• Объявления

    • Saygo

      Дисклеймер   10.12.2015

      Перед скачиванием файлов вы берете на себя обязательство использовать их только в учебной и научной деятельности.

Описание файла

Noritake Tsuda. Human Sacrifices in Japan // The Open Court: Vol. 1918: Iss. 12, Article 6. 

1.jpg





Отзыв пользователя

Вы можете оставить отзыв к файлу только после его скачивания.

Нет отзывов для отображения.

  • Похожие публикации

    • Кузнецова О. Н. Дальний Восток и развитие русско-французских отношений в 1902-1905 гг.
      Автор: Saygo
      Кузнецова О. Н. Дальний Восток и развитие русско-французских отношений в 1902-1905 гг. // Вопросы истории. - 2009. - № 3. - С. 29-47.
      Русско-французские отношения рубежа XIX-XX вв. - одна из ключевых проблем в международных отношениях этого времени1. Несмотря на существование богатой историографии, до сих пор не прослежено влияние российской дальневосточной политики и войны с Японией на развитие отношений между Россией и Францией и на внутренние изменения в Двойственном союзе.
      Система взаимоотношений держав, складывавшаяся на Дальнем Востоке на рубеже XIX - XX вв., и уже имевшийся опыт сотрудничества с Францией и Германией давали российской дипломатии известные основания рассчитывать на возможность тройственного соглашения. Этот расчет основывался на том, что Россия, Франция и Германия имели одних и тех же соперников: Англию и Японию. Однако верным это положение было лишь отчасти.
      В том, что касалось Франции, для которой Англия была "естественным противником в этих краях"2, союзные отношения могли оказаться полезными для обеих сторон. Франция была готова к активным действиям в Китае и не замедлила воспользоваться в своих целях начавшейся борьбой за его раздел. В прессе республики прозвучало мнение, что "после акций Германии и очевидных замыслов Англии для Франции настал момент, когда надо не дремать"3. Правительство направило в китайские воды несколько военных судов и попыталось навязать Китаю новый заем, который был отвергнут из-за слишком тяжелых условий. Это побудило Францию начать в январе 1898 г. переговоры с Англией о предоставлении совместного займа. При этом министр иностранных дел Г. Аното предупредил китайского посланника в Париже о том, что Франция, не имея территориальных амбиций, "не будет колебаться, чтобы воспрепятствовать всякой концессии или монополии, нарушающей ее договоры с Китаем"4. В случае предоставления каких-либо привилегий Англии, Франция потребует того же для себя.
      В английской прессе раздавались призывы к вооруженному захвату китайских портов; английская эскадра в китайских водах была приведена в полную боевую готовность и получила приказ идти к побережью. В парламенте прозвучали угрозы: "если грянет война, она застанет британскую армию в прекрасном состоянии"; Англия готова "подвергнуться риску войны за жизненно важные для нее интересы в Китае"5.
      Колониальные круги подталкивали французское правительство к более решительным действиям. Было предложено создать франко-китайский банк, который сосредоточил бы в своих руках все французские финансовые, торговые и промышленные операции в стране, поскольку аналогичный русский банк, по мнению ряда политиков, не удовлетворял требованиям Франции, В действительности Русско-Китайский банк принимал активное участие во всех крупных предприятиях республики в Цинской империи, а его руководители считали, что "в возможных пределах служат французским интересам"6.
      Кроме опоры на банки, в целях укрепления своих позиций в Южном Китае французская дипломатия активно боролась за контроль над рядом доходных объектов. Посланнику в Пекине предоставлялись значительные суммы из специального фонда для подкупа китайских чиновников. Но поставить Южный Китай под свой контроль Франции не удалось; более того, в регионе значительно укрепились позиции Англии. Между двумя державами установилось своеобразное равновесие сил, не позволявшее изгнать противника, "не развязав европейской войны"7.
      Английские предложения о разграничении сфер влияния рассматривались в Петербурге с точки зрения политических и финансовых интересов России на севере Китая, причем подчеркивалось, что переговоры не могли отразиться на взаимоотношениях России и Франции, поскольку в северной части Китая Франция не была заинтересована. Что же касается разграничения сфер влияния на юге Китая, то здесь русское вмешательство было едва ли возможно. Широковещательное предложение Лондона Петербург превращал в соглашение по конкретному региональному вопросу. Ведь, рисуя радужную картину будущего сотрудничества от берегов Босфора до тихоокеанского побережья, правительство Великобритании в то же самое время добивалось в Пекине ряда уступок: в начале января - согласия не отчуждать в пользу третьей державы территории в долине Янцзы, а через две недели - контракта о займе. Очевидная нелояльность этих шагов не внушала доверия к партнеру в переговорах о китайских делах.
      В политике на Ближнем Востоке царизм предпочитал не связывать себя определенными обязательствами. Финансово-экономических интересов он там не имел, а "поделить" политическое влияние вряд ли было вообще возможно. К тому же серьезное сотрудничество с Великобританией не вписывалось во внешнеполитическую систему, основанную на союзе с Францией.
      Переговоры были прерваны, а после их возобновления в конце лета 1898 г. приняли иной, более конкретный характер размежевания сфер железнодорожного строительства. К тому времени попытки Лондона в марте 1898 г. искать другие варианты подкрепления своих позиций в колониальном соперничестве ни к чему не привели. Заявление министра колоний Дж. Чемберлена послу Германии в Лондоне П. Гатцфельду о готовности Англии присоединиться к Тройственному союзу в интересах борьбы против русско-французской группировки в Китае встретило сдержанное отношение в Берлине.
      Тем не менее Англия не пошла на риск войны из-за полученной Россией аренды Порт-Артура, удовлетворившись компенсацией - уступленным Цинской империей портом Вейхайвей. По оценке Ф. Ф. Мартенса, сложилась такая ситуация, когда в Печилийском заливе утвердились Германия, Англия и Россия "и столкновение совершенно неминуемо"8. Великие державы стремились не отстать друг от друга в дележе Цинской империи на сферы влияния, требуя от Китая их признания, но оспаривая их между собой. Наиболее эффективным средством установления влияния европейских держав в Китае было получение ими концессий на строительство железнодорожных линий.
      По мнению военного министра А. Н. Куропаткина, политика России в отношении Китая на ближайшие годы должна была заключаться 1) в отказе от каких бы то ни было приобретений за счет Китая; 2) в недопущении укрепления вооруженных сил Китая, особенно с помощью иностранных инструкторов; 3) в развитии экономических отношений с Китаем, в первую очередь с северными провинциями; 4) в предотвращении, сколь возможно, столкновений в Китае с европейскими державами, для чего следовало ограничиться сферой северного Китая и отказаться "от железнодорожных предприятий южнее великой стены и в особенности в долине Янцзы". Крайне нежелательным представлялось Куропаткину присоединение к России той или иной части Маньчжурии, что нарушило бы "вековые мирные отношения наши к этому соседу" и, кроме того, повело бы к массовому поселению китайцев в российских Амурском и Уссурийском краях9.
      Признание центрального Китая сферой влияния Англии сталкивало ее с Францией, заключившей предварительные контракты на строительство железных дорог в этом регионе. В этом противостоянии Третья республика использовала франко-русское сотрудничество и под прикрытием Русско-Китайского банка противодействовала получению Англией концессии на железнодорожное строительство в этом регионе. В конце концов Англия смогла договориться с Германией о разделе сфер железнодорожного строительства. Завеса секретности, окутывавшая эти переговоры, создала довольно высокую степень неопределенности и вызвала колебания в оценках русскими военными и дипломатами дальнейшего развития событий, сопровождавшиеся ссылками на "двусмысленность" конкретных шагов англичан и немцев в отношении друг друга.
      Англо-германское соглашение 3 (16) октября 1900 г. поначалу породило тревогу в российских правящих кругах, ибо оно могло оказаться первым шагом к присоединению Великобритании к центрально-европейским державам. Однако довольно скоро на основе донесений военных агентов министр иностранных дел В. Н. Ламздорф пришел к мысли, что до политического соглашения общего характера тут еще далеко10. Напротив, с заключением этого соглашения идея общего союза между Англией и Германией как раз окончательно была похоронена: удовлетворившись частным соглашением периферийного характера, они к этим переговорам могли уже больше не возвращаться. Победил мотив, связанный с общим соотношением сил: Германия не собиралась идти на союз со своим главным соперником, а Англия не пожелала оказаться в роли младшего партнера Германии, стремительно наращивавшей свою военно-экономическую мощь.
      Убедившись в невозможности сохранить прежний внешнеполитический курс на Дальнем Востоке, основу которого составляло тактическое маневрирование между русско-французским блоком и Тройственным союзом в лице Германии, правящие круги Великобритании оказались перед необходимостью пересмотра политики "блестящей изоляции", правда, пока на региональном уровне. Речь шла о нейтрализации России и предотвращении какого бы то ни было германо-русского раздела Китая при молчаливом согласии Франции и бесполезных, с точки зрения реальной значимости, протестах Японии и США.
      Колониальная политика держав в Китае вызвала народное движение, вылившееся в 1900 г. в большое восстание. Империалистические державы прибегли к военной интервенции с целью его подавления. Их представители направили китайскому правительству ноты, в которых требовалось подавить все антимиссионерские выступления, запретить деятельность ряда обществ, наказать чиновников тех районов, где происходят волнения, и т.д.11.
      Летом 1900 г. военный агент в Лондоне Н. С. Ермолов сообщил в Генеральный штаб, что "события в Китае не производят здесь (в Лондоне. - O. K.) еще пока того волнения, которое можно было бы ожидать. Конечно, события эти принимают близко к сердцу, но в политическом, так сказать смысле, насколько я могу судить, здесь такое общее впечатление: что делать? что будет дальше? В военных, мне знакомых, сферах, повторяют только: "Как плохо, как плохо в Китае""12.
      В связи с распространением восстания на новые регионы Китая европейские державы стали сосредоточивать в Китае морские и сухопутные силы. Уже в середине 1900 г. на рейдах ряда портов Китая стояли десятки иностранных военных судов, большая часть которых были британскими. Связанный войной с бурами, но, не желая терять инициативу в китайских делах, британский кабинет решил использовать устремления японской военщины. По замыслам Англии, Япония должна была направить в Китай свои войска13. Правительства России и Германии выступили против предоставления Японии особых прав на подавление восстания. В октябре русские войска оккупировали Маньчжурию. Ламздорф, как и С. Ю. Витте, высказывался за скорейший вывод иностранных войск из Пекина, чтобы устранить влияние других держав на китайское правительство. Но ушли только русские войска.
      Переговоры Китая с державами завершились 7 сентября 1901 г. подписанием унизительного для него грабительского заключительного протокола. Россия вступила в сепаратные переговоры с Китаем о Маньчжурии, требуя за вывод войск права монопольной эксплуатации края.
      Подписание "заключительного протокола" обострило межимпериалистические противоречия. Англия стремилась установить тесные связи с Японией и США для борьбы с Россией и пыталась втянуть в русло антирусской политики и Германию. Германия же была не прочь обсудить вопрос о сотрудничестве с Британией, но считала, что в основе этого сотрудничества должно быть присоединение Англии к Тройственному союзу. Однако многие члены лондонского кабинета считали, что Германия не только не может быть союзником Англии, а наоборот, становится ее основным соперником14.
      Когда в 1900 г., используя международную интервенцию в Китае, Россия ввела войска в Маньчжурию, официально это было "временное занятие", и русское правительство обязалось вывести их из Маньчжурии в три этапа. Оно действительно эвакуировало войска из южной Маньчжурии; но когда речь зашла о центральной части, начало искать всевозможные основания, чтобы не выводить свои войска без принятия Китаем на себя определенных обязательств, что и послужило одной из причин будущей русско-японской войны.
      Боксерское восстание поставило перед Россией сложную задачу. Французский посол отмечал: "Русская пресса радуется беспорядкам в Китае. Они полагают, что анархия нанесет ущерб интересам других держав и она благоприятна для России. Поскольку Россия граничит с Китаем, она сможет оккупировать китайскую территорию и тогда, под прикрытием своих войск, она сможет развивать эти районы, когда Сибирский железнодорожный путь будет завершен. Из всех христианских наций Россия имеет наилучшие шансы на установление добрососедских отношений с азиатами, из-за ее мягкости с этими народами, с которыми остальные цивилизованные нации обращаются без особых церемоний". По сообщениям французского военного атташе полковника Л. Э. Мулена, русская оккупация Маньчжурии была необходима и для защиты местного населения от банд хунхузов15.
      Российское правительство некоторое время питало необоснованную надежду договориться с Японией, рассчитывая уступками в Корее нейтрализовать ее сопротивление своим планам в Маньчжурии. Царских министров ввела в заблуждение миссия маркиза X. Ито, которая в действительности сыграла роль прикрытия готовившегося союза Японии с Англией. В Петербурге недооценили возможности отхода Англии от традиционной политики неучастия в блоках и не разглядели двойной игры Токио.
      Не совсем удачные англо-германские переговоры происходили одновременно с переговорами с Японией. В момент, когда совместными усилиями противников России было сорвано русско-китайское соглашение, 9 марта 1901 г. японский министр иностранных дел Като поручил посланнику в Лондоне Хаяси запросить британского министра иностранных дел Г. Ленсдауна, "в какой мере может Япония рассчитывать на помощь Великобритании в случае если Япония найдет необходимым оказать противодействие России"16. 7 декабря совет генро17 принял решение подписать союзный договор с Англией. 19 декабря и английский кабинет принял постановление о союзе с Японией. Подписание соглашения 30 января 1902 г. упрочило позиции Великобритании в азиатско-тихоокеанском регионе, не допустив превращения бассейна Янцзы - в "германскую Индию", а Маньчжурии - в "российскую Бухару".
      Опубликованный трактат явился для всех неожиданностью. Правда, тождественное отношение Англии и Японии ко всем вопросам, касавшимся Китая и дальневосточных дел, уже не раз проявлялось во время пекинских переговоров. Как отмечалось, в Англии "все органы печати более или менее открыто высказывают мнение, что "другая держава", против которой соединились Англия и Япония - Россия"18; как консервативная, так и либеральная английская пресса одинаково приветствовали заключение соглашения.
      Российский военный агент в Лондоне в то же время указывал на неподготовленность вооруженных сил Британской империи к войне современного характера: "Упорядочение и приведение в стройность английской военной системы после войны (на что так рассчитывают английские джинго и империалисты) есть мечта почти несбыточная или по крайней мере такая, которая потребует долгих и долгих годов". По его оценке, "военная система Англии - это импровизация, которая не имеет ни устойчивости, ни силы". Для представителя державы, обладавшей крупнейшей по численности сухопутной армией, похоже, оставалось загадкой, как огромная империя, "где никогда не заходит солнце", смогла наскрести к 1 января 1902 г. для отправки в Африку лишь около 240 тыс. человек регулярных войск19.
      Французское правительство было обеспокоено тем, что Россия ввязывалась в дальневосточные дела, так как чем больше русских войск направлялось на Дальний Восток, тем более русское правительство ослабляло свои позиции в Европе и усложняло функционирование франко-русского союза в случае франко-германского войны. Возможно, именно поэтому с середины 1902 г. французское правительство пыталось начать разговор с Великобританией. В то же самое время русское правительство отказалось эвакуировать Маньчжурию, а это могло привести к конфликту на Дальнем Востоке. Французскому правительству надо было сочетать политику примирения с Великобританией с политикой поддержки России.
      Между тем союз Японии с Великобританией был направлен против России. Таковы были основные трудности, с которыми сталкивалась политика Т. Делькассе и которые начались с момента, когда Япония заключила союз с Великобританией. "На договор 30 января господин Делькассе смотрит очень недоверчиво, - доносил из Парижа посол князь Л. П. Урусов. - Он не скрывает, что преследуемая в нем цель и возможные его последствия представляются ему весьма неясными и потому возбуждают в нем довольно тревожное чувство". "По его мнению, лучший ответ на смелый план английской дипломатии есть ускорение работ на Ташкентской железной дороге. Эта мера, не могущая возбудить ни в ком удивления, лучше всего наведет англичан на размышления и укротит запальчивый их тон". По сообщению русского представителя, на французское общественное мнение англо-японский договор произвел тяжелое впечатление. По словам Урусова, во Франции новый союз рассматривался как прямая угроза России и Франции. "Здешние пессимистические отзывы крайне преувеличенны, и было бы трудно предсказать, какие выгоды извлечет Англия из своего нового союза. Ныне можно признать, что она добилась лишь одного успешного результата: создала препятствие сближению Японии с Россией". Урусов считал, что положение в Маньчжурии и Северном Китае "зависит не от каких бы то ни было держав, а определено историческими и географическими условиями, которых, в конце концов, не могут не признать как англичане, так и их случайные союзники японцы". Русское правительство, недовольное этим союзом, предложило правительству Франции, со ссылкой на франко-русский союз, выступить с общей декларацией по поводу маньчжурского вопроса. У Петербурга была идея декларации трех держав - России, Франции и Германии. Делькассе не захотел отклонить эту идею, но предложил сформулировать декларацию в самом широком смысле, дополнив упоминанием, что в случае "новых беспорядков в Китае" - теоретически Маньчжурия являлась частью Китая - два союзных правительства, Франции и России, "оставляют за собой право на выбор средств для защиты своих интересов"; это не связывало Францию формальным обязательством. По словам Делькассе, "союз Франции с Россией представляет все, какие только можно желать, благоприятные условия: согласие обоюдных интересов и соответствие взаимных чувств. Поэтому истекшие со времени его подписания годы скрепили его и расширили его значение. Он служил вначале обеспечением общей безопасности, ныне он сделался гарантией нашей политической свободы в мире, в будущем он явится уравновешивающей и удерживающей силой, которая оградит от нарушения наших общих интересов"20. П. Ренувен, цитируя слова министра, делал однако следующий вывод: совместной декларацией французское правительство не пожелало расширить принятые на себя союзнические обязательства на случай войны между Россией и Японией21.
      Позиция, занятая французским правительством, позволяла ему не обострить отношения с Великобританией, выступавшей на стороне Японии. Русский посол доносил из Парижа, что "обнародованная франко-русская декларация 3/16 марта произвела во французской публике глубокое впечатление и, можно сказать, в общем благоприятное". Главными причинами тому были "сознание большего скрепления союза с Россией", а также "сильно развившееся за последние годы недоброжелательство к Англии... В последующие дни, однако, некоторые газеты начали выражать сомнения в том, соответствует ли декларация в равной степени нуждам каждой из подписавших ее держав и не кроется ли в ней для Франции опасность быть завлеченной в грозные осложнения из-за исключительно русских выгод. Обнаруживая такие опасения, газеты, надо заметить, не высказывали неудовольствия или недоверия к русскому правительству; они ограничивались изъявлением сомнения относительно предусмотрительности и политического умения французского кабинета". При этом по поводу декларации печать прямо высказывала соображения против "расширения условий франко-русского соглашения на Дальний Восток. Заключенное первоначально в видах восстановления политического равновесия исключительно в Европе, оно ныне применяется и к другим частям света". Газеты "ставят вопрос: насколько могут согласовываться и сливаться повсюду интересы Франции и России и достаточно были ли обсуждены и взвешены все последствия означенного расширения союза". В заключение обзора французской прессы Урусов не без горечи отмечал, что "ни одна из здешних газет не отдает себе отчета в том, что французские интересы в Китае связаны с нашими и что наша поддержка, при известном стечении обстоятельств, будет более полезна Франции, чем французская помощь нам. Из всех французских органов печати только умеренно либеральные относятся к данному вопросу более всех остальных трезво и беспристрастно"22.
      В целом же Франция, заинтересованная в русской поддержке в Европе, не была склонна поощрять дальневосточные увлечения Николая II и была готова поддерживать его исключительно морально и материально23.
      Русский военный агент в Париже полковник В. П. Лазарев в одном из донесений начала 1902 г. обращал внимание на беспрецедентные военные приготовления Парижа против Лондона: "Во французском Главном штабе почти закончен проект десанта в пределы Великобритании. План десанта основан на идее внезапности, дабы лишить англичан возможности сосредоточить сильную эскадру в Ла-Манше. Для десанта предназначено два корпуса численностью в 90 тыс., снабженных лишь крайне необходимыми вспомогательными средствами. Всю операцию имеется в виду закончить в 48 часов... исходными пунктами избраны Дюнкерк и Булонь... Пункт высадки намечен на южном побережье Англии... К этой стране враждебные чувства французов несравненно более развиты, чем даже к Германии, которая еще не так давно захватила после победоносной войны две лучшие провинции Франции"24. Проекты вторжения на Британские острова должны были продемонстрировать Петербургу хотя бы косвенную поддержку в условиях англо-японского сближения и заигрывания Берлина с Лондоном.
      Немецкой прессой русско-французская декларация была принята весьма сочувственно - как новая существенная гарантия принципа "открытых дверей" в Китае и Корее. Правда, видели в ней и расширение сферы действия русско-французского союза на Дальний Восток; высказывалось опасение, что кроме опубликованных положений, существуют еще и другие, секретные, еще более связывающие Россию с французской политикой в Европе25. Настороженность немецкой прессы вполне понятна. Ведь некоторый тактический выигрыш, полученный Берлином в Китае, никак не мог компенсировать стратегический просчет, допущенный творцами ее дальневосточной политики.
      В предгрозовой обстановке конца 1903 г. в российских правящих сферах не раз вставал вопрос о позиции Англии в русско-японском споре. Посол в Лондоне сообщал, что "Англия опасается быть втянутой в войну на Крайнем Востоке и желает длительного мира в Азии"26, но это не могло развеять опасения русского правительства. В беседе с русским дипломатом король Эдуард VII выразил сожаление по поводу недоразумений в англо-русских отношениях и добавил, что "он искренне желает настоящего дружественного сближения со своим августейшим племянником". По его словам, почвой для него могли бы стать азиатские дела27.
      Между тем английское и американское правительства просили Делькассе убедить Николая II отказаться от захвата Маньчжурии. П. Камбон в декабре 1903 г. писал своему министру из Лондона. "Ленсдаун обратился ко мне за тем, чтобы я попросил ваше превосходительство оказать в Петербурге воздействие в пользу мира, в то время как он сам будет действовать в том же направлении в Токио. Время прошло, сказал Ленсдаун, и над нами нависли события, которые могут стать очень серьезными". В том, что подействовать можно через Францию, был убежден и президент США Т. Рузвельт: "поднять свой голос", говорил он, должна та сторона, "бескорыстие которой вызовет меньшее сомнение в Петербурге, то есть Франция"28.
      Однако Делькассе понимал, что попытка воздействовать на царя привела бы к ухудшению франко-русских отношений и даже к расколу союза, и ограничился лишь тем, что дал ряд инструкций своему представителю в Токио и провел несколько бесед с японским послом в Париже Мотоно, о чем и проинформировал Петербург. В ответ император выразил признательность за очередное проявление дружбы и просил предостеречь Японию от крайностей29. Позже глава французского министерства иностранных дел сожалел о пассивности своего правительства в предвоенный период.
      Всеми возможными способами Франция стремилась не допустить перерастания русско-японских и русско-английских противоречий в военный конфликт. Но в ночь на 27 января японский флот атаковал русскую эскадру в Порт-Артуре. В тот же день сотрудник французского МИД М. Палеолог в своем дневнике сделал примечательную запись. Он отметил, что "война неизбежна". По его мнению, это обстоятельство явилось "ударом для Делькассе, тем более тяжелым, что накануне в совете министров под нажимом своих обеспокоенных коллег он решительно заявил: "Я вам ручаюсь, что мир сохранится""30.
      Первые неудачи русской армии вызвали разочарование на парижском финансовом рынке. Бои в Маньчжурии едва начинались, А. И. Нелидов уже сообщал Ламздорфу, что необходимо субсидировать французские газеты, чтобы побудить их успокоить общественное мнение. В начале февраля 1904 г. русская казна выделила 200 тыс. франков для субсидирования французских газет и влиятельных журналистов31.
      Царское правительство, хотя и сознавало недостаточность своих военных приготовлений на далекой окраине, недооценивало опасность возможного конфликта. Приступая к переговорам, оно не было готово ни расстаться со своими замыслами об установлении монопольного положения в Маньчжурии, ни предоставить Японии свободу рук в Корее и шло на уступки под давлением обстоятельств, но, будучи разобщено и отягощено "безответственными влияниями", проявляло непоследовательность и отсутствие гибкости. Колеблющаяся линия правительства затрудняла деятельность дипломатии, к тому же по воле царя раздвоенной и в силу этих обстоятельств медлительной и малоэффективной.
      Война выдвинула перед царским внешнеполитическим ведомством задачу ее дипломатического обеспечения. Наилучшим для России вариантом могло, по-видимому, стать возрождение тройственной комбинации 1895 года. Некоторые предпосылки к этому как будто имелись. Речь идет о русско-французской декларации 1902 г. и благожелательных заверениях, полученных незадолго до войны от кайзера Вильгельма. Тем не менее, от попыток создать антияпонскую коалицию пришлось почти сразу отказаться: Франция в этот момент завершала урегулирование отношений с Англией.
      Между тем наместник на Дальнем Востоке Е. И. Алексеев официально заявлял правительству о тщетности уступок, которые, по его мнению, могли бы только поощрить японцев к увеличению их требований. Они не удовлетворятся только Кореей и будут требовать Маньчжурию, в любом случае удовлетворять японские требования бесполезно. Непримиримость японцев - результат английской интриги. Лучшим путем к успокоению на Дальнем Востоке будет угроза афганским границам.
      Однако в действительности в случае возникновения англо-французского конфликта вследствие войны между Россией и Японией вся тяжесть войны против Англии легла бы на одну Францию. Единственным районом, где Россия могла бы эффективно угрожать Британской империи, была русско-индийская граница. Но до окончания строительства железной дороги Оренбург-Ташкент численность сконцентрированных там войск не могла быть более 75 - 80 тыс., тогда как все ресурсы были направлены на Сибирскую железную дорогу; центрально-азиатская дорога в лучшем случае могла быть окончена в 1905 году.
      Англия еще оставалась врагом Франции, в то время как Россия уже перестала уравновешивать германскую угрозу. Делькассе считал, что единственным путем избегнуть затруднительного положения является установление дружеских отношений с Англией. В свою очередь английские государственные деятели беспокоились, как бы их союз с Японией, направленный на укрепление морских позиций в Китае и на Тихом океане, не привел к войне, которая могла бы быть более тяжелой, чем южноафриканская. Рост же морской опасности со стороны Германии, принимавшей угрожающие размеры, отодвигал противоречия с Францией на задний план. "Сердечное согласие" должно было устранить все опасности франко-английского конфликта, и оно было достигнуто в 1904 году32.
      С началом войны на Дальнем Востоке Германия заняла двусмысленную позицию. Обещая русскому правительству не создавать осложнений на западной границе, она в то же время проявляла заинтересованность в отвлечении сил России на восток. Одновременно Токио получил из Берлина заверения в том, что Германия сумеет нейтрализовать возможные попытки Франции прийти на помощь союзнице. По оценке Ламздорфа, "вообще нейтралитет Германии вернее всего назвать не "дружественным", а "беспристрастным""33. Выступление какой-либо державы на стороне России обязывало Англию, по договору 1902 г., встать на сторону Японии. Т. Рузвельт предупредил как Францию, так и Германию о том, что в случае их присоединения к России США поддержат микадо.
      Действия французских правящих кругов в начале войны иначе как паническими назвать нельзя. С одной стороны, ожидаемое со дня на день соглашение с Великобританией делало невозможной активную поддержку России. С другой - не окажи Франция помощь России, это привело бы к охлаждению отношений между союзниками. В данный период для Франции важнее было договориться с Великобританией и получить ее поддержку своей колониальной политики, направленной на захват Марокко. Поэтому было решено провозгласить строгий нейтралитет, предоставив России и Японии помериться силами. Более того, некоторые действия Франции приобрели антироссийский характер. 10 сентября 1904 г. в Сайгоне был задержан русский крейсер "Диана", экипаж которого французы отказались отпустить, ссылаясь на невозможность отступить от нейтралитета. 19 сентября Ламздорф писал в Париж Нелидову: "Отказ дружественной нам Франции отпустить на родину команду крейсера "Диана", несомненно, имеет решающее влияние на образ действий других держав в аналогичных случаях. Это обстоятельство производит впечатление крайне невыгодное для Франции, которую обвиняют в чрезмерном страхе перед Японией". Ламздорф упомянул Японию, но было понятно, что Франция боится отнюдь не ее, а стоящей за ней Англии. Французское правительство отказалось даже протестовать против занятия японцами дома русской миссии в Инкоу. К тому же России было отказано во всякой помощи при покупке военных судов34.
      В декабре 1903 г., когда лондонский кабинет напряженно взвешивал возможные шансы победы России или Японии, соглашение с Францией связывалось с вопросом об ее позиции в войне. Накануне войны в Лондоне были уверены, что англо-японский союз служит гарантией против вступления в войну Франции на стороне России, ибо это неминуемо привело бы к вооруженному столкновению с Англией. Основной вопрос, который занимал британский кабинет в этой связи, сводился не к тому, придется ли воевать Англии в случае присоединения Франции к России, а к тому, не придется ли Англии вступить в войну для предупреждения разгрома Японии и как и при этом поступит Франция. В последние дни перед войной Камбон отмечал, что в Лондоне не знают точно обязательств Франции "и спрашивают себя: обязаны ли будут французы присоединиться к России в случае вмешательства Великобритании". Точно так же понимал этот вопрос и А. К. Бенкендорф. В английских правящих кругах было распространено убеждение, что Россия одержит верх. Именно такую перспективу учитывал и такого исхода войны боялся британский кабинет35.
      Вопрос этот имел первенствующее практическое значение: в зависимости от оценки ожидаемого исхода войны строило свое поведение английское правительство в момент ее начала. Он дебатировался в течение всего декабря 1903 года. Ленсдаун полагал, что, возможно, придется спасать японцев; он был далек от мысли воевать на стороне Японии и, стараясь предотвратить войну, предлагал, в частности, выступить в качестве посредника. Сначала кабинет склонялся к такой точке зрения. На заседании кабинета Ленсдаун, отстаивая идею посредничества, указывал, что "война между Россией и Японией может втянуть" и Англию36.
      В те же дни он прямо заявил Камбону, что Англия пойдет на войну в случае поражения Японии. "Наш договор с Японией не обязывает нас вмешиваться, если Япония воюет только с одной державой... Но я боюсь общественного мнения. Если бы конфликт разразился и, если бы Япония проиграла, я не знаю, куда бы нас это завело". Эти слова выглядели как своего рода ультиматум Франции и России. Францию предостерегали от втягивания в конфликт на Дальнем Востоке, а России давали понять, что она может иметь дело не только с Японией, но и с Англией. На деле английское правительство отнюдь не хотело втягиваться в войну. По словам Камбона, "такая перспектива рассматривалась Сити с истинным страхом"37. Своим заявлением Ленсдаун пытался побудить французских дипломатов воздействовать на своего союзника. Он просил Делькассе повлиять на Петербург, обещая, со своей стороны, воздействие на Токио. В те же дни Ленсдаун единственный раз за все время конфликта посоветовал японскому правительству пойти на определенные уступки. Это было время, когда для британского кабинета приобретал значение вопрос о позиции Франции, а французское правительство, в свою очередь, почувствовало себя сидящим между двух стульев. Это на время завело в тупик англо-французские переговоры в декабре 1903 года.
      Но в конце декабря лондонский кабинет пришел к заключению, что Англии не придется спасать Японию от полного разгрома, и опасения неизбежного столкновения с Францией, хотя бы дипломатического, потеряли свою актуальность. Из бесед с японским послом в Лондоне Ленсдаун понял, что Япония уверена в победе и рассчитывает только на благожелательный нейтралитет Англии38. Ленсдаун, как и глава кабинета Л. Бальфур, по-прежнему исключал победу Японии. По их мнению, поражение последней привело бы к занятию русскими Кореи. Такой исход войны вполне устраивал лондонский кабинет. По оценке Р. Пинона, "Англия заняла нейтралитет и стала ждать нового Сан-Стефано"39.
      Поскольку английское правительство в начале войны временно потеряло заинтересованность в примирении с Россией, то англо-французское соглашение рассматривалось весной 1904 г. кабинетом Бальфура как средство возможного ослабления франко-русского союза. Однако по мере роста напряженности в англо-германских отношениях и поражений русской армии на полях Маньчжурии английские правящие круги начали менять свои взгляды на состоявшееся соглашение. Особенно ярко это проявилось в дни марокканского кризиса 1905 года. Тогда перед английским правительством встала задача укрепления англо-французского блока. Сотрудничество с Францией, рассматриваемое поначалу как средство возможного ослабления франко-русского союза, в ходе марокканского кризиса превратилось в способ сближения с Россией.
      Еще в середине апреля 1904 г. Ленсдаун в официальных беседах с Бенкендорфом и Камбоном высказывал пожелания, чтобы примирение с Францией привело к примирению с ее союзницей. Но по записям этих бесед видно, что тогда это было простое изъявление вежливости. Английский министр говорил о стремлении своего правительства "избегать недоразумений", но еще больше он говорил о трудностях на этом пути и тут же предупреждал, что Англия не пропустит суда Черноморского флота через проливы40. Тем не менее в английских правительственных сферах в момент опубликования договора с Францией обозначился поворот в сторону Петербурга.
      Французское правительство, подписывая соглашение с Англией, не исключало возможности создания в будущем Тройственного согласия вместе с Россией и Англией. Однако следует учесть, что в апреле 1904 г. эти действия Франции не могли не расцениваться в Петербурге как акт нелояльности. Николай II официально выразил одобрение, но, по мнению французского посла в Петербурге М. Бомпара, испытывал недовольство41.
      В конце апреля он доносил в Париж, что, по его мнению, российская дипломатия после заключения англо-французского соглашения оказалась перед дилеммой: или пойти по стопам союзницы, в свою очередь, сближаясь с Англией, или же начать сближение с Германией. Официальная дипломатия склоняется в пользу Лондона; многие министры, поначалу недоверчивые, пришли к этой точке зрения не без усилий со стороны посла, пресса в своем большинстве расположена в пользу Англии, меньшинство склоняется в пользу Германии. Посол подчеркивал, что прогерманские настроения сильны как в администрации, так и при дворе. По сведениям французского дипломата, результатом создавшейся неопределенности мог стать союз Петербурга с Берлином и ослабление франко-русского союза42. Примечателен комментарий А. Ф. Остальцевой: в телеграммах послам в Лондоне и Париже содержалось официальное заверение, что опубликованная конвенция не воспринимается царским правительством как акт, противоречащий франко-русскому союзу. По словам Бенкендорфа, это произвело "наилучшее впечатление в Лондоне"43.
      Ламздорф, как и послы в Париже и Лондоне, подходил к оценке англофранцузского договора с точки зрения основной дипломатической задачи, сформулированной в начале войны с Японией. Они надеялись, что французские дипломаты при новых отношениях с Англией смогут оказать свое воздействие на Лондон и помогут предотвратить повторение Берлинского конгресса, когда военные успехи русских были обесценены поражением дипломатическим. Возможное присоединение России к хедивскому декрету, служившему приложением к англо-французскому соглашению, было расценено французскими дипломатами как новое усиление франко-русского союза44.
      Нелидову было поручено осторожно прозондировать почву, возможно ли посредничество Делькассе в деле заключения англо-русского соглашения. Первым шагом к нему и явилось согласие России на издание хедивского декрета. С соответствующей просьбой Делькассе обратился к Нелидову, предложив сделать это до формального обращения английского правительства. По словам французского министра, тем самым можно будет продемонстрировать нерушимость франко-русской дружбы, единство взглядов и наличие тесных контактов между союзниками. Телеграммой от 10 (23) апреля 1904 г., адресованной Нелидову, Ламздорф выразил готовность русского правительства одобрить издание декрета хедива относительно Кассы Долга. Со своей стороны, английское правительство должно было выказать свое желание устранить недоразумения с Россией, прежде всего в вопросе о Тибете, и дать заверения в том, что Великобритания не стремится к захватам в этой стране45.
      Впрочем, начавшиеся переговоры натолкнулись на некоторые трудности. 14(27) апреля 1904 г. британский поверенный в делах в Петербурге вручил Министерству иностранных дел официальную просьбу о согласии на издание хедивского декрета. Но 29 апреля (11 мая) Ленсдаун передал Бенкендорфу меморандум, заканчивавшийся словами: "Однако английское правительство самым категорическим образом заявляет, что поскольку ни одна иностранная держава не пытается вмешаться в дела Тибета, постольку Англия не аннексирует его, не установит над ним протектората в какой-либо форме и никоим образом не будет стараться контролировать его внутреннее управление". При этом Ленсдаун указал, что оговорка, предшествовавшая заключительному параграфу меморандума, относится лишь к настоящему положению. По прошествии "разумного срока" английская экспедиция продолжит свое движение на Лхасу. Ленсдаун не пожелал разъяснить, что он разумеет под "разумным сроком". Наконец, он высказал пожелание, чтобы формулировка русского согласия на издание декрета хедива находилась в соответствии с первой статьей англо-французской декларации относительно Египта и Марокко. Поэтому в текст русского документа должны быть включены не только слова: "оно (русское правительство) присоединяется к проекту хедивского декрета" и т.д., но и предшествовавшие, то есть "...заявляет, что оно не будет стеснять действия Англии" и т.д. На замечание Бенкендорфа о том, что ведь до сих пор речь шла лишь о простом ответе русского правительства на английское обращение, Ленсдаун заявил: согласие русского правительства "имело бы ограниченную ценность, если бы оно сохранило за собой право когда-либо потребовать эвакуации или установления срока эвакуации Египта"46.
      В июле 1904 г. Бомпар не без тревоги сообщил в Париж, что отношения между Петербургом и Берлином день ото дня становятся все более доверительными. По его сведениям, германское правительство переносило свои козни против франко-русского союза на новую почву. Германофильские органы российской прессы перепечатывают статьи из итальянской "Perseveranza", которые произвели сильное впечатление и могут быть использованы против Франции. В частности в корреспонденции из Петербурга утверждалось, что стремление английского короля содействовать сближению с Россией охладилось в течение его поездки в Киль, что "сердечное согласие" установило некое подобие моральной солидарности между Англией и Францией; что в публике возникает вопрос: неужели Франция оставила Россию, чтобы договориться со своим непримиримым оппонентом47. Англия якобы осознала, что ее главным соперником является Германия, не в момент решения германского правительства строить флот, а в разгар событий, связанных с русско-японской войной.
      Поражения русской армии и флота, а также внутриполитические события приковали всеобщее внимание к положению в России. Нелидов из Парижа сообщал, что при известиях о "кровавом воскресенье" 9 (22) января "во всех слоях буржуазии поднялась настоящая паника". По словам Бомпара, "правительство доказало не только свою жестокость, но и слепоту"48.
      Начало революционных событий в России совпало по времени с правительственным кризисом во Франции. На смену ушедшему в отставку кабинету А. Комба был сформирован новый кабинет под председательством Ш. Рувье. Однако портфель министра иностранных дел сохранил Т. Делькассе. При выступлении с правительственной программой в парламенте министру пришлось отражать атаки членов социалистической фракции. Нелидов добивался мер для прекращения доступа во Францию враждебной России информации. Он просил об этом министра, указывая, что из Петербурга и Варшавы в Париж поступают сведения, подрывающие престиж России в глазах французов49.
      По словам В. Н. Коковцова, события 9 января крайне негативно повлияли на ход его переговоров с французскими банкирами об очередном займе. Из беседы с главой "русского синдиката" банков Э. Нецлином стало очевидно, что "в широких кругах политических деятелей Франции сомневаются, удастся ли русскому правительству овладеть положением и не будет ли оно вынуждено... уступить общественному движению... встав на путь конституционного образа правления"50.
      Несмотря на следовавшие одно за другим поражения в Маньчжурии, в российских правящих кругах не теряли надежды на благоприятный исход войны.
      Для Франции, по мнению министра иностранных дел, в данных обстоятельствах было необходимо: 1) любой ценой сохранить союз с Россией, который утратит свое значение, если Россия погибнет в результате внутренней катастрофы; 2) равно необходимо сохранить 12 млрд. франков, вложенных в русские фонды и промышленность; 3) учитывать, что эскадра Рожественского еще находится на Мадагаскаре, и дальнейшее ее пребывание во французских колониальных водах может осложнить франко-японские отношения; 4) учитывать также, что если революционный кризис парализует российскую мощь, то Германия не преминет воспользоваться этим обстоятельством, дабы оспорить права Франции в Марокко51.
      После поражения под Мукденом активизировалась кампания за прекращение войны. За ее продолжение до победного конца высказывались лишь "Московские ведомости" и "Новое время", но и они выражали недовольство правительством. Виднейшие сановники убеждали Николая II согласиться на подписание мира с Японией. Витте писал Куропаткину: "Основная причина нашего ужасного положения - это война... Ведь эта война беспричинная и бесцельная". Вначале была вспышка "во многом искусственная" патриотизма. А теперь осознали, что это "похоже на государственную авантюру... Прежде министров ненавидели, а теперь презирают"52.
      Министерство финансов остро почувствовало исход мукденских боев, когда французские банкиры, прибывшие в Петербург подписать соглашение о займе, уехали, даже не предупредив министра53, хотя Николай II верил, что "противник вместе со своими союзниками заплатит нам все, что мы издержали"54.
      Стало очевидно, что момент для предложения посреднических услуг созрел. Все же осторожности ради Делькассе, прежде чем отправлять личное послание царю, решил прощупать почву и просил Бомпара выяснить реакцию на Мукденское поражение. Ответ посла был неутешительным. По его словам, многие из тех, кто желал ранее мира, теперь выступают за продолжение войны. Бомпар предлагал министру повременить с предложением мирных услуг. В то же время Нелидов в разговоре с Делькассе сказал, что он "будет писать Ламздорфу, чтобы убедить министра прибегнуть к услугам" французского министра55.
      В английской и французской прессе началась кампания за финансовый бойкот русского правительства. В марте 1905 г. она достигла своего апогея. "Times" упорно развивал тезис о его неплатежеспособности. Министр финансов Коковцов был вынужден обратиться в редакцию с предложением проверить золотые запасы Госбанка. Два корреспондента западных изданий воспользовались предложением министра. "Нет оснований предполагать, что Россия будет вынуждена в скором времени заключить мир вследствие недостатка в денежных средствах", - писал один из них56.
      Сразу после Мукдена Коковцов доложил царю, что с "чисто финансовой точки зрения продолжение войны становится для нас все более и более затруднительным". Его записку обсуждало особое совещание министров под председательством вел. кн. Николая Николаевича. Однако сам Николай II и военные верхи еще не считали войну проигранной. Куропаткин, уже смещенный с поста главнокомандующего, писал Витте: "На суше мы только входим в силу... Неожиданная война с Японией составляет несчастье России, но невовремя оконченная война прибавит к несчастью позор". По наблюдению английского дипломата, "в настоящий момент Россия закусила удила и не хочет говорить о мире. Весь интерес сосредоточен на адмирале Рожественском. Все зависит от него: реформы, мир и жизнь императора"57.
      После неудачи с займом Ламздорф направил Нелидову секретную телеграмму, смысл которой сводился к тому, что "России необходим мир больше, чем когда-либо". Единственно, что, по его словам, удерживало Россию от выступления с предложением мира, были опасения, что японцы могли выставить неприемлемые требования. Послу предписывалось начать зондаж, но держать его в тайне от Японии. Нелидов начал действовать. 23 марта после продолжительной беседы с русским послом Делькассе принял японского посланника и предложил ему свои услуги мирного посредничества. Он предупредил, что передаст подобное предложение российским представителям только в том случае, если Япония не предъявит требований, несовместимых с престижем России. Таким образом, министр приглашал японского дипломата изложить японские условия мира. В ответ услышал, что ему необходимо подумать58.
      30 марта японский посланник Мотоно сообщил, что его правительство ценит посредничество французского министра, но в свою очередь спрашивает, действительно ли Россия желает мира? Делькассе вновь повторил, что огласит мирные предложения России только в том случае, если Япония не предъявит невыполнимых требований, и уточнил, что невыполнимые требования это - контрибуция и территориальные уступки. Японец обещал передать своему правительству слова французского министра, но от себя добавил, что если Япония сможет согласиться со вторым условием, то, будучи истощенной войной, она, скорей всего будет настаивать на возмещении убытков59. Параллельно был начат зондаж в Вашингтоне. Однако, по мнению Нелидова, не в российских выгодах было допускать на Дальнем Востоке такого опасного посредника, как Америка. Ламздорф согласился с его мнением и просил его продолжать зондаж в Париже, рассчитывая "на ловкую помощь Делькассе"60. Но 16 апреля из Парижа пришла неутешительная весть: Япония не согласилась выставить предварительные условия до начала мирных переговоров. Нелидов писал, что если будет решено начать переговоры немедленно, то "можно попросить Делькассе о содействии, поскольку он по-прежнему к нашим услугам". Тот в свою очередь пообещал, что если Россия даст твердое согласие начать переговоры, то он сможет просить Ленсдауна оказать давление на японцев, чтобы те отказались от территориальных претензий61. (Уже весной 1905 г. Япония требовала передачи острова Сахалин.) Вскоре всякие разговоры о мире между Делькассе и Мотоно были прекращены: Япония избрала в качестве посредника президента США Рузвельта.
      Международная ситуация для французского правительства обострялась с каждым днем. Япония все настойчивее протестовала против французского "нейтралитета". Некоторые японские газеты указывали, что помощь, оказываемая России со стороны Франции, такова, что для Англии настал момент выполнить свои союзнические обязательства перед Японией. Об этом официально напомнил Ленсдауну японский посланник Хаяси62.
      К концу русско-японской войны практически все великие державы выступали за ее скорейшее завершение. Мотивы действий каждой из них были разные, но все опасались, что продолжение войны нарушит равновесие на континенте.
      Исход боев под Мукденом обсуждался лондонской прессой и Форин оффис в различных аспектах. Внимание прессы привлекали четыре основные темы: внутреннее положение в России, будущее англо-русских отношений, дальнейшая судьба англо-японского союза и перспективы мира63. Требования Лондона к российскому правительству в первые дни после мукденской катастрофы сформулировал "Standard". В редакционной статье 18 марта отмечалось, что надежды на победу России похоронены. "Поражение России имеет огромное значение для ее взаимоотношений с азиатскими народами. Они увидели, что русская армия сильна только перед лицом неорганизованных народов. Россия как страна не потерпела поражения. Она будет сильнее, чем когда-либо была прежде, если встанет на путь свободы во внутренней жизни и на путь мирной внешней политики". Газета хотела, чтобы царское правительство провело реформы и заключило мир. Это требование стало лейтмотивом всей английской прессы и оставалось им вплоть до окончания войны.
      На внутреннее состояние страны указывал в беседе с Бенкендорфом банкир Ротшильд. По его словам, в марте главной причиной отказа в займе являлся страх перед революцией в России. В начале марта английское посольство в Петербурге предупреждало об "опасности революции, идущей из России"; дипломаты передавали слухи о советах германского императора царю заключить мир ввиду "опасности революции"64.
      Насколько ощущалась в Англии связь войны и революции, видно из того, что в течение нескольких последующих лет английское правительство исходило в своих расчетах из убеждения, что "война бросит Россию в руки революционеров"65. Перспективы мира и перспективы развития революции взвешивались в Лондоне как взаимно обусловливающие друг друга. По мере нарастания революционного брожения мир стал рассматриваться как средство предупреждения революции.
      Другой причиной, побудившей английские и французские правящие круги желать окончания войны, было ясно выраженное во время марокканского кризиса убеждение, что от ослабления России выиграет только Германия. Французский посол в Лондоне Камбон, доказывая Бенкендорфу взаимосвязь действий германского правительства с ослаблением России, говорил: "Вот результаты вашей несчастной войны. В Европе она выгодна только Германии. Вот почему в Лондоне так желают мира и внутренней реорганизации России". По мнению Палеолога, в России вновь "настали времена Бориса Годунова и Пугачева"66.
      Российское посольство в Лондоне сообщало, что после Мукдена прославление японских побед и ратование за англо-японский союз уже не сопровождалось русофобией, как это было раньше. "После Мукденской битвы, - доносило германское посольство, - которая уже обеспечила победу Японии, выступает желание соглашения с Россией, которое и раньше проявлялось, но должно было отступать на задний план"67. "Standard" в статье, посвященной визиту короля Эдуарда в Париж, утверждал, что идет дипломатическая подготовка четверного союза Англии, Франции, России и Японии. В мае 1905 г. лондонский корреспондент французской газеты "Petit Parisien" поинтересовался у ряда влиятельных либералов их мнением по вопросу: желательно или нежелательно сближение между Англией и Россией после войны? В большинстве они высказались в пользу такой коалиции68.
      После цусимской катастрофы в окружении Николая II проявились панические настроения. Правительство начало обсуждать вопрос о прекращении войны. На совещании под председательством царя все его участники, за исключением адмирала Ф. В. Дубасова, высказались за ее прекращение69. Царь и министр иностранных дел начали переговоры с американским послом Дж. Мейером о возможном посредничестве Рузвельта.
      Французские дипломаты обращали пристальное внимание на внутреннее положение империи, требовавшее окончить непопулярную войну, восстановить порядок и провести реформы. Одним из последствий марокканского кризиса, разразившегося весной 1905 г., было всеобщее во французских правящих кругах, по словам Нелидова, "признание немного забытого важного значения, которое имеет для Франции союз с Россией". Видный журналист А. Тардье писал по этому поводу: "Парламент, убаюканный пацифистской песенкой, что война в Маньчжурии его не касается, внезапно пробудился и заметил, что путь от Мукдена до Феца оказался гораздо короче, чем думали, и этот путь пролегает через Париж"70. Германскую циркулярную ноту с требованием созыва конференции по Марокко обсуждал 6 июня 1905 г. французский совет министров.
      Своих коллег Делькассе старался убедить, что Германия не пойдет на риск войны, если узнает, что воевать придется с Англией. За год до этого он говорил, что "нахальная политика Вильгельма II не имеет иного исхода, кроме военного". Сейчас же "вопрос стоит не о личности и не о коммерции, - утверждал министр, - он более широк и серьезен. Речь идет о всей политике и о будущем, а также о том, разорвем ли мы союз с друзьями в угоду Германии". По сообщению Бенкендорфа, заявление Делькассе о том, что Англия готова пойти с Францией до конца, не было голословным71. "Но нам бы от этого легче не стало", - пожаловался впоследствии один французский политик Нелидову; премьер-министр Рувье был уверен, что Германия скорее будет воевать, если Англия поддержит Францию, но Францию в этой войне Англия не спасет, "поскольку английский флот не имеет колес и не сможет защитить Париж"72. Бомпар вспоминал, что при встрече с министром за десять дней до его отставки, тот показал ему документы, свидетельствующие, что Рувье вел секретные переговоры с германским послом в Париже73. Впрочем, правительство приняло решение согласиться на созыв конференции по Марокко. Делькассе был вынужден уйти в отставку.
      Рувье, взявший себе портфель министра иностранных дел, стремился реализовать соглашение с Англией о Марокко на конференции, договорившись заранее с Германией по спорным вопросам. Франко-германский спор временно потерял остроту. Отставка Делькассе в конкретных условиях того времени способствовала определению курса английского правительства на привлечение России на свою сторону. Дипломатическая уступка Франции 6 июня 1905 г. окончательно сорвала планы противопоставления Франции России. По мнению "Times", единственной ошибкой Делькассе было то, что он не смог предвидеть поражения России74.
      Однако марокканский кризис показал, что англо-французский блок не мог противостоять не только Германии и России одновременно, но бессилен перед серьезным дипломатическим натиском одной Германии. Показательна в этом отношении беседа лорда Розбери, бывшего главы Форин оффис, с Э. Греем - главой будущим. Розбери заявил, что "наши друзья-французы трепещут как овцы. Надо искать сильного союзника, поскольку Германия имеет 4 миллиона солдат"75. Правительство решило продолжить дипломатическую поддержку Франции, даже пригрозить Германии вмешательством в возможный военный конфликт на стороне Франции76. Ленсдаун изложил политику по отношению к Франции в беседе с Спринг Райсом, приехавшим из Петербурга. "Со времени 1870 г. Германия дважды хотела развязать войну против Франции, - говорил он. - Оба раза суверены России и Англии предотвратили ее. Сейчас нет русской армии, чтобы помешать нападению на Францию. Германия использовала это в Марокко. Англия не может допустить превращения Франции в германскую провинцию. Она должна для собственной безопасности защищать ее"77.
      Марокканский кризис доказал, что Франция без поддержки со стороны России не может противостоять Германии. Именно в этих событиях выявилась жизненная важность для Франции союза с Россией и ценность франко-русского союза для Англии, как единственно возможной опоры в борьбе с германскими притязаниями. После отставки Делькассе война между английской и немецкой прессой достигла своего апогея. Бенкендорф писал в эти дни, что в Лондоне "Германия является пугалом", и что "отставка Делькассе усилила в Англии германофобию". В это же время германский посол писал из Лондона: "Марокканский кризис обостряется для англичан борьбой за дружбу с Францией; чтобы не допустить гегемонии Германии в Европе, англичане готовы воевать"78. "Одним из самых замечательных моментов внешней политики Франции, - писал Нелидов, - является всеобщее признание немного забытого важного значения, которое имеет для нее союз с Россией, и горячее стремление к миру на Дальнем Востоке". По сообщению "Нового времени", в Париже в те дни жалели о том, что "не смогли ни предвидеть, ни предупредить русско-японской войны"79.
      Поддержать Францию Англия должна была силой обстоятельств. Но, они, же предполагали укрепление позиций России, и ее привлечение на сторону англо-французского блока. Сотрудничество с Францией, рассматриваемое лондонским кабинетом в свое время как средство ослабления франко-русского союза, в новой обстановке превратилось в средство сближения с Россией.
      Англия и Франция, каждая по своим причинам, пристально следили за гибелью на полях Маньчжурии и в водах Тихого океана военной мощи их соперника и союзника. Но затем, когда могущество России оказалось сломленным, и на длительный период она стала безопасной, положение изменилось. К этому времени вражда между Англией и Францией, с одной стороны, и Германией - с другой, чрезвычайно обострилась. В ближайшем будущем она грозила перерасти в вооруженное столкновение. Срочно требовалось найти многочисленную сухопутную армию, ради чего Англия и добивалась соглашения с Россией.
      В Петербурге также проявляли интерес к урегулированию отношений с Англией, а финансовая и политическая зависимость от Франции оказалась сильнее недовольства действиями союзницы. Огромные денежные суммы, которые Третья Республика предоставила России, сыграли свою роль80. Между тем русская казна остро нуждалась в пополнении, поскольку финансовое положение страны подрывалось продолжавшейся войной и разгоравшейся революцией. Наличных денег могло хватить до августа-сентября 1905 года. Средства можно было изыскать только путем заключения очередного займа во Франции. Однако французское правительство обусловливало предоставление его политическими обязательствами.
      Для России после цусимского разгрома мир был крайне необходим; не приходилось теперь выбирать и посредников.
      Предлагая России свои услуги посредника, Рузвельт просил французского посла в Вашингтоне о поддержке со стороны французского правительства81. Французское правительство сознавало, что мир, заключенный при содействии прояпонски настроенных американских политических и дипломатических кругов не может быть благоприятным для России. Но при создавшейся обстановке в Европе Франции этот мир был крайне необходим.
      Чрезмерные японские претензии вызвали со стороны Франции отрицательную реакцию. Несмотря на ряд серьезных поражений, Россия имела больше возможностей для продолжения военных действий, чем истощенная Япония, и поэтому не могла принять слишком тяжелые условия. Бомпар указывал, что, по мнению Ламздорфа, Россия скорее решит продолжать войну, чем согласится на унизительный мир. Необходимо, заключал французский дипломат, чтобы Рузвельт воздействовал на оба правительства, но при этом был осторожнее в требованиях к России, иначе все может провалиться82. Незадолго до начала мирной конференции Рувье объяснил Нелидову, что
      Россия могла бы уплатить контрибуцию в скрытой форме, например в виде оплаты японских займов, заключенных во время войны83. Впоследствии контрибуцию все же пришлось уплатить.
      Ход переговоров показал, что Портсмутский мир вырос на почве общей заинтересованности Японии и России в прекращении войны. Соотношение сил, складывавшееся в Маньчжурии, становилось для Японии все более грозным. Победа при Цусиме дала возможность Японии в третий раз, и теперь успешно, поставить вопрос о мире.
      В последние годы и в России и в Японии были опубликованы ранее неизвестные архивные документы, относящиеся к Портсмутским переговорам. Они показывают, что главе японской делегации Д. Комуре была поставлена жесткая задача - заключить мир любой ценой. Такую задачу перед российской делегацией и Витте Николай II не ставил. Напротив, у него теплилась надежда, что японцы, не приняв жесткие условия, сорвут переговоры и тогда продолжение войны, к которому уже готовилась Россия, будет неизбежно. Но переговоры шли по японскому сценарию: японцы уступали одну позицию за другой: сняли требования уплаты контрибуции, уступки земель в Приморье, овладение всем Сахалином с прилегающими островами, выдачи Японии всех русских военных кораблей, задержанных в нейтральных водах, ликвидации военных укреплений Владивостока и пр. В Петербурге по всем этим позициям Япония получила отказ. Комура стремился любой ценой заключить мир и выжать из ситуации максимум возможного.
      У каждой из великих держав были свои расчеты, а порой и опасения, связанные с окончанием дальневосточной авантюры царизма. Франция ожидала, что возвращение союзницы в Европу облегчит ей задачу противостояния германскому натиску в Северной Африке. Германия стремилась реализовать положения Бьёркского соглашения. Англия новым союзом с Японией рассчитывала положить конец российской экспансии в Средней Азии, но в перспективе видела урегулирование отношений.
      Однако, по мнению Ламздорфа, "чтобы быть действительно в хороших отношениях с Германией, нужен союз с Францией. Иначе мы утратим независимость, а тяжелее немецкого ига я ничего не знаю"84. Этот тезис развивал и Бенкендорф в письмах на имя министра. Он считал невозможным объединить в одном блоке Францию и Германию. Русско-германский союз привел бы к объединению Франции, Англии и Японии против России. "Тогда, - писал Бенкендорф, - мы останемся вдвоем при худших для нас обстоятельствах, так как Германия сильна, а мы ослабли"; Россия "займет второе место, ибо Германия находится в апогее силы", причем союз с Германией сделает для России невозможным финансовые заимствования в Париже и Лондоне85. "Лишь только распространится слух, что в случае войны между Францией и Германией Россия обязалась всей своею мощью поддержать последнюю, - мрачно предрекал он, - весь наш кредит во Франции, очевидно, иссякнет"86.
      В конце года оказалось, что "Россия всем нужна"87. Ламздорф в одном из официальных писем в конце 1905 г. с удовлетворением отмечал, что международный престиж России, несмотря на поражение и внутренние беспорядки, "стоит по-прежнему на высоком уровне. Европейские державы наперебой ищут сближения с ней, стремясь войти в особые соглашения"88.
      В Двойственном союзе, не без влияния событий на Дальнем Востоке, обозначились неблагоприятные для России тенденции. Было бы, однако, неправильным трактовать ход событий, таким образом, что Россия якобы превратилась в младшего партнера Франции и оказалась в односторонней зависимости от нее. Заинтересованность Франции в дипломатической и военной поддержке России в случае перерастания марокканского кризиса в военное столкновение оставалась значительной. Что касается финансовых отношений двух стран, то они представлялись взаимовыгодными для обеих сторон. Борьба внутри союза оказалась тем более упорной, что российское правительство привыкло к иному положению в группировке и рассматривало свое ослабление как явление временное.
      События на Дальнем Востоке не только сыграли определяющую роль в изменениях внутри Двойственного союза, но и повлияли на курс французской политики. Франция, обеспокоенная за свои восточные границы, начинает искать новых союзников, в результате чего изменились ее взаимоотношения с Англией.
      Примечания
      1. ТЕЙЛОР А. Дж. П. Борьба за господство в Европе. 1848 - 1918. М. 1958; ХВОСТОВ В. М. История дипломатии. Т. 2. М. 1963.
      2. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. Политархив, оп. 482, д. 2980, л. 26-33 об.
      3. Цит. по: КОРЯКОВ В. П. Политика Франции в Китае в конце XIX в. М. 1985, с. 142 - 155.
      4. РЫБАЧЕНОК И. С. Союз с Францией во внешней политике России в конце XIX в. М. 1993, с. 219.
      5. КОРЯКОВ В. П. Ук. соч., с. 142 - 153.
      6. РЫБАЧЕНОК И. С, Ук. соч., с. 219 - 220.
      7. КОРЯКОВ В. П. Ук. соч., с.156.
      8. АВПРИ, ф. Коллекция документальных материалов из личных архивов чиновников МИД, оп. 787. Архив Ф. Ф. Мартенса, д. 4, л. 34об.
      9. Там же; СУББОТИН Ю. Ф. А. Н. Куропаткин и дальневосточный конфликт. В кн.: Россия: международное положение и военный потенциал в середине XIX - начале XX века. М. 2003, с. 138.
      10. СЕРГЕЕВ Е. Ю. Политика Великобритании и Германии на Дальнем Востоке. 1897 - 1903. М. 1998, с. 132.
      11. ОСТРИКОВ П. И. Политика Англии в Китае в 1900 - 1914 гг. В кн.: Международные отношения в Азии: новое и новейшее время. М. 1998, с. 23.
      12. СЕРГЕЕВ Е. Ю., УЛУНЯН А. А. Военные агенты Российской империи в Европе. 1900 - 1914. М. 1999, с. 58.
      13. ОСТРИКОВ П. И. Ук. соч., с. 23.
      14. Там же, с. 24.
      15. LUNTINEN P. The French information on the Russian war plans, 1880 - 1914. Helsinki. 1984, p. 82 - 83.
      16. British documents on the origins of the war (BD). Vol. 2. London. 1927, N 51.
      17. С конца XIX в. и до 1940 г. внеконституционный орган Японии, состоявший из старейших руководящих политических деятелей страны. Давал рекомендации императору по важнейшим политическим делам, включая объявление войны и заключение мира.
      18. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1902 г., оп. 470, д. 64, л. 71.
      19. Цит. по: СЕРГЕЕВ Е. Ю., УЛУНЯН А. А. Ук. соч., с. 58.
      20. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1902 г., оп. 470, д. 74, т. 1, л. 33 об., 36об. - 37об.
      21. RENOUVIN P. La politique exterieure de Th. Delcasse. Paris. 1954, p. 17.
      22. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1902 г., оп. 470, д. 74, т. 1, л. 66 - 67об., 69об.
      23. Цит. по: РОМАНОВ Б. А. Россия в Маньчжурии. Л. 1928, с. 25.
      24. Цит. по: СЕРГЕЕВ Е. Ю. Франция глазами военных атташе Российской империи. В кн.: Россия и Франция. XVIII - XX века. Вып. 3. М. 2000, с. 200.
      25. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1902 г., оп. 470, д. 14, л. 66-66об.
      26. Там же, л. 243.
      27. Там же, л. 206.
      28. Documents diplomatiques francais. Ser. 2me (DDF). Т. 4. Paris. 1932, p. 175; ВОРОНОВ Е. Н. Франко-русские дипломатические отношения накануне и в период марокканских кризисов. Канд. дисс. Курск. 2004, с. 32.
      29. ВОРОНОВ Е. Н. Ук. соч., с. 32.
      30. PALEOLOGUE М. Un grand tournant de la politique mondiale. Paris. 1934, p. 22.
      31. ГРЮНВАЛЬД К. Франко-русские союзы. М. 1968, с. 219.
      32. LUNTINEN P. Op. cit., p. 89 - 90.
      33. АВПРИ, ф. Отчеты МИД, оп. 475, д. 1904, л. 6.
      34. ВОРОНОВ Е. Н. Ук. соч., с. 34.
      35. DDF. Vol. 4, N 246; NEWTON Р. С. Lord Lansdown. A biography. Lnd. 1929, p. 308; BD. Vol. 4. Lnd. 1929, p. 211; DDF. Vol. 4, N 121.
      36. Цит. по: ОСТАЛЬЦЕВА А. Ф. Англо-французское соглашение 1904 г. и англо-русские отношения. - Ученые записки Саратовского университета, 1958, т. 66, с. 243.
      37. BD. Vol. 2. N 259; DDF. Vol. 4, N 121; DDF. Vol. 4, N 246.
      38. Цит. по: РОМАНОВ Б. А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны. М. - Л. 1955, с. 262.
      39. PINON R. Origines et resultats de la guerre Russo-Japonais. Paris. 1936, p. 216.
      40. BD. Vol. 3. Lnd. 1928, p. 401.
      41. BOMPARD M. Mon ambassade en Russie. 1903 - 1908. Paris. 1937, p. 54 - 55.
      42. DDF. Vol. 5. Paris. 1934, N 122.
      43. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1904 г., оп. 470, д. 85, л. 562, 616.
      44. ОСТАЛЫДЕВА А. Ф. Ук. соч., с. 64; DDF. Vol. 5, N 145.
      45. АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 2747, л. 17 - 18, 29, 44.
      46. Там же, л. 88, 150, 191 - 192.
      47. DDF. Vol. 5, NN 269, 310.
      48. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 86а, л. 24; DDF. Vol. 6, N 53.
      49. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 86а, л. 41 - 42; д. 866, л. 125 - 128.
      50. КОКОВЦОВ В. Н. Из моего прошлого. Минск. 2004, с. 56.
      51. DDF. Vol. 6, р. 259.
      52. Новое время 1(14).II.1905; Московские ведомости 2(15).II.1905; ОСТАЛЫДЕВА А. Ф. Ук. соч., с. 261; ВИТТЕ С. Ю. Воспоминания. Т. 2. М. 1960, с. 74.
      53. DDF. Vol. 6, N 148.
      54. Цит. по: КОКОВЦОВ В. Н. Ук. соч., с. 39.
      55. DDF. Vol. 6, N 147; PALEOLOGUE M. Op. cit, p. 261.
      56. The Times, 8, 11, 14.III.1905; ОСТАЛЬЦЕВА А. Ф. Англо-русское соглашение 1907 года. Саратов. 1977, с. 85.
      57. Красный архив, 1925, т. 6(19), с. 77 - 78; The letters and friendship of Sir Cecil Spring Rice. Vol. 1. N.Y. 1929, p. 471.
      58. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 87, л. 695; д. 866, л. 163.
      59. Там же, л. 201.
      60. Там же, л. 205; д. 87, л. 718.
      61. Там же, д. 866, л. 220, 261.
      62. Там же, л. 268.
      63. Там же, д. 74, л. 139 - 159.
      64. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 102 - 105; The letters and friendship of Sir Cecil Spring Rice. Vol. 1, p. 464.
      65. BD. Vol. 5, p. 326.
      66. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 449; PALEOLOGUE M. Op. cit., p. 318.
      67. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 198 - 203; Die groBe Politik der europaischen Kabinette 1871 - 1914 (GP). Bd. 20, Heft 2. Brl. 1927, N 6846.
      68. Русское слово, 25.IV.(8.V.)1905; ОСТАЛЬЦЕВА А. Ф. Англо-русское соглашение 1907 г., с. 100, 24, 262.
      69. Красный архив, 1928, т. 3(28), с. 201.
      70. BOMPARD M. Op. cit., р. 129; РОЗЕНТАЛЬ Э. М. Дипломатическая история русско-французского союза в начале XX века. М. 1960, с. 225.
      71. PALEOLOGUE M. Op. cit., p. 98; АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 1385, л. 34.
      72. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 86а, л. 76; DDF. Vol. 4, р. 557 - 559.
      73. BOMPARD M. Op. cit., p. 126.
      74. The Times, 7.VI.1905.
      75. TREVELYAN G. M. Grey of Fallodon being the life of sir Edward Grey afterwards viscount Grey of Fallodon. London. 1938, p. 170.
      76. GP. Bd. 20, Heft 2, N 6860.
      77. GWINN S. Op. cit, vol. 1, p. 474.
      78. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 322, 410; GP. Bd. 20, Heft 2, N 6867.
      79. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 86а, л. 76; Новое время, 24.V.(8.V1.)1905.
      80. Русские финансы и европейская биржа в 1904 - 1906 гг. М. - Л. 1926, с. 23.
      81. DDF. Vol. 7. Paris. 1937, N 41, 46.
      82. Ibid., N 57.
      83. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 87, л. 245.
      84. Красный архив, 1924, т. 5, с. 35.
      85. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 513 - 514, 520; д. 75, л. 62 - 69.
      86. Там же, ф. Секретный архив, оп. 462, д. 236/237, л. 9.
      87. Новое время, 28.XII.1905.
      88. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 80, л. 117об.
    • Познахирев В. В. Вице-адмирал З. П. Рожественский
      Автор: Saygo
      Познахирев В. В. Вице-адмирал З. П. Рожественский // Вопросы истории. - 1993. - № 10. - С. 161-164.
      "Луч беспристрастной истории озарит многотрудный путь, самоотверженно пройденный честным флотоводцем, которому не дано было совершить только одного - чуда"1, - эти слова, произнесенные более 80 лет назад, могут подтвердить далеко не все историки, ибо речь шла о том самом адмирале Рожественском, который проиграл в 1905 г. морскую битву при Цусиме. Заметки о Рожественском в энциклопедиях не отличаются разнообразием и содержат ограниченные сведения, а достоверность их вызывает сомнения. Например, в качестве даты рождения адмирала энциклопедии приводят 30.X (11.XI) или 17 (29).III.1848 года. Но, согласно послужному списку, он родился именно 30 октября 1848 г.2 ; что касается 17 марта, то это не что иное, как день его ангела (именины).
      Зиновий Петрович Рожественский происходил из семьи военного врача. Получив дома и в гимназии разностороннее образование, он в 1864 г. был зачислен в Морской корпус, где сразу обратил на себя внимание самостоятельностью поведения, замкнутостью и болезненным самолюбием. Кадет Рожественский увлекался тактикой, артиллерией, историей, следил за новинками в военно-морском деле. Первые годы его службы прошли на кораблях Балтийского флота, а затем он стал слушателем Михайловской артиллерийской академии в Санкт-Петербурге. Там он участвовал в выборе оптимальных типов корабельных орудий, сотрудничая с адмиралом А. А. Поповым. В 1873 г. лейтенант Рожественский завершил обучение "по первому разряду с присвоением знака отличия за окончание курса и награждением годовым окладом жалования по чину" и в дальнейшем работал в Комиссии морских артиллерийских опытов, исполнял обязанности флаг-офицера начальника эскадры броненосных судов Балтийского флота вице-адмирала Г. И. Бутакова. "Ужасно нервный человек, - отзывался он о Рожественском, - а бравый и очень хороший моряк"3 .




      Рожественскому в его повседневной работе не был свойствен дух новаторства, хотя он не чуждался прогресса. В 1876 г. он получает разрешение посещать лекции в Петербургском институте инженеров путей сообщения, берется за переводы научных статей из иностранной периодики и увлекается только что начавшей проникать на флот электротехникой. Ему принадлежал один из проектов электрического освещения столичных театров.
      Русско-турецкая война 1877 - 1878 гг. застала Рожественского в Николаеве, куда он был откомандирован для осмотра приморских укреплений и вооружения коммерческих судов. В июле 1877 г., находясь в составе экипажа парохода "Веста", он принял участие в бою с турецким броненосцем "Фетхи-Боленд". Пять часов "Веста" уходила от превосходившего ее противника, а Рожественский оставался не у дел, будучи прикрепленным к бездействовавшим носовым орудиям, и принял участие в бою лишь после того, как часть офицеров выбыла из строя. Первый же снаряд, выпущенный по его команде, повредил погонное орудие броненосца, после чего тот прекратил преследование. За это Рожественский был произведен в капитан-лейтенанты и награжден орденом св. Георгия 4-й степени.
      Рожественский же называл тот бой "постыдным бегством" и жаловался Бутакову, что Георгий "жжет его". В июле 1878 г. он изложил свои взгляды на ход этого боя в печати4. Статья вызвала дискуссию, повлекшую за собой судебное разбирательство и увольнение бывшего командира "Весты" капитана 2-го ранга Н. М. Баранова. Но пострадал и Рожественский: его долго не продвигали по службе и лишили ежегодных летних плаваний.
      В июле 1883 г. ему неожиданно предложили принять должность командующего морскими силами Болгарии, делавшими первые шаги. У болгар отсутствовали даже основополагающие документы, необходимые для развития флота, не было оборудованной базы, не хватало жилых помещений для личного состава. Любивший административную деятельность Рожественский сразу же включился в новую работу. В 1884 г. под его руководством были разработаны первые в истории болгарского флота документы по боевой подготовке, реорганизован учебный процесс, упорядочено несение брандвахты. "Характерным в его командовании было наведение строгого порядка на флотилии"5 .
      Сформулированные им задачи болгарской морской флотилии сводились к следующему: "Она на первое время должна представлять собою наличие средств для обороны водных границ страны; быть рассадником личного состава, приохоченного к морскому делу, образованного по разнообразным его отраслям и способного с течением времени провести в народе сознание силы взяться за дело частного судоходства", "возвратить страну на поприще всемирной торговли"6. Рожественский выработал "Положение" о судоремонтном предприятии в Русе, принял меры к устройству зимнего порта, составил проект установки дебаркадеров вдоль побережья Дуная и все время безуспешно требовал увеличения ассигнований на флот: "Пока... правительство, стремящееся к защите свободы и развитию благосостояния народа, оставляет меня во главе зарождающегося флота, - писал он, - я не устану ходатайствовать о нуждах этого флота, т. е. о нуждах народа"7 .
      Не получив требуемых средств, Рожественский обратился к правительству России и добился безвозмездной передачи Болгарии двух миноносок, 10 паромов, 40 якорных мин, 100 пуд. пироксилина, других материалов, что позволило укрепить оборону болгарских портов. При участии Рожественского было положено начало болгарскому военно-морскому музею и морской библиотеке, создано техническое общество, образовано офицерское собрание.
      Осенью 1885 г., в связи с обострением отношений между Болгарией и Россией, Рожественского отозвали на родину. В ноябре того же года капитан 2-го ранга Рожественский был назначен флагманским артиллеристом, а в 1887 г. он подал начальнику Главного морского штаба стратегическую записку насчет целесообразности создания в Ионическом море летучего аотряда миноносцев на случай войны со средиземноморской державой: "Я почитал бы себя счастливым, - писал он, - если бы мой личный труд был допущен при осуществлении этой идеи"8. Однако это предложение не нашло поддержки. Рожественского назначили старшим офицером броненосной батареи "Кремль", а в 1890 г. - командиром клипера "Наездник". То было время его службы на Балтийском флоте и сотрудничества с адмиралом С. О. Макаровым. "Милостивый государь Степан Осипович, - писал ему Рожественский. - Покорнейше Вас благодарю за полученный сегодня отчет о Кронштадтской лекции. Воспользовавшись Вашим руководством, я втягиваю офицеров в дело. Мною собраны сведения об изменении температуры на глубинах в Формозском проливе"9.
      Осенью 1891 г., после возвращения из Владивостока в Кронштадт, капитан 1-го ранга Рожественский назначается военно-морским агентом в Великобританию. Посылая оттуда в Петербург чертежи английского крейсера первого класса, которые, по его мнению, "не представляют существенного интереса для наших техников", он выдвинул предложение: "В Главном морском штабе могла бы быть составлена памятная книжка об этом классе судов... и преподана инструкция командирам наших кораблей относительно наивыгоднейших условий атаки этих крейсеров и обороны против них. Если потребуется, то подобные же сведения будут мною доставлены относительно крейсеров 2 и 3 класса"10.
      Получив указание подготовить контракт на приобретение в Англии миноносца, оборудованного устройством, снижающим вибрацию корпуса, Рожественский возразил против такого решения: "Ознакомление с прибором, уничтожающим сотрясение, не уяснит нам принципа и метода, пользуясь которым, мы сами могли бы строить миноносцы другого чертежа и снабжать их... приспособлением, уничтожающим сотрясение,.. было бы весьма полезно произвести ряд самостоятельных исследований... Думаю, что людям, сведущим в кораблестроении и механике, достаточно будет намеков, чтобы изобрести необходимые приборы, построить правильный метод... и спроектировать все необходимые для опытов приспособления"11.
      К рапорту Рожественский приложил выполненные им чертежи устройства с полным его описанием.
      Летом 1894 г. его назначили командиром крейсера первого ранга "Владимир Мономах" в составе Средиземноморской эскадры адмирала Макарова. Судя по его рапортам, он был достаточно высокого мнения о Рожественском: "С моего вступления в командование я обратил внимание на чрезмерно большой расход угля во время якорной стоянки, - доносил в Петербург Макаров. - По этой части на броненосце "Император Николай I" было сделано многое, и расход угля с 7 тонн доведен до 4 1/2 ... Я назначил комиссию под председательством... Рожественского, который энергично принялся за дело, и вообще я встретил по этой части большую готовность в... Рожественском, который сразу уменьшил расход до 2 1/2 тонн". В другом рапорте адмирал писал: "Вечером получил телеграмму начальника Главного морского штаба, в которой он спрашивал меня о готовности крейсера... "Владимир Мономах". Ответил, что крейсер готов, и, действительно, капитан 1 ранга Рожественский держит свой крейсер в таком виде, что он мог тотчас же быть отправлен по назначению"12.
      Весной 1895 г. "Владимир Мономах" в составе эскадры прибыл на Дальний Восток для поддержания веса России во время мирных переговоров между Японией и Китаем. Там, как видно из дневника Макарова, Рожественский оказывал ему помощь при составлении тактического руководства для боя, а также вел переговоры о совместных действиях с командующим германской эскадрой. В декабре 1898 г. Рожественский был произведен в контр-адмиралы и назначен командующим учебно-артиллерийским отрядом Балтийского моря. Высокие результаты артиллерийских стрельб принесли ему широкую известность. Соответственно возросли его честолюбие и самомнение. Будучи очень трудоспособным, самостоятельно мыслящим флотоводцем, он тем не менее никогда не пользовался любовью ни своих начальников, ни подчиненных. Одни видели в нем соперника, другие - деспота, чему способствовали его прорывавшиеся порою свирепость и неуравновешенность.
      В январе 1900 г. ему было поручено возглавить операцию по снятию с камней о-ва Гогланд (Сур-Сари) броненосца береговой обороны "Генерал-адмирал Апраксин". В тяжелых погодных условиях Рожественский умело организовал работу, мобилизовав на спасение корабля ряд специалистов и использовав достижения техники. Редкая спасательная операция такого рода была выполнена успешно. С эпопеей "Апраксина" связан, в частности, эпизод, дополнительно характеризующий Рожественского как человека весьма своеобразного. Недовольный тем, что списки лиц, представленных им к поощрению, оказались пересмотренными, он написал в Главный штаб: "Так как я уже имел счастье получить высочайшую благодарность, объявленную как в приказе, так и лично мне,., то имею честь покорнейше просить, чтобы из 1500 рублей, назначенных мне в награду,.. 500 были прибавлены к вознаграждению капитана 2 ранга Бергштрессера (заместитель Рожественского по спасательным работам. - В. П.), а тысяча - выданы... командиру броненосца "Полтава"13.
      Спустя четыре месяца Рожественский вернулся к обязанностям командира учебно-артиллерийского отряда и вскоре подал в Главный штаб докладную записку: "Численность обучающегося состава не достаточна для снабжения комендорами судов в военное время... На укомплектование же мобилизованного флота призванными из запаса не следовало бы рассчитывать,.. имея в виду, что призванные... в большинстве случаев окажутся непригодными для исполнения обязанностей... у новых орудий"14. Доказывая, что некомплект специалистов будет расти, он предлагал способы решения вопроса в рамках прежнего бюджета. Однако практических результатов его записка не имела.
      Педагогические взгляды Рожественского, изложенные им перед комиссиями по реорганизации Школы младших специалистов и Морского училища, отражены в документах: "Действующие программы школ достаточны. Нужно только, чтобы экзамены... не были пустой формальностью, а сами школы серьезно относились как к выбору учеников, так и к образованию из них специалистов. Программы школ должны развиваться не насильственно, а самими школами, которые должны чувствовать непрерывный прогресс дела... Закона о программах быть не должно, а должен быть закон о качестве воспитателей"; "Можно предвидеть, что при сохранении для Морского училища ныне действующего закона о приеме только дворянских детей ряды училища не заполнятся способными людьми"15.
      В марте 1903 г. Рожественский был назначен начальником Главного морского штаба. В этой должности он проявил себя сторонником строительства крупного броненосного флота в ущерб кораблям других классов и допустил ряд иных ошибок, неизменно поддерживая идею разгрома противника в генеральном морском сражении. В заслугу ему можно поставить обоснование замены главной базы Тихоокеанского флота с безотлагательным увеличением добычи угля в месторождениях Уссурийского края и наращиванием морских сил России на Дальнем Востоке.
      В 1904 г. Зиновий Петрович получил чин вице-адмирала и с апреля переключился на подготовку второй Тихоокеанской эскадры к походу из Балтийского моря на Дальний Восток, в поддержку запертой японцами в Порт-Артуре первой Тихоокеанской эскадры. Посылка новой эскадры постепенно приобретала признаки авантюры. Даже предвидя разгром, адмирал не нашел в себе смелости открыто заявить об этом и после русско-японской войны признавался одному из своих знакомых: "Будь у меня хоть искра гражданского мужества, я должен был бы кричать на весь мир: Берегите эти последние ресурсы флота! Не отсылайте их на истребление! Что Вы будете показывать на смотрах, когда окончится война? Но у меня не оказалось нужной искры"16.
      В октябре 1904 г. вторая Тихоокеанская эскадра вышла из Балтийского моря. Она добиралась до Японского моря семь месяцев и в мае 1905 г. потерпела поражение у Цусимы. Рожественский не организовал с присущим ему умением ни боевой подготовки кораблей, ни разведки сил противника, не наметил четкого плана действий, пустив все на самотек. Правда, позднее следственная комиссия установила, что с самого начала не было никаких шансов на успех17. Подавляющее большинство военно-морских специалистов и в России, и за рубежом предвидели катастрофу еще до Цусимы, и лишь отдельные лица поддерживали Рожественского18. Естественно, после проигранной войны развернулась уничтожающая критика. Началась травля Рожественского. Россия искала конкретных виновников позора. В этом приняли участие и Морское ведомство, и пресса.
      Рожественский не оправдывался. Он писал знакомому: "Я часто читаю тяжелые обвинения по своему адресу, и злобные строки представляются мне выражением горя общества о гибели флота, которым я командовал и который был и остается для меня дороже моей репутации, ценнее чести моей"19. Военно-морским судом он был оправдан, поскольку получил в бою тяжелое ранение, и в 1906 г. уволен в отставку. Далее он неприметно жил в Петербурге, где и умер 1 (14) января 1909 г. от паралича сердца.
      Примечания
      1. СЕМЕНОВ-ТЯН-ШАНСКИЙ А. Над свежею могилой Рожественского. - С. - Петербургские ведомости, 9.I.1909.
      2. Центральный архив военно-морского флота в Санкт-Петербурге (ЦАВМФ), ф. 417, оп. 4, д. 4244, л. 15.
      3. Там же, л. 16об.; ВИТМЕР А. Что видел, слышал, кого знал. - Морской сборник, 1914, N 6, с. 32.
      4. ВИТМЕР А. Ук. соч., с. 31.
      5. БОЕВ Р. Военният флот на България 1879 - 1900. София. 1969, с. 95, 50 - 51.
      6. ЦАВМФ, ф. 1233, оп. 1, д. 5, л. 18 - 18об., 19об.
      7. Там же, л. 25 - 25об.
      8. Там же, ф. 417, оп. 1, д. 244, л. 9.
      9. Там же, ф. 17, оп. 1, д. 320, л. 20 - 30.
      10. Там же, ф. 417, оп. 1, д. 827, л. 114.
      11. Там же, л. 15.
      12. С. О. Макаров. Документы. Т. 2. М. 1960, с. 159, 165.
      13. ЦАВМФ, ф. 1233, оп. 1, д. 11, л. 114об.
      14. Там же, ф. 417, оп. 1, д. 2130, л. 1.
      15. Там же, ф. 1233, оп. 1, д. 12, л. 1; д. 15, л. 5об.
      16. Там же, д. 3, л. 1.
      17. Заключение следственной комиссии по выяснению обстоятельств Цусимского боя, - Морской сборник, 1917, N 9, с. 44.
      18. ЦАВМФ, ф. 763, оп. 1, д. 529, л. 2; д. 263, л. 15.
      19. Там же, д. 381, л. 2 - 3.
    • Павлов Д. Б., Петров С. А. Полковник Акаси и освободительное движение в России (1904-1905 гг.)
      Автор: Saygo
      Павлов Д. Б., Петров С. А. Полковник Акаси и освободительное движение в России (1904-1905 гг.) // История СССР. - 1990. - № 6. - С. 50-71.
      В июне 1906 г. в Петербурге в издательстве А. С. Суворина вышла в свет брошюра «Изнанка революции. Вооруженное восстание в России на японские средства». В ней были воспроизведены фотокопии писем, которыми в первой половине 1905 г. обменивался бывший японский военный атташе в России полковник М. Акаси (в источниках и ранее в литературе — «Акаши», или «Акасхи») с К. Циллиакусом и Г. Г. Деканозовым. Первый из них был организатором и руководителем Финляндской партии активного сопротивления, образованной в ноябре 1904 г., второй — одним из лидеров созданной в апреле того же года Грузинской партии социалистов-федералистов-революционеров. Опубликованная переписка касалась главным образом закупки и нелегальной отправки в Россию большой партии оружия для революционных организаций. «И японцы, и русские революционеры, — указывалось в предисловии к брошюре, — в циничном безразличии в выборе средств борьбы оказались достойны друг друга. Одни славу своего оружия запятнали грязью подкупа, другие великое слово свободы осквернили продажей своей родины».
      Это была не первая попытка обвинить участников освободительного движения в корыстных связях с противником России в недавно закончившейся войне. Еще в начале 1905 г. неким Череп-Спиридовичем был пущен подхваченный правыми газетами и черносотенцами, но оказавшийся вздорным слух об огромной денежной поддержке, которую японское правительство якобы оказало бастовавшим в России рабочим. Такого рода обвинения нередко использовались и местными российскими «держимордами» для организации погромов демократической интеллигенции, как, например, в Курске в феврале 1905 г.1 «...Как только русская армия стала терпеть неудачи в борьбе с Японией, — вспоминал в этой связи И. И. Петрункевич, — прислужниками правительства тотчас же был пущен слух о подкупе японцами русских общественных деятелей и печати в расчете перенести ответственность военной и гражданской власти за поражение на общество и его деятелей. Конечно, этому слуху никто не верил, и истинный смысл его был всем понятен»2.
      Вероятно, поэтому опубликованные в 1906 г. документы были встречены современниками с недоверием. «... Когда мы говорили, что деньги для русской революции получались из-за границы, — записал издатель брошюры в своем дневнике через год после ее публикации, — над этим смеялись»3. В отклике на выход брошюры «Изнанка революции», помещенном в газете «Наша жизнь», известный публицист В. В. Водовозов охарактеризовал ее как «попытку кого-то из истинно русских людей показать изнанку революции и вместе свой «патриотизм» стой стороны, с какой он только и показывался в последнее время, — как патриотизм клеветнический»4. При этом, однако, он признал, что опубликованные материалы «не оставили бы ни малейшего сомнения в справедливости вышеприведенного обвинения в адрес «русских революционеров», если бы их достоверность была установлена. В ответной публикации суворинское «Новое время» предложило авторам обнародованных писем оспорить их подлинность5, но на это предложение никто не отозвался. И немудрено: в брошюру вошли фотокопии, сделанные заграничным агентом Департамента полиции с оригинальных документов, а отчасти и их подлинники. Эти и другие материалы образовали особое дело «О предосудительной против России деятельности японского полковника Акаши и его сотрудников Деканози, Зельякуса и др.», начатое Департаментом полиции еще в ноябре 1904 г.6
      Имя полковника Акаси надолго исчезло со страниц русской периодики. Не находим мы его и в многочисленных дореволюционных исследованиях по истории русско-японской войны7, включая специально посвященные разведке8. Их авторы, как правило, ограничивались общими рассуждениями о беспрецедентно широких размерах японского «шпионства», о «неуловимой и огромной сети» японских тайных агентов, опутавшей Россию накануне и в годы войны и т. п. Относительно же связи японцев с освободительным движением в России здесь можно встретить лишь глухие упоминания9.
      В советской историографии и мемуарной литературе деятельность Акаси в 1904—1905 гг. нашла отражение в изучении истории Конференции революционных и оппозиционных партий (Париж, 1904 г.) 10, а также в рассмотрении перипетий экспедиции по доставке оружия в Россию на пароходе «Джон Графтон» летом 1905 г.11 Интересные сведения о контактах польских революционных и буржуазно-националистических организаций с японским правительством в годы русско-японской войны содержит недавно опубликованная коллективная монография сотрудников Института славяноведения и балканистики12. Важные сами по себе, эти сюжеты, однако, далеко не исчерпывают всей картины взаимоотношений японцев с представителями общественного движения в России в 1904—1905 гг.
      Значительно большее внимание интересующему нас вопросу уделяет зарубежная историография. Авторы уже первых работ по истории русской революции, появившихся в 1918—1919 гг., комментируя бесспорный для них факт получения большевиками германских денег в 1917 г., историческую аналогию этому ищут в событиях 1904—1905 гг., когда, по словам Артура Булларда, «большинство российских революционных партий принимало японскую помощь»13. Именно благодаря японским деньгам, утверждает другой американский автор этого периода, Эдвард Диллон, революционная пропаганда в России в период русско-японской войны получила столь «поразительный размах»14.
      Характерной особенностью изучения интересующего нас вопроса в Финляндии явились сбор и публикация мемуарного материала. Из работ этого ряда особый интерес представляют воспоминания Циллиакуса, в которых он откровенно рассказал о своих контактах с Акаси и признал, что вышеупомянутая парижская (1904 г.) конференция была организована им с одобрения и за счет японского правительства15. Едва не закончившуюся успехом попытку ввоза оружия в Россию в 1905 г., к которой Циллиакус имел самое непосредственное отношение, мемуарист еще раньше (в 1912 г.) назвал «глупейшей и фантастичнейшей»16. Поскольку эти и другие воспоминания вышли в свет на финском или шведском языках, долгое время содержащиеся в них сведения оставались известны лишь очень узкому кругу специалистов. В широкий научный оборот они были введены лишь в 1963 г. благодаря книге английского исследователя М. Футрелла, посвященной связям скандинавского подполья с русскими революционными организациями во второй половине XIX — начале XX в. Футрелл, в частности, сумел подробно проследить всю эпопею «Джона Графтона», начиная с ее предыстории — состоявшегося в феврале 1904 г. знакомства Циллиакуса с Акаси и вплоть до взрыва судна в начале сентября следующего года в водах Балтики17.
      В вышедшей в 1964 г. фундаментальной работе профессора Принстонского университета Дж. Уайта, посвященной дипломатической истории русско-японской войны, интересующая нас ее страница впервые освещается с использованием архивных материалов — документов МИД Японии, и в их числе — одного из списков доклада Акаси о своей деятельности в Европе, известного под названием «Rakka ryusui»18. Уайт разделяет общепринятую в русской и советской, а также и в зарубежной историографии точку зрения о высокой эффективности и масштабности деятельности японской разведки в ходе русско-японской войны. Считая главной ее фигурой Акаси, он отводит ей роль одного из трех основных факторов, обеспечивших победу Японии над ее могучим соседом19. В работе американского исследователя заметно стремление отойти от примитивных и, главное, ни на чем не основанных утверждений Диллона о прямой обусловленности революционного движения в России характером и масштабами японской помощи20. Позднее позиция Уайта получила в историографии дальнейшее развитие.
      В 60—80-е гг. в Финляндии и Японии после длительного перерыва было продолжено изучение деятельности Акаси21. В частности, в 1966 г. японский исследователь М. Инаба опубликовал один из трех известных вариантов «Rakka ryusui». Другой список доклада Акаси, прокомментированный Ч. Инаба, вышел в свет в 1986 г. Наконец, в 1988 г. в серии, издаваемой финским историческим обществом, были опубликованы выдержки из наиболее полного, третьего списка этого доклада вместе с извлеченной из японских архивов перепиской Акаси с руководителями военного ведомства и МИД Японии за 1904—1905 гг. Кроме того, в сборник вошли написанные на основе широкого круга документов из архивов Японии, Финляндии и США статьи наиболее видных на сегодняшний день зарубежных специалистов по рассматриваемому вопросу — Ч. Инаба, А. Куяла и О. Фалта22.
      Таким образом, в научный оборот был введен обширный пласт документов, которые дают возможность проследить историю контактов Японии с представителями российского освободительного движения в годы русско-японской войны. До сих пор невостребованными, однако, оставались документы советских архивохранилищ, содержащие богатый материал по интересующим нас сюжетам. Восполнить этот пробел, уточнить и дополнить картину, нарисованную нашими зарубежными коллегами, и призвана настоящая статья.
      Наибольший интерес среди используемых нами архивных материалов представляет комплекс документов российской охранки, прямо или косвенно связанных с деятельностью Акаси и его агентов. Кроме вышеупомянутого специального дела Департамента полиции, в котором весьма полно отражены обстоятельства слежки за японским полковником с осени 1904 до лета 1905 г., сюда также следует отнести разнообразную жандармскую переписку, посвященную деятельности в эти годы российских революционных и оппозиционных партий (межпартийным конференциям, переправке оружия в Россию и т. д.). Многократно перепроверенные еще в момент появления упомянутых документов и отчасти подтверждаемые сообщениями других источников, эти сведения в основном заслуживают доверия. Рассмотрение ряда частных сюжетов, главным образом по истории российской социал-демократии и партии социалистов-революционеров в интересующие нас годы потребовало привлечения материалов Архива Дома Плеханова (Ленинград), ЦПА НМЛ при ЦК КПСС и Международного института социальной истории (Амстердам). Были также использованы мемуары и дневники непосредственных участников описываемых событий и некоторые другие источники.
      Прежде чем приступить к исследованию, необходимо хотя бы кратко ознакомить читателя с основными вехами биографии главного героя повествования. Кадровый офицер Мотодзиро Акаси (1864—1919) в 80-е гг. XIX в. окончил в Токио военные Академию и Колледж. После недолгого пребывания на Тайване и в Китае он с 1901 г. занимал пост японского военного атташе во Франции, а с 1902 по 1904 г.— в России. В 1906 г. он продолжил военно-дипломатическую службу в Германии, однако, скомпрометированный публикацией своей переписки с Деканозовым и Циллиакусом в уже известной нам брошюре, был вскоре отозван на родину. В течение семи последующих лет (с 1907 по 1914) Акаси возглавлял полицию Кореи, с 1905 г. находившейся под протекторатом Японии, а в годы первой мировой войны являлся заместителем начальника японского Генерального штаба. Последние годы жизни Акаси прошли на Тайване, где он был командующим японскими вооруженными силами и одновременно генерал-губернатором острова. Умер он, имея чин полного генерала и баронский титул.
      Судя по его докладу, первые месяцы своего пребывания в России Акаси посвятил ознакомлению с общественно-политической обстановкой в стране и, главным образом, поиску контактов с представителями оппозиции23. Дело, однако, шло туго. Ему мешали и незнание русского языка, и полная оторванность от жизни русского общества. Попытки приобрести нужные знакомства через студента Петербургского университета Уедо Сентаро также не увенчались успехом24. В контакт с лидерами оппозиции (финской) Акаси удалось войти лишь в феврале 1904 г., когда в связи с началом войны все японское представительство в России выехало из Петербурга через Берлин в Стокгольм. Уже в ходе их первой беседы, состоявшейся в доме видного финского конституционалиста И. Кастрена, украшенном портретами японского императора и датского принца Фредерика, Циллиакус обещал снабжать Акаси общеполитической информацией о внутреннем положении России, но от имени партии (пассивного сопротивления) наотрез отказался от роли японского агента. Тогда Кастрен познакомил японца с упомянутыми шведскими офицерами25. В своем донесении Департаменту полиции начальник Выборгского охранного отделения через два месяца после отъезда лионского дипломатического представительства из Москвы отмечал: «...японская миссия в Петербурге после разрыва дипломатических отношений с Россией избрала себе местожительство именно в Стокгольме. Есть основания полагать, что это сделано с тою целью, чтобы удобнее следить за всем тем, что происходит теперь в России... Ближайшими помощниками японцев для получения необходимых сведений из России могут быть высланные за границу финляндцы, проживающие ныне в Стокгольме; для последних же добывание этих сведений не может составить большого затруднения». В Департаменте нашло полную поддержку предложение об организации «более тщательного наблюдения за теми из финляндских обывателей, которые известны своей близостью с высланным элементом»26.
      Тем не менее в Департаменте вовремя не разглядели потенциальную опасность контактов японцев с финнами. Этим охранка была «обязана» своему заграничному агенту, Л. А. Ратаеву, который равнодушно встретил сообщение о переезде японского представительства в Швецию и в феврале 1904 г. вместе с российским консулом в Стокгольме В. А. Березниковым был занят организацией подкупа высших полицейских чинов шведской столицы с тем, чтобы они приняли меры для «задержания провозимых через Стокгольм транспортов революционных изданий» (имелась в виду главным образом эсеровская «Революционная Россия»)27.
      Знакомство Акаси с финскими оппозиционерами действительно оказалось для него чрезвычайно полезным. Они имели обширные, давние и прочные связи в русских и польских революционных и либеральных кругах и сразу ввели его в самую гущу событий. Благодаря финнам Акаси впервые осознал, что ему предстоит иметь дело не с каким-то бесформенным движением русских «нигилистов», как он считал до сих пор28, а с целым букетом сформировавшихся партий и групп, находившихся к тому же в весьма не простых взаимоотношениях друг с другом.
      Имеющиеся в нашем распоряжении источники не позволяют с точностью установить, когда и при каких обстоятельствах у Акаси возник план оказания финансовой помощи революционерам с тем, чтобы ускорить начало вооруженного восстания в России. Судя по его докладу, впервые эта проблема обсуждалась им с финнами уже в феврале 1904 г.29 Во всяком случае, какое-то время такого рода переговоры Акаси вел, не имея на то санкции не только Токио, но даже и кого-либо из находившихся в Европе старших по должности японских официальных лиц. В конце концов его план получил поддержку со стороны посла Японии в Лондоне Т. Хаяси, а затем и японского Генштаба30.
      В начале марта 1904 г. с рекомендацией Кастрена на руках Акаси отправился в Краков на встречу с Романом Дмовским, журналистом и членом Тайного совета националистической Лиги народовой, с которой финны поддерживали тесные контакты с 1903 г. Обсуждение возможности участия Лиги в вооруженном восстании закончилось вручением Дмовскому рекомендательных писем к заместителю начальника японского Генштаба генералу Г. Кодама и одному из руководителей японской разведки — генералу Я. Хукусима31. В середине мая 1904 г. Дмовский (формально в качестве корреспондента центрального органа Лиги журнала «Пшеглёнд вшехпольски»32), прибыл в Токио, где по просьбе Кодама составил две обширные записки о внутреннем положении России и польском вопросе. Исходя из стремления руководства Лиги воспрепятствовать любой попытке организации «польского фронта» в тылу России, Дмовский попытался убедить военное руководство Японии в ошибочности расчетов на использование польского национального движения в целях ослабления империи33 и предлагал ограничиться ведением пропаганды среди находившихся в Маньчжурии польских солдат с призывом сдаваться в плен.
      Иную позицию занимала Польская социалистическая партия (ППС). В феврале 1904 г. ее руководство выпустило воззвание, в котором осудило захватническую политику царской России и выразило пожелание победы Японии. В расчете на то, что поражение царизма создаст ситуацию, благоприятную для выхода Польши из состава России, Центральный революционный комитет (ЦРК) ППС взял курс на подготовку восстания в союзе с другими революционными национальными партиями34. Уже в середине марта 1904 г. член ЦРК В. Иодко представил план такого восстания Хаяси. В числе прочего план предусматривал широкое распространение революционных изданий среди польских солдат русской армии, разрушение мостов и железнодорожного полотна по линии Транссибирской магистрали и т. д.35 В апреле ППС предложила регулярно доставлять японской стороне основанные на сообщениях печати сводки о передвижениях русских войск, состоянии русской армии и т. д.36
      Несмотря на то, что на телеграмму Хаяси и японского военного атташе в Англии Т. Утсуномия, в которых излагались предложения Иодко, из Токио ответа получено не было, в начале июля для продолжения переговоров в Японию отправился Ю. Пилсудский. В представленном им в японский МИД меморандуме предлагалось создать японо-польский (в лице ППС) союз и была повторена прозвучавшая еще в марте просьба о предоставлении Японией материальной поддержки партии на вооруженное восстание37. Контршагом со стороны Дмовского, все еще находившегося в Японии, явилось составление новой записки, в которой была подтверждена его прежняя позиция. Адресованная министру иностранных дел Комуре, она была передана им в Генштаб и рассмотрена на заседании гэнро38. В результате Пилсудскому было объявлено о нежелании японского правительства быть втянутым в польские дела, но для проведения разведывательной работы и диверсий в тылу русской армии ему было выделено 20 тыс. фунтов стерлингов (200 тыс. руб.)39. Такая позиция руководства ППС уже в 1904 г. вызвала критику со стороны левого крыла партии и в конечном счете привела к ее расколу в 1906 г. на ППС-«левицу» и ППС — «революционную фракцию»40. Последняя, по словам В. И. Ленина, «свернула себе шею на бессильной партизанщине, терроре и фейерверочных вспышках»41.
      Тем временем сотрудничество Акаси с Циллиакусом продолжалось. Еще до начала русско-японской войны Циллиакус проявлял большой интерес к токийским делам, пристально следил за наращиванием японской военной мощи, посещал Японию и даже некоторые свои статьи подписывал псевдонимом «Самурай». В речи, произнесенной в начале февраля 1904 г. в Стокгольме на вечере памяти поэта И. Рунеберга, Циллиакус предсказал победу Японии в ее конфликте с Россией, подчеркнув, что поражение царизма в войне может до такой степени усилить революционное движение в стране, что российская монархия падет и откроет дорогу независимости Финляндии42.
      Циллиакус одним из первых среди финских оппозиционеров осознал всю пагубность их изоляции от русского освободительного движения. Еще в 1902 г. с присущей ему энергией и целеустремленностью сначала в частной переписке, а затем и со стороны редактировавшейся им газеты «Фриа Урд» («Свободное слово») он убеждал своих соратников в необходимости практического взаимодействия с русскими революционерами и, не теряя времени, самостоятельно приступил к осуществлению этого намерения. В частности, используя свой собственный опыт по транспортировке финской нелегальной литературы из Швеции в Финляндию, с осени того же 1902 г. Циллиакус начал оказывать аналогичного рода услуги российским социал-демократам (и, по отзыву одного из них, «отлично выполнял свои обязательства»43). Ко второй половине 1903 г. Циллиакусу удалось в значительной степени переломить скептическое отношение к своим начинаниям и в самом руководящем органе партии пассивного сопротивления — Гражданском комитете. На состоявшейся летом 1903 г. в Стокгольме конференции «финляндских сепаратистов», докладывал Ратаев директору Департамента полиции, его участники пришли к выводу, что «изолированная кучка финляндских агитаторов бессильна для борьбы с русским самодержавием» и приняли решение «объединиться с русскими революционерами»44. В конце 1903 — начале 1904 г. по заданию Комитета Циллиакус предпринял поездку по европейским эмигрантским центрам, в ходе которой встретился с социал-демократом Л. Г Дейчем, видными эсерами И. А. Рубановичем, Ф. В. Волховским, Н. В. Чайковским, анархистом князем П. А. Кропоткиным, представителями польского общественного движения Р. Дмовским и Л. Балицким. Помимо установления (или возобновления) связей с российской революционной эмиграцией цель этой поездки Циллиакуса заключалась также в организации «финляндского бюро прессы» для усиления агитации «против русского правительства»45. Что касается поляков, то, если верить Ратаеву, речь шла об «обсуждении условий соглашения» их с финнами и «выработке программы объединенной совместной деятельности»46.
      «К концу июня [1904 г.], — пишет в своем докладе Акаси, — отношения между Циллиакусом и основными оппозиционными партиями созрели. Он и я почти одновременно отправились в Париж, где вместе с представителем партии „Сакартвело“ Деканози и партии „Дрошак“ (имеется в виду партия „Дашнакцутюн".— Авт.) графом Лорис-Меликовым совещались по поводу плана организации беспорядков в России. Затем Циллиакус отправился в Лондон на переговоры с Чайковским. После этого с моей рекомендацией на руках он встретился с Утсуномия, чтобы затем повидаться с Хаяси. Поскольку Утсуномия получил ответ от заместителя начальника Генерального штаба, я обещал Циллиакусу, что выплачу ему 3000 иен на печатание прокламаций»47.
      Вдохновленный обещанием финансовой поддержки со стороны Японии, Циллиакус с утроенной энергией включился в организацию межпартийной конференции. Ее цель, объяснял он Акаси весной 1904 г., должна заключаться в выработке совместного печатного воззвания, а затем и в проведении демонстраций48. В конце апреля — начале мая 1904 г. Циллиакус получил принципиальное согласие на участие в конференции от социал-демократов (в лице Г. В. Плеханова) и либералов (П. Б. Струве). Дело, однако, шло не совсем гладко. Во-первых, потому, что умеренное крыло финских оппозиционеров, ориентированное на русских либералов, стремилось оттеснить Циллиакуса от организации конференции и поддержало просьбу Струве об ее отсрочке, и, во-вторых, в связи с неожиданно возникшими колебаниями партий, уже высказавшихся за участие в ней (например, эсеров)49. Эти сравнительно небольшие затруднения, впрочем, не меняли отношения представителей российского общественного движения к самой идее созыва такой конференции, которое оставалось по-прежнему благоприятным во многом потому, что о связях Циллиакуса с японцами никто не подозревал, и активность финна выглядела как естественное стремление реализовать свои ранее высказанные намерения. О том, кто стоял за спиной Циллиакуса, к началу лета 1904 г. кроме поляков знал лишь эсер Волховский50.
      13 июня 1904 г. (все даты приводятся по новому стилю) предложение Циллиакуса было впервые рассмотрено на заседании Совета РСДРП. В трактовке Г. В. Плеханова, цель работы проектировавшейся конференции должна была заключаться в совместной выработке «манифеста против войны»51. Совет единогласно высказался за участие в конференции, но в специально принятой инструкции своим делегатам подчеркнул, что она должна ограничиться лишь «принципиальным заявлением солидарности всех революционных и оппозиционных партий в борьбе с царизмом»52. В дальнейшем что-то заставило Плеханова усомниться в целесообразности участия социал-демократов в работе этой конференции, но Циллиакусу во время их второй личной встречи, состоявшейся в Амстердаме 19 августа, удалось, по словам Ратаева, «сломить упорство» своего собеседника53.
      Кроме переговоров с Плехановым, в Амстердаме Циллиакус провел ряд встреч с представителями других социалистических партий, съехавшимися на конгресс II Интернационала, на котором сам он фигурировал в качестве гостя. На состоявшемся 18 августа обеде в присутствии эсеров Е. Азефа, Е. К. Брешко-Брешковской, Волховского, Рубановича и В. М. Чернова, а также делегата от Бунда Ц. М. Копельзона Циллиакус развил свой план действий, который в «стенографическом» изложении Ратаева выглядел следующим образом: «В самом непродолжительном времени необходимо собрать конференцию делегатов от всех российских и инородческих революционных и оппозиционных групп. Делегаты должны обсудить текст общего манифеста против войны и выработать план общих совместных и одновременных действий для понуждения всеми мерами, хотя бы самыми террористическими, прекратить войну. Такими мерами могут быть одновременные в разных местностях вооруженные демонстрации, крестьянские бунты и т. п. Если понадобится оружие, добавил Циллиакус, то финляндцы берутся снабдить оружием в каком угодно количестве. Все согласились на этот план»54. Как видим, планы Циллиакуса относительно характера совместных действий революционных и оппозиционных партий претерпели изменения за счет перенесения центра тяжести из области пропагандистской («манифест против войны») в сферу революционной практики под флагом, правда, все той же антивоенной кампании.
      По окончании Амстердамского конгресса в подготовительную работу по созыву конференции активно включился Акаси. Он действовал в полном согласии с Циллиакусом и лишь однажды усомнился в его правоте, когда речь вновь зашла о приглашении на конференцию либералов (Акаси опасался, что их присутствие парализует ее работу). Однако Циллиакус сумел настоять на своем, несмотря на то, что совсем недавно (в начале августа) в письме Плеханову сам недвусмысленно высказался против присутствия либералов на конференции55. Совместными усилиями Циллиакусу, Акаси и Утсуномия удалось преодолеть возникшие было в конце августа в руководстве ППС сомнения относительно участия в конференции, вызванные опасениями быть скомпрометированными в связи со слухами о контактах Циллиакуса с японцами56. «К середине сентября, — сообщает Акаси, — и другие партии объявили о своей готовности участвовать в работе конференции»57. К этому времени была обеспечена и финансовая сторона дела. «100 000 иен, — телеграфировал 31 августа в ответ на запрос Акаси заместитель начальника японского Генштаба Г. Нагаока, — будет вполне дешево, если цель будет определенно достигнута... Однако обеспечить взаимодействие между всеми оппозиционными партиями нелегко, и вы должны позаботиться о том, чтобы деньги не попали в руки только нескольким партиям»58.
      3 сентября вопрос об участии в конференции был вновь поднят на заседании Совета РСДРП. Приглашенный в качестве докладчика по этому вопросу Ф. Дан, возвращаясь к целям конференции, в принципе повторил сказанное Циллиакусом на обеде 18 августа (кроме упоминания о терроре и вообще о совместных вооруженных выступлениях). Коснувшись предложения финнов на собрании представителей социал-демократических партий — участников Амстердамского конгресса, состоявшегося 22 августа, он со ссылкой на некоего «латышского товарища» сообщил о факте «сознательного или бессознательного» «сношения с японским правительством» инициаторов конференции, на основании чего Совет единогласно проголосовал против участия в ней59. По предложению Глебова (В. А. Носкова), с этим постановлением было решено ознакомить местные комитеты РСДРП. 7 сентября копию этого постановления получил и Ленин, не участвовавший в заседании Совета в знак протеста против изменений в составе ЦК, произошедших в июле этого года60.
      Это решение Совета РСДРП проложило резкую грань между российской социал-демократией и другими социалистическими партиями, к тому времени уже осведомленными об источнике финансирования будущей конференции и тем не менее согласившимся на участие в ней. Подобная позиция проистекала из общего отношения меньшевиков к войне, выраженного в отказе от «пораженчества», в выдвижении лозунга немедленного мира и как средства его достижения — созыва Учредительного собрания61. Этот лозунг, безусловно, не был тождествен призывам к обороне «своего» отечества, как считает Ю. И. Кораблев62, а общая тактическая линия меньшевиков, вопреки распространенному в советской историографии мнению63, принципиально отличалась от тактики либеральной буржуазии. Меньшевики, говоря словами Дана, считали, что «рабочий класс не может, сложа руки, ждать той свободы, которую принесет ему военный разгром России»64, и строили вполне конкретные планы развертывания революционной борьбы за свержение самодержавия65. В то же время они, как впоследствии писал Мартов, всячески предостерегали от обнаружившегося в революционной среде «известного „японофильства“ и идеализации роли, которую в данной войне играл японский империализм»66.
      Иной точки зрения на ход и перспективы русско-японской войны придерживались большевики. В отличие от своих постоянных оппонентов, выступавших под лозунгом немедленного прекращения войны, Ленин видел в ней мощный (и едва ли не главный) революционизирующий массы и одновременно ослабляющий самодержавие фактор. «... В случае поражения [России], — писал он в феврале 1904 г., — война приведет прежде всего к падению всей правительственной системы»67; «развитие политического кризиса в России, — читаем в его статье, опубликованной в начале 1905 г.,— всего более зависит теперь от хода войны с Японией. Эта война всего более... толкает на восстание исстрадавшиеся народные массы»68. Поэтому указания меньшевистской «Искры» о неуместности «спекуляций» по поводу победы японской буржуазии Ленин считал «пошлыми», а фразы о мире — «банальными»69. Если Плеханов говорил о поражении России в войне лишь как о «наименьшем» (по сравнению с ее победой) «зле» с точки зрения перспектив освободительного движения в стране70, то Ленин ставил свержение царизма в прямую зависимость от военных неудач России, поскольку был убежден, что «дело русской свободы и борьбы русского (и всемирного) пролетариата за социализм очень сильно зависит от военных поражений самодержавия»71. В этой связи следует отметить и тот живой интерес, который Ленин проявлял в 1904 г. (особенно во второй его половине) как к ходу русско-японской войны, так и к внутреннему положению Японии72.
      Одним из направлений деятельности большевиков в годы войны явилась организация распространения революционных изданий среди русских пленных, находившихся в Японии. В мае 1904 г. заведующий экспедицией РСДРП В. Д. Бонч-Бруевич (а не Ленин, как предположил П. П. Топеха73) обратился в газету японских социал-демократов «Хэймин Симбун»» («Газета простого народа») с просьбой помочь в переправке социал-демократической литературы русским военнопленным74. Редактор «Хэймин Симбун» весьма сочувственно отнесся к этому предложению (письмо Бонч-Бруевича было даже опубликовано в одном из июньских номеров газеты) и в начале июля известил Ленина об отправке полученной литературы по назначению75 Такого рода услуги российским революционерам редакция «Хэймин Симбун» продолжала оказывать и в дальнейшем. В начале 1905 г. газета опубликовала перечень из 50 наименований полученных ею русских брошюр и прокламаций, включавший как социал-демократическую, так (в небольшом количестве) и эсеровскую литературу76.
      Еще не был получен ответ от японских социалистов, как в Женеве поползли слухи о связях экспедиции РСДРП с правительством Японии, уличавшие заведующего экспедицией в том, что позднее (в сентябре) было названо Мартовым «попытками завести сношения с японским агентом в Вене для снабжения его литературой»77. В этой связи в июле 1904 г. меньшевистский ЦК специальным постановлением категорически предписал Бонч-Бруевичу прекратить «высылку партийной литературы токийскому правительству как компрометирующую партию»78, а вскоре и вообще отстранил его от руководства экспедицией79. Еще раньше незадачливому заведующему экспедицией пришлось объясняться на этот счет с Плехановым, содержание разговора с которым Бонч-Бруевич воспроизвел в своих воспоминаниях. В ответ на прямо поставленный Плехановым вопрос: «Вы от нашей партийной экспедиции вошли в сношение с японским правительством?» — Бонч-Бруевич, предварительно выразив свое негодование подозрениями в подобных «политических гнусностях», заявил, что литература распространяется среди военнопленных с помощью доктора Русселя (который, добавим от себя, начал действовать в Японии лишь через год после этого разговора — летом 1905 г.)80. «Если бы мы имели возможность войти в самые тесные сношения с японской рабочей партией и через нее повести еще более энергично нашу пропаганду среди пленных, то мы обязательно это сделали бы, — сообщил он далее Плеханову. — Но, к нашему величайшему сожалению, пролетарская организация Японии столь слаба, что и пытаться это сделать не имеет смысла»81.
      Если указание Бонч-Бруевича на Русселя еще можно отнести на счет забывчивости мемуариста, то отрицание им контактов с японскими социалистами выглядит как преднамеренное стремление скрыть истинное положение вещей. Это тем более бросается в глаза, что уже через полгода после описываемых событий во втором номере большевистской газеты «Вперед» М. С. Ольминский, вспоминая июльское постановлений ЦК в отношении Бонч-Бруевича, обвинил меньшевиков в неумении «заметить разницу между японскими социал-демократами и токийским правительством»82 и, таким образом, подтвердил факт контактов экспедиции РСДРП с японской рабочей партией летом 1904 г.
      Не проясняет эту историю и то немаловажное обстоятельство, что в отчетах экспедиции РСДРП за 1904 г., отложившихся в ЦПА НМЛ, нет никаких следов отправки литературы на Дальний Восток. На это, кстати, тогда же обратил внимание Носков83. Спрашивается, зачем понадобилось Бонч-Бруевичу скрывать правду о своих связях с японцами, если она действительно была столь «прекрасна и хороша», как он пишет в своих воспоминаниях?84 В этом контексте фраза Бонч-Бруевича, завершающая его рассказ о беседе с Плехановым летом 1904 г. («Я тотчас же обо всем рассказал Владимиру Ильичу, и он от души смеялся над „меньшевистскими дурачками“»)85, приобретает совсем не тот смысл, который хотел вложить в нее мемуарист.
      Последнюю точку в этой запутанной истории в 1915 г. поставил сам Плеханов. В разговоре, воспроизведенном его собеседником, Г. А. Алексинским, со ссылкой на «признания» Бонч-Бруевича, он сообщил, что «знает, что уже во время русско-японской войны Ленинский центр не брезговал помощью японского правительства, агенты которого в Европе помогали распространению ленинских изданий»86.
      Итак, на первой в истории российского освободительного движения конференции революционных и оппозиционных партий, проходившей в Париже с 30 сентября по 4 октября 1904 г., социал-демократы представлены не были (кроме РСДРП от участия в ней отказались Социал-демократическая партия Польши и Литвы, Украинская революционная партия и Бунд). «На конференции, — пишет со слов Циллиакуса в своем докладе Акаси, — было решено, что каждая партия может действовать своими методами: либералы должны атаковать правительство с помощью земства и газетных кампаний; эсерам и другим партиям следует специализироваться на крайних методах борьбы; кавказцам — использовать свой навык в организации покушений; польским социалистам — опыт в проведении демонстраций»87. Как показал К. Ф. Шацилло, всем этим далеко идущим планам не суждено было сбыться, и практические результаты достигнутых соглашений оказались весьма скромными88. Тем не менее и непосредственные участники конференции, и японцы остались вполне удовлетворены ею. О ходе работы конференции и содержании ее итоговых документов в Токио узнали из телеграммы Акаси и посла во Франции И. Мотоно (первый отправил соответствующую депешу в Генштаб, второй — в МИД)89.
      Надежды Акаси на возможность направить активность революционеров на практическую борьбу с русским правительством подкрепила состоявшаяся сразу после парижской конференции встреча тех ее участников, которые, по его словам, «использовали чрезвычайные меры» (т. е. придерживались революционной тактики)90. Если верить Акаси, главным итогом этой встречи было решение «чинить препятствия» правительству в призыве новобранцев в армию. После принятия соответствующей резолюции японец лично пообещал оказать материальную поддержку партиям, которые испытывали финансовые затруднения91. Таким образом, уже в ходе этой встречи видимость приличий, соблюдавшаяся во время парижской конференции, была отброшена, и Акаси перешел к прямому субсидированию деятельности ряда российских революционных партий, пытаясь влиять на нее в нужном для себя направлении.
      До осени 1904 г. российская охранка не располагала конкретными сведениями о связях российских революционеров с японцами. На след Акаси ее вывело наблюдение за Г. Г. Деканозовым, установленное по распоряжению директора Департамента полиции с лета этого года и возложенное на И. Ф. Манасевича-Мануйлова, чиновника особых поручений при министре внутренних дел.
      Дворянин Георгий Гаврилович Деканози (Деканозов) появился в Париже в начале 1904 г. и вместе с князем А. К. Джорджадзе приступил к изданию журнала «Сакартвело», вокруг редакции которого вскоре сформировалась Грузинская партия социалистов-федералистов-революционеров (по одним данным, деньги на издание журнала Деканозов — горный инженер по образованию — получил мошенническим путем от Общества чиатурских марганцевопромышленников92, по другим — вместе с Джорджадзе собрал в виде пожертвований в Баку осенью 1900 г.)93. Помимо издания собственного журнала летом 1904 г. Деканозов деятельно сотрудничал в анархистской газете «Хлеб и воля», один из руководителей которой, В. Н. Черкезов, в личной переписке так отзывался о нем: «Он один из самых образованных, дельных и преданных людей; под скромной и тихой его наружностью скрыт сильный характер умелого и образованного революционера»94. Интересно, что в те же июньские дни 1904 г., когда было написано это письмо, Деканозов познакомился с Акаси с тем, чтобы в дальнейшем стать одним из его самых доверенных и высокооплачиваемых агентов95.
      Наблюдение за Деканозовым, а также организованный с помощью французских властей перехват его корреспонденции показали, что между ним и Акаси, по выражению Мануйлова, установились «весьма доверительные отношения, которые дают основание предполагать, что Деканозов работает за счет Японии»96. Были получены и доказательства их сотрудничества в организации переправки в Россию нелегальной литературы97. Однако в конце 1904 г. из Петербурга неожиданно последовало распоряжение прекратить «заниматься этим делом», поскольку «означенным наблюдением не установлена причастность названного Деканози к военно-политической деятельности»98. Возобновить наблюдение в начале февраля 1905 г. заставило письмо на имя российского посла во Франции Нелидова горничной одной из любимых Акаси парижских гостиниц, которая предложила свои услуги по слежке за японским полковником99. Благодаря ей Мануйлов получил возможность подслушивать переговоры Акаси со своими агентами во время его частых наездов в Париж, «знакомиться» с содержимым его багажа и т. п. В середине февраля Мануйлов сообщил своему петербургскому начальству об установлении «непосредственного наблюдения» за Акаси — «одним из деятельных агентов японского правительства», стоящим во главе «военно-разведочного бюро»100. Постепенно в сферу наблюдения Мануйлова попал и Циллиакус, продолжавший свои активные контакты с Акаси и Деканозовым. Поскольку в Петербург продолжали поступать и донесения Ратаева, следившего за Циллиакусом с помощью Азефа, у Департамента полиции появилась возможность пользоваться перекрестными (и потому особенно ценными) сведениями о деятельности этой троицы.
      Предложение услуг французской горничной было весьма кстати, так как в то время Акаси совершал очередную поездку «по Европе»101. Судя по его докладу, в это время его чрезвычайно интересовали январские события в Петербурге и особенно та роль, которую сыграл в них Г. А. Гапон. Обсуждение последствий Кровавого воскресенья для революционного движения в России, состоявшееся в Париже с участием Акаси, Циллиакуса и Чайковского, привело их к выводу о необходимости «использовать имя Гапона» для созыва очередной межпартийной конференции. Ее целью, по словам Акаси, должна была стать разработка планов по активизации движения к лету 1905 г.102. Таким образом, вопрос о созыве новой конференции «от имени Гапона» был решен без всякого его участия и, возможно, даже до его появления за границей. Как показали дальнейшие события, имя популярного в России священника, учитывая опыт парижской встречи 1904 г., организаторы конференции хотели использовать, во-первых, для того, чтобы обеспечить представительство на ней всех революционных организаций, а во-вторых, дабы придать ее решениям дополнительный вес. В ходе подготовительных работ по ее созыву имя Гапона в «своем» кругу вообще не считалось нужным упоминать.
      Под влиянием январских событий деятельность революционеров оживилась; начался массовый отъезд эмигрантов в Россию. В условиях, когда и без того формальный «парижский блок» прекратил свое существование, а развитие массового движения настоятельно требовало объединения всех революционных партий, созыв новой межпартийной конференции действительно стал необходим. Основой для объединения революционных партий могла стать подготовка к вооруженному восстанию, вопрос о котором буквально носился в воздухе. На повестку дня стала проблема практического вооружения участников революции. Даже лидеры меньшевиков, совсем не склонные опережать события, инструктируя отъезжающих на родину, в качестве первостепенной ставили задачу «вооружать организованных рабочих», видя свою собственную функцию в том, чтобы «озаботиться» доставкой оружия в Россию103.
      На почве практической подготовки вооруженного восстания началось взаимное сближение большевистской фракции РСДРП и партии эсеров. Именно этой проблеме была посвящена беседа Ленина с Гапоном, состоявшаяся во время их первой встречи в середине февраля 1905 г.104. В статье «О боевом соглашении для восстания», написанной сразу после этой встречи, Ленин «с удовольствием» перепечатал «Открытое письмо к социалистическим партиям» Гапона, призвавшего эти партии «немедленно войти в соглашение между собой и приступить к делу вооруженного восстания против царизма»105. Сам он также высказался здесь за «скорейшее осуществление» «боевого единения социал-демократической партии с партией революционно-демократической, с партией соц.-рев.», находя его «возможным, полезным и необходимым»106. Что касается эсеров, то в марте 1905 г. по заданию Рубановича и М. А. Натансона к Гоцу «для переговоров с ним о соединении с социал-демократами» специально выезжал Азеф107.
      Эти объединительные тенденции были своевременно и с нескрываемым беспокойством отмечены органами российского политического розыска. «Вопрос о слиянии партии социалистов-революционеров с социал-демократами для совместных террористических действий108,— сообщал заведующий заграничной агентурой в Департамент полиции в середине марта 1905 г. — подвигается быстрыми шагами вперед... Положение становится день ото дня серьезнее и опаснее»109.
      В феврале-марте 1905 г. инициаторы созыва новой конференции развернули работу по ее подготовке. Душой ее снова выступил Циллиакус. «На днях в Лондон,— доносил в марте 1905 г. Ратаев, — приезжал известный финляндский агитатор Кони Циллиакус, куда вызывал для свидания агентуру (т. е. Азефа. — Авт.). Финляндская революционная партия намеревается созвать в ближайшем будущем вторую конференцию представителей всех русских и инородческих революционных и оппозиционных организаций, наподобие той, которая состоялась в Париже в минувшем октябре... На этот раз обещали принять участие в конференции и представители Российской социал-демократической рабочей партии, то есть по крайней мере той ее части, которая за последнее время стала стремиться к объединению с партией социалистов-революционеров... финляндцы намерены не щадить средств и стараний, дабы конечным результатом этой конференции явился на сей раз действительный, а не фиктивный союз между всеми группами, для организации общими усилиями народного восстания...»110 Далее Ратаев сообщал о закупке Циллиакусом в Гамбурге 6000 «маузеровских пистолетов» и о его планах приобретения яхты для доставки оружия в Россию («вероятно, через Финляндию»). «Циллиакус находится в сношениях с японским посольством в Лондоне, — отметил в заключение Ратаев, — и доставляет большие суммы денег финляндским и польским революционерам»111
      В десятых числах марта, когда за подписью Гапона представителям партий были разосланы официальные приглашения на конференцию112, от участия в ней отказались меньшевики, сославшиеся на предпочтительность прямых соглашений с организованными партиями. «Совет партии находит конференцию желательной, — указывалось в ответном письме редакции „Искры“, — но она должна состояться в результате соглашения между организованными партиями, а не в результате личной инициативы нового и малоизвестного в революционном движении человека»113. После некоторых колебаний, связанных, по словам Ленина, с «огромным преобладанием» на конференции «с.-р.», редакция «Вперед» и Бюро Комитетов большинства согласились на участие в ней для того только, чтобы на самой конференции объявить ее «игрушкой в руках с.-р.»114. и покинуть зал заседаний вместе с представителями Латышской СДРП и Бунда. Этот уход, однако, совсем не означал отказа большевиков от идеи сотрудничества с эсерами на почве практической революционной работы, на что и указал Ленин в начале мая 1905 г. в докладе на III съезде РСДРП115.
      Конференция, работавшая в Женеве со 2 по 8 апреля 1905 г.116, закончилась принятием двух документов — общеполитической Декларации, подписанной всеми ее участниками117. Декларации только социалистических партий, представленных на ней. В первом из этих документов были сформулированы те «непосредственные политические цели вооруженного восстания», которые соответствовали минимальным требованиям программ подписавших его партий (установление демократической республики, созыв Учредительного собрания и т. д., включая ряд специфически национальных требований); в Декларации социалистических партий речь шла о необходимости борьбы не только за демократические преобразования, но и против «современной буржуазно-капиталистической эксплуатации»118. Как и полгода назад, Акаси был вполне удовлетворен результатами конференции и, вероятно, настолько уверовал в собственное всесилие, что все дальнейшие революционные события в России (включая восстание на «Потемкине») был склонен относить к числу ее непосредственных итогов119.
      Что касается практической стороны достигнутых в Женеве договоренностей, то, как писал Акаси, участники конференции обязались продолжать свою революционную деятельность с тем, чтобы летом 1905 г. «предпринять отчаянный шаг»120. Обсуждение такого «шага» носило весьма общий характер, и это дало повод Ратаеву в своем очередном донесении в Петербург указать на «крайнюю слабость и беспомощность всех этих (революционных. — Авт.) партий, раз только вопрос, как, например, о вооруженном восстании, ставится на чисто практическую почву»121. Со значительно большим оптимизмом смотрел на перспективы развития революционного движения в России Акаси. «Большое восстание должно начаться в июне, — комментировал он решения конференции в донесении на имя начальника Генштаба А. Ямагата от 12 апреля 1905 г., — и оппозиция предпринимает все новые и новые усилия для приобретения оружия и взрывчатых веществ»122. «Дата начала восстания еще не установлена, — добавил он здесь же, — но будет вполне безопасно переправить оружие морем»123.
      Последняя фраза, конечно, не была случайной. Еще в феврале 1905 г. Циллиакус запросил у Японии новых субсидий, обещая, что к лету этого года революционерам удастся «разжечь большое движение»124. По подсчетам Акаси, требуемая для этого сумма могла составить 440—450 тыс. иен125. Несмотря на то, что соображения Акаси горячо поддержал посол во Франции Мотоно (его телеграмма на этот счет была даже доложена императору и гэнро), просьба Акаси была удовлетворена далеко не сразу, поскольку идея финансирования вооруженного восстания в России имела в Токио и своих противников. Одним из них был сам министр иностранных дел Комура, чьи взгляды, как считает О. Фалт, сложились под влиянием бывшего премьер-министра X. Ито, в свою очёредь опасавшегося неприятных для Японии последствий дальнейшего обострения внутриполитической ситуации в России126. Отвечая в марте 1905 г. на сообщение посла в Швеции С. Акизуки о йредложении некоего члена «финской антирусской партии» передать ей 50 тыс. винтовок «на вооруженное восстание», Кобура писал: «Можно предсказать продолжение беспорядков в России и в том случае, если Япония не будет их поддерживать. Более того, я думаю, что в настоящее время японская помощь даст мало практических результатов... правительство решило занять позицию невмешательства до тех пор, пока ситуация в России не изменится»127.
      Курс на такое «невмешательство», однако, оказался весьма скоротечным. Мукденское сражение (19 февраля — 10 марта 1905 г.), хотя и было победоносным для Японии, одновременно показало, что ресурсы страны истощены и дальнейшее продолжение войны чревато для нее экономическим крахом. В связи с этим в середине марта, т. е. до последовавшего в конце месяца одобрения этого шага правительством, военное ведомство Японии приняло решение ассигновать на нужды вооруженного восстания в России миллион иен128.
      В конце марта — начале апреля 1905 г. в эмиграции развернулась работа по закупке оружия. Помимо агентов Акаси активное участие в этом деле принимали Гапон и эсеры Чайковский и Д. Я. Соскис129. Сам Акаси предпочитал оставаться в тени и действовал в основном через Деканозова и Циллиакуса, которые старались по возможности не афишировать источник получения средств. Так, передавая деньги на приобретение оружия эсерам, Циллиакус заявил, что они собраны в Америке лицами, сочувствующими русской революции, а эсеровские вожди сделали вид, что не догадываются о происхождении переданных им сумм130. Деньги выдавались революционерам лишь тогда, когда они уже имели твердую договоренность с продавцом оружия, и только поляки, пишет Акаси, получили их авансом и могли ими свободно распоряжаться131.
      Несмотря на то, что приготовления, по словам Циллиакуса, шли «превосходно», и деньги «таяли, как снег на солнце»132, Акаси нервничал и высказывал недовольство «настоящей формой революционного движения» в России. «Мы готовы... помогать вам материально на приобретение оружия, — говорил он Деканозову 2 мая 1905 г., — но самое главное, чтобы движению этому не давать остывать и вносить, таким образом, в русское общество элемент постоянного возбуждения и протеста против правительства»133. В ходе этой встречи Акаси вручил своему агенту 125 тыс. франков, и тот через посредника (анархиста Евгения Бо) начал переговоры с швейцарскими военными властями о приобретении винтовок «Веттерли»134. Циллиакус тем временем закупал партию кавалерийских карабинов «Маузер» в Гамбурге135.
      Точные указания на то, кому, в каком количестве и с какой целью предназначались японские деньги, царская охранка получила из записки Циллиакуса, «изъятой» агентом Мануйлова из чемодана Акаси в середине мая 1905 г. «Японское правительство при помощи своего агента Акаши, — пояснял содержание записки Мануйлов, — дало на приобретение 14 500 ружей различным революционным группам 15 300 фунтов стерлингов, т. е. 382 500 франков. Кроме того, им выдано 4000 фунтов (100 000 франков) социалистам-революционерам и на приобретение яхты с содержанием экипажа 4000 фунтов (100 000 франков)»136 Кроме эсеров («SR») в качестве получателей крупных сумм в документе фигурировали Грузинская партия социалистов-федералистов-революционеров («g.»), ППС («S—Р») и Финляндская партия активного сопротивления («F.»)137.
      В этом же донесении, учитывая особую «важность дела», Мануйлов предложил директору Департамента полиции «учредить самое широкое наблюдение за полковником Акаши, Деканози, Зиллиакусом и другими лицами, примыкающими» к их «особой организации», для чего планировал организовать специальную «агентуру» в семи крупнейших западноевропейских портовых городах (Гамбурге, Кенигсберге, Лондоне, Ливерпуле, Гавре, Марселе и Шербурге)138. Предложение Мануйлова было активно поддержано Нелидовым в письме, которое министр иностранных дел граф В. Н. Ламздорф представил «на высочайшее благовоззрение»139. Ответ А. Г Булыгина, направленный в конце мая 1905 г. в Министерство иностранных дел и «на высочайшее имя», был выдержан в успокоительных тонах и по существу отвергал план Мануйлова — Нелидова140. 15 июня Нелидов вновь обратился к Ламздорфу с письмом, в котором отмечал, что «сведениям, доставленным из Парижа г-м Мануйловым, не было», по его мнению, «придано той государственной важности, которую они представляют»141. В ответ Департамент полиции потребовал от Мануйлова «обоснованных доказательств» достоверности его информации142. Такая реакция Департамента полиции на предложение Мануйлова об учреждении тотальной слежки за Акаси и его агентами объяснялась тем, что Мануйлов в течение весны и начала лета этого года по крайней мере дважды вводил в заблуждение свое начальство ложными сообщениями о начале переправки оружия в Россию143. В конце июля 1905 г. его деятельность в Европе была окончательно прекращена (последнее донесение Мануйлова из Парижа датируется 23 июля). Если учесть, что в эти же дни в связи со сменой заведующего фактически была приостановлена работа заграничной агентуры (на место Ратаева был назначен А. М. Гартинг), то станет понятно, почему последние приготовления к отплытию парохода «Джон Графтон» и сопровождавших его яхт прошли для Департамента полиции незамеченными, и в Петербурге об этой экспедиции узнали лишь на ее завершающей стадии. Впрочем, даже если обстоятельства в российской охранке летом 1905 г. сложились бы иначе, уследить за «Джоном Графтоном» ее агентам вряд ли бы удалось: снаряжение судна и сам его поход были настолько законспирированы, что и сегодня многие детали этой экспедиции либо вообще неизвестны, либо остаются спорными.
      В середине июля 1905 г. усилиями Деканозова и Бо в Швейцарии было закуплено около 25 тыс. снятых с вооружения винтовок и свыше 4 млн. патронов144. Треть винтовок и чуть более четверти боеприпасов, сообщает Акаси, предполагалось направить в Россию через Черное море, а остальные — в Балтику145. С помощью торгового агента фирмы «Такада и Ко» и некоего англичанина эта часть оружия (по разным данным, 15,5—16 тыс. винтовок, 2,5 — 3 млн. патронов, 2,5 — 3 тыс. револьверов и 3 тонны взрывчатых веществ)146. была перевезена сначала в Роттердам, а затем в Лондон, выбор которого как места базирования, по мнению Футрелла, объяснялся слабой работой здесь русской полиции147. Сразу же стало ясно, что ранее купленные паровые яхты «Сесил» и «Сизн» слишком малы для транспортировки этого груза. Поэтому в экспедиции им была отведена вспомогательная роль, а при посредстве делового партнера «Такада и К°» Уотта был приобретен главный перевозчик оружия — 315-тонный пароход «Джон Графтон»148. Сразу же после покупки пароход был формально перепродан доверенному лицу Чайковского — лондонскому виноторговцу Р. Дикенсону, который, в свою очередь, 28 июля передал его в аренду американцу Мортону149. При этом «Джон Графтон» был переименован в «Луну». Стремясь еще больше запутать возможную слежку, устроители предприятия с помощью того же Уотта купили еще один пароход — «Фульхам», который должен был вывезти оружие из Лондона и в море перегрузить его на борт бывшего «Джона Графтона». Став собственностью некоей японской фирмы, «Фульхам», также получивший новое наименование («Ункай Мару»), был снабжен документами, удостоверявшими его плавание в Китай150. Сменив 28 июля в голландском порту Флиссинген команду (ее составили в основном финны и латыши во главе с членом Латышской СДРП Яном Страутманисом)151, «Джон Графтон» направился к острову Гернсей, где в течение трех суток, в шторм, грузился оружием с борта «Ункай Мару», после чего взял курс на северо-восток. Туда же с грузом оружия, но под видом совершения увеселительной прогулки отправились и яхты, также предварительно «проданные» подставным лицам152 Циллиакус выехал в Данию, чтобы дать там последние инструкции капитану «Джона Графтона», а также для организации переправки в Балтику еще 8,5 тыс. винтовок из числа тех, которые ранее предполагалось направить в Черное море (план черноморской операции к тому времени был признан трудноосуществимым) 153. Тем временем Акаси вел переговоры в Париже с представителями «кавказских партий» о начале вооруженного выступления на юге России ввиду восстания в «балтийском регионе»154. 20 августа он прибыл в Стокгольм. Явившийся туда же через несколько дней Циллиакус сообщил японцу, что его запланированная встреча с «Джоном Графтоном» в Копенгагене не состоялась, а сам корабль 18 числа выгрузил часть оружия к северу от Виндау, но, не найдя никого в условленном месте, не смог этого сделать в главном пункте разгрузки — на острове близ Выборга (яхты, которые должны были участвовать в этом деле, задержались в Дании)155. К тому же В. Фурухельм, ездивший по поручению Циллиакуса в Петербург, вернулся с известием о том, что ему не удалось обнаружить там и намека на какие-либо приготовления к приемке оружия156.
      Тем временем «Джон Графтон» вернулся в Копенгаген и, сменив капитана (им стал бывший старший помощник Страутманиса финский морской офицер Эрик Саксен) и пополнив запасы продовольствия, получил предписание двигаться в Ботнический залив157. Дважды успешно выгрузив здесь партии оружия (в районе Кеми 4 сентября и близ Пиетарсаари 6-го), рано утром 7 сентября пароход налетел на каменистую отмель в 22 км от Якобстадта и после малоуспешных попыток команды выгрузить оружие на соседние острова на следующий день был взорван. Воспользовавшись предоставленной местными жителями яхтой, команда во главе с последним капитаном судна, Дж. Нюландером, бежала в Швецию158.
      Так бесславно закончилась эпопея с ввозом оружия в Россию на пароходе «Джон Графтон». Уже к осени 1905 г. с обломков парохода, долгое время остававшихся на плаву, а также из тайников на близлежащих островах властями было извлечено без малого 2/3 находившихся на его борту винтовок, вся взрывчатка, огромное количество патронов, винтовочных штыков, детонаторов и других боеприпасов159. Остальное оружие разошлось среди местного населения и лишь небольшая его часть попала в руки революционеров, в том числе — социал-демократов160. Финляндская партия активного сопротивления получила с «Джона Графтона» всего 300 стволов161.
      * * *
      Таким образом, в годы русско-японской войны правительство Японии стремилось воздействовать на внутриполитическое положение России с тем, чтобы ослабить ее в военном отношении. Конкретная задача заключалась в разложении русской армии и затруднении ее комплектования, в стремлении заставить правительство отвлечь максимальное количество войск с театра военных действий на поддержание порядка внутри империи. По свидетельству Ч. Инаба, это была первая и наиболее последовательно осуществлявшаяся попытка такого рода, предпринятая Японией в отношении европейского государства162. Кроме этих чисто военных задач работа японской разведки преследовала и общеполитические цели, которые по мере затягивания войны и быстрого истощения ресурсов страны все более выходили на первый план: настолько накалить внутриполитическую обстановку в России, чтобы царизм уже не мог более вести войну на два фронта — с врагом внешним и внутренним. Особенно энергично и последовательно в этом направлении действовало военное ведомство Японии, которое руководствовалось сформулированным генералом М. Тераучи принципом: «Во время войны все средства вредить врагу — хороши»163.
      В своем стремлении ускорить заключение мира с Россией правительство Японии пошло на прямое финансирование деятельности российских революционных и оппозиционных организаций, передав им за годы войны не менее 1 млн. иен (по современному курсу — 5 млрд, иен или 35 млн. долларов). Объектами финансирования явились партия социалистов-революционеров, которую японцы считали «наиболее организованной» среди других революционных партий, игравшей «руководящую роль в оппозиционном движении» России164; Грузинская партия социалистов-федералистов-революционеров, Польская социалистическая партия и Финляндская партия активного сопротивления. Кроме того, прямые контакты с полковником Акаси, инициатором и главным действующим лицом всего этого предприятия с японской стороны, поддерживали руководители армянской партии «Дашнакцутюн», Бунда и польской Лиги народовой. Благодаря позиции, занятой меньшевистским руководством российской социал-демократии, попытка японцев установить связи с РСДРП удалась лишь отчасти.
      Японская помощь коснулась таких важнейших направлений деятельности представителей российского освободительного движения, как печатание и распространение нелегальной литературы, упрочение межпартийных связей, военно-техническая подготовка вооруженного восстания. При этом, руководствуясь чисто прагматическими целями, правящие круги Японии, безусловно, не испытывали ни малейших симпатий к социалистическим идеям, проповедовавшимся их временными союзниками. Не случайно, что, по свидетельству Ч. Инаба, источник поступления денежных средств был перекрыт сразу после начала русско-японских мирных переговоров165.
      Нельзя не согласиться с современными западными исследователями в том, что субсидирование деятельности российских революционных и оппозиционных партий Японией никак не повлияло на исход русско-японской войны166. Остается фактом и то обстоятельство, что все обильно сдобренные японским золотом начинания, соответствовали ли они объективным потребностям освободительного движения в данный момент или нет, не оказали серьезного влияния на ход российской революции. Обе финансировавшиеся из Токио международные конференции (парижская 1904 г. и женевская 1905 г.) вопреки ожиданиям их устроителей не привели к созданию прочного блока партий; точно так же не состоялось запланированное на июнь 1905 г. вооруженное восстание в Петербурге, и не удалась попытка ввоза оружия в Россию на пароходе «Джон Графтон» летом этого года. Успешно закончившееся в конце 1905 г. путешествие парохода «Сириус», доставившего на Кавказ 8,5 тыс. винтовок «Веттерли» и большое количество боеприпасов167, также нет оснований расценивать как событие, всерьез повлиявшее на ход освободительного движения в России. По заведомо неполным официальным данным, за полтора года (с весны 1904 до конца 1905 г.) и только через Финляндию в страну было ввезено свыше 15 тыс. винтовок и ружей, около 24 тыс. револьверов, огромное количество патронов, динамита и других боеприпасов168.
      Вероятно, специалистам еще предстоит ответить на вопрос, в какой мере японские деньги способствовали «оживлению деятельности оппозиционных партий в Российской империи»169, как предполагает Ч. Инаба. Однако очевидно что в целом российская революция проходила не под диктовку Токио, а развивалась по своим внутренним законам.
      Примечания
      1. Вперед. 1905. 2(15) марта.
      2. Петрункевич И. И. Из записок общественного деятеля. Воспоминания / Под ред. А. А. Кизеветтера. Прага, 1934. С. 390.
      3. Дневник А. С. Суворина / Под ред. М. Кричевского. М.; Пг., 1923. С. 3.
      4. Наша жизнь. 1906. 25 июня (8 июля).
      5. Новое время. 1906. 26 июня (9 июля).
      6. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1904. Д. 28.
      7. Апушкин В. А. Русско-японская война 1904—1905 гг. М., 1910; Виноградский А. Н. История русско-японской войны 1904—1905 гг. Вып. 1. СПб., 1908; Русско-японская война 1904—1905 гг.: Работа Военно-исторической комиссии по описанию русско-японской войны. Т. 1—9. СПб., 1910 и др.
      8. Изметьев П. И. О нашей тайной разведке в минувшую кампанию. 2-е изд. Варшава, 1910; А. К-ъ. Разведка во время русско-японской войны. СПб., 1907 (Русско-японская война в наблюдениях и суждениях иностранцев. Вып. XII).
      9. История русско-японской войны / Ред.-изд. М. Е. Бархатов, В. В. Функе. Т. 1. СПб. [б. г.1. С. 26.
      10. Шацилло К.-Ф. Из истории освободительного движения в России в начале XX в. (О конференции либеральных и революционных партий в Париже в сентябре — октябре 1904 г.) // История СССР. 1982, № 4. С. 51—70; его же. Русский либерализм накануне революции 1905—1907 гг.: Организация. Программы. Тактика. М., 1985. С. 232—259.
      11. Лядов М. Н. Из жизни партии в 1903—1907 гг.: Воспоминания. М., 1956. С. 219; Первая боевая организация большевиков 1905—1907 гг.: Статьи, воспоминания и документы / Сост. С. М. Познер. М., 1934. С. 259—279.
      12. Общественное движение на польских зеМлях. Основные идейные течения и политические партии в 1864—1914 гг. / Под ред. А. М. Орехова. М., 1988.
      13. Bullard A. The Russian Pendulum. Autocracy-Democracy-Bolshevism. N. Y., 1919. P. 97—98.
      14. Dillon E. The Eclipse of Russia. N. Y., 1918. P. 291—292.
      15. Цит. по: Смирнов В. M. Революционная работа в Финляндии (1900—1907 гг.)// Пролетарская революция. 1926. № 1 (48). С. 129.
      16. Цит. по: Милюков П. Н. Воспоминания (1859—1917). Т. 1. Нью-Йорк, 1955. С. 243.
      17. Futrell М. Northern Underground. Episodes of Russian Revolutionary Transport and Communications through Scandinavia and Finland. 1983—1917. L., 1963. P. 66—84.
      18. Происхождение этого названия (цитаты из древнекитайской поэмы, в буквальном переводе означающей «облетевший цветок и поток воды») — довольно неожиданно для такого рода документа — неясно до сих пор. М. Футрелл, например, полагал, что оно явилось плодом фантазии кого-то из позднейших почитателей Акаси. (См.: Futrell М. Colonel Akashi and Japanese Contacts with Russian Revolutionaries in 1904—1905 // St. Antony’s Papers. № 20. Far Eastern Review. № 4. L., 1967. P. 11 —12.) Современные исследователи считают, что это название было присвоено докладу при его перепечатке в японском МИД в 1938 г. с копии, принадлежавшей старшему сыну Акаси — Мотоёси. Оригинал доклада, вероятно, был сожжен вместе с другими секретными военными документами в конце второй мировой войны так же, как и финансовые отчеты японского разведчика. Любопытно, что размножение доклада Акаси в МИД в конце 30-х гг. имело целью пропагандировать его опыт среди высших чиновников министерства ввиду надвигавшейся новой войны. Однако в конце концов этот опыт был признан в новых условиях неприемлемым. (См.: Inaba Sh. An Explanatory Note on Rakka ryusui // Akashi M. Rakka ryusui. Colonel Akashi’s Report on His Secret Cooperation with the Russian Revolutionary Parties during the Russo-Japanese War. Selected Chapters translated by Inaba Ch. and edited by O. Fait and A. Kujala. Helsinki, 1988. / Далее — Rr /. P. 11, 15—16.)
      19. White J. The Diplomacy of the Russo-Japanese War. Princeton, New Jersey, 1964. P. 138, 140.
      20. Ibid. P. 141.
      21. Начало ее изучения в Японии относится к 1928 г., когда Т. Комори опубликовал двухтомную биографию Акаси. По свидетельству М. Футрелла, в ней, однако, в основном были лишь подтверждены факты, содержащиеся в воспоминаниях К. Циллиакуса. (См.: Futrell М. Northern Underground. Р. 206.)
      22. Rr.
      23. В Японии при разработке планов будущей военной кампании, безусловно, учитывали возможный рост революционного движения в России. Как сообщает Футрелл, уже в середине 1903 г. в меморандуме японского Генштаба было указано на российское социалистическое движение (имелся в виду главным образом Бунд) как на возможного союзника при проведении подрывных операций. (См.: Futrе11 М. Colonel Akashi... Р. 9.) Вместе с тем до января 1904 г., т. е. до непосредственного кануна войны, по наблюдениям Ч. Инаба, японский Генеральный штаб не имел ясного представления о ведении подобных операций. Конкретные формы план таких действий начал обретать лишь с началом практического сотрудиничества Акаси с финнами. (См.: Rr. Р. 71.)
      24. Сотрудничество У Сентаро с Акаси находилось в поле зрения Департамента полиции. К сожалению, касающиеся его материалы охранки в архиве не сохранились и значатся лишь по описи (см.: ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1911. Оп. 241. Д. 38. Ч. 13). Уайт ошибочно называет Сентаро одним из главных агентов Акаси, с помощью которого он якобы собирал нужную ему информацию не только в России, но и за ее пределами. (W h i t е J. Op. cit. P. 141.) В действительности такая характеристика больше подходит венгру М. Балогу де Таланта, который незадолго до начала войны явился с предложением своих услуг прямо к послу Японии в России Курино. Акаси признает, что именно ему он был обязан установлением связей с финскими оппозиционерами. После того, как с весны 1904 г. в лице нескольких шведских офицеров Акаси приобрел новых помощников по сбору военно-разведывательной информации о России, он отказался от услуг Балога. (Rr. Р. 34—35.)
      25. Rr. Р. 37.
      26. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1904. Д. 150. Л. 23. об. — 24.
      27. Там же. 1903. Д. 1955. Л. 34—35 об.
      28. Rr. Р. 23—24, 35.
      29. Ibid. Р. 38.
      30. Ibid. Р. 71.
      31. Ibid. Р. 38.
      32. Новое время. 1904. 23 авг.
      33. Подробнее см.: Общественное движение на польских землях... С. 180—182.
      34. Там же. С. 190; Rr. P. 72.
      35. White J. Op. cit. P. 142.
      36. Pobog-Malinowski Wl. Josef Pilsudski. 1901 —1908. W ognii Rewolucju. Warszawa, 1935. S. 217.
      37. Rr. P. 72.
      38. Ibid. Гэнро — совет старейших государственных деятелей, ближайших советников императора, рекомендации которого по всем вопросам внутренней и внешней политики подлежали безусловному выполнению правительством.
      39. Судить о результативности этой деятельности ППС в полном объеме трудно. В литературе можно встретить указания на отдельные случаи добровольной сдачи в японский плен польских военных формирований. (См.: Вотинов А. Японский шпионаж в русско-японскую войну 1904—1905 гг. М., 1939. С. 129; Fait О. Collaboration between Japanese Intelligence and the Finnish Underground during the Russo-Japanese War // Asian Profile. Hong Kong, 1976. V 4. № 3.) По другим данным, число перебежчиков с русской стороны вообще было очень невелико — немногим более 100 человек, из которых большинство, по свидетельству очевидцев, составлял «человеческий хлам». (См.: Каторга и ссылка. 1927. № 2/31 /. С. 168.) Характерно, что во время переговоров с представителями польского общественного движения летом 1904 г. глава японского внешнеполитического ведомства гарантировал польским перебежчикам особое отношение и обещал, что они не будут рассматриваться в Японии как обычные военнопленные. (См.: Lеrski J. The Polish Chapter of the Russo-Japanese War // Transactions of the Asiatic Society of Japan. Tokyo. 1959. V 7. P. 78.) Воспоминания русских пленных подтвержают, что поляки содержались отдельно от них и пользовались некоторыми преимуществами. (См.: Купчинский Ф. П. В японской неволе: Очерки из жизни русских пленных в Японии в г. Мацуяма на острове Сикоку. СПб., 1906. С. 192—193; Н. Н. Около японцев (Из дневника пленного офицера) // Исторический вестник. 1908. Т. 112. № 6. С. 949).
      40. Подробнее см.: Общественное движение на польских землях... С. 191—219.
      41. Ленин В. И. ПСС. Т. 17. С. 49.
      42. Fаlt О. Collaboration... Р. 211.
      43. Смирнов В. М. Указ. соч. С. 124—128.
      44. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1903. Д. 1955. Л. 9 об.
      45. Там же. Л. 5, 10.
      46. Там же. Л. 20—20 об.
      47. Rr. Р. 38. 4
      48. Ibid. Р. 40.
      49. Ibid. Р. 98—99.
      50. Ibid. Р. 100—101.
      51. На деле предложения Циллиакуса были гораздо шире. В письме Плеханову от 8 мая 1904 г. он излагал целый план, реализация которого должна была привести к свержению самодержавия или, по крайней мере, к созданию такой ситуации, когда «русский Далай-Лама» (Николай II) попытается «перейти к другой системе управления». Основной упор Циллиакус делал на необходимости проведения вооруженных демонстраций в условиях ожидавшихся новых военных поражений царизма. Упомянутый Плехановым манифест против войны значился в письме лишь в качестве своеобразной «программы-минимум» предстоящей конференции. (См.: Архив Дома Плеханова /АДП/ Ф. 1093. Оп. 3. Д. 273 / без нумерации листов/).
      52. Социал-демократическое движение в России: Материалы / Под ред. А. Н. Потресова и Б. И. Николаевского Т. 1. М.; Л., 1928. С. 332—333.
      53. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1904. Д. 1. Ч. 1. Т. 2. Прод. 1. Л. 202 об.
      54. Там же. Л. 202—202 об.
      55. АДП. Ф. 1093. Оп. 3. Д. 273 (без нумерации листов).
      56. Rr. Р. 40.
      57. Ibid.
      58. Ibid. Р. 57.
      59. Волковичер И. Партия и русско-японская война // Пролетарская революция. 1924. № 12(35). С. 119—121. В «Истории российской социал-демократии» Л. Мартов утверждает, что еще до этого Циллиакус «сделал прямые предложения как Г В. Плеханову, так и заграничным представителям Бунда вступить в переговоры с агентами японского правительства о помощи русской революции деньгами и оружием», но получил «должный отпор». (См.: История российской социал-демократии / Под ред. Л. Мартова. [Пг.], 1918. С. 95). Судя, однако, по поведению Плеханова на этом заседании Совета партии, сообщение Дана явилось для него неожиданностью. (См.: Волковичер И. Указ. соч. С. 121.) Отложившаяся в Архиве Дома Плеханова его переписка с Циллиакусом также не дает оснований для такого утверждения.
      60. Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 1. М., 1970. С. 542—543.
      61. История российской социал-демократии. С. 94.
      62. Кораблев Ю. И. Военная работа петербургских большевиков в революции 1905— 1907 гг. М., 1955. С. 22.
      63. См., напр.: Гаврилов Б. Военная работа московских большевиков в годы первой русской революции. М., 1950. С. 24.
      64. [Дан Ф.] Дорогая цена // Искра. 1904. 10 июля. № 69.
      65. См.: ЦПА ИМЛ. Ф. 17. On. 1. Д. 239. Л. 1 об. — 2. Письмо А. И. Любимова В. А. Носкову от 24 августа 1904 г.
      66. Под «японофильством» Мартов, в частности, имел в виду неоднократные противопоставления Лениным «деспотического и отсталого правительства» России «политически свободному и культурно быстро прогрессирующему народу» Японии (См.: Ленин В. И. ПСС. Т. 8. С. 170; Т. 9. С. 155) и шире — «прогрессивной, передовой Азии» «отсталой и реакционной Европе» (см. там же. С. 152); под «идеализацией роли японского империализма» — его рассуждения о «революционной задаче, выполняемой разгромившей самодержавие японской буржуазией». (См. там же. С. 156—158.)
      67. Ленин В. И. ПСС. Т. 8. С. 174.
      68. Там же. Т. 9. С. 135.
      69. Там же. С. 157.
      70. Плеханов Г. В. «Строгость необходима...»//Плеханов Г. В. Соч. Т. 13. М.; Л., 1926. С. 99—100.
      71. Ленин В. И. ПСС. Т. 9. С. 157.
      72. Владимир Ильич Ленин Биографическая хроника. Т. 1. С. 552, 567, 579.
      73. Топеха П. П. Из истории распространения ленинских идей в Японии // Вопросы истории КПСС. 1970. № 9. С. 52.
      74. ЦПА ИМЛ. Ф. 17. On. 1. Д. 158. Л. 1—2.
      75. Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 1. С. 535.
      76. Топеха П. П. Указ. соч. С. 52.
      77. См.: Волковичер И. Указ. соч. С. 120.
      78. ЦПА ИМЛ. Ф. 17. On. 1. Д. 246. Л. 1.
      79. В связи с этим решением ЦК появилось и ходило по рукам в эмиграции шутливое стихотворение, повествовавшее о горестях опального экспедитора от его собственного лица. (См. там же. Д. 215. Л. 7—8.)
      80. Эта «неточность» В. Д. Бонч-Бруевича породила серию ошибок в весьма обширной литературе, посвященной Русселю и его дальневосточной одиссее. Так, утвердилось мнение, будто он был чуть ли не доверенным лицом Заграничного отдела ЦК РСДРП, а социал-демократическая литература — основным видом печатной продукции, распространявшейся среди русских военнопленных в Японии. (См.: Иосько М. И. Николай Судзиловский-Руссель. Жизнь, революционная деятельность и мировоззрение. Минск, 1976. С. 192; Клейн Б. С. Доктор Руссель. Историческая хроника // Неман. 1969. № 1. С. 93—94; Маринов В. А. Россия и Япония перед первой мировой войной (1905—1914 гг.). Очерки истории отношений. М., 1974. С. 93 и др.). На самом деле Руссель был направлен на Дальний Восток американским Обществом друзей русской свободы, находившимся под контролем социалистов-революционеров, с которыми, в свою очередь, он поддерживал дружеские и деловые отношения как до, так и во время своего пребывания в Японии; перед ними же и отчитывался в своей деятельности. (См.: ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1905. Д. 1. Ч. 1. Т. 2. Л. 352—355. Л. А. Ратаев — П. И. Рачковскому. 8 авг. / 27 июля 1905 г. № 162; International Institute of Social History (Amsterdam) (IISH). PSR fund. Box 2. № 144 / без нумерации листов/. Письмо Н. Русселя неустановленному члену ПС-Р от 19 февраля 1907 г.) Что касается нелегальной литературы, попадавшей к русским военнопленным, то в их мемуарах можно встретить упоминания об эсеровской «Революционной России» и даже об «Освобождении», пересылавшемся в Японию в мизерных количествах, но не о социал-демократических периодических изданиях. (См.: Купчинский Ф. П. Указ. соч. С. 35; Толстопятов А. В плену у японцев. СПб., 1908. С. 21 и др.)
      81. Бонч-Бруевич В. Д. Женевские воспоминания (1904—1905)//Бонч-Бруевич В. Д. Избр. соч. Т. 2. М., 1961. С 327—328.
      82. Ольминский М. С. Примиренский ЦК и токийское правительство // «Вперед» и «Пролетарий». Первые большевистские газеты 1905 г. М., 1924. С. 32.
      83. См.: Волковичер И. Указ. соч. С. 122.
      84. Бонч-Бруевич В. Д. Указ. соч. С. 329.
      85. Там же.
      86. Запись беседы моей [Г. А. Алексинского] с Плехановым в Женеве, 1915 г. // International Review of Social History. 1981. Vol. 26. № 3. P. 347.
      87. Еще более подробно этот пункт решений конференции изложил в своем донесении в Петербург Л. А. Ратаев, проинформированный другим участником конференции — Азефом. (См.: ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1904. Д. 1. Ч. 1. J. 3. Л. 270 об. — 271 об.) Достоверность этих сообщений в какой-то степени подтверждает и содержание проекта итогового документа конференции, разосланного Циллиакусом ее участникам еще в конце июля — начале августа 1904 г. В нем речь также шла о координации выступлений земств, интеллигенции, рабочих, крестьян и солдат. (См.: АДП. Ф. 1093. Оп. 3. Д. 273 /без нумерации листов/).
      88. Шацилло К. Ф. Русский либерализм. С. 235—259.
      89. Rr. Р. 41.
      90. Ibid. Р. 42.
      91. Ibid.
      92. ЦГАОР СССР Ф. 102 ДП ОО. 1909. Оп. 239. Д. 202. Л. 20 об. — 21 об.
      93. Там же. 1904. Оп. 232. Д. 2258. Л. 64—64 об.
      94. Там же. Д. 1. Ч. 1. Т. 2. Л. 153 об.
      95. По свидетельству Мануйлова, Акаси еженедельно выплачивал Деканозову «на расходы и разъезды» 2050 франков, или 750 руб. (ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1904. Д. 28. Л. 50). Таким образом, заработок этого «умелого», но «скромного и тихого» революционера втрое превышал жалованье заведующего заграничной агентурой и в пять раз — самого Манасевича-Мануйлова.
      96. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1904. Д. 28. Л. 1. И. Ф. Манасевич-Мануйлов — директору Департамента полиции. 29 ноября 1904 г. № 264.
      97. Там же. Л. 12—29.
      98. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1904. Д. 28. Л. 204 об.; Д. 1. Ч. 5. «А». Л. 25.
      99. Там же. Д. 28. Л. 204 об. — 206 об.
      100. Там же. Л. 39.
      101. Rr. Р. 44.
      102. Ibid.
      103. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1905. Д. 1. Ч. 1. Л. 36 об. Л. А. Ратаев — директору Департамента полиции. 27 янв. / 9 февр. 1905 г. № 24.
      104. См. Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 2. С. 22.
      105. Ленин В. И. ПСС. Т. 9. С. 279.
      106. Там же. С. 279—280.
      107. Донесения Евно Азефа (Переписка Азефа с Ратаевым в 1903—1905 гг.) //Былое. 1917. № 1(23). С. 223.
      108. Так представляли себе направление будущей совместной деятельности эсеры и Гапон. С точки зрения Ленина, «задачей соединенных действий» следовало «поставить» «непосредствен¬ное и фактическое слияние на деле терроризма с восстанием массы». (См.: Ленин В. И. ПСС. Т. 9. С. 280).
      109. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1905. Д. 1. Ч. 1. Л. 115 об. — 116.
      110. Там же. Л. 105 об. — 106.
      111. Там же. Л. 106 об.
      112. Такие приглашения получили эсеры, РСДРП-большевики («Вперед»), меньшевики («Иск¬ра»), ППС, СДКПиЛ, ППС — «Пролетариат», Латышская СДРП, Бунд, Армянская с.-д. рабочая организация, «Дрошак», Белорусская громада, Латышский с.-д. союз, Финляндская партия активного сопротивления, Финляндская рабочая партия, Грузинская партия социалистов-федералистов- революционеров, Украинская революционная партия, Литовская с.-д. партия и Украинская социалистическая партия. (См.: Ленин В. И. ПСС. Т. 10. С. 180—181).
      113. IISH. PSR fund. Box 1. № 18. (без нумерации листов). Протокол собрания заграничного комитета ПСР от 7 апреля 1905 г.
      Комментируя этот шаг редакции «Искры» на III партийном съезде, Ленин усмотрел в нем очередной антибольшевистский выпад со стороны меньшевиков. (См.: Ленин В. И. ПСС. Т. 10. С. 181). Нам думается, что главной причиной отклонения ими предложения Гапона было понимание его истинной роли в этом деле. Отсюда же, вероятно, и демонстративное молчание «Искры» по поводу упомянутого гапоновского «Открытого письма». Не случайно, что в своем повторном обращении в меньшевистский Совет РСДРП по поводу участия социал-демократов в конференции Гапон сетовал на то, что полученное им письмо Ю. О. Мартова лишь устанавливало «некоторые факты наших предварительных переговоров», но не заключало в себе конкретного ответа. (См.: АДП. Ф. 1093. Оп. 3. Д. 1022 /без нумерации листов/.)
      114. Ленин В. И. ПСС. Т. 10. С. 181.
      115. Там же.
      116. Rr. P. 148; Азеф доносил Ратаеву, что конференция проходила с 3-го по 10-е число. (См.: Донесения Евно Азефа. С. 225).
      117. ПСР, ППС, «Дрошак», Финляндской партией активного сопротивления, Грузинской партией социалистов-федералистов-революционеров, Латышским с.-д. союзом и Белорусской громадой. По сведениям Акаси, авторами этой декларации были Е. К. Брешко-Брешковская («Great В.»), Г А. Гапон («father g.») и «agent f.», вероятно, Виктор Фурухельм, делегат от Финляндской партии активного сопротивления. (См.: Rr. Р. 66.)
      118. Революционная Россия. 1905. 25 апр. № 65. С. 1—3.
      119. Такой же нелепостью была инструкция, данная им Деканозову в начале мая 1905 г. относительно характера революционного движения в России, дословно записанная Мануйловым. Акаси считал, что «во всем этом движении необходимо, по возможности, не трогать частной собственности, дабы не раздражать общества, но направить все против самодержавного правительства. Нужно, — сказал Акаши, — чтобы движение это в особенности носило характер антицарский, а потому, по моему мнению, следовало бы громить имущество, принадлежащее Удельному ведомству» (ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1904. Д. 28. Л. 49 об.) Деканозов не растерялся и ответил, что «в этом направлении кое-что уже начато в Таврической губернии» (там же).
      120. Rr. Р. 46.
      121. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1905. Д. 1. Ч. 1. Л. 182 об.
      122. Rr. Р. 66.
      123. Ibid.
      124. Ibid. Р. 62.
      125. Ibid.
      126. Falt О. Collaboration. Р. 206.
      127. Rr. Р. 64.
      128. Ibid. Р. 69, 82, 161.
      129. Ibid. Р. 46.
      130. Ibid. Р. 161; ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1904. Д. 28. Л. 61.
      131. Rr. Р. 46.
      132. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1904. Д. 28. Л. 61; Изнанка революции... С. 10.
      133. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1904. Д. 28. Л. 48 об. — 49.
      134. Там же. Л. 50; Rr. Р. 46.
      135. Rr. Р. 46.
      136. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1904. Д. 28. Л. 69 об.
      137. Позднее записка Циллиакуса целиком была воспроизведена в брошюре «Изнанка революции» (с. 10—11).
      138. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1904. Д. 28. Л. 69 об. — 70.
      139. Там же. Л. 80—82 об.
      140. См. там же. Л. 98—106.
      141. Там же. Л. 169 об.
      142. Там же. Л. 175—175 об.
      143. Там же. Л. 76, 232.
      144. Rr. Р. 46—47.
      145. Ibid.
      146. Futrеll М. Op. cit. Р. 69; Rr. Р. 49.
      147. Futrеll М. Op. cit. Р. 67.
      148. Ibid. Р. 70; Rr. Р. 49.
      149. Futrell М. Op. cit. Р. 70.
      150. Futrell М. Ср. cit. Р. 71; ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1905. Оп. 233. Д. 450. Т. 2. Л. А. Л. 28—28 об. Копия донесения вице-консула в Гернсее X. В. Стикланда в МИД. Передана П. И. Рачковскому 7 сентября 1905 г. № 121.
      151. Futrell М. Op. cit. Р. 70; Rr. Р. 49.
      152. Futrell М. Op. cit. Р. 72.
      153. Ibid.; Rr. Р. 50.
      154. Rr. Р. 50.
      155. Ibid; Futrell М. Op. cit. P. 72—73.
      156. Futrell M. Op. cit. P. 73. Вопрос о том, кто занимался этой приемкой и почему в конечном итоге она провалилась, является, пожалуй, наименее выясненным во всей этой истории. По некоторым данным, этим делом руководил специальный комитет, в который Акаси, Циллиакус и Чайковский привлекли Азефа, а затем, и Гапона. Когда же стало ясно, что ни эсеровские, ни гапоновские группы не в состоянии организовать встречу «Джона Графтона», в дело были вовлечены и большевики, но с большим опозданием. Во всяком случае, вопрос об участии в приемке оружия рассматривался ЦК РСДРП лишь 10 августа 1905 г. (См.: Ленинский сборник. Т. 5. М; Л., 1929. С. 538—539.) К тому же, судя по всему, ни Гапон, ни социал-демократы не знали точной даты и места прибытия «Джона Графтона», и планировавшаяся (но так и не состоявшаяся) их встреча для выяснения этих вопросов была назначена лишь на начало сентября 1905 г. (См.: Первая боевая организация большевиков в 1Q05—1907 гг. С. 56; Поссе В. А. Воспоминания /1905—1917 гг./. Пг., 1923. С. 50—51.)
      157. Futrell М. Op. cit. Р. 75; Rr. Р. 50.
      158. Rr. Р. 50—51; Futrell М. Op. cit. Р. 76—78.
      159. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1905. Оп. 233. Д. 9. Ч. 10. Т. 2. Л. 119—119 об. Донесение начальника Финляндского ЖУ Фрейберга командиру отдельного корпуса жандармов от 21 октября 1905 г. № 2560.
      160. Первая боевая организация большевиков в 1905—1907 гг. С. 56, 78.
      161. Futrell М. Northern Underground. Р 79. Интересно, что, несмотря на это, источники отмечают наличие винтовок «Веттерли» в Москве в декабре 1905 г. (См.: Изнанка революции. С. 19). В Финляндии же они эпизодически появлялись вплоть до 1918 г. (Futrell М. Ор. cit. Р. 79).
      162. Rr. Р. 83.
      163. Цит. по Иосько М. И. Указ. соч. С. 207.
      164. Rr. Р. 63. Посол в Австрии Н. Макино — Комуре. Март 1905 г. № 75.
      165. Ibid. Р. 82.
      166. Ibid. Р. 83.
      167. Ibid. Р. 53; Изнанка революции... С. 19—20.
      168. ЦГАОР СССР. Ф. 102. ДП ОО. 1905. Оп. 233. Д. 450. Т. 3. Л. 153. Донесение начальника Финляндского ЖУ Фрейберга в Департамент полиции от 27 декабря 1905 г. № 3112.
      169. Rr. Р. 83.
    • Тихвинский С. Л. К истории восстановления послевоенных советско-японских отношений
      Автор: Saygo
      Тихвинский С. Л. К истории восстановления послевоенных советско-японских отношений // Вопросы истории. - 1990. - № 9. - С. 3-28.
      Война с фашистской Германией была в самом разгаре, когда 25 октября 1943 г. участвовавший в работе Московской конференции министров иностранных дел СССР, США и Великобритании государственный секретарь США К. Хэлл по поручению президента США Ф. Рузвельта в доверительной беседе поставил перед И. В. Сталиным вопрос о возможном участии Советского Союза в войне против милитаристской Японии. Этот же вопрос был поставлен перед Сталиным 28 ноября 1943 г. в Тегеране Рузвельтом и У. Черчиллем. В ходе состоявшейся между ними беседы советский руководитель заявил: "Мы, русские, приветствуем успехи, которые одерживались и одерживаются англо-американскими войсками на Тихом океане. К сожалению, мы пока не можем присоединить своих усилий к усилиям наших англо-американских друзей потому, что наши силы заняты на западе и у нас не хватает сил для каких-либо операций против Японии. Наши силы на Дальнем Востоке более или менее достаточны лишь для того, чтобы вести оборону, но для наступательных операций надо эти силы увеличить, по крайней мере, в три раза. Это может иметь место, когда мы заставим Германию капитулировать. Тогда - общим фронтом против Японии"1.
      В последовавших затем дипломатических контактах с союзниками советское руководство стремилось уточнить, какую роль они предназначают Советскому Союзу в войне на Дальнем Востоке, чтобы легче принять участие в разработке планов операций против Японии. 14 декабря 1944 г., отвечая на запрос Рузвельта о политических вопросах, связанных со вступлением Советского Союза в войну с Японией, Сталин заявил послу США в СССР А. Гарриману, что "Советский Союз хотел бы получить Южный Сахалин, т. е. вернуть то, что было передано Японии по Портсмутскому договору, а также получить Курильские острова"2.
      8 февраля 1945 г. в беседе с Рузвельтом на Крымской конференции Сталин поинтересовался, как обстоит дело с политическими условиями, на которых СССР вступит в войну против Японии, о которых он, Сталин, беседовал с Гарриманом в Москве. "Рузвельт отвечает, что южная часть Сахалина и Курильские острова будут отданы Советскому Союзу... Сталин говорит, что если будут приняты советские условия, то советский народ поймет, почему СССР вступает в войну против Японии. Поэтому важно иметь документ, подписанный президентом, Черчиллем и им, Сталиным, в котором будут изложены цели войны Советского Союза против Японии. В этом случае можно будет внести вопрос о вступлении Советского Союза в войну против Японии на рассмотрение Президиума Верховного Совета СССР"3.
      11 февраля 1945 г. руководители СССР, США и Великобритании подписали в Крыму соглашение о том, что через два-три месяца после капитуляции Германии и окончания войны в Европе Советский Союз вступит в войну против Японии на стороне союзников при условии "восстановления принадлежавших России прав, нарушенных вероломным нападением Японии в 1904 г., а именно: а) возвращения Советскому Союзу южной части о. Сахалина и всех прилегающих к ней островов; передачи Советскому Союзу Курильских островов". Главы правительств СССР, США и Великобритании поставили свои подписи под этим соглашением, в котором заявляли, что "претензии Советского Союза должны быть, безусловно, удовлетворены после победы над Японией"4.
      Вопрос об аннулировании Портсмутского договора 1905 г. и о возвращении Советскому Союзу Южного Сахалина и Курильских островов был поставлен Советским правительством перед Японией еще в 1940 г. в ходе переговоров в Москве о заключении пакта о нейтралитете. В беседе с японским послом в Москве Татэкава 18 ноября 1940 г. нарком иностранных дел В. М. Молотов заявил, что "у общественного мнения СССР вопрос о заключении нового пакта о ненападении, на этот раз с Японией, естественно, будет связываться с вопросом о возвращении утраченных ранее территорий. Может встать вопрос о Южном Сахалине и о Курильских островах"5. Принимая 13 и 23 декабря 1940 г. Татэкава, Молотов заявил, что "если Япония думает оставить без изменения на веки вечные Портсмутский договор, на который в Советском Союзе смотрят так же, как в Западной Европе смотрят на Версальский договор, то это является грубой ошибкой". Япония, подчеркнул Молотов, нарушила этот договор. Кроме того, поскольку он был заключен после поражения России, он не может оставаться вечно без изменений и подлежит исправлению"6. Эта же формулировка была повторена наркомом иностранных дел 7 апреля 1941 г., когда он принимал министра иностранных дел Японии Мацуока7.
      При посещении Сталина 12 апреля 1941 г. японский министр иностранных дел повторил ранее сделанное им предложение о покупке Японией у Советского Союза Северного Сахалина, на что Сталин, подойдя к географической карте и указывая на Советский Дальний Восток, ответил: "Япония держит в руках все выходы Советского Приморья в океан - пролив Курильский у южного мыса Камчатки, пролив Лаперуза к югу от Сахалина, пролив Цусимский у Кореи. Теперь вы хотите взять Северный Сахалин и вовсе закупорить Советский Союз. Вы что хотите нас задушить?"8.
      Условия вступления Советского Союза в войну с Японией на стороне антифашистской коалиции отражали давние чаяния советского народа. Правящие круги Японии были уведомлены Советским правительством об этих чаяниях еще до того, как Япония развязала войну на Тихом океане. Советский народ не мог забыть зверств японских оккупантов на Дальнем Востоке в 1918 - 1922 гг., бесконечных провокаций на границе в 30-е годы, боев с японскими милитаристами в районе оз. Хасан и на Халхин-Голе. В годы войны против фашистской Германии японская военщина держала Советские Вооруженные Силы на Дальнем Востоке в постоянном напряжении. В 1941 г. военнослужащие Квантунской армии, дислоцированной в Северо-Восточном Китае, нарушили сухопутную Государственную границу СССР: 36 раз, в 1942 г. - 229 раз, а в 1943 г. - 433 раза. Японский флот блокировал советские дальневосточные порты; с лета 1941 г. до конца 1944 г. было незаконно задержано 178 советских торговых судов, три торговых судна были торпедированы японскими подводными лодками9. На протяжении всей Великой Отечественной войны Япония непрерывно нарушала советско-японский пакт о нейтралитете и таким образом лишила его всякой реальной силы.
      5 апреля 1945 г. Советское правительство денонсировало пакт о нейтралитете с Японией, подписанный в Москве 13 апреля 1941 г., в полном соответствии со ст. 3 пакта, предусматривавшей право сторон на его денонсацию за один год до истечения пятилетнего срока его действия. Это было серьезным предупреждением правительству Японии о необходимости незамедлительного прекращения развязанной японскими милитаристами в декабре 1941 г. широкомасштабной войны на Тихом океане. Однако, несмотря на это, даже после разгрома и безоговорочной капитуляции союзницы Японии - фашистской Германии, - японские милитаристы упрямо продолжали "тотальную войну".
      26 июля 1945 г. в Потсдаме была опубликована Декларация США, Великобритании и Китая, призвавшая Японию к немедленной безоговорочной капитуляции. В пункте 8 декларации, в частности, отмечалось, что после безоговорочной капитуляции Японии "японский суверенитет будет ограничен островами Хонсю, Хоккайдо, Кюсю Сикоку и теми менее крупными островами, которые мы укажем"10. Правительство СССР солидаризировалось с духом и основными положениями Потсдамской декларации, а 8 августа официально присоединилось к ней.
      С 9 августа Советский Союз считал себя в состоянии войны с Японией. В ходе военных действий Советских Вооруженных Сил в Маньчжурии, Корее, на Сахалине и Курильских островах японским войскам был нанесен существенный урон и они в результате совместных ударов союзных войск были вынуждены капитулировать. В обращении Сталина к советскому народу по случаю подписания Японией акта о безоговорочной капитуляции 2 сентября 1945 г. говорилось: "Поражение русских войск в 1904 г. в период русско-японской войны оставило в сознании народа тяжелые воспоминания... Сегодня Япония признала себя побежденной и подписала акт безоговорочной капитуляции. Это означает, что Южный Сахалин и Курильские острова отойдут к Советскому Союзу и отныне они будут служить не средством отрыва Советского Союза от океана и базой японского нападения на наш Дальний Восток, а средством прямой связи Советского Союза с океаном и базой обороны нашей страны от японской агрессии"11.
      Несмотря на стремление правящих кругов США к установлению после капитуляции Японии своего безраздельного господства над этой страной, они сразу же после победы антифашистской коалиции не могли не учитывать позиции своих союзников, мирового общественного мнения и настроений американского народа. Военная администрация США в Японии, возглавлявшаяся генералом Д. Макартуром, во исполнение решений Крымской конференции и в соответствии с Потсдамской декларацией направила японскому правительству специальную директиву N 677 от 29 января 1946 г., в которой указывалось, что из-под юрисдикции японского правительства исключаются "Курильские (Тисима) острова, группа островов Хабомаи (Хабомадзё), включая острова Суяё, Юри, Акиюри, Сибоцу и Тараку, а также остров Сикотан"12. Основываясь на этой директиве, в последующие месяцы японские власти издали распоряжение о репатриации своих граждан с Южного Сахалина и Курильских островов. 2 февраля 1946 г. был издан Указ Президиума Верховного Совета СССР, объявивший государственной собственностью Советского Союза все земли с недрами и водами на территории Южного Сахалина и Курильских островов.
      Обеспокоенные нарастанием социальных конфликтов в Японии, под давлением мировой и японской демократической общественности, американские оккупационные власти пошли на осуществление серьезных реформ государственной и экономической структур Японии, носивших буржуазно-демократический характер. В то же время с первых дней оккупации они в тесном сотрудничестве с реакционными силами в самой Японии стали проводить антисоветскую политику, всячески противодействовали распространению влияния СССР, а также победе китайской революции и учреждению Китайской Народной Республики (КНР).
      Антисоветский курс администрации Г. Трумэна наглядно проявился в ходе подготовки мирного договора с Японией. Как известно, правительства стран, подписавших Декларацию Объединенных Наций, принятую в Вашингтоне 1 января 1942 г., взяли на себя обязательство не заключать сепаратного мира с вражескими странами. 2 августа 1945 г. на конференции руководителей трех союзных держав в Берлине ими было принято решение о создании Совета министров иностранных дел пяти держав - СССР, США, Великобритании, Франции и Китая - для подготовки мирных договоров с вражескими странами13.
      Игнорируя это решение Берлинской конференции, правительство США отказалось от рассмотрения вопроса о заключении мирного договора с Японией на Совещании Совета министров иностранных дел и 11 июля 1947 г. информировало Советское правительство о своем намерении созвать 19 августа 1947 г, конференцию по составлению мирного договора с Японией из представителей 11 стран - членов Дальневосточной Комиссии для Японии. 13 августа 1947 г. правительство США заявило, что не считает Совет министров иностранных дел "надлежащим органом для рассмотрения вопроса о японском мирном договоре"14. В памятной записке от 29 августа 1947 г. правительству США Советское правительство вновь привело аргументацию в пользу предварительного рассмотрения вопроса о мирном договоре с Японией на Совете министров иностранных дел и напоминало, что особая заинтересованность входящих в него держав в вопросах послевоенного урегулирования с Японией была подчеркнута на Московской конференции министров иностранных дел в 1945 г. при установлении принципа единогласия этих держав в Дальневосточной Комиссии для Японии и при учреждении Союзного Совета для Японии в составе представителей этих держав15.
      Подготовка мирного урегулирования с Японией проходила в условиях все усиливавшейся "холодной войны", разрыва союзнических отношений, существовавших между западными державами и СССР в годы войны. В госдепартаменте США возобладало мнение о нежелательности сотрудничества с Советским Союзом в деле мирного урегулирования с Японией и о необходимости использования оккупации этой страны американскими войсками в интересах дальнейшего укрепления политических и экономических позиций США в Японии; американское военное ведомство высказывалось за сохранение оккупационного режима в Японии на длительное время. Правящие круги Японии активно использовали усиление антисоветских настроений американской администрации. В январе 1947 г. министр иностранных дел Японии Х. Асида в меморандуме официальным представителям США предлагал, с учетом обострения американо-советских отношений, заключить между Японией и США соглашение против агрессии со стороны "третьей державы".
      В начале 1950 г. президент Трумэн назначил одного из наиболее воинствующих антикоммунистов, Дж. Ф. Даллеса, главой американской миссии по заключению мирного договора с Японией. В июне 1950 г. вспыхнула война в Корее, в ходе которой укрепился военно-политический союз правящих кругов Японии и США, получивший вскоре официальное оформление. Несмотря на неоднократные попытки Советского правительства добиться созыва Совета министров иностранных дел для обсуждения условий мирного договора с Японией, США отказались от переговоров по данному вопросу, одновременно проводя активную работу по подготовке и заключению военного союза с Японией и по оставлению на ее территории американских войск, о чем открыто заявил Даллес в Токио в феврале 1951 года16.
      В марте 1951 г. правительство США разослало странам - членам Дальневосточной Комиссии для Японии свой проект мирного договора с Японией, не обсудив его в предварительном порядке ни с Советским правительством, ни с правительством КНР. 12 июля 1951 г. был опубликован совместный американо-английский проект мирного договора с Японией, положенный в основу обсуждения на созванной в сентябре того же года в Сан-Франциско конференции. К участию в ней не были допущены представители Китая, Кореи, Вьетнама и Монголии - стран, внесших существенный вклад в разгром Японии.
      Критикуя предложенный проект мирного договора, первый заместитель министра иностранных дел СССР А. А. Громыко в своем выступлении на конференции указал, что втягивание Японии в военные группировки не может не вызвать тревогу со стороны: государств, действительно заинтересованных в сохранении и поддержании мира на Дальнем Востоке. По поручению Советского правительства он предложил включить в текст мирного договора обязательства о выводе с территории Японии в 90-дневный срок всех вооруженных сил союзных держав и статью, запрещающую размещать в Японии иностранные войска или морские базы. Хотя позиция СССР и пользовалась поддержкой ряда делегаций, особенно азиатских стран, заинтересованных в том, чтобы Япония стала миролюбивой нейтральной страной, благодаря усилиям США и их союзников, а также правящих кругов Японии Сан-Францискский мирный договор был подписан 48 странами17, в том числе Японией, и вступил в силу.
      Сан-Францискский мирный договор в ст. 2 раздела II - "Территория" зафиксировал отказ Японии "от всех прав, правооснований и претензий на Курильские острова и на ту часть острова Сахалин и прилегающих к нему островов, суверенитет над которыми Япония приобрела по Портсмутскому договору от 5 сентября 1905 г."18. Однако в силу крайне враждебной СССР позиции США в тексте договора не было зафиксировано соглашение, достигнутое в Ялте, о включении Курильских островов и Сахалина в состав Советского Союза.
      Конференция в Сан-Франциско проходила в период резкого обострения советско-американских отношений, в разгар "холодной войны" и кровопролитных сражений на Корейском полуострове, в которых американским войскам противостояли, наряду с северокорейской армией, крупные силы "китайских добровольцев" - регулярных частей Народно-освободительной армии Китая (НОАК). Между Советским Союзом и Китайской Народной Республикой лишь за полтора года до этого, 14 февраля 1950 г., был заключен Договор о дружбе, союзе и взаимопомощи, направленный против любых попыток возрождения японского милитаризма со стороны как японской реакции, так и иностранных государств, которые способствовали бы этому возрождению. Это был недвусмысленный намек на США.
      Соединенные Штаты отстранили от мирного урегулирования с Японией корейский народ, в 1910 г. ставший жертвой японской агрессии, и китайский народ, против которого милитаристская Япония вела необъявленную войну еще со времени захвата 18 сентября 1931 г. северо-восточных провинций Китая (Маньчжурии), а с 7 июля 1937 г. - при явном попустительстве США, Великобритании и Франции - развернула крупномасштабную тотальную войну. Не были на конференции в Сан-Франциско должным образом представлены и многие другие народы Азии, испытавшие на себе гнет японских оккупантов и боровшиеся с ними.
      Текст Сан-Францискского договора не гарантировал прочного мира ни народам стран Азии, ни самому японскому народу, он не содержал положений, направленных на подлинную демократизацию японского общества, на чем настаивала советская делегация на конференции в Сан-Франциско. Одновременно с заключением сепаратного мирного договора с Японией в Сан-Франциско был подписан американо-японский "договор безопасности", превращавший территорию Японских островов в передовой плацдарм вооруженных сил США, направленный против СССР, КНР и КНДР.
      30 мая 1952 г., через 2 дня после вступления в силу Сан-Францискского договора, японское правительство, придерживавшееся в области внешней политики односторонней ориентации на США, довело до сведения представительства СССР в Японии, что в связи с отменой оккупационного режима и прекращением деятельности Союзного Совета для Японии "японское правительство считает, что Советская часть Союзного Совета для Японии прекратила свое существование". В ответ 11 июня 1952 г. Представительство СССР в Японии направило письмо министру иностранных дел Японии, в котором указало, что "ссылка японского правительства на вступление в силу сепаратного мирного договора не может служить законным основанием для заявления по поводу Представительства СССР"19. (В последующее годы японская сторона хотя и не ставила вопроса о прекращении деятельности Советского представительства, поставила его в положение определенной изоляции, воздерживаясь от установления с ним официальных контактов.)
      После подписания Сан-Францискского договора правительство С. Иосида запретило японским фирмам вступать в какие-либо контакты с советскими внешнеторговыми организациями, что привело к резкому сокращению товарооборота между СССР и Японией. Японское правительство препятствовало также осуществлению научных и культурных связей между обеими странами, развитию контактов по линии профсоюзных и общественных организаций.
      Начиная с 1953 г. деловые круги и общественность Японии стали все настойчивее требовать от правительства нормализации отношений с СССР и КНР, с другими социалистическими странами. В свою очередь, и в правящих кругах Японии зрели настроения в пользу проведения независимой от диктата США внешней политики. Учитывая это, а также руководствуясь стремлением жить в мире и добрососедстве со своим дальневосточным соседом, Советское правительство выступило с инициативой нормализации отношений с Японией. Отвечая на вопросы главного редактора газеты "Цюбу Ниппон симбун" М. Судзуки, министр иностранных дел СССР Молотов 11 сентября 1954 г. выразил готовность советской стороны к нормализации отношений с Японией. Вслед за этим, 12 октября того же года, правительства СССР и КНР выступили с совместной декларацией об отношениях с Японией, в которой высказались "за развитие широких торговых отношений с Японией на взаимовыгодных условиях, за установление с ней тесных культурных связей", выразили "готовность предпринять шаги с целью нормализации своих отношений с Японией"20.
      В декабре 1954 г. после поражения на парламентских выборах проамериканский кабинет С. Иосида ушел в отставку. Новый премьер-министр Японии И. Хатояма, выражая интересы торгово-промышленных кругов, лишившихся после окончания войны в Корее прибыльных заказов, а также под давлением профсоюзов и общественных организаций взял курс на восстановление отношений с СССР и КНР и развитие с ними торговых связей. 22 января 1955 г. Хатояма заявил в парламенте, что важнейшей задачей его правительства в области внешней политики будет достижение самостоятельности и независимости21.
      В январе 1955 г. временно исполнявший обязанности торгового представителя СССР в Японии А. И. Домницкий вручил Хатояма письмо Советского правительства, в котором выражалась готовность начать переговоры о нормализации отношений между обеими странами. Затем переговоры велись в Нью-Йорке между постоянным представителем СССР при ООН А. А. Соболевым и японским наблюдателем в ООН Савада. Под нажимом США японское правительство упорно отказывалось от советского предложения о проведении в Москве или в Токио официальных переговоров о нормализации отношений, настойчиво предлагая местом переговоров Нью-Йорк, где американские дипломаты могли бы влиять на их ход. Японская дипломатия намеревалась вести переговоры с СССР по аналогии с русско-японскими переговорами 1905 г., в ходе которых США, как известно, оказывали давление на Россию и во многом способствовали удовлетворению экспансионистских требований Японии.
      Уже первые сообщения относительно готовящихся переговоров Японии с Советским Союзом вызвали открытое недовольство правящих кругов США, усиливших свое давление на кабинет Хатояма. Выступая 8 февраля 1955 г. с речью в сенате США, Г. Хэмфри обвинил Советский Союз в стремлении оторвать Японию от США и под предлогом подписания с нею мирного договора включить ее в свою орбиту. Другой американский сенатор, М. Мэнсфилд, посвятил несколько выступлений в сенате "советской угрозе" Японии, рекомендуя ее правительству не идти на уступки СССР в территориальном вопросе22. В мае 1955 г. перед началом советско-японских переговоров Даллес направил Хатояма послание, в котором запугивал Японию прекращением американской помощи в случае расширения Японией экономических связей с Китаем и Советским Союзом и установления с ними дипломатических отношений23.
      После длительного обсуждения местом переговоров о нормализации советско-японских отношений был избран Лондон, где 3 июня 1955 г. они официально и открылись.
      Делегацию СССР возглавлял советский посол в Лондоне А. Я. Малик, в прошлом посол в Японии, а затем постоянный представитель СССР при ООН. В состав советской делегации входили советник Дальневосточного отдела (ДВО) МИД СССР Н. Б. Адырхаев, заведующий ДВО МИД СССР И. Ф. Курдюков, советник ДВО МИД СССР Г. И. Павлычев и автор настоящей статьи, в то время советник посольства СССР в Великобритании. Японскую делегацию возглавлял бывший посол Японии в Лондоне С. Мацумото, незадолго до этого вышедший в отставку и посвятивший себя парламентской деятельности. На парламентских выборах осенью 1955 г. он баллотировался от либерально-демократической партии по фракции Хатояма и пользовался его полным доверием. Хатояма назначил Мацумото главой делегации на переговорах в Лондоне вопреки мнению министра иностранных дел М. Сигэмицу, который пользовался поддержкой многих проамерикански настроенных консервативных деятелей Японии и испытывал довольно сильное их влияние. Членами японской делегации были заместитель заведующего отделом договоров МИД Японии М. Такасахи, посланник Японии в Швеции Т. Ниидзэки, первый секретарь посольства Японии в Лондоне А. Сигэмицу и специалист по Советскому Союзу МИД Японии Т. Хираока.
      Еще на предварительной, неофициальной встрече глав обеих делегаций, состоявшейся 1 июня 1955 г., был решен ряд процедурных вопросов, в частности было условлено, что заседания будут проходить два раза в неделю. Однако вскоре С. Мацумото, получив указание от своего министра иностранных дел М. Сигэмицу, что "не нужно спешить с японо-советскими переговорами"24, внес предложение сократить число встреч до одного раза в неделю. Указание Сигэмицу носило отнюдь не процедурный характер и во многом предопределило ход лондонских переговоров.
      На первом официальном заседании делегаций, проходившем в посольстве СССР в Лондоне 3 июня 1955 г., Малик, приветствуя японскую делегацию, подчеркнул готовность Советского Союза нормализовать отношения с Японией. В ответном слове Мацумото выразил надежду на то, что предстоящие переговоры будут проходить в духе взаимного понимания и сотрудничества и что будут найдены удовлетворяющие обе стороны условия для восстановления дипломатических отношений25.
      На втором заседании 7 июня 1955 г. Мацумото зачитал и вручил Малику текст выступления Сигэмицу 26 мая 1955 г. на сессии японского парламента, в котором был назван ряд вопросов, подлежащих урегулированию в ходе переговоров о нормализации отношений между Японией и СССР: освобождение и репатриация японцев, задержанных в Советском Союзе; территориальный вопрос (острова, относящиеся к о. Хоккайдо, Курильские острова, южная часть Сахалина и др.); рыболовство в северных водах; вопрос о торговле; допуск Японии в ООН.
      В развитие высказанных Сигэмицу положений японский делегат на этом заседании выдвинул в качестве предварительных условий для заключения мирного договора 7 пунктов: 1. Возвращение японских гражданских лиц и военнослужащих, задержанных в СССР. 2. Заявление СССР и Японии о том, что переговоры между ними будут вестись с учетом прав и обязанностей, взятых Японией по Сан-Францискскому мирному договору и договору безопасности. 3. Уважение территориального суверенитета (возврат Японии Курильских островов и Южного Сахалина). 4. Обеспечение безопасного промысла японских рыбаков в северных водах, возвращение японских судов, задержанных Советским Союзом за лов рыбы в его территориальных водах. 5. Всемерное экономическое сотрудничество, учитывая международные обязательства каждой из сторон. 6. Подтверждение положения Устава ООН о взаимном уважении суверенитета. 7. Поддержка СССР обращения Японии о приеме ее в ООН26.
      Мацумото недвусмысленно давал понять, что стремление Японии пересмотреть статью Сан-Францискского договора, касавшуюся отказа Японии от притязаний на Южный Сахалин и Курильские острова, будет поддержано Западом. Ссылаясь на дебаты в японском парламенте по вопросу о начале японо-советских переговоров в Лондоне, он обратил внимание советской делегации на тот факт, что, по мнению депутатов парламента от правящей партии, самым важным моментом при ведении переговоров с СССР должно быть тесное сотрудничество Японии с западными державами. Мацумото на том же заседании передал главе советской делегации текст парламентского запроса депутата от либеральной партии Охаси и ответ на него премьер-министра Хатояма. В запросе говорилось, что "согласованные действия между государствами западного мира окажут величайшее влияние на результаты настоящих переговоров, поскольку одновременно с японо-советскими переговорами будет происходить совещание глав правительств Англии, США, Франции и СССР". В ответ на это глава советской делегации подчеркнул, что, "как известно, некоторые из западных стран занимают такую позицию, которая отнюдь не может содействовать успеху советско-японских переговоров". Он высказал твердую убежденность в том, что "в переговорах необходимо исходить из интересов двух стран, участвующих в переговорах, безотносительно к третьим странам". Мацумото согласился с мнением Малика, однако просил советскую сторону "учесть то обстоятельство, что Япония имеет определенные права и обязанности, вытекающие из Сан-Францискского мирного договора и договора безопасности, заключенного с США". Глава советской делегации в связи с этим разъяснил, что "советская сторона не ставит условием нормализации советско-японских отношений и заключения мирного договора с Японией ее отказ от обязательств, вытекающих из имеющихся у нее международных договоров"27.
      На третьем заседании 14 июня советская делегация внесла на рассмотрение проект мирного договора с Японией, который предусматривал прекращение состояния войны между двумя странами и восстановление между ними официальных отношений на основе равенства, взаимного уважения территориальной целостности и суверенитета, невмешательства во внутренние дела и ненападения, подтверждал и конкретизировал действующие международные соглашения в отношении Японии, которые были провозглашены Потсдамской декларацией. Проектом предусматривались также последующие переговоры сторон о заключении отдельных договоров и конвенций о торговле и мореплавании, рыболовстве, культурном сотрудничестве, консульских отношениях и по другим практическим вопросам развития советско-японских отношений и взаимовыгодного сотрудничества. Советская сторона выражала готовность постатейно обсудить как свой проект договора, так и японский, если он будет представлен японской делегацией. Такой порядок отвечал требованиям демократической процедуры, давал возможность по-деловому и плодотворно проводить работу по согласованию положений будущего мирного договора.
      Обе делегации исходили из целесообразности проведения переговоров в спокойной и конфиденциальной обстановке при соблюдении правил взаимного согласия сторон на обнародование хода и результатов переговоров. Однако после получения советского проекта мирного договора Сигэмицу, не считаясь с договоренностью сторон и с существующими традициями, провел совещание заведующих политическими отделами ведущих японских газет, на котором отрицательно отозвался о советском проекте и пессимистически оценил перспективы японо-советских переговоров в Лондоне. Заявление Сигэмицу было явно рассчитано на то, чтобы помешать переговорам, создать вокруг них неблагоприятное мнение японской и международной общественности. Малик на очередной встрече с Мацумото квалифицировал заявление японского министра иностранных дел как нарушение договоренности воздерживаться от публикации сообщений о ходе переговоров без взаимного согласия сторон. Мацумото признавал впоследствии, что он тогда оказался в весьма трудном положении перед членами советской делегации.
      На четвертой, пятой и шестой встречах глав делегаций Мацумото неизменно поднимал вопрос о репатриации из Советского Союза японских военнопленных, хотя она была в основном завершена еще в начале 1950 года28. В СССР оставалась лишь сравнительно небольшая часть отбывавших наказание японских военных преступников. Советская сторона передала японской делегации на переговорах в Лондоне списки 1016 бывших военнопленных и 357 гражданских лиц, отбывавших в СССР наказание за военные преступления.
      Руководствуясь стремлением облегчить переговоры по основным положениям проекта мирного договора, Советское правительство, хотя оно могло этого и не делать до мирного урегулирования, не прекращало репатриацию японских военных преступников по мере отбытия ими сроков наказания и не ставило этот вопрос в зависимость от хода переговоров в Лондоне. Этот шаг, казалось, должен был быть воспринят японской стороной как проявление дружелюбия со стороны СССР. К тому же Советское правительство заявило, что оно передаст японским властям всех оставшихся в СССР японских военных преступников сразу же после восстановления дипломатических отношений между двумя странами.
      Требование японских представителей о безусловной и немедленной репатриации всех военных преступников напоминало скорее ультиматум, чем аргументированную позицию страны, подписавшей акт о безоговорочной капитуляции и стремившейся к заключению мирного договора со страной-победительницей. Индийский историк С. Вишванатхан отмечал в этой связи: "Тон заявлений японского представителя в ходе переговоров о восстановлении дипломатических отношений был таким, что вынуждал советского представителя неоднократно напоминать ему о том, что Япония проиграла войну и безоговорочно капитулировала"29.
      И хотя Мацумото продолжал настаивать на приоритете рассмотрения вопроса о репатриации отбывающих наказание в СССР военных преступников, для участников переговоров с той и другой стороны было очевидным, что он действовал вопреки логике вещей и лишь выполнял директиву руководителя МИД Японии по искусственному затягиванию переговоров. Кроме того, переговоры в Лондоне с самого начала показали, что позиция японской делегации во многом определялась политическим нажимом на японское правительство со стороны США.
      Мацумото и его советники в беседе с членами советской делегации давали понять, что территориальный вопрос, вопросы о международных обязательствах и военных союзах Японии, а также о режиме прохода военных судов через японские проливы, - все это области, в которых Япония не могла принимать самостоятельных решений без предварительного согласования с США. Эти вопросы фактически были изъяты Соединенными Штатами из компетенции японского правительства. По словам Мацумото, они являлись самыми "трудными" для достижения по ним договоренности30. Однако это вовсе не означало, что Япония не хотела бы их решать с учетом своих интересов.
      Именно во время переговоров в Лондоне обнаружился на практике кабальный для Японии характер договора с США об обеспечении безопасности. Например, предложение Советского Союза запретить прохождение военных кораблей через японские проливы для государств, не граничащих с Японским морем, отвечало интересам мира и безопасности на Дальнем Востоке, в том числе и самой Японии. Однако оно противоречило позиции США, и поэтому Япония, выступая против включения в мирный договор статьи о проливах, выражала не свои, а американские интересы, связанные с военно-стратегической концепцией США. Мацумото заявлял, что "если советская сторона не снимет своих предложений о проливах, то вряд ли можно будет рассчитывать на успешное завершение переговоров". Он полагал даже, что "по территориальному вопросу можно договориться, но что вопрос о проходе военных кораблей может оказаться камнем преткновения"31.
      4 августа 1955 г. Мацумото заявил Малику, что "японский народ удручен тем, что Хабомаи и Сикотан, являющиеся продолжением острова Хоккайдо, не возвращены Японии, а также тем, что Курильские острова и Южный Сахалин за столь короткий срок войны между СССР и Японией отторгнуты от Японии", он просил ускорить ответ советской стороны по территориальным вопросам, поставленным японской стороной. И хотя Малик заявил, что "вопрос о Курильских островах и Южном Сахалине ясен", но эта его реплика была воспринята японским делегатом как свидетельство готовности советской стороны пойти на частичное удовлетворение японских требований.
      9 августа 1955 г. Малик в беседе с Мацумото дал понять, что Советское правительство готово пойти навстречу пожеланию японской стороны и рассмотреть вопрос о передаче Японии близлежащих к ней о-вов Хабомаи и Сикотан при условии окончательного урегулирования территориального вопроса между обеими странами при подписании мирного договора и в общем контексте, наряду с другими вопросами, а не изолированно32. Таким образом, Советское правительство сделало в ходе переговоров серьезную уступку, желая открыть путь к достижению договоренности о заключении мирного договора.
      По заявлению Мацумото, этот шаг советской стороны был "воспринят японским правительством с большой радостью". Как впоследствии отмечалось в его мемуарах, он "подумал тогда о сближении взглядов сторон и о близости завершения переговоров". Вместе с тем он понимал, что позиция Японии в вопросе о "северных территориях" зависела от США, и поэтому опасался, что американцы снова могут помешать достижению договоренности сторон33. В интервью бывшего члена японской делегации на лондонских переговорах К. Ниидзэки, ныне директора Института международных отношений при МИД Японии, опубликованном в 1989 г. в журнале "Гайко форум", признается, что японская делегация никак не ожидала подобной уступки со стороны СССР (то есть согласия на возвращение Японии островов Хабомаи и Сикотан одновременно с подписанием мирного договора)34.
      Малик, учитывая недовольство Москвы медленным ходом переговоров, как нам представляется, поторопился выдать на встрече с Мацумото имевшуюся у советской делегации запасную позицию, рассчитывая тем самым на взаимную уступчивость японской стороны и успешное завершение переговоров. Однако эта уступка имела обратный эффект: японские правящие круги решили теперь добиваться также передачи островов Кунашир и Итуруп. 6 сентября 1955 г. Мацумото спросил Малика, "можно ли считать, что СССР намерен передать острова Хабомаи и Сикотан без каких-либо условий, и не потребует ли СССР объявления этих островов демилитаризованной зоной". Малик разъяснил японской стороне, что вопрос о передаче Японии островов Хабомаи и Сикотан обусловлен достижением соглашения обеих сторон по всем другим статьям мирного договора, и подчеркнул, что позиция Советского Союза относительно этих островов служит убедительным доказательством того, что советская сторона делает все возможное, чтобы успешно завершить переговоры о нормализации советско-японских отношений35.
      11 августа в Лондон прибыл министр земледелия и лесоводства Японии И. Коно, ближайший сторонник премьер-министра Хатояма. Мацумото информировал Коно о переговорах, подчеркнув, что они "проходят вполне удовлетворительно и имеют хорошие перспективы". Коно выразил удовлетворение ходом переговоров, но на жалобы Мацумото по поводу антисоветской позиции МИД Японии и лично Сигэмицу ответил, что "обстановка в Токио весьма сложная". "Правительство Хатояма опиралось на меньшинство в правящей партии и всегда находилось между двух стульев, - писал позднее Мацумото. - Справа на него давила либеральная партия, а слева - социалистическая. В силу этого возможности И. Хатояма как руководителя были весьма слабыми и ему пришлось сполна испить всю горечь поражения правительства, опиравшегося на партийное меньшинство. Это обстоятельство сильно сказывалось и на японо-советских переговорах". Сигэмицу, находясь в это время с очередным визитом в США, заявил в пресс-клубе в Вашингтоне, что "Япония не намерена устанавливать дружественных отношений с Советским Союзом". Такого рода заявления Сигэмицу даже глава японской делегации Мацумото расценивал как "обструкцию" переговорам36.
      9 августа 1955 г. глава японской делегации передал советскому представителю составленную МИД Японии историко-географическую справку, в которой содержались утверждения об "исконной принадлежности" Японии Курильских островов и Южного Сахалина. При этом особый акцент делался на тезис о географической и исторической общности Хоккайдо и о-вов Хабомаи, Сикотан, Кунашир и Итуруп, якобы не входящих в понятие "Курильские острова"37.
      Советской делегацией было убедительно показано, что впервые русские исследователи посетили Курильские острова еще в первой половине XVII в. и впоследствии дали им, как отличающимся активной вулканической деятельностью то название, которое и закрепилось за ними. Русскими людьми осуществлялось и хозяйственное их освоение38. Однако в ходе переговоров советская делегация делала упор не на историческое право первооткрытия и хозяйственного освоения Курильских островов, а на международно-правовые аргументы.
      Лишь через два с половиной месяца после начала переговоров в Лондоне, 16 августа, японская сторона представила свой проект мирного договора. В нем содержалось положение о передаче Японии Южного Сахалина и Курильских островов. Подобная позиция японской стороны была шагом назад и противоречила здравому смыслу. Она резко контрастировала с гибкой и реалистической позицией Советского Союза на переговорах.
      На лондонских переговорах японская сторона обосновывала свои притязания на южную часть Курильских островов ссылками на Симодский торговый договор (1855 г.), в соответствии с которым (ст. 2) граница между Россией и Японией на Курильских островах устанавливалась между островами Итуруп и Уруп. Впоследствии по Санкт-Петербургскому договору (1875 г.) Россия уступила Японии среднюю и северную части Курильских островов за ее отказ от необоснованных притязаний на Сахалин. Однако эти территориальные уступки царской России, сделанные в 1855 и 1875 гг., утратили международно-правовую силу: после развязывания в 1904 г. войны против России и отторжения у нее Южного Сахалина Япония потеряла всякое право ссылаться на японо-русские договоры 1855 и 1875 годов. Японское правительство в соответствии со ст. 9 Портсмутского мирного договора 1905 г. и приложением N 10 к нему само аннулировало все предшествующие договоры с Россией. Продолжая политику территориальных захватов, Япония фактически нарушила и Портсмутский договор: в 1918 г. она оккупировала и пыталась отторгнуть от Советского Союза Приморье, Забайкалье и Северный Сахалин.
      На советско-японских переговорах в Лондоне советская сторона решительно заявляла, что территориальный вопрос уже решен рядом действующих международных соглашений. Условия Ялтинского соглашения СССР, США и Великобритании совершенно определенно указывают на то, что Советскому Союзу должен быть возвращен Южный Сахалин и переданы Курильские острова. Потсдамская декларация обусловливает, что положения Каирской декларации должны быть выполнены и что ст. 8 данной декларации базируется на Ялтинском соглашении. Подписав акт о капитуляции, Япония взяла на себя обязательство честно выполнять условия Потсдамской декларации, в которой зафиксированы положения Ялтинского соглашения и Каирской декларации о возвращении Южного Сахалина и Курильских островов Советскому Союзу. Поскольку эти территории были исключены из числа тех, которые оставлены союзниками под суверенитетом Японии, ее нынешние претензии на них не имеют каких-либо международно-правовых оснований.
      Аргументация японской стороны, что она не связана Ялтинским соглашением, не будучи его участницей, являлась несостоятельной. Хотя Япония и не подписывала этого соглашения, но, капитулировав, она приняла те условия, которые были определены в Ялте союзными державами. Принятие Японией их условий по этому вопросу зафиксировано и в Сан-Францискском мирном договоре 1951 года.
      Несмотря на то, что СССР не подписал Сан-Францискского договора, Япония, подписав его, юридически отказалась от "северных территорий", зафиксировав это в ст. 2 договора. Как подчеркивал американский исследователь японо-советских отношений Янг С. Ким, СССР считает, что "обязательства Японии, возлагаемые на нее мирным договором, базируются на соглашениях военного времени, заключенных между союзными державами, и на Акте о капитуляции. Следовательно, притязания Японии содержат в себе попытку пересмотреть итоги второй мировой войны и условия мирного договора"39.
      Понимая слабость своей позиции, японская сторона пыталась исключить из Курильских островов Итуруп и Кунашир, а Хабомаи и Сикотан отнести к прибрежным территориям о. Хоккайдо. Янг С. Ким отмечает, что "японская сторона на переговорах знала о том, что Курильские острова, от которых она отказалась по условиям мирного договора, включали в себя все Курильские острова, в том числе Итуруп и Кунашир. На заседаниях парламентских комитетов, обсуждавших Сан-Францискский договор, представителем правительства Японии был дан официальный и авторитетный ответ, что Курильские острова, упоминаемые в договоре, включали в себя и Северные Курилы и Южные Курилы (Итуруп и Кунашир). Только с 1955 г. Япония заняла позицию, заключающуюся в том, что Курильские острова, от которых она отказалась по ст. 2, не включают в себя Южные Курилы"40.
      Действительно, ни в Ялтинском соглашении, ни в Сан-Францискском договоре никакого различия между северной и южной частями Курильской гряды не делается, и речь идет о Курильских островах в целом. Поэтому заявление японской стороны, что Итуруп и Кунашир не входят в состав Курильских островов, лишено всякого основания. Кстати, многие японские картографические издания подтверждают, что эти острова являются частью Курильской гряды. Разговоры по поводу того, что на Итуруп и Кунашир якобы не распространяется географическое понятие "Курильские острова", которое зафиксировано в Сан-Францискском мирном договоре, не выдерживают критики.
      В ходе Сан-Францискской мирной конференции в беседах с государственным секретарем США Даллесом глава японской делегации Иосида в неофициальном порядке зондировал вопрос о возможности исключить Итуруп и Кунашир из понятия "Курильские острова". Но эти притязания "остались без внимания"41. США опасались тогда ставить этот вопрос на обсуждение участников мирной конференции, зная, что подобное притязание японской стороны лишено правового обоснования и может отрицательно сказаться на итогах конференции. Только пятью годами позже японской стороне удалось склонить правительство США высказать в меморандуме от 7 сентября 1956 г. точку зрения о том, что о-ва Итуруп и Кунашир в прошлом являлись "исконной японской территорией"42. Но и это по существу ничего не меняло, так как осталась в силе ст. 2 Сан-Францискского договора, согласно которой Япония отказалась от всех прав, правооснований и претензий на Курильские острова.
      В мемуарах участников переговоров отмечался тот факт, что японская делегация первоначально была уполномочена подписать мирный договор на условиях распространения суверенитета Японии на Хабомаи и Сикотан и тем самым завершить дискуссию по территориальному вопросу43. Однако из-за противодействия США и противников нормализации японо-советских отношений в самой Японии подписание мирного договора было тогда сорвано.
      Советская сторона проявила в ходе лондонских переговоров большую выдержку и терпение, настойчиво вела работу по согласованию отдельных статей мирного договора. В результате было согласовано 9 из 12 статей советского проекта договора. В частности, была достигнута договоренность по преамбуле мирного договора, по статьям о решении международных споров мирными средствами, об отказе от репараций и взаимных претензий, о невмешательстве во внутренние дела договаривающихся сторон, об экономических отношениях и о заключении соглашения по рыболовству, а также о порядке ратификации и времени вступления в силу мирного договора. Японская же сторона не стремилась к быстрому завершению переговоров и намеренно затягивала их44. Премьер-министр Японии Хатояма был фактически отстранен от руководства переговорами и даже не получал из-за саботажа, проводимого его противниками, объективной информации о них45.
      Причина неудачи лондонских переговоров заключалась прежде всего в том, что Япония в то время делала лишь первые робкие попытки проводить самостоятельную внешнюю политику. В то же время в правящих кругах страны оставались неустраненными серьезные разногласия по вопросу о японо-советских отношениях. Фракция Иосида, недовольная приходом к власти Хатояма, активно противодействовала всем мероприятиям его кабинета, стремилась вынудить его уйти в отставку. Министр иностранных дел Сигэмицу рассматривал предвыборные обещания и заявления премьера о нормализации отношений с Советским Союзом лишь как маневр, обеспечивший консервативным кругам большинство голосов избирателей на парламентских выборах в 1954 году.
      Японский представитель в Лондоне Мацумото, хотя и был сторонником линии Хатояма, однако находился под постоянным нажимом противников нормализации японо-советских отношений и поэтому занимал выжидательную позицию. Будучи одновременно и дипломатом, и депутатом парламента, он прислушивался не только к инструкциям премьер-министра, но и министра иностранных дел, значительно отличавшимся друг от друга, а также к ходу парламентских дебатов в Японии. Мацумото в одной из бесед с Маликом признавал, что "на его позицию влияет внутриполитическое положение в стране. Кабинет Хатояма... является кабинетом меньшинства, и поэтому он, Хатояма, вынужден считаться с мнением многих политических групп и течений в Японии"46.
      Тактики затягивания переговоров японская сторона придерживалась вплоть до весны 1956 года. После 23 совместных заседаний 20 марта 1956 г. лондонские переговоры были прерваны.
      Между тем политические круги Японии, испытывая мощное давление со стороны широких слоев своего народа, все более убеждались в том, что путь к независимости страны, к ее выходу на широкую международную арену лежит через нормализацию японо-советских отношений.
      В апреле - мае 1956 г. делегация японских рыбопромышленных кругов во главе с министром земледелия и лесоводства Японии Коно посетила Советский Союз и обсудила с советскими представителями вопросы рыболовства в северо-западной части Тихого океана и оказания помощи людям, терпящим бедствие на море. Несмотря на то, что переговоры о восстановлении дипломатических отношений были прерваны, Советское правительство 14 мая подписало в Москве советско-японскую конвенцию по рыболовству в открытом море в северо-западной части Тихого океана и соглашение по оказанию помощи людям, терпящим бедствие на море. Обе стороны договорились о том, что считают необходимым в самое ближайшее время, но не позднее 31 июля 1956 г., возобновить переговоры о нормализации советско-японских отношений47. Предусматривалось, в частности, что оба документа войдут в силу одновременно с подписанием мирного договора или восстановлением дипломатических отношений между СССР и Японией.
      Направляя в Москву Коно, сторонника нормализации японо-советских отношений, Хатояма, помимо урегулирования вопросов, связанных с рыболовством, преследовал также цель установить прямые контакты с Советским правительством по вопросам, связанным с продолжением переговоров о нормализации японо-советских отношений. Как писал Коно в своих мемуарах, Хатояма, направляя его в СССР, сказал ему: "Конечно, рыба - штука важная, но наступило такое время, когда нужно решить основной вопрос, вопрос о нормализации отношений между двумя странами. Поэтому возможно, что и мне придется поехать в Москву. Вот почему я и хотел бы, чтобы вы сейчас отправились в Советский Союз выяснить его точку зрения и все обстоятельства на месте"48.
      Пребывание в Москве делегации во главе с Коно способствовало решению вопроса о фактическом признании официальным советским учреждением представительства СССР в Токио, которое игнорировалось МИД Японии в течение четырех лет после вступления в силу Сан-Францискского мирного договора. Возглавить представительство было поручено автору данной статьи в ранге чрезвычайного и полномочного посланника I класса.
      На решение японского правительства возобновить переговоры о нормализации японо-советских отношений и согласиться на приезд в Токио официального советского представителя оказал влияние ряд факторов, в том числе рост в стране широкого движения за нормализацию отношений, в котором принимали участие представители деловых кругов, почти все политические партии, интеллигенция, студенчество, профессиональные союзы, различные общественные организации.
      В конце 1955 г. в результате слияния правых партий в единую либерально-демократическую партию, лидером которой был избран Хатояма, его сторонники несколько укрепили свои позиции в правительстве и парламенте. В начале июля 1956 г. прошли очередные выборы в верхнюю палату парламента, и правительство было серьезно обеспокоено резкой критикой со стороны кандидатов оппозиционных партий. Основой для нее послужило невыполнение правительством обязательства о нормализации отношений с СССР. Во многих избирательных округах кандидаты от либерально-демократической партии, выступавшие против нормализации японо-советских отношений, потерпели поражение.
      Большое влияние на мобилизацию общественного мнения Японии в пользу быстрейшей нормализации отношений с СССР оказал визит в Советский Союз японской парламентской делегации, возглавляемой депутатами парламента Китамура Токутаро (Либерально-демократическая партия) и Номидзо Масару (Социалистическая партия) осенью 1955 г. по приглашению Верховного Совета СССР. На возобновление японо-советских переговоров о нормализации двусторонних отношений влиял также усилившийся нажим на правительство Японии со стороны рыбопромышленников и деловых кругов, заинтересованных в развитии рыболовного промысла в северо-западной части Тихого океана, в закупке сырья в СССР и продаже ему японских промышленных товаров.
      Важным фактором, действовавшим в направлении ускорения нормализации японо- советских отношений, явилось также общее ослабление международной напряженности, чему в немалой степени содействовали женевское совещание руководителей четырех держав (1954 г.), рассматривавшее вопрос о мирном урегулировании в Корее и восстановлении мира в Индокитае, установление дружественных отношений СССР со странами Азии, в том числе с Индией и Биэмой, итоги Бандунгской конференции стран Азии и Африки (апрель 1955 г.) и другие события.
      Советское правительство, стремясь к укреплению мира на Дальнем Востоке и в интересах развития добрососедских отношений с Японией, сочло возможным удовлетворить пожелания ее рыбопромышленных кругов о разрешении лова лососевых в путину 1956 г., не дожидаясь вступления в силу мирного договора или восстановления дипломатических отношений между двумя странами, как это предусматривалось конвенцией о рыболовстве в открытом море в северо-западной части Тихого океана. Вскоре по прибытии в Токио главой советского представительства было выдано 1027 разрешений японским рыбакам на лов лососевых в путину 1956 года.
      Дружественная позиция СССР способствовала росту симпатий к нему со стороны широких слоев японского населения. Поэтому решение правительства Японии о возобновлении не позже 31 июля 1956 г. переговоров с Советским Союзом было с большим удовлетворением воспринято широкими кругами японской общественности. 18 июля посол Японии в Лондоне Ниси через советского посла Малика сообщил Правительству СССР, что Япония готова возобновить переговоры о нормализации отношений, которые раньше велись в Лондоне. 21 июля Советское правительство ответило согласием на продолжение переговоров в Москве.
      Противники нормализации японо-советских отношений встретили решение кабинета Хатояма о возобновлении переговоров с СССР активизацией своей деятельности, направленной на их срыв. Еще 24 мая лидеры враждебных Хатояма группировок созвали в Токио "совещание старых дипломатов" для обсуждения вопроса о нормализации отношений. На нем присутствовали дипломаты, в прошлом активно содействовавшие осуществлению японской экспансионистской политики, такие, как бывшие премьеры страны Иосида и Асида, адмирал Номура, и др. Участники этого совещания выступили против предстоящих переговоров с СССР и обрушились с нападками на внешнюю политику кабинета Хатояма. Однако, как сообщала 26 мая 1956 г. газета "Ниппон таймс", "премьер-министр Хатояма подтвердил свою решимость добиваться мира с Советским Союзом и коммунистическим Китаем".
      По мере приближения начала переговоров деятельность противников нормализации советско-японских отношений принимала все более враждебный характер. Они, в частности, чинили всяческие препятствия нормальной работе советского представительства в Токио. Летом 1956 г. у здания представительства СССР трижды устраивались антисоветские демонстрации.
      Накануне отъезда японской делегации в Москву развернулась борьба между отдельными группировками Либерально-демократической партии по вопросу о составе японской делегации на предстоящих переговорах. Возглавить делегацию неожиданно согласился сам министр иностранных дел Японии Сигэмицу, ранее категорически отказывавшийся от поездки в Москву. Его готовность возглавить делегацию не вызвала большого энтузиазма у фракции Хатояма-Коно, поскольку его деятельность давно служила объектом резкой критики со стороны не только оппозиции, но и многих депутатов, членов Либерально-демократической партии.
      Сигэмицу, отражая настроения крайне правых элементов в партии, хотел по-прежнему применять тактику затягивания переговоров. Поэтому с целью обеспечения точного выполнения главой делегации инструкций японского правительства было решено направить на переговоры второго полномочного представителя - депутата нижней палаты Мацумото, представлявшего Японию на лондонских переговорах. Таким образом достигался определенный компромисс между конфликтовавшими группировками в либерально-демократической партии и правительстве Японии.
      Как говорится в мемуарах Мацумото49, утвержденные правительством инструкции для делегации предусматривали, чтобы уже в начале переговоров японская делегация повторно предъявила известные территориальные притязания. По получении отказа советской стороны (а в том, что японские территориальные притязания будут вновь решительно отвергнуты, никто в правительстве не сомневался) делегация должна была запросить дальнейших указаний из Токио. Такая тактика, по мнению некоторых членов японского правительства, позволяла смягчить нападки на него со стороны противников нормализации отношений с СССР, обвинявших Хатояма в нежелании добиваться передачи Японии Южных Курил. Предполагалось, что по получении телеграммы от Сигэмицу, подтверждавшей неизменность позиции Советского Союза в территориальном вопросе и запрашивавшей дальнейших указаний, Хатояма проведет специальное заседание кабинета в присутствии представителей всех группировок Либерально-демократической партии для утверждения новых инструкций, предусматривавших достижение соглашения с СССР.
      На заседании 1 августа в Москве японская делегация предложила, чтобы в тексте мирного договора, в частности в статье, посвященной территориальному вопросу, было записано согласие СССР на передачу Японии островов Итуруп и Кунашир при условии отказа Японии от претензий на Южный Сахалин и другие Курильские острова. Это предложение ничем не отличалось от предложений, сделанных год назад Мацумото в Лондоне и еще тогда решительно отвергнутых советской стороной. Естественно, что и на переговорах в Москве это предложение вновь было отклонено как совершенно безосновательное и идущее вразрез с решениями союзных держав военного и послевоенного времени, а также актом о капитуляции Японии. Японская позиция противоречила и Сан-Францискскому договору.
      Во время последующих встреч японских представителей с советскими руководителями, в том числе на высшем уровне, прогресс по территориальному вопросу не был достигнут. В переговорах наступил момент, когда японская делегация, исчерпав все свои "доводы", пришла к выводу о необходимости завершения переговоров, готова была подписать мирный договор и тем самым выполнить обещания, данные своему народу перед отъездом в Москву. Принципиальная линия СССР на переговорах, отклонение явно неправомерных притязаний японской стороны обезоруживали Сигэмицу, который 11 августа был уже склонен прекратить бесплодную дискуссию по территориальному вопросу и подписать мирный договор, тем более что по остальным статьям практически расхождений между сторонами не было.
      12 августа Сигэмицу, информируя Токио о ходе переговоров в Москве, сообщал, что "переговоры уже пришли к концу. Дискуссии исчерпаны. Все, что можно было сделать, сделано. Необходимо определить нашу линию поведения. Дальнейшая оттяжка способна лишь больно ударить по нашему престижу и поставить нас в неудобное положение. Не исключено, что вопрос о передаче нам островов Хабомаи и Сикотан будет поставлен под сомнение"50.
      Как вспоминал спустя четыре года один из видных членов кабинета Хатояма и его преемник на посту премьер-министра Т. Исибаси, "когда велись переговоры между Японией и Советским Союзом, министр иностранных дел Сигэмицу заявил, что Япония отказалась от южнокурильских островов по Сан-Францискскому мирному договору. На этом основании он запросил инструкций правительства, рекомендуя пойти на заключение мирного договора, отказавшись от Итурупа и Кунашира, с тем, однако, что Хабомаи и Сикотан будут переданы Японии, Однако в то время мы отвергли предложение Сигэмицу"51.
      Естественно, Исибаси не пишет, что такое решение было принято под давлением США. 19 августа 1956 г. Сигэмицу, находясь в Лондоне на конференции по Суэцкому каналу, посетил американское посольство и информировал Даллеса о ходе московских переговоров. Даллес от имени своего правительства заявил, что в случае подписания Японией мирного договора с СССР, в котором Япония согласится признать Южный Сахалин и Курилы частью территории Советского Союза, США навечно сохранят в своем владении о-ва Рюкю (самый большой из них - Окинава уже давно был превращен американцами в свою крупнейшую авиабазу на Дальнем Востоке).
      За несколько дней до заявления Даллеса госдепартамент США выступил с аналогичным демаршем перед японским посольством в Вашингтоне, а американское посольство в Токио - перед МИД Японии. Генеральный секретарь японского кабинета Немото Рютаро в своем выступлении 30 августа 1956 г. признал, что 13 августа, то есть когда в Москве еще велись переговоры, заместитель помощника госсекретаря США В. Себолд пригласил японского посланника в Вашингтоне Сима Сигэнобу "для обсуждения с ним вопросов о применении статьи 26 Сан-Францискского договора"52, якобы препятствующей Японии самостоятельно договариваться с другими странами, и прежде всего с СССР, о мирном урегулировании взаимных претензий.
      25 августа в Лондоне Даллес вновь обсуждал с Сигэмицу, на этот раз в присутствии американского посла в Москве Ч. Болена, ход японо-советских переговоров и подтвердил ранее высказанную им точку зрения по этому вопросу. Наконец, во время нового свидания с Сигэмицу в Лондоне Даллес, ссылаясь на ст. 26 Сан-Францискского мирного договора, категорически потребовал от японского правительства отказаться от урегулирования территориального вопроса с Советским Союзом, заявив, что условия вышеупомянутой статьи запрещают Японии предоставлять странам, не подписавшим Сан- Францискский договор, "более благоприятные условия", чем странам - участницам этого договора. "По этому вопросу, - вспоминает Мацумото, - и в прошлом в посольство Японии в Вашингтоне поступали представления со стороны госдепартамента США"53.
      Эти акции американской дипломатии со всей очевидностью показывали, что США стремились не допустить положительного исхода московских переговоров. Они ставили задачу по мере возможности помешать нормализации японо-советских отношений. В случае, если им все-таки не удалось бы воспрепятствовать заключению японо-советского мирного договора, то они попытались бы оставить "территориальный вопрос" неурегулированным и тем самым вбить клин в японо-советские отношения, а в будущем, возможно, и использовать это как предлог для вмешательства США в переговоры Японии с СССР54.
      Реваншистские и крайне правые группировки в Японии стали требовать от правительства передачи вопроса о территориальных притязаниях к СССР на рассмотрение международной конференции, на которую предлагалось пригласить государства - участников Сан-Францискского договора. По замыслу этих группировок, конференция должна была пересмотреть статьи этого договора об отказе Японии от Южного Сахалина и Курильских островов. Однако даже наиболее воинственно настроенные антисоветские круги на Западе понимали всю абсурдность подобной акции.
      Заявления официальных американских представителей о намерении США отторгнуть от Японии о-ва Рюкю и вмешательство Даллеса в ход японо-советских переговоров вызвали всеобщее возмущение в Японии. Почти все средства массовой информации осудили заявление Даллеса, рассматривая его как попытку нажима на японское правительство с целью срыва японо-советских переговоров.
      Правительство страны оказалось в исключительно трудном положении. Противники нормализации японо-советских отношений пытались добиться отставки кабинета Хатояма. С этой целью они провели сбор подписей среди представителей деловых и финансовых кругов. 7 сентября правительству была вручена петиция с требованием об отставке, подписанная 78 руководителями крупных торгово-промышленных фирм, связанных с американским капиталом. В Токио расклеивались плакаты, содержавшие провокационные выпады против Хатояма и Коно, а также представительства СССР в Японии, раздавались призывы не допускать поездки Хатояма в Москву для окончательного урегулирования японо-советских отношений. С самолета над Токио разбрасывались десятки тысяч антисоветских листовок.
      Однако правительство Хатояма проявило твердость. "Проблема завершения японо- советских переговоров рассматривалась всем японским народом как самая первоочередная задача"55, - подчеркивал в своих мемуарах Мацумото. Правительство резко осудило подачу петиции руководителями торгово-промышленных компаний и объявило выговор трем подписавшим этот документ лицам, связанным с правительственными и полуправительственными компаниями. Эти действия кабинета получили одобрение со стороны японской общественности, требовавшей быстрейшего урегулирования отношений с Советским Союзом. Резиденцию премьер-министра в эти дни посещали делегации различных общественных организаций, полностью поддерживавших решимость правительства завершить нормализацию японо-советских отношений. Опираясь на широкую поддержку общественного мнения, японское правительство вскоре по возвращении Сигэмицу из Лондона стало активно изучать вопрос о возможности возобновления переговоров с Советским Союзом.
      В этой связи в неофициальных беседах с главой представительства СССР в Японии Коно и министр без портфеля, начальник правительственного бюро экономического планирования Т. Такасаки, исполнявший во время отсутствия Сигэмицу обязанности министра иностранных дел, интересовались мнением Советского правительства о возможности урегулирования отношений между обеими странами без заключения официального мирного договора. Следствием этих бесед явилось послание премьер-министра Японии Председателю Совета Министров СССР от 11 сентября 1956 г., в котором Хатояма просил подтвердить высказанные представителем Советского правительства в Токио условия урегулирования отношений между СССР и Японией. "Учитывая ход переговоров между обоими государствами, - писал Хагояма, - я имею честь сообщить Вам, что Япония, при условии, что переговоры по территориальному вопросу будут продолжаться в будущем, готова приступить к переговорам в целях нормализации отношений между обеими странами в том случае, если Советский Союз заранее выразит свое согласие со следующими 5 пунктами: 1) прекращение состояния войны между обеими странами, 2) взаимный обмен посольствами, 3) немедленная репатриация задерживаемых японских граждан, 4) вступление в силу рыболовной конвенции и 5) поддержка Советским Союзом приема Японии в ООН"56.
      На это послание Председатель Совета Министров СССР ответил письмом от 13 сентября 1956 г., в котором сообщал, что Советское правительство подтверждает свою готовность возобновить в Москве переговоры без заключения в настоящее время мирного договора. Предложенная японской стороной формула нормализации отношений в тот момент более всего устраивала правительство Хатояма, поскольку она обезоруживала внешних и внутренних противников нормализации: США лишались формального повода для осуществления своей угрозы об отторжении от Японии о-ов Рюкю, а шовинистически настроенные элементы внутри страны не могли далее препятствовать восстановлению дипломатических отношений между Японией и СССР.
      7 октября Хатояма в сопровождении Коно, Мацумото, советников и экспертов вылетел в Москву. Переговоры проходили с 13 по 19 октября 1956 года. В них приняли участие руководители КПСС и Советского правительства - Н. С. Хрущев, Н. А. Булганин, А. И. Микоян, Д. Т. Шепилов и др.
      Как указывалось в подписанной обеими сторонами 19 октября 1956 г. Совместной декларации СССР и Японии, оба государства полностью согласились, что восстановление дипломатических отношений между ними будет служить развитию взаимопонимания и сотрудничества между обоими государствами в интересах мира и безопасности на Дальнем Востоке. Было достигнуто соглашение о том, что состояние войны между СССР и Японией прекращается со дня вступления в силу Совместной декларации (т. е. со дня обмена ратификационными грамотами) и что между СССР и Японией восстанавливаются дипломатические и консульские отношения.
      СССР и Япония подтвердили, что они в своих отношениях будут руководствоваться принципами Устава ООН, в частности его ст. 2, - разрешать свои споры мирными средствами таким образом, чтобы не подвергать угрозе международный мир, безопасность и справедливость; воздерживаться в международных отношениях от угрозы силой или ее применения как против территориальной неприкосновенности или политической независимости любого государства, так и каким-либо другим образом, несовместимым с целями ООН.
      СССР и Япония подтвердили, что в соответствии со ст. 51 Устава ООН каждое из государств имеет неотъемлемое право на индивидуальную или коллективную самооборону. Обе стороны взяли на себя обязательство не вмешиваться прямо или косвенно во внутренние дела друг друга по любым мотивам экономического, политического или идеологического характера. СССР брал на себя обязательство поддержать просьбу Японии о принятии ее в члены ООН, обещал со вступлением в силу Совместной декларации освободить и репатриировать всех осужденных в СССР японских граждан.
      Советский Союз отказался от всех репарационных претензий к Японии. СССР и Япония взаимно отказывались от всех претензий, возникших в результате войны с 9 августа 1945 г., соответственно со стороны своего государства, его организаций и граждан к другому государству, его организациям и гражданам. Обе стороны согласились в возможно короткий срок вступить в переговоры о заключении договора или соглашений, для того чтобы поставить на прочную и дружественную основу их отношения в области торговли, торгового мореплавания и других коммерческих взаимоотношений и продолжить после восстановления дипломатических отношений переговоры о заключении мирного договора. Идя навстречу пожеланиям Японии и учитывая интересы японского государства, Советский Союз соглашался на передачу Японии островов Хабомаи и Сикотан, с тем, однако, что фактическая их передача будет произведена после заключения мирного договора между СССР и Японией57. Одновременно с Совместной декларацией был подписан протокол о развитии торговли и взаимном предоставлении режима наиболее благоприятствуемой нации.
      Известие об успешном завершении переговоров и подписании Совместной декларации было с огромным удовлетворением встречено японским народом. Только правые группировки не прекращали своей подрывной деятельности, направленной на срыв ратификации Совместной декларации. Помимо враждебных выступлений членов этих группировок в парламенте и на заседаниях Либерально-демократической партии (бывших премьеров Иосида и Асида, бывшего министра финансов Икэда, бывшего посла Японии в США Номура и др.) ими широко использовалась реакционная пресса, критиковавшая Хатояма и его окружение за "пособничество коммунизму в Японии", требовавшая его отставки и призывавшая не допускать учреждения в Токио советского посольства, поскольку оно якобы будет "направлять деятельность левых элементов". 12 ноября профашистские группировки совершили налет на здание представительства СССР в Японии, пытаясь проникнуть внутрь здания. Прибывшая полиция разогнала налетчиков.
      Несмотря на противодействие ультраправых сил, 27 ноября нижняя палата японского парламента единогласно ратифицировала Совместную декларацию, протокол о развитии торговли, конвенцию о рыболовстве и соглашение о сотрудничестве при спасении людей, терпящих бедствие на море. За ратификацию проголосовали все 365 присутствовавших на заседании депутатов; члены группировок, выступавших против нормализации японо-советских отношений, общим числом около 60 человек, демонстративно не явились на заседание. 3 декабря японо-советские соглашения 224 голосами против 3 были ратифицированы верхней палатой парламента. 8 декабря император Хирохито утвердил ратификацию Совместной декларации и других документов, касающихся нормализации японо-советских отношений. В тот же день советско-японские документы ратифицировал Президиум Верховного Совета СССР.
      12 декабря в МИД Японии заместитель министра иностранных дел СССР Н. Т. Федоренко и министр иностранных дел Японии Сигэмицу обменялись ратификационными грамотами Совместной декларации СССР и Японии, а также протокола между СССР и Японией о развитии торговли и взаимном предоставлении режима наиболее благоприятствуемой нации. По условиям Совместной декларации и протокола они вступали в силу в день обмена ратификационными грамотами. 14 декабря МИД Японии был извещен о закрытии с 12 декабря представительства СССР в Токио, об открытии посольства СССР и о назначении автора этих строк временным поверенным в делах СССР в Японии. 10 февраля 1957 г. в Токио прибыл первый после; восстановления советско-японских отношений чрезвычайный и полномочный посол СССР в Японии И. Ф. Тевосян.
      В результате нормализации советско-японских отношений еще в декабре 1956 г. в Японию вернулись из Советского Союза свыше 100 осужденных японских военных преступников, досрочно освобожденных из мест заключения в соответствии с изданным Президиумом Верховного Совета СССР Указом об амнистии. 18 декабря 1956 г. при поддержке Советского Союза Япония на XI сессии Генеральной Ассамблеи ООН была принята в члены ООН.
      С подписанием Совместной декларации завершился важный этап в истории советско- японских отношений. Усилия СССР и реалистически настроенных политических и деловых кругов и прогрессивной общественности Японии увенчались успехом.
      Со времени вступления в силу Совместной декларации СССР и Японии прошло более 30 лет. В обеих странах, да и во всем мире за эти годы произошли огромные изменения. В конце 50-х годов советско-японские отношения начали было приобретать динамизм во всех областях - торгово-экономической, культурной, общественно-политической. Однако в связи с подписанием 19 января 1960 г. Договора о взаимном сотрудничестве и безопасности между Японией и США Советское правительство 27 января 1960 г. направило правительству Японии Памятную записку, в которой расценивало заключение Японией нового военного договора с США как "подтачивающего устои на Дальнем Востоке, создающего препятствия развитию советско-японских отношений". В Памятной записке этот договор квалифицировался как фактически лишающий Японию независимости и узаконивающий пребывание на ее земле иностранных войск, как направленный против СССР и КНР.
      Советское правительство заявляло, что "только при условии вывода всех иностранных войск с территории Японии и подписания мирного договора между СССР и Японией острова Хабомаи и Сикотан будут переданы Японии, как это было предусмотрено Совместной декларацией СССР и Японии от 19 октября 1956 г."58. Советское правительство, говорилось в Памятной записке, "не может содействовать тому, чтобы передачей указанных островов Японии была бы расширена территория, используемая иностранными войсками".
      Предпринимая такой шаг, Хрущев, по всей видимости, исходил не только из соображений противодействия военному союзу США и Японии, направленному на возрождение военного потенциала Японии, но и из стремления поддержать широкое движение протеста японской общественности против договора с США, развернувшееся в Японии с конца 1959 г., когда стал известен текст подготавливавшегося договора. Определенную роль играло и стремление Хрущева продемонстрировать солидарность СССР с КНР. Дело в том, что отношение Китая к Советскому Союзу стало в то время заметно ухудшаться. Китайское руководство открыто обвиняло Хрущева в "сговоре с США", отказе от борьбы с империализмом, в "ревизионизме". Однако, как показало время, Памятная записка Советского правительства от 19 января 1960 г. отнюдь не способствовала улучшению ни советско-японских, ни советско-китайских отношений.
      В то же время военно-политический союз между Японией и США и сегодня продолжает вызывать серьезное беспокойство соседних с Японией государств Азиатско- Тихоокеанского региона, в первую очередь вследствие того, что в рамках этого союза Япония усиленно наращивает свою военную мощь, и под предлогом необходимости обороны от "советской угрозы" начал возрождаться японский милитаризм. Советский Союз не мог оставаться сторонним наблюдателем этого процесса. Выступая в Красноярске 17 сентября 1988 г., М. С. Горбачев говорил, что "японцы вроде бы доказали, что в современном мире можно идти к статусу великой державы, не опираясь на милитаризм. Естественно, возникает вопрос: зачем же дискредитировать этот свой уникальный и столь поучительный для всего человечества опыт?"59.
      Сменявшие друг друга после отставки Хатояма правительства Японии, однозначно придерживаясь курса правящей Либерально-демократической партии на "неразделение политики и экономики", продолжали блокировать развитие крупномасштабных торгово- экономических, научно-технических и культурных связей между Японией и Советским Союзом, выжидая уступок с его стороны в вопросе о "северных территориях". Для оказания постоянного нажима на СССР в данном вопросе японские правящие круги в 1981 г. официально объявили 7 февраля днем борьбы за возвращение "северных островов". Правительство Японии стремится вовлечь в это движение все большее число жителей страны.
      Историческая память как советского, так и японского народов хранит немало горьких воспоминаний о прошлых конфликтах. Этим в какой-то мере можно объяснить и нынешнюю тупиковую ситуацию с заключением между двумя странами мирного договора.
      В СССР хорошо понимают стратегическое значение островов Хабомаи, Сикотан, Кунашир и Итуруп. В 1904 г. они явились базой для ведения военных операций против России - с о. Сикотан был высажен японский десант на Камчатку. 26 ноября 1941 г. именно с баз на Курилах японский флот отправился для нападения на Пёрл-Харбор. В годы Великой Отечественной войны с Курильских островов и Южного Сахалина японские военно-морские силы совершали пиратские нападения на советские торговые суда в дальневосточных водах. Курильские острова стали замком, который закрывал для нашей страны выход в океан, а также к портам Камчатки и Чукотки.
      Во время проходивших за последние годы визитов в Японию советских руководителей, в ходе бесед, имевших место в Москве с видными японскими деятелями, на международной встрече во Владивостоке "Азиатско-Тихоокеанский регион: диалог, мир, сотрудничество", состоявшейся осенью 1988 г., и на других международных форумах продолжался поиск взаимоприемлемых решений для преодоления имеющихся разногласий, высказывались конкретные предложения о поэтапном развитии советско-японских отношений в экономической, культурной и иных областях.
      В связи с сообщением., что в 1991 г. ожидается визит Президента СССР М. С. Горбачева в Японию, в нашей стране, в деловых, политических и общественных кругах Японии активизировались поиски путей вывода отношений между двумя странами на уровень, который соответствовал бы требованиям времени и складывающейся и международных отношениях обстановке устранения конфронтации, смягчения напряженности, роста взаимопонимания и доверия.
      В советских средствах массовой информации в последнее время высказываются различные, порой диаметрально противоположные мнения относительно того, как следовало бы устранить препятствия, лежащие на пути развития добрососедских отношений с Японией. Некоторые придерживаются того мнения, что в настоящее время нет оснований для пересмотра итогов второй мировой войны, что даже в Сан-Францискском мирном договоре содержится отказ Японии от каких-либо прав как на Южный Сахалин, так и на Курильские острова. Что касается искусственно раздуваемой в Японии кампании за возврат "северных территорий", то она является не чем иным, как попыткой пересмотреть итоги войны.
      Некоторые советские политологи полагают, что не только не следует идти на удовлетворение территориальных притязаний Японии, но и следовало бы отказаться от идеи скорого и радикального углубления хозяйственных связей с нею и ориентироваться на развитие этих отношений с Южной Кореей. Эти авторы предлагают активизировать советско-американские консультации по японской проблематике с тем, чтобы США проявили более взвешенное отношение к японскому тезису о "советской угрозе", под предлогом которой происходит возрождение японского милитаризма60.
      Заслуживают серьезного внимания и соображения тех, кто признает наличие территориальной проблемы и предлагает поэтапное ее разрешение в течение 15 - 20 последующих лет то ли в форме совместного протектората, или кондоминиума СССР и Японии над спорными островами, или предоставление им полной самостоятельности с превращением их в зону свободного предпринимательства. Некоторые предлагают Хабомаи и Сикотан передать Японии и вынести вопрос об Итурупе и Кунашире на общенародный плебисцит. Кое-кто предлагает просто отдать эти острова Японии в обмен на экономическую помощь Советскому Союзу или продать их Японии за сходную цену и на вырученные средства приобретать товары народного потребления. Раздаются голоса и в пользу превращения спорных островов в "международный экологический заповедник".
      Ряд реалистически мыслящих политиков и общественных деятелей Японии полагают, что в условиях продолжающихся серьезных изменений во взаимоотношениях СССР с США, Канадой, европейскими странами, с КНР и Южной Кореей замороженное состояние отношений между СССР и Японией является анахронизмом, и выступают с рядом конструктивных предложений, направленных на улучшение японо-советских отношений. Одни предлагают оставить без изменений принцип "неразделения политики и экономики" до тех пор, пока СССР не согласится передать Японии "северные территории", но зато потом оказать СССР щедрую экономическую помощь, поделиться "ноу-хау" в области управления, пойти на широкий обмен специалистами и на иную "интеллектуальную поддержку"; другие считают необходимым отойти от этого принципа и в первую очередь добиться возвращения Хабомаи и Сикотана, а вопрос о Кунашире и Итурупе отложить на будущее. Находятся и сторонники полного пересмотра ст. 2 Сан-Францискского договора, требующие безоговорочной передачи Японии Южного Сахалина и всех Курильских островов. Некоторые японские авторы предлагают купить у Советского Союза ряд островов Курильской гряды.
      В свете столь значительного разброса взглядов и мнений по вопросу о будущности советско-японских отношений на пути заключения советско-японского мирного договора предстоит преодолеть еще немало трудностей. Поэтому этот вопрос нельзя, наверное, считать первоочередной задачей. К тому же вопрос о мирном договоре не может решаться вне контекста проблемы обеспечения безопасности в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Представляется, что на нынешнем этапе следовало бы шаг за шагом развивать связи между двумя странами во всех областях - в торговле, культуре, образовании, науке, совместном предпринимательстве, экологии, сохранении и приумножении природных ресурсов, в частности рыбных, в проведении совместных исследований в области природы землетрясений, цунами и вулканической активности и т. д., продолжать вести политический диалог и поиск приемлемых компромиссов, создавая тем самым атмосферу доброжелательства и добрососедства, в условиях которой со временем станет возможным переход к решению более сложных проблем, включая и вопрос о территориальном урегулировании двусторонних отношений.
      Примечания
      1. Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны 1941 -1945 гг. Т. II. Тегеранская конференция руководителей трех союзных держав - СССР, США и Великобритании (28 ноября - 1 декабря 1943 г.). Сб. док. М. 1978, с. 95.
      2. Советско-американские отношения во время Великой Отечественной войны 1941 - 1945 гг. Док. и м-лы. Т. 2. 1944 - 1945. М. 1984, с. 272.
      3. Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны 1941 - 1945 гг. Т. IV. Крымская конференция руководителей трех союзных держав - СССР, США и Великобритании (4 - 11 февраля 1945 г.). Сб. док. М. 1979, с. 140 - 141.
      4. Там же, с. 273.
      5. АВП СССР, ф. 06, оп. 2, пор. N 18, п. 3, л. 45.
      6. Там же, лл. 34, 85.
      7. Там же, оп. 3, пор. N 383, п. 28, л. 16.
      8. Там же, оп. 52а, п. 458, д. 2, л. 169.
      9. См.: СССР и Япония. М. 1987, с. 222; Иванов М. И. Япония в годы войны. Записки очевидца. М. 1978.
      10. Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны 1941 - 1945 гг. Т. VI. Берлинская (Потсдамская) конференция руководителей трех союзных держав - СССР, США и Великобритании (17 июля - 2 августа 1945 г.). Сб. док. М 1980, с. 382.
      11. См. Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Т. III. М. 1947, с. 56.
      12. Сборник документов (Каирская декларация, Крымское соглашение, Потсдамская декларация, Решение Московского совещания министров иностранных дел и другие документы, связанные с капитуляцией Японии) 1943 - 1946 гг. М. 1947, с. 24.
      13. Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны 1941 - 1945 гг. Т. VI, с. 482 - 483.
      14. Сборник нот и заявлений правительств СССР, США, Китая, Англии и других стран по вопросу мирного урегулирования для Японии. Июль 1947 - июль 1951. М. 1951, с. 35 - 36.
      15. Правда, 31.VIII.1947.
      16. Правда, 11. II.1951.
      17. Большинство их не принимало прямого участия в войне с Японией (21 государство Латинской Америки, 7 стран Африки).
      18. Текст договора был издан в Лондоне на английском, испанском и французском языках (см. АВП СССР, ф. 146, оп. 44, пор. N 5, п. 149).
      19. Там же, ф. 048, оп. 31г, п. 11, д. 1.
      20. Правда, 13.IX.1954.
      21. См. Кутаков Л. Н. Внешняя политика и дипломатия Японии. М. 1964, с. 284.
      22. Там же, с. 286 - 287.
      23. См. История внешней политики СССР. 1945 - 1980. Т. 2. М 1981, с. 224.
      24. Мацумото С. Радуга из Москвы. Токио. 1966, с. 27 (на яп. яз.).
      25. АВП СССР, ф. 146, оп. 44, пор. N 4, п. 149, лл. 72 - 73.
      26. Там же, пор. N 3, п. 149, лл. 11 - 14.
      27. Там же, д. 3, л. 19.
      28. Правда, 22.IV.1950.
      29. Vishwanathan S. Normalization of Japanese-Soviet Relations 1945 - 1970. Florida. 1973, p. 88.
      30. См. АВП СССР, ф. 146, оп. 44, п. 149, д. 3, л. 16.
      31. Там же, лл. 32, 47.
      32. Там же, лл. 18, 22, 36.
      33. Мацумото С. Ук. соч., с. 14.
      34. Ниидзэки К. Три волны в японо-советских отношениях. - Проблемы Дальнего Востока, 1990, N 1.
      35. АВП СССР, ф. 146, оп. 44, п. 149, д. 3, л. 39. Развивая эту тему после окончания официального заседания делегаций, Мацумото намекнул Малику на согласие Японии демилитаризовать острова Хабомаи, Сикотан, Кунашир и Итуруп в случае их возвращения Японии. В ответ Малик сказал, что "возвращение Хабомаи и Сикотана - это предел, и он (Малик) не может ставить перед Советским правительством вопрос о новых уступках Японии" (см. там же, пор. N 3, п. 149, д. 146, л. 44).
      36. Мацумото С. Ук. соч., с. 65, 52, 67.
      37. Этот же тезис был 14 мая 1990 г. повторен на заседание бюджетной комиссии палаты советников японского парламента директором договорного департамента МИД Японии Х. Фукуда (Нихон Кэйдзай, 15.V. 1990).
      38. Советские историки и архивисты выявили и опубликовали документы, убедительно свидетельствующие о приоритете России в открытии и хозяйственном освоении островов Курильской гряды (см. Русские экспедиции по изучению северной части Тихого океана в первой половине XVIII в. Сб. док. М. 1984; Русские экспедиции по изучению северной части Тихого океана во второй половине XVIII в. Сб. док. М. 1989).
      39. Young S. Kim. Washington Papers, Japanese-Soviet Relations. Lnd. 1974, p. 31.
      40. Ibid., p. 22.
      41. Цит. по: Vishwanathan S. Op. cit., p. 51.
      42. Цит. по: Young S. Kim. Op. cit., p. 31.
      43. См. Мацумото С. Ук. соч.
      44. Принимая в Москве делегацию японских парламентариев 21 сентября 1955 г., Н. С. Хрущев, касаясь лондонских переговоров, заявил: "У нас создается такое впечатление, что японская сторона не проявляет особой заинтересованности в нормализации отношений между Советским Союзом и Японией и поэтому искусственно затягивает переговоры" (Правда, 24.IX.1955).
      45. См. Мацумото С. Ук. соч., с. 44.
      46. АВП СССР, ф. 146, оп. 44, п. 149, д. 3, л. 24.
      47. Правда, 16.V.1956.
      48. Коно И. Теперь можно рассказать. Токио. 1958, с. 15 (на яп. яз.).
      49. Мацумото С. Ук. соч., с. 104.
      50. Цит. по: там же, с. 110; Коно И. Ук. соч., с. 21.
      51. Цит. по: Кутаков Л. Н. Ук. соч., с. 337.
      52. Цит. по: Леонидов С. Т. Из истории нормализации советско-японских отношений после второй мировой войны. В кн.: Япония. Вопросы истории. М. 1959, с. 273.
      53. Мацумото С. Ук. соч., с. 117.
      54. Обстоятельные документальные данные о давлении американской дипломатии и лично Даллеса на японскую сторону в ходе переговоров в Лондоне в 1955 - 1956 гг. приведены в докладе английского историка Дж. Хэслэма "Москва разговаривает с Токио 1955 - 1956" на конференции по американо-советским отношениям, состоявшейся в октябре 1988 г. в университете штата Огайо (Haslam J. Moscow Talks to Tokyo 1955 - 1956. Conference on US-USSR Relations. Ohio University. 1988. October 7 - 9). Хэслэм признает, что юридические права СССР на Курильские острова бесспорны, и приводит заключение юридического департамента Форин оффис от 5 июня 1956 г., что Кунашир и Итуруп являются частью Курильских островов. Первоначальное юридическое заключение госдепартамента США по данному вопросу было идентичным британскому (заключение заместителя юридического советника госдепартамента США по политическим вопросам Сноу от 25 ноября 1949 г. см.: Foreign Relations of the United States. Vol. 7. 1949. Washington. 1976, p. 905).
      55. Мацумото С. Ук. соч., с. 119.
      56. Сборник документов и материалов по Японии (1954 - 1956 гг.). ДВО МИД СССР, 1959, с. 1.
      57. Известия, 9.XII.1956.
      58. Известия, 29. I.1960.
      59. Известия, 18.IX.1988.
      60. См. Богатуров А., Носов М. АТР и советско-американские отношения. - Международная жизнь, 1990, N 1, с. 111-112.
    • Noritake Tsuda. Human Sacrifices in Japan.
      Автор: hoplit
      Noritake Tsuda. Human Sacrifices in Japan.
      Просмотреть файл Noritake Tsuda. Human Sacrifices in Japan // The Open Court: Vol. 1918: Iss. 12, Article 6. 

      Автор hoplit Добавлен 01.12.2016 Категория Япония