом отношении, например, описания большинства средневековых кампаний. Не являются исключением в этом плане и русские летописи. К тому же данные разных летописей расходятся между собой4. Но в отдельных случаях (обычно как раз не в тех, когда противопоставляются силы сторон в конкретном сражении) летописи сообщают вполне правдоподобные цифры. По данным "Повести временных лет" можно заключить, что в конце XI в. крупная княжеская дружина состояла примерно из 700 человек, а войско всей Киевской земли в лучшем случае - из 8 тыс., но и такое количество людей трудно было собрать в разоренном войнами княжестве5. Вполне очевидно, что этого было недостаточно для борьбы с сильным противником. В XII - XIII вв. феодальная раздробленность, по-видимому, привела к уменьшению численности войск каждого княжества, поскольку и сами княжества стали меньше. Дружина князя могла достигать лишь нескольких сот человек, а все войско княжества - нескольких тысяч. Это было характерно вообще для феодальных войск средневековья. "Развитие феодального государства, - писал Ф. Меринг, - полно войн и военной шумихи, но его военные возможности чрезвычайно малы, войска невелики по численности"6. Если Великий Новгород мог еще в конце XII в. выставить для важного похода до 12 тыс. войска7, то это скорее исключение.
      В начале рассматриваемого периода численность войск не увеличилась сколько- нибудь заметно. Можно предположить, что отряды удельных князей по- прежнему были невелики. В частности, московский князь имел "двор" из нескольких сот, много - из тысячи дружинников, а все его войско вместе с вспомогательными отрядами вассалов достигало нескольких тысяч человек. Однако в XIV в. с возвышением Москвы и ростом Московского княжества росло и его войско. Подобное же положение было в Тверском и в Суздальско- Нижегородском, а вероятно, и в Рязанском княжествах. Князья увеличивали свой "двор" по мере подчинения уделов. Росли не только княжеские дружины, но и число вассалов - бояр и вольных слуг, выводивших свои войска по зову сюзерена. О том, какие силы могли участвовать в крупных кампаниях в первой половине XIV в., можно судить, например, по летописному известию о походе Ивана Калиты на Тверь в 1327 году. Для поддержки московского князя из Орды послали "пять темников"8, а в целом войско его, по-видимому, превышало 50 тысяч. Даже если отряды темников были неполными, речь идет все же о нескольких десятках тысяч бойцов - сила для Руси того времени необычная. У Твери не нашлось сколько-нибудь соответствующих войск, и она была разгромлена. Вместе с тем по тогдашним масштабам военные силы Твери были весьма значительны. За несколько лет до того тверичи одержали победу над москвичами. В частные же операции посылались по-прежнему отряды в тысячу или в несколько тысяч человек. Войско в 5 тыс, человек летописцы называли "великим"9.
      В течение последующего полустолетия численность войска русских княжеств должна была увеличиваться. Однако надежных сведений на этот счет в источниках нет. Необходимо также учитывать, что и самые цифры численности войск, приведенные в летописях, вероятно, могли употребляться летописцами не как числительные в современном смысле слова, а как термины, принятые в Древней Руси10. Войско какого-либо города называлось "тысячей" независимо от того, сколько в нем реально насчитывалось людей, и могло делиться на десять "сотен" (в Новгороде, например, эти "сотни" сводились в пять кончанских полков). Соответственно и распространенные наименования военачальников "тысяцкий" и "сотский" не позволяют судить о численности их отрядов. В большом городе "тысяча" могла быть в несколько раз больше, а в маленьком - меньше указанного числа11.
      Эти обстоятельства не позволяют судить с достаточной точностью и о численности войск, встретившихся на поле Куликовом. Названная летописью цифра - 200 тыс. войск Дмитрия Донского (100 тыс. приведенных им самим и столько же - другими князьями)12 - большинством исследователей признается преувеличенной. Но в определении действительного числа войск они расходятся. Так, академик Б. А. Рыбаков считает, что русских могло быть до 150 тыс. против 300 тыс. монголо-татар13. Академик М. Н. Тихомиров, указывая, что повести о Мамаевом побоище "дают совершенно легендарные цифры" войск Мамая "в 200, 400 и более тысяч человек", осторожно подходит и к оценке численности русских войск. Он подчеркивает, что "далеко не все русские земли приняли участие" в этой битве. В частности, там не было ни новгородских, ни тверских, ни нижегородских, ни рязанских, ни смоленских полков. Основное ядро войска составляли москвичи, а союзников Дмитрия Донского было сравнительно немного, и владели они второстепенными или окраинными вотчинами: князья белозерские, ярославские, брянские, муромские, елецкие, мещерские. Но и М. Н. Тихомиров считает вероятной цифру в 100 - 150 тыс. русских воинов, а всех сражавшихся на Куликовом поле с обеих сторон - в 200 - 300 тысяч14.
      Некоторым основанием для такого предположения могут служить утверждения современников о том, что русские силы, собранные для похода против Мамая, были, по тогдашним понятиям, чрезвычайно велики; что никогда до тех пор не знала Русь таких больших войск. "От начала миру, -писал летописец, - такова не бывала сила русских князей и воевод местных"15. Описывая выступление войск из Москвы, очевидцы подчеркивали, что их не могла вместить обычная дорога, и уже с самого начала они двигались тремя различными путями. "Но того ради не пошли одною дорогою, яко не мощно им вместитися"16.
      Именно то, что тогдашние пути сообщения не позволяли передвижения особенно больших масс войск (да и само поле Куликово не так уж велико по площади, чтобы вместить до полумиллиона бойцов с обеих сторон), заставило военных историков называть меньшую цифру русских войск - от 50 - 60 тыс. до 100 тыс.17, а с учетом необходимости четкого руководства всеми боевыми единицами при тогдашних средствах управления боем даже еще меньшую - максимально 36 тыс. человек18. Нам представляется, что наиболее вероятная численность русских войск на поле Куликовом - до 50 тыс. человек. Но и она для тогдашней Руси очень велика: чтобы выставить столько войска, нужно было напряжение всех сил многих русских земель.
      Говоря о социальном составе русского войска XIII - XIV вв., должно учесть прежде всего именно этот фактор - напряжение всех сил для свержения монголо-татарского ига. Конечно, при тогдашней социальной структуре общества не могло быть и речи о поголовном участии в войске всех взрослых мужчин. Но необходимость значительного увеличения боевых отрядов требовала расширения социальной основы войска. Если в период феодальной раздробленности главную роль играла дружина князя, его "двор", возглавляемый "дворским" и состоявший из постоянно живших при князе "отроков", "детей", или, как их еще называли, "дворных слуг", "слуг под дворским"; если важным слагаемым военной силы княжества были отряды крупных феодалов, вассалов князя - бояр и иных "вольных слуг" (так именуют их источники), то есть, по сути дела, такие же феодальные дружины, как и княжеская, состоявшие из "отроков", "паробков", "детей боярских" (только численность их была меньше и, может быть, они хуже были вооружены); если известную роль играли также городские полки, комплектовавшиеся из ремесленников, купцов и иных горожан (роль эта не была одинаковой во всех русских землях), то теперь появляется новая социальная группа, которой суждено выдвинуться в военном деле на первый план. Речь идет о новой прослойке феодального класса - дворянах. То были люди, которым князья давали "поместья" на условиях обязательной военной службы. Первое четкое упоминание о таком держании относится к 1339 г.: "Село в Ростове Богородичское, а дал есмь Бориску Воръкову, - читаем в духовной грамоте Ивана Калиты, - аже иметь сыну моему которому служити, село будет за нимь, не иметь ли служити детем моим, село отоимуть"19.
      Первые известия о помещиках именно под эгидой московских князей - факт знаменательный. Но вряд ли это было явлением исключительным или возникшим только во второй четверти XIV века. Ведь держатели условных владений появились не в одном только Московском княжестве. По более поздним материалам видно, что объем участия помещика в войске тщательно регламентировался; что размеры и населенность его поместья и его денежное жалованье целиком зависели от того, в каких кампаниях он сражался, скольких людей привел с собой и как они вооружены. Источники формирования этой прослойки класса феодалов были разнообразны. Укажем два главнейших. Помещиками становились княжеские "отроки". Вероятно, потому и распространились на них прежде имевшие более узкое значение термины "дети боярские", "дворяне". Но был и иной путь: поместьями верстались зависимые люди - послужильцы бояр, входившие ранее в их дружины и имевшие военные навыки20. По-видимому, уже на первых порах путь в это военно-служилое сословие был не только "по отечеству". Само "уничижительное" именование помещика Воркова "Бориском" говорит о его незнатном происхождении.
      Положение различных классов феодального общества в отношении военной службы было в XIV в. неодинаковым. Дружинники и холопы-послужильцы для того и содержались феодалами, чтобы воевать. По зову помещики должны были являться "конны, людны и оружны", иначе "село отоимуть". А вот крупные вассалы (бояре или иные "вольные слуги") могли выбирать, с кем и против кого идти в поход. Межкняжеские договоры содержат взаимный отказ от приема на службу чужих "дворных слуг" и "черных людей", но "боярам и слугам вольным воля"21. Князь, от которого они ушли, обязывался "нелюбья не держати", "в села их не вступатися"22. Таким образом, вотчины в отличие от поместий в случае отказа от службы не подлежали конфискации. Конечно, по мере того как центральная власть становилась сильнее, московские князья все больше стремились ограничить право вольного перехода бояр.
      В войске участвовали все горожане: ремесленники, купцы, "молодшие люди" - городские низы, живущее в городе боярство. В конце XIII - XIV в., однако, и в городских полках начинает ослабевать роль ремесленников и усиливается значение местных феодалов и их "паробков", "молодых людей". В XV в. этот процесс еще более усилился23. Наконец, в некоторых случаях в войске принимали участие и крестьяне. Это относится в первую очередь к жителям пограничных областей, постоянно находившихся под угрозой вражеских нападений (в рассматриваемый период это были в основном Псковские земли, отбивавшие нападения Тевтонского ордена, а позже - южные и юго-восточные районы, где из крестьян создавалось казачество). Крестьянская рать в XIII - XV вв. была эффективна преимущественно в обороне. В отрядах, выводимых по зову князя служилыми людьми, имелись и крестьяне из их поместий.
      Таким образом, отличительными чертами русского войска XIII - XIV вв. были расширение источников его комплектования, появление и усиление роли служилых землевладельцев-помещиков, а дружинники и "вольные слуги" не играли теперь той первенствующей роли, как в домонгольский период, хотя значение их было еще велико.
      2. Организация войска
      В эпоху средневековья и в Западной Европе, и на Востоке ударным родом войска являлась конница. В зависимости от условий, в которых протекали военные действия, прежде всего от особенностей военных сил и тактики противника, различались конница тяжелая ("снастная рать") и легкая. Развитию этого рода войск способствовали причины социальные и политические. Тому содействовала непрекращавшаяся борьба с постоянными набегами кочевников: чтобы дать отпор их легкой коннице, требовались сильные конные отряды. Не случайно даже формулировка выступления в поход звучала в те времена на Руси так, будто дело шло только о коннице: "Всести на конь". "А коли ми будет самому всести на конь, а тебе со мною", - говорилось, например, в "докончании" великого князя Дмитрия Ивановича с князем серпуховским и боровским Владимиром Андреевичем. Подобные выражения есть и в других тогдашних союзных межкняжеских договорах24. Известия о сражениях показывают, что конница была главным родом войска, а пехота, лучники (конные стрелки) и появившаяся в конце рассматриваемого периода артиллерия имели вспомогательное значение.
      Но историки отмечают, что уже в XIII - XV вв. при сохранении господствующего положения конницы несколько увеличивается роль пехоты, в частности городских полков25. Процесс этот не был повсеместным. Если в северо-восточных землях Руси развитие его было обусловлено ростом городов, то в Новгородской земле как раз с XIV в. господство бояр привело к усилению в войске дружинных элементов и к уменьшению роли пехоты, состоявшей в основном из городских ремесленников ("черных людей"), А в XV в. попытка посадить новгородцев-горожан на коней окончилась крупнейшим поражением в Шелонской битве26. Между тем в южнорусских землях росло значение пехоты, вербуемой из крестьян-смердов27.
      Лучники, игравшие большую роль еще во второй трети XIII в. (напомним об участии суздальских стрелков в Ледовом побоище), в дальнейшем как самостоятельное войско не упоминаются28. А. Н. Кирпичников предполагает, что в XIV - XV вв. постепенно стиралась грань между "стрельцами" из лука и "копейцами": конный воин должен был в равной мере владеть и луком, и копьем, и саблей. Но упоминания "саадаков" (комплектов из лука в налучье и стрел в колчане), изображения конных стрелков с луками и археологические находки большого количества наконечников стрел, в том числе специально боевых, приспособленных для поражения сквозь кольчугу, говорят о распространении стрельбы из лука как боевого приема. При этом в боевых условиях лучники сражались на конях. Соединений пеших лучников, подобных тем, какие были известны в Западной Европе, русское войско не знало.
      Развитие артиллерии как рода русского войска не отождествляется на первых порах с появлением именно огнестрельных орудий. Мировое военное искусство в течение многих веков знало применение механических метательных орудий. На Руси эти орудия вместе с ударными - таранами еще в XI - XIII вв. входили в более широкую группу средств осады и обороны городов, носившую общее название "пороки". Самое слово "порок", "прак" связано с более знакомым нам словом "праща", производным от которого является чешский глагол "prastiti" - метать29 (аналогично русский глагол "стрелять" происходит от слова "стрела"). По-видимому, в узком смысле слова "пороками" назывались метательные орудия. Но в русских источниках этот термин употреблялся и в более широком смысле. "Пороки" были известны на Руси задолго до монголо-татарского нашествия, однако применялись они мало, поскольку тогдашние войска далеко не всегда ставили перед собой задачу полностью овладеть городом30. В XIII в. внешние противники стремились именно к захвату и разрушению городов и широко прибегали к "порокам", что способствовало совершенствованию подобного рода артиллерии у русских на севере и северо- востоке как для обороны, так и для осады городов. Специалистов, умевших обращаться с "пороками", называли на Руси "мастера порочные". Они упоминаются в летописях при описании подготовки к военным действиям ("пороки чинити"), походов, в которых участвуют "мастеры порочные" (и, видимо, орудийная прислуга), осады и обороны городов ("пороки бьют")31. В последней трети XIV в. в число "пороков" уже входили и огнестрельные орудия - "тюфяки" и "пушки", позже ставшие основой русской артиллерии.
      В XIV в. значительно меняется организация русского войска. Этого требовали как задачи военного искусства того времени, направленные на сосредоточение всех военных сил и средств для свержения монголо-татарского ига, так и изменения в социальном составе войска и в соотношении родов войск. Из слабо организованной феодальной рати постепенно создавалось сильное централизованное войско, которое смогло обеспечить сначала гегемонию московских князей над другими русскими князьями, а затем завоевать независимость и для всего русского народа. Уже тогда с ослаблением роли княжеских дружинников начинают падать сила и значение отрядов местных князей. Прежние их вассалы мало-помалу переходят на службу московского князя. Да и удельные князья нередко теряют свои уделы и идут на московскую службу, образуя важную группу московских бояр-княжат. Новый контингент войска - дворяне-помещики, составлявшие основу конницы, - требует довольно четкой организации, которой надлежит обеспечить постоянную боевую готовность и своевременную мобилизацию этих людей, рассеянных в мирное время по своим поместьям, а также учета службы помещиков. Для XIV в. нет точных сведений ни о регулярных смотрах, ни о специальном управлении такими войсками. Позднее все это находилось в ведении Разряда и Поместного приказа. Но какие-то учреждения, выполнявшие эти функции, должны были существовать хотя бы в зародыше. Есть мнение, что первые разрядные книги были введены в княжение Дмитрия Донского, а подробные росписи полков и воевод делались примерно раз в пять лет"32.
      Вместе с тем остаются и многие старые феодальные институты. Так, по- видимому, личная дружина князя по-прежнему состояла в ведении "дворского". "Дворский" как начальник "двора" нередко упоминается в межкняжеских договорах. Уже говорилось о некотором усилении роли городского войска, поставлявшего лучшую пехоту. Но при этом значение самой организации горожан ("тысячи") падает. Это особенно четко прослеживается на примере Москвы. Городская "тысяча", возглавляемая тысяцким, как правило, представителем одной из знатнейших фамилий города, служила оплотом боярской оппозиции великим князьям. Интриги бояр, занимавших влиятельную должность тысяцкого, нередко приводили к серьезным политическим кризисам. Один из них, вызвавший массовый отъезд московских бояр к тверскому князю в 1355 г., был связан с таинственным убийством московского тысяцкого Алексея Петровича Хвоста, врага московских князей Семена Гордого и Ивана Красного. Видимо, московские тысяцкие и позднее продолжали занимать позицию, враждебную московским князьям. Не прошло и 20 лет, как должность тысяцкого была упразднена: в 1374 г., когда умер тысяцкий В. В. Протасьев. Сын его в следующем году бежал к тверскому князю, но через несколько лет был захвачен и казнен в Москве33. На поле Куликовом сражались многие москвичи, но они уже не составляли особой "тысячи", хотя представители рода московских тысяцких - Вельяминовы упоминаются в числе воевод. В 1382 г., когда Москва оборонялась от нашествия хана Тохтамыша, "тысячи" не существовало. Горожане организовали сами защиту города. При этом важную роль сыграли корпорации крупных купцов - сурожан и суконников. Оборону возглавил служебный князь Остей34. Ликвидация городской "тысячи", попавшей в руки бояр, была важным этапом в усилении великокняжеского войска.
      В XIII - XIV вв. организация русского войска основывалась еще на принципе вассалитета. Удельные князья должны были выступать в поход по зову сюзерена - великого князя. Договоры между князьями, в которых сюзерен именуется "старшим братом", а вассалы - "младшими братьями", подробно разрабатывают условия такого выступления. В частности, подчеркивается, что "младший брат" должен "всести на конь", если "старший брат" участвует в походе лично; а если войско великого князя возглавляет воевода, то "своих воевод послати"35. Дружина каждого князя, его "двор", в этих случаях выступает под началом своего "дворского".
      В рассматриваемый период роль князей и их дружин в организации войска была еще велика. Это можно наблюдать не только в Московском княжестве, но, например, и в Рязанском: в 1365 г. Олегу Рязанскому выступил на помощь удельный князь Владимир Пронский. Однако в процессе объединения русских земель вокруг Москвы структура войска, состоявшего из отрядов, возглавляемых удельными князьями, неизбежно должна была быть сломана. "Под рукой" московского князя оказалось такое количество мелких князей, а дружины их так уменьшились, что существование подобных микроотрядов не имело смысла. В походе Дмитрия Ивановича против Твери в 1375 г. участвовали 17 князей, явившихся на зов сюзерена "кийждо с силою своею"36. Характерно, что пятеро из них, вероятно, не были уже фактическими владельцами княжеств, поскольку летописец не называет их уделов, ограничиваясь именем и отчеством.
      В тот период отчетливо выступает новый, территориальный принцип организации войска. В 1377 г. Дмитрий Иванович послал на помощь своему вассалу князю Дмитрию Константиновичу Суздальско-Нижегородскому "рати своа - Володимерскую, Переяславскую, Юриевскую, Муромскую, Ярославскую"37. Князья здесь даже не упомянуты. Б. А. Рыбаков отмечает, что территориальный принцип комплектования войска возобладал над старым, удельным уже при Дмитрии Донском. Он приводит пример мобилизации войск для похода на Новгород в 1385 г., когда были набраны 23 территориальные рати38. Возглавили их воеводы, назначенные великим князем. Он оставался командующим всеми военными силами страны, но осуществлял руководство через бояр-воевод, в число которых попадали в отдельных случаях и княжата, и удельные князья. Но в XIV в. еще не отошли окончательно в прошлое дружины вассальных князей. Без них великокняжеское войско не могло бороться с таким сильным противником, как монголо-татары. Отъезд Дмитрия Донского из Москвы в 1382 г. при приближении Тохтамыша летописей объясняет тем, что князья "не хотяху помогати, бе бо неодиначество и неимоверство"39.
      Мобилизация русских войск осуществлялась по приказу великого князя, который рассылал специальные грамоты "во все великое княжение свое к братии своей и повеле всем людем к себе вборзе быти"40. Слова "к братии своей" указывают на то, ЧТО ПО крайней мере в 1375 г., к которому относится это известие, ответственность за своевременную явку войск возлагалась в основном на удельных князей. Позднее этим ведали воеводы. Назначались и пункты, куда нужно было явиться. В походе против Мамая, увенчавшемся Куликовской победой, таким пунктом была Коломна. Собравшееся войско "уряжали", сводя мелкие отряды в крупные полки. Тут назначались и воеводы, по нескольку на каждый полк. В 1380 г. собранные у Коломны войска были "уряжены" в четыре полка, объединившие для похода 20 местных отрядов. А перед самой битвой произошло перераспределение сил в связи с разработанным планом сражения на пять (по некоторым данным, на шесть) полков41, у каждого из которых было несколько воевод. Например, засадным полком, сыгравшим в битве такую большую роль, командовали удельный серпуховской князь Владимир Андреевич и великокняжеский воевода Дмитрий Михайлович Боброк-Волынский.
      3. Военная техника
      Исследования последних десятилетий опровергают высказанные в прошлом веке мнения, будто русское оружие "в XIII в. начало уступать, а в XIV в. совсем уступило татарскому"42. Б. А. Рыбаков отмечает, что воинское снаряжение в тот период мало изменилось по сравнению с домонгольским и оставалось на высоком уровне43. А. Н. Кирпичников также приходит к выводу, что монголо-татарский разгром не привел к упадку на Руси оружейного производства; произошло лишь перемещение центров его из разоренных Поднепровья и Ополья на северо-запад - в Новгород и Псков, на юго-запад - в Галич и Холм44. Позднее на первый план выдвигаются московские арсеналы.
      В эпоху средневековья ни одно государство не могло рассчитывать на вооружение своего войска чужеземным оружием в сколько-нибудь значительных масштабах. Это относится также к Северной и Северо-Восточной Руси, поскольку юго-восточные соседи и главные противники ее - монголо-татары не только не имели превосходства в производстве оружия, но сами стремились получить русское вооружение45, а противники с Запада, в частности немецкие рыцарские ордена, строго следили за тем, чтобы, например, в Новгородскую землю не проникало никакое оружие и даже боевые кони из Западной Европы. Купцам, нарушавшим этот запрет, грозило лишение всего имущества46.
      Вооружение русского войска в рассматриваемый период производилось оружейниками, в основном городскими ремесленниками или мастерами, зависевшими от крупных феодалов. В больших городах оружейники заселяли целые улицы или даже слободы. Известна, например, Щитная улица в Новгороде Великом47. Само название говорит о том, что оружейное дело достигло высокого уровня и было уже специализировано. Позднее среди горожан встречаем бронников, кольчужсиков, сабельников, лучников и т. д.
      Мнение дореволюционных исследователей, что вооружение русских воинов принадлежало князьям, хранилось на княжеских складах и выдавалось лишь на время походов48, источниками не подтверждается. Есть основания предполагать, что вассал должен был являться на службу к своему сюзерену уже вооруженным. Переписные книги и смотровые десятни (правда, не XIV, а XVI - XVII вв.) содержат сведения о том, кто из помещиков какое число слуг и в каком вооружении должен был выставлять, какое личное оружие обязан был иметь, в какую сумму оценивался каждый предмет вооружения, кто из горожан с каким оружием ."будет" по зову на войну. Снабжаться оружием на княжеском дворе могли лишь ближайшие слуги князя - его "дворяне", "отроки", но не все войско. Однако крупные феодалы должны были иметь значительные запасы личного оружия и, конечно, "пороки", а позднее - пушки и пищали. Артиллерия была вооружением, доступным только крупному феодальному государству, а не мелким удельным княжествам. Кроме того, в княжеских кладовых хранилось лучшее личное оружие князя и его семьи, пополнявшееся не только изделиями отечественных мастеров, но и драгоценными зарубежными подарками, приобретениями и трофеями. Так, уже в XIV в. начало, по-видимому, создаваться богатейшее собрание оружия московских великих князей, лучшая часть которого вошла позже в фонд Оружейной палаты49.
      Личное оружие русских воинов в XIII - XIV вв. принадлежало в основном к тому же типу, что и оружие домонгольского периода. Но этот тип вооружения видоизменялся, пополнялся новыми предметами в зависимости от того, как был вооружен и какую тактику применял противник. Защитным вооружением по- прежнему являлись щит, броня и шлем. Щит был главной защитой воина и вместе с копьем составлял как бы основу, необходимый минимум оружия. Желая сказать, что войско выступило в поход невооруженным, летописец в 1371 г. писал, что не взяли с собой "ни щит, ни копий, ни иного которого оружия"50. Судя по дошедшим до нас изображениям, в XIII - XIV вв. были распространены три формы щитов, встречавшиеся еще в X - XIII вв.: круглые, миндалевидные и треугольные. Но соотношение этих форм несколько изменилось: в XIII в. чаще употреблялся треугольный щит, к концу XIV в. конница вновь вернулась к круглым щитам, однако несколько меньшего размера, чем прежде (щит закрывал по диаметру лишь четверть роста воина)51. Уменьшение размера и веса щита было связано с тем, что улучшилась броня, и важнейшим качеством щита стала его большая подвижность. Появились и щиты новой, усложненной формы - с ложбинкой для руки воина, называвшиеся на Западе павезами. Но в XIV в. они были еще редки.
      Броня русских воинов в XIII-XIV вв. оставалась, как и прежде, в основном кольчужной. Из металлических проволочных колец изготовлялась гибкая, прочная, относительно легкая защитная одежда, чаще всего рубахи52 длиной почти до колен, с рукавами несколько выше локтя, а также части боевых наголовий - сетки, прикреплявшиеся к шлемам. Известные по изображениям западноевропейских рыцарей кольчужные чулки в русском вооружении не встречались. Относительно реже применялся разного рода пластинчатый доспех, более крепкий, но тяжелый. Металлические пластины, закрывавшие грудь и спину воина, могли быть квадратными, прямоугольными или в форме чешуек и нашиваться на матерчатую или кожаную основу или же переплетаться кольцами кольчуги. Широкое распространение на Руси пластинчатого и чешуйчатого доспеха относится уже к XV-XVI векам. Голову воина защищал металлический шлем. Древнее название "шелом" в XIV в., по мнению А. Н. Кирпичникова, стало обозначать лишь старую его разновидность: высокий, плавно вытянутый кверху шлем с кольчужной сеткой - "бармицей", защищавшей затылок и уши. В XIV в. распространилась другая разновидность шлемов: относительно низкий, увенчанный коротким навершьем "шишак", или "чечак" (впервые упомянут в княжеском завещании 1359 г.)53.
      Говоря о комплексе защитного вооружения в целом, отметим, что уже в XIV в. намечается некоторое утяжеление боевой одежды и соответственно уменьшение и облегчение щита, которым больше маневрируют. Вот какое впечатление производило готовое к бою войско: "Доспехи же русские аки вода силная во вся ветри колебашеся, шеломы на главах их аки утренняя заря во время солнца ведреного светящеся, еловци же (султаны. - М. Р.) шеломов их аки поломя огняное пашется"54. Так описывает современник русские полки на поле Куликовом. Речь, видимо, идет о кольчужной броне, которую автор весьма удачно сравнивает с водной рябью, и высоких, увенчанных султанами шлемах.
      Наступательное личное оружие было весьма разнообразным. Копья и сулицы (дротики), мечи и сабли, топоры и бердыши, луки и стрелы, булавы, шестоперы и кистени. Условно его можно подразделить на оружие дальнего (луки и самострелы, отчасти сулицы) и ближнего боя (остальные перечисленные виды). Главным наступательным оружием было копье. Копьями вооружались "коневницы" и "пешцы", городской полк, княжеские дворяне и поместная конница. Копьем стремился пронзить врага нападающий всадник. Пехота противостояла коннице, также ощетинившись копьями. В соответствии с этой задачей древко ударного копья было длинным, а наконечник уже в XIV в. начали делать более узким и крепким, приспособленным для пробивания щита и брони. Возможно, уже тогда на тупой конец древка у пехотного копья стали надевать небольшое острие - "вток", чтобы удобнее было упирать копье в землю при нападении врага. Имеющиеся сведения о боевом построении пехоты "ежом", когда задние ряды клали копья на плечи передних, предполагают соответственно и разную длину древка у копий.
      Метательное копье - сулица по форме наконечника приближалось к копью обыкновенному. Характерные для него в домонгольский период зубцы у основания пера и длинная втулка, или черешок, исчезают. В дальнейшем на вооружении конницы появляются наборы из трех-четырех дротиков - "джиды"55. В качестве боевого копья употреблялась и рогатина: копье собственно охотничье, относительно короткое, с массивным широким наконечником и втоком на тыльном конце древка. Рогатину применяли в основном для охоты на медведя, в боевых же условиях это было оружие по большей части не профессиональных воинов, а пехотинцев-крестьян, реже горожан.
      Рубящим оружием в XIII - XIV вв. служили меч, сабля и разного рода топоры. Мечи c заостренным клинком, которыми можно было и колоть, и рубить, удобны в бою с противником, одетым в тяжелый доспех. Ими чаще всего были вооружены конные воины Псковской и Новгородскрй земель. В музее Пскова можно увидеть такой меч псковского князя Довмонта. Меч оставался и символом княжеской власти. Летописец рассказал о том, как в городском соборе Пскова Довмонта перед боем торжественно опоясали мечом56. В северо-восточных и южнорусских областях, где главным противником были легковооруженные войска, большинство конных воинов имели сабли. В XIV в. оружейники начали делать сабельные полосы большей кривизны, так что удар сабли стал более режущим, чем рубящим57, что было особенно удобно, если противник имел только легкую защитную одежду.
      С утяжелением брони вновь приобрел значение боевой топор. Из оружия простонародья он стал оружием дворянским и даже княжеским. Небольшие, богато отделанные топорики могли служить также символом власти военачальника. Во всяком случае, воин с боевым топором нередко изображался на княжеской печати или на монетах; известны такие печати и монеты Дмитрия Донского и Федора Ярославского. Боевые топорики найдены при раскопках в Рязанской, Владимирской, Калужской землях58. Вместе с тем топорами вооружалась и пехота, причем есть основания думать, что это были простые рабочие топоры, которые брали с собой на войну крестьяне и горожане. Специально же приспособленные для пехоты, вооруженной ручным огнестрельным оружием, топоры-бердыши появились на Руси и в Западной Европе лишь во второй половине XV века59.
      Против утяжеленного доспеха оказалось весьма эффективным и такое ударное оружие, как палицы, цепы, кистени. Удар по шлему оглушал закованного в латы рыцаря, выводил его из строя и делал легкой добычей пехоты. Булавы - массивные железные или каменные набалдашники на коротком древке, их разновидность шестоперы - кованые наконечники с шестью вертикальными ребрами - "перьями" и железные палицы нередко встречаются при раскопках и упоминаются в источниках. Железной палицей был вооружен, например, Дмитрий Донской во время Куликовской битвы. Шестопер появился на вооружении русских воинов в XIII в., почти на целое столетие раньше, чем у западноевропейских рыцарей. К началу XIV в. бучава и шестопер стали знаками военачальников. Позднее, в XVIII в., булава была символом власти украинских гетманов, а пернач-шестопер - полковников. Простой народ выходил на бой с обыкновенными дубинами - "ослопами". О комплекте наступательного оружия собранного "из поселен" пешего войска дает некоторое представление такая запись летописца XV в.: "Пешая рать многа собрана и с ослопы, и с топоры, и с рогатины"60.
      "Саадак", состоявший из лука в специальном чехле (налучье) и колчана со стрелами, был непременной принадлежностью конного воина. Налучье подвешивалось к седлу слева, колчан - справа. В XIII - XIV вв. конный воин должен был быть одновременно и лучником, и копейщиком, отлично владеть саблей или мечом, топором и булавой. Вместе с тем при осаде и обороне городов применялись самострелы61.
      Броню и доспехи надевали только перед самой битвой, а во время похода везли их на возах в ящиках. Одна из миниатюр Лицевого свода изображает как раз момент, когда воины перед боем надевают броню. Во время битвы нередко поверх брони надевали одежды. Недаром летописцы называют непокрытый доспех "голым" и с восхищением описывают шитые золотом плащи поверх доспехов. Верхняя боевая одежда (плащи, кафтаны, охабни), по всей вероятности, имела какие-то местные отличия. Автор "Сказания о Мамаевом побоище" рассказывает, как воеводы "нача полки ставити и оустрояти их во одежду их местную", а потом и сами облачились в "местные одежды"62. Видимо, это было важно для управления боем. По всей вероятности, перед нами зачатки военной формы, позволявшей отличать не только своих от чужих, но и разные части собственного войска. Кроме того, существовали знаки отличия воевод (в Древней Руси - украшенные золотом шлемы, плащи и пояса). В этой связи интересен эпизод, описанный в "Сказании о Мамаевом побоище". Перед самым сражением Дмитрий Иванович снял с себя и надел на своего любимого боярина "приволоку" (короткий плащ), отличавший военачальника, отдал ему своего коня в богатом убранстве и велел возить за боярином великокняжеское знамя, то есть, по сути дела, создал ложный командный пункт, который отвлек, возможно, немало сил врага. "И под тем знаменем убиен бысть (Бренко. - М. Р.) за великого князя". Когда после боя на поле нашли тело Бренка, то "чаяша его великим князем... князь великий плакася и рече: "Моего де образа Михаиле убиен еси... яко мене ради на смерть сам поехал"63. Этот драматический эпизод подчеркивает значение опознавательных знаков в рукопашном бою.
      Опознавательными знаками отдельных отрядов служили стяги - знамена, по движению которых следили за перемещением отрядов. Количество стягов и военных музыкальных инструментов - труб и барабанов определяло иногда численность войска, а навершья и знаки на полотнищах - принадлежность отряда. Полки, в которые объединялись эти отряды, также имели свои знамена. "Повести о Куликовской битве" также подчеркивают, что "койждо въин идеть под своим знаменем"64.
      В XIV в. большое значение сохраняли крепости. Их возводят в узловых пунктах и на стратегически важных направлениях, преграждая путь вторжению противника. К этому веку относится строительство множества крепостей в Псковской и Новгородской землях, Московском, Тверском и Рязанском княжествах. Коренным образом реконструировались и старые крепости: их стены становились более мощными65, зачастую снабжались каменными башнями, а то и возводились целиком из камня. Широкий же размах строительства каменных крепостей в Северо-Восточной Руси относится уже к XV - XVI векам. В XIV в. возводились дубовые укрепления, например в Москве в 1339 г., в Серпухове в 1374 году. Впрочем; выражения летописца "срубити город в едином дубу", построить "дубов град" нужно относить скорее всего к верхнему строению крепости - ее "заборолам" и башням. Мощные валы имели по-прежнему дерево-земляную конструкцию.
      Строительство "белокаменного града" в Москве в 1367 г. было широко отмечено современниками, справедливо связывавшими эти работы с политической ролью Московского княжества, его возросшей военной мощью, объединительными тенденциями князя: "Князь великий Дмитрий Иванович, погадав с братом своим с Володимиром Андреевичем и со всеми бояры старейшими, и сдумаша ставити город камен Москву... надеяся на свою великую силу, князи рускыи начата приводити в свою волю"66. То обстоятельство, что огромная работа была проведена всего за год67, говорит о значительной экономической мощи Московского княжества, о развитии русского военно-инженерного искусства. Уже в следующем, 1368 г. новая каменная крепость остановила очередной набег литовского князя Ольгерда, что показывает стратегическую дальновидность московских воевод. Тыл московского князя в его борьбе с Ордой был теперь надежно обеспечен. В 1373 - 1376 гг. было положено начало новой южной сторожевой линии на Оке68, которая позже получила название "берега" и легла в основу обороны юга Московского государства, так называемой засечной черты, состоявшей из крепостей и лесных завалов - "засек", препятствовавших вторжению татарской конницы. Засечная черта, продвигавшаяся в XVI - XVII вв. к югу, сыграла большую роль в формировании территории Европейской России.
      4. Стратегия и тактика
      Главные черты военной стратегии определялись политическими задачами. В XIII - XIV вв. это была активная оборона от натиска немецких войск и ордынских набегов, причем стремились по возможности переносить военные действия на территорию, занятую противником69. Важной стратегической задачей было укрепление самого центра Московского государства, а также создание на его границах оборонительных линий и опорных пунктов. Но в сложных политических и тактических обстоятельствах решались выйти и навстречу нападавшему врагу, за пределы защищаемой территории, как это было, например, в походе против Мамая. Внутри самой Руси ясно выделилась единая стратегическая линия, направленная к объединению Русской земли. Эту задачу решали крупные княжества, среди которых к середине XIV в. на первом месте стояла Москва. В целом характер войн изменился в том смысле, что чаще стали стремиться к захвату городов и земель, осаждать города и искать сражений, а не только разорять землю противника. Войны по- прежнему носили изнурительный характер, серьезно ослабляя обе стороны. Тем не менее, победив в сложной, изобиловавшей драматическими эпизодами дипломатической и военной борьбе своих соперников, Москва твердо вела русские земли к освобождению от ордынского ига, Б. А. Рыбаков пишет, что в борьбе московских князей с Новгородом, Тверью, Нижним Новгородом важное стратегическое значение приобрела Кострома (откуда можно было наносить удары как по Новгородской земле, так и по Верхнему и Среднему Поволжью), а на севере - Волок Ламский70. На западе Московского государства в XIV в. большое стратегическое значение имели верховья Москвы-реки с городами Можайском, Вереей, Рузой и крайним западным форпостом против Литвы - Тушковом71.
      Одним из важнейших тактических приемов XIII - XIV вв. была хорошо налаженная разведка легкими конными отрядами, высылаемыми на большие расстояния и собиравшими сведения о силах и намерениях противника. Пожалуй, наиболее ярким примером в этом отношении является подготовка к Куликовской битве. Находясь еще в Москве, Дмитрий Иванович регулярно получал от высланной в степь "твердой сторожи" - отрядов по 50 - 70 "крепких юнош", то есть, по всей вероятности, конных дружинников72, - сведения о движении перешедших Волгу войск Мамая, о его намерениях соединиться с Ягайлом Литовским. Исходя из этих сведений, Дмитрий Иванович и назначил сборным пунктом для русских войск Коломну, от которой легко было двинуть рать в верховья Дона или на Волгу, смотря по надобности. В Коломне от приведенного разведчиками "языка" русские воеводы узнали, что Мамай "не спешит того для, яко осени ждет, хощет быти на русские хлебы". Тогда-то и было принято решение выступить всеми силами к верховьям Дона. После прибытия туда разведка донесла, что Мамай "ожидает Ягайла Литовского и Олга Рязанского, твоего же собрания не ведает"73. Таким образом, русская разведка длительное время держала под неусыпным наблюдением ордынское войско, в то время как враг еще за два дня до решающего сражения, которое состоялось 8 сентября, не знал о приближении русских. Это был важнейший тактический успех.
      Основными тактическими единицами в XIII - XIV вв. являлись уже не мелкие феодальные отряды ("стяги"), а полки, в которые эти "стяги" сводились еще на местах сбора. Каждый полк имел свою задачу как в походе, так и в бою. Думается, что в XIII-XIV вв. сложились зачатки того тактического членения войска на пять полков, которое столь отчетливо прослеживается в источниках XVI - XVII веков. Однако в тот период эта система находилась еще в зародышевом состоянии.
      Быстроте передвижения войска и внезапности нападения придавалось первостепенное значение. Б. А. Рыбаков подсчитал, что на юге Руси легкие конные отряды проходили иногда по 65 - 78 км за сутки74. Лесистый и болотистый север, конечно, не позволял таких быстрых передвижений, а крупные войска перемещались значительно медленнее, в особенности если они включали пехоту. Вспомним, что Дмитрий Иванович с войском шел от устья Лопасни до верховьев Дона (примерно 130 - 150 км) 12 дней, в среднем по 10 - 12 км в день.
      Боевой порядок войска для полевого сражения еще до XIII в. членился по крайней мере на три части - центр (чело) и фланги (крылья). Обороняясь, стремились принять удар на чело, охватить нападавшего противника крыльями и окружить его. Примерно такой была схема Ледового побоища 1242 г. с тою разницей, что впереди боевого порядка находились стрелки из лука. В дальнейшем усиливалась маневренность войск, увеличивалась продолжительность сражения, которое то как бы затихало, то вновь ожесточалось. При этом легко меняли первоначальный план действий, обескураживая противника неожиданными маневрами, проникая глубоко в центр и тыл его расположения, вплоть до заднего полка, или применяя фланговые удары75. В Куликовской битве, кроме традиционного центра и крыльев, были еще передовой, сторожевой и засадный полки. Впрочем, названия этих полков появились только в более поздних источниках, а о существовании их в XIV в. надежных сведений нет.
      Ордынской коннице были противопоставлены непривычные для нее приемы: сомкнутый строй пехоты, хорошо защищенной природными препятствиями с флангов и поддержанной мощной конницей. Тактическими новшествами были спрятанный "в зеленой дубраве" засадный полк (которому придавалось огромное значение, вполне им оправданное) и создание ложного командного пункта, немало дезориентировавшего врага. Победу обеспечили прежде всего мощь русского войска, его чрезвычайно большая для того времени численность, прекрасное вооружение, единство и твердость командования, высокий боевой дух. Известно, что победа досталась очень дорого. Когда, кончив преследовать бегущего противника, русские вернулись "каждый под знамя свое", то недосчитались очень многих. "Зде же не всех писах избиенных имена, - читаем в летописи, - токмо князи, бояре нарочитый и воеводы, а прочих бояр и слуг оставих множества ради имен, мнози бо на той брани побиени быша"76. Можно себе представить, сколько же полегло на поле Куликовом простых людей, если даже не всех бояр смог назвать летописец.
      Куликовская битва показала силу и боеспособность русского войска, волю народа к победе, к свержению ордынского ига и готовность идти ради этого на любые жертвы. Победа над ордынцами была обеспечена в военном отношении перестройкой боевых сил, созданием вместо разрозненных феодальных отрядов большого, хорошо вооруженного и устроенного войска под эгидой Великого княжества Московского.
      Примечания
      1. Б. А. Рыбаков. Военное искусство. "Очерки русской культуры XIII - XV вв.". Ч. I. Материальная культура. М. Б/г., стр. 348 - 388; А. Н. Кирпичников. Военное дело на Руси в XIII - XV вв. Л. 1976, стр. 11.
      2. "Livlandische Reimchronik". Stuttgart. 1844, S. 60. Русские летописи также указывают, что Александр Невский выступил против немецких войск "с новгородци и с братом Андреем, и с низовци" ("Новгородская первая летопись старшего извода". М. -Л. 1950, стр. 78).
      3. В. В. Каргалов. Освободительная борьба Руси против монголо-татарского ига. "Вопросы истории", 1969, N 3, стр. 106 - 111.
      4. М. Г. Рабинович. Новгородское войско XI - XII вв. "История русского военного искусства". Т. I. М. 1943, стр. 53 - 55.
      5. "Повесть временных лет". М. 1950, стр. 143 - 144.
      6. Ф. Меринг. Очерки по истории войны и военного искусства. М. 1938, стр. 79.
      7. "Никоновская летопись". ПСРЛ. Т. X. М. 1965, стр. 6.
      8. ПСРЛ. Т. IV. СПБ. 1848, стр. 200. "Тма", "тъма" - 10 тыс. (см. И. И. Срезневский. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. III. СПБ. 1903, стб. 1081 - 1082).
      9. С. М. Соловьев. История России с древнейших времен. Т. I. СПБ. Б/г., стр. 1192.
      10. Б. А. Рыбаков. Указ. соч., стр. 354.
      11. Там же.
      12. ПСРЛ. Т. VIII. СПБ. 1859, стр. 34 - 35.
      13. Б. А. Рыбаков. Указ. соч., стр. 386 - 387.
      14. М. Н. Тихомиров. Куликовская битва. "Повести о Куликовской битве". М. 1959, стр. 252 - 259.
      15. ПСРЛ. Т. VIII, стр. 34.
      16. "Повести о Куликовской битве", стр. 89.
      17. А. А. Строков. История военного искусства. Т. 1. М. 1955, стр. 287; Е. А. Разин. История военного искусства. Т. 2. М. 1957, стр. 272 - 273.
      18. А. Н. Кирпичников. Указ. соч., стр. 16.
      19. "Духовные и договорные грамоты русских князей XIV - XVI вв." (ДДГ). М. -Л. 1950, N 1, стр. 10.
      20. К. В. Базилевич. Новгородские помещики из послужильцев в конце XV в. "Исторические записки". Т. 4. 1945.
      21. ДДГ, N 2, стр. 12 - 13; N 11, стр. 31.
      22. Там же, N 2, стр. 12 - 13.
      23. М. Г. Рабинович. О социальном составе новгородского войска. "Научные доклады высшей школы", Исторические науки, 1960, N 3, стр. 89 - 93.
      24. ДДГ, NN 11, 13, стр. 36, 38.
      25. Б. А. Рыбаков. Указ. соч., стр. 383; А. Н. Кирпичников. Указ. соч., стр. 12.
      26. М. Г. Рабинович. О социальном составе новгородского войска, стр. 91 - 95.
      27. Б. А. Рыбаков. Указ. соч., стр. 353.
      28. А. Н. Кирпичников. Указ. соч., стр. 14 - 17.
      29. И. И. Срезневский. Указ. соч. Т. II. СПБ. 1895, стб. 184.
      30. М. Г. Рабинович. Осадная техника на Руси X - XV вв. "Известия" АН СССР, серия истории и философии, 1951, т. VIII, N 1.
      31. Там же, стр. 71 - 73.
      32. Б. А. Рыбаков. Указ. соч., стр. 381.
      33. ПСРЛ. Т. VIII, стр. 10, 21 - 22, 33.
      34. ПСРЛ. Т. VII, СПБ. 1856, стр. 41 - 42.
      35. ДДГ, N 9, стр. 26.
      36. ПСРЛ. Т. VIII, стр. 22.
      37. Там же, стр. 25.
      38. Б. А. Рыбаков. Указ. соч., стр. 382.
      39. ПСРЛ. Т. VIII, стр. 43.
      40. Там же, стр. 22.
      41. А. Н. Кирпичников. Указ соч., стр. 16.
      42. В. А. Висковатов. Историческое описание одежды и вооружения российских войск. СПБ. 1899, стр. 29.
      43. Б. А. Рыбаков. Указ. соч., стр. 353.
      44. А. Н. Кирпичников. Указ. соч., стр. 95.
      45. Сведения об этом относятся к XV в. (см. Б. А. Рыбаков. Ремесло древней Руси. М. 1948, стр. 599).
      46. М. Г. Рабинович. Из истории русского оружия. "Труды" Института этнографии АН СССР, новая серия, 1947, т. 1, стр. 67.
      47. Там же, стр. 73
      48. Н. С. Голицын. Русская военная история. Ч. 1. СПБ. 1877, стр. 36.
      49. Г. Л. Малицкий. К истории Оружейной палаты Московского Кремля. "Государственная оружейная палата Московского Кремля". М. 1954, стр. 509 - 513.
      50. ПСРЛ. Т. VIII, стр. 13.
      51. А. Н. Кирпичников. Указ. соч., стр. 43 - 48.
      52. Кольчужная рубаха и называлась собственно кольчугой. Слово "кольчуга" и наименование мастера "кольчужник" встречаются впервые во второй половине XVI века. До тех пор кольчуга входила в общее понятие брони (М. Г. Рабинович. Раскопки 1946 - 1947 гг. в Москве на устье Яузы. "Материалы и исследования по археологии СССР" (МИА). М. 1949, N 12, стр. 16 - 17). Гипотеза А. Н. Кирпичникова о том, что термин "броня" обозначал кольчугу, а "доспех" - пластинчатую защитную одежду (А. Н. Кирпичников. Указ. соч., стр. 8 - 10), требует подтверждения, поскольку в источниках встречается выражение "обрезати брони" (ПСРЛ. Т. IV, ч. 1. Птгр. 1915, стр. 344), которое к кольчуге применено быть не может. Для обозначения пластинчатого доспеха употреблялся также термин "броне досчатые".
      53. ДДГ, N 4, стр. 16. Мнение (А. Н. Кирпичников. Указ. соч., стр. 29 - 31, 33), что шелом мог надеваться поверх шишака, недостаточно обосновано.
      54. "Сказание о Мамаевом побоище". Летописная редакция. "Повести о Куликовской битве", стр. 96.
      55. А. Н. Кирпичников. Указ. соч., стр. 21; М. Г. Рабинович. Военное дело в Московской Руси в XIII - XV вв. "История русского военного искусства". Т. I, стр. 108.
      56. "Псковские летописи". Вып. 1. М. -Л. 1941, стр. 3.
      57. А. Н. Кирпичников. Указ. соч., стр. 27.
      58. Коллекция Государственного Исторического музея, NN 27730, 78605, 78607, 5476 и др.
      59. А. Н. Кирпичников. Указ. соч., стр. 22.
      60. ПСРЛ, Т. XII. М. 1965, стр. 62.
      61. А. Н. Кирпичников. Указ. соч., стр. 67 - 71.
      62. М. Г. Рабинович. Из истории русского оружия, стр. 94; ПСРЛ. Т. IV, стр. 79.
      63. "Повести о Куликовской битве", стр. 99, 104 - 105.
      64. М. Г. Рабинович. Древнерусские знамена (X - XV вв.) по изображениям на миниатюрах. "Новое в археологии". М. 1972, стр. 171 - 172; "Повести о Куликовской битве", стр. 66.
      65. П. А. Раппопорт. Очерки по истории военного зодчества Северо-Восточной и Северо-Западной Руси X - XV вв. МИА. Л. 1961, N 105.
      66. ПСРЛ. Т. XV, вып. 1. Птгр. 1922, стр. 83 - 84.
      67. Оригинальный метод исследования, примененный Н. Н. Ворониным, позволил восстановить картину этого строительства (см. Н. Н. Воронин. Московский Кремль (1156 - 1367 гг.). МИА. М. 1958, N 77, стр. 57 - 66).
      68. А. Н. Кирпичников. Указ. соч., стр. 62.
      69. Б. А. Рыбаков. Военное искусство, стр. 359, 369, 380 - 381.
      70. Там же, стр. 377, 380.
      71. М. Г. Рабинович. Крепость и город Тушков. "Советская археология". Тт. XXIX - XXX. М. 1958, стр. 286.
      72. Б. А. Рыбаков. Военное искусство, стр. 358 - 360; "Повести о Куликовской битве", стр. 50.
      73. "Повести о Куликовской битве", стр. 94.
      74. Б. А Рыбаков. Военное искусство, стр. 354.
      75. Там же, стр. 356; А. Н. Кирпичников. Указ. соч., стр. 7 - 8.
      76. ПСРЛ. Т. VIII, стр. 40.