• Announcements

    • Saygo

      Дисклеймер   12/10/2015

      Перед скачиванием файлов вы берете на себя обязательство использовать их только в учебной и научной деятельности.

История Китая с древнейших времен до начала XXI века: в 10 томах. T. VI. Династия Цин (1644-1911) - 2014 1.0.0

   (0 reviews)

1 Screenshot

About This File

Название: История Китая с древнейших времен до начала XXI века: в 10 томах. T. VI. Династия Цин (1644-1911) 
Год выпуска: 2014 
Автор: коллектив авторов (авторы указаны в Оглавлении, см. скриншоты в "Содержание"), ответственный редактор О. Е. Непомнин 
Издательство: Москва, Наука — Восточная литература (РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК)
ISBN: 978-5-02-036530-8, 978-5-02-036562-9 (т. VI) 
Формат: DjVu
Размер: 41,6 Mb (DjVu)
Качество: Отсканированные страницы, OCR, интерактивное оглавление
Количество страниц: 914 (чёрно-белые и цветные иллюстрации)
Язык: Русский
Тираж: 1 000 экз.

"Шестой том «Истории Китая с древнейших времен до начала XXI века» охватывает период династии Цин (1644-1911). Как и другие тома, он посвящен комплексному изучению Китая во всем многообразии жизни общества и государства. В главах части I рассматриваются в первую очередь проблемы политической истории, которые переплетаются в тексте, как и в реальной жизни, с историей экономики, политических, правовых и административных процессов, с событиями военной истории, историей дипломатии и внешней политики, с социальной историей, историей культуры, с деятельностью выдающихся личностей национального и мирового масштаба. В части II внимание сконцентрировано на вопросах духовной жизни в эпоху Цин, литературе, философии, архитектуре, живописи. Исследуются русско-китайские отношения, в том числе деятельность Российской духовной миссии в Китае и ее роль в становлении российской синологии."

00s1.thumb.jpg.fb4ba8621bff895fdba249833

00s2.thumb.jpg.ff262beb814629f737d021d21

00s3.thumb.jpg.9cdf8319d80332f81c543f460

00s4.thumb.jpg.75fb8ef63a77fe6aaf6745443

00s5.thumb.jpg.71441e71a3704b64c22b3f3a1

 

 





User Feedback

You may only provide a review once you have downloaded the file.

There are no reviews to display.

  • Similar Content

    • Тексты по военной истории Китая
      By hoplit
      Е Лун-ли. «История государства киданей». На странице 44
      На китайском
      Я правильно понимаю, что это текст, аналогичный упомянутому в статье "К вопросу о терминах «чхорэк» и «тэупхо» в корейской хронике XV «Тонгук пёнгам»"? То есть "расплавленным "железным соком" поливали", с "железный сок" - "какая-то зажигательная смесь"?
    • Переломов Л. С. Мао, легисты и конфуцианцы
      By Saygo
      Переломов Л. С. Мао, легисты и конфуцианцы // Вопросы истории. - 1975. - № 3. - С. 117-133.
      Тот факт, что острая политическая и идеологическая борьба, ведущаяся ныне в КНР, приняла форму всеобщего осуждения Конфуция, а также восхваления легизма1, сановника Шан Яна, императоров Цинь Ши-хуана и У-ди, не является случайностью. Обращение к традициям прошлого не каприз. И общественные классы, и политики часто черпают в традициях уверенность не только в законности своего рождения, но и в праве на настоящее и будущее, Особенно ярко проявляется эта закономерность на переломе истории. "Люди сами делают свою историю, - писал К. Маркс, - но они ее делают не так, как им вздумается, при обстоятельствах, которые не сами они выбрали, а которые непосредственно имеются налицо, даны им и перешли от прошлого... И как раз тогда, когда люди как будто только тем и заняты, что переделывают себя и окружающее и создают нечто еще небывалое, как раз в такие эпохи революционных кризисов они боязливо прибегают к заклинаниям, вызывая к себе на помощь духов прошлого, заимствуют у них имена, боевые лозунги, костюмы, чтобы в этом освященном древностью наряде, на этом заимствованном языке разыгрывать новую сцену всемирной истории"2.
      В Китае традиции играли и играют ту же роль, что и в других странах. В то же время они имеют и свой специфические черты: здесь значение их более глубоко, они вошли чрезвычайно прочно в жизнь народа на самых различных социальных уровнях, и к ним обращаются повседневно. Приверженность к традициям, к сложившимся нормам поведения, моральным и духовным ценностям, художественным образам давно стала одной из основных черт национального характера китайцев. Родилось это не сразу. Тому имеются определенные исторические причины, среди которых можно выделить возникновение в Китае императорской системы управления еще в III в. до н. э. и существование ее вплоть до начала XX в., культ предков, наличие конфуцианства как господствующей идеологии и системы "цзун цзу" (патронимическая система организации ячеек общества, основанных на кровном родстве). Эти компоненты активно функционировали на протяжении более двух тысяч лет. Они внедряли чувство особого уважения к традициям и подчинения им, необходимость ориентироваться во всех случаях жизни на традиции. На уровне обыденного сознания и в сфере политического мышления традиционный подход к делам не исчез и в XX в., особенно среди крестьянства, составляющего более 90% населения страны.
      А рабочий класс Китая в начале XX в. не составлял и 1% населения. То была экономически и политически отсталая, полуфеодальная, полуколониальная страна с достаточно устойчивым комплексом традиционных стереотипов поведения населения. В. И. Ленин указывал: "Чем более отсталой является страна, тем сильнее в ней мелкое земледельческое производство, патриархальность и захолустность, неминуемо ведущие к особой силе и устойчивости самых глубоких из мелкобуржуазных предрассудков, именно: предрассудков национального эгоизма, национальной ограниченности"3. Огромную роль в жизни Китая сыграла народная революция 1949 года. Но для малограмотного в своей массе крестьянства с его рутинной техникой прошедший с тех пор срок - сравнительно небольшой. Традиционные нормы жизни заколебались, но еще не исчезли. Сохранялись культ предков, подчеркнутое уважение к старшим, ориентация на родственный коллектив, за которым остается последнее слово при решении многих важных вопросов, пережитки былого отчуждения народа от властей. Умышленно спекулируя на привязанности крестьянства и мелкобуржуазных городских слоев к отечественной традиции, на их "национальной ограниченности", Мао Цзэ-дун оснастил свою теорию концепциями, примерами, мифическими, историческими и литературными героями старого Китая4, противопоставляя это, когда явно, а когда и скрытно, всему некитайскому, европейскому, затем советскому. Подобная трактовка "древности" была вполне доступна пониманию части "ганьбу" (кадровых работников) и военных, подавляющее большинство которых сами были ранее крестьянами либо происходили из крестьянских семей. Такой подход импонировал и той части руководства КПК из маоистского окружения, большинство которой составляли выходцы из мелкобуржуазных слоев города.
      Поскольку действующий ныне в КНР военно-бюрократический режим типологически сближается в некоторых аспектах с императорской системой старого Китая, маоисты намеренно возрождают испытанные учреждения, связанные с укреплением режима личной власти. Особенно активное наступление на социалистические завоевания в политической области наблюдаются в сфере надстройки. Маоистская концепция "гу вэй цзинь юн" ("использовать древность ради современности"), официально возрожденная в 1971 - 1972 гг., функционирует сейчас в качестве одного из направляющих элементов политической жизни КНР и КПК. В то же время не следует забывать, что и антимаоистские силы тоже обращаются к "древности", пытаясь путем ее переоценки высказать свое мнение о насущных проблемах КНР. Такова специфика политического мышления, политической культуры руководства КПК, и с этим приходится считаться. В условиях господства военно- бюрократической группы Мао обращение к традициям стало практически единственно возможной формой обсуждения "а страницах печати насущных проблем политической жизни, методов партийного и государственного руководства. Заметим, что к этому традиционному методу обращались также китайские коммунисты-интернационалисты, например, еще до периода "культурной революции", когда необходимо было нанести удар в открытой печати по культу Мао. В этом отношении весьма характерна брошюра Чжоу Юань-бина "О скромности и высокомерии", опубликованная в Китае в 1956 году. Весьма показательно, что только за первые семь месяцев брошюра переиздавалась семь раз и была отпечатана общим тиражом в 610 тыс. экземпляров. Она носила четко выраженную антикультовскую направленность. Обильно цитируя высказывания К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина, И. В. Сталина, М. И. Калинина, С. М. Кирова и Мао Цзэ-дуна, автор показывал, каким должен быть руководитель партии и народа: скромным, принципиальным, свободным от зазнайства и разнузданного самодовольства. Цитаты были подобраны умело, а некоторые использовались в тексте с прозрачным намеком на Мао. Приводя обширную выдержку из выступления С. М. Кирова, в котором тот призывал решительно бороться против нарушения ленинских норм партийной жизни, Чжоу Юань-бин выделял следующее мести: "У нас в большевистской практике никогда не было слишком гладеньких отношений. Мы умеем задирать себя против шерсти... Закрывать глаза на недостатки ни в коем случае нельзя... Надо по-честному, по-большевистски, прямо глядя в товарищеские, коммунистические очи, сказать: "Ты, милый человек, запоролся, запутался. Если ты сам не поднимешься, я тебе помогу. Если нельзя за руку поднять, за волосы подниму. Я сделаю все, чтобы тебя исправить, но если ты, милый человек, не исправишься, то пеняй на себя, тебе придется посторониться"5. Брошюра была рассчитана на массового читателя и написана простым, доходчивым языком, но ее автор тоже не смог обойтись без "древности": "Если руководители революционного движения безмерно зазнались, зачванились, если их уши не слышат голоса масс, а сердца не беспокоятся об интересах народа, то такие люди могут в конце концов надоесть народным массам и даже вызвать ненависть со стороны народа. Тогда они определенно похоронят дело революции, а также похоронят и самих себя"6. Данное положение автор подкреплял типично китайским аргументом, ссылаясь на трансформацию, происшедшую с руководителями крестьянских восстаний в XVII в. (Ли Цзы-чен, Ню Цзинь-син) и в XIX в. (вожди тайпинов Хун Сю-цюань, Фын Юнь-шань), которые вначале были близки народу, а потом предали его интересы7.
      С примерами из средневековой истории страны противники линии Мао пытались выступить против пресловутого "большого скачка" в конце 50-х годов. Достаточно напомнить о пьесах заместителя мэра г. Пекина У Ханя, написанных в 1959 - 1961 гг.: "Хай Жуй ругает императора" и "Разжалование Хай Жуя". Напоминание о конфликте между гуманным конфуцианским чиновником Хай Жуем, жившим около 400 лет тому назад, и оторвавшимся от народа императором, одобрительно воспринятое зрителем, вызвало гнев Мао. В статье Гуань Фына и Линь Цзе, опубликованной в 1966 г. в журнале "Хунци", а затем в историческом органе "Лиши яньцзю", говорилось, что пьеса "Хай Жуй ругает императора" не случайно написана и опубликована накануне Лушаньского пленума (лето 1959 г.), когда все "правые оппортунисты" и некоторые "антипартийные элементы" в ЦК КПК выступили с резкой критикой итогов "большого скачка" и "называли себя Хай Жуями". Вскоре после пленума, когда часть "антипартийных деятелей" сместили с их постов, У Хань опубликовал в 1961 г. драму "Разжалование Хай Жуя". Критикуя императора, Хай Жуй говорил ему: "Раньше ты еще делал кое-что хорошее, а что ты делаешь теперь? Исправь ошибки, дай народу жить в счастье. Ты совершил слишком много ошибок, а считаешь, что во всем прав, и потому отвергаешь критику"8. В то время многие усматривали в пьесе прямой намек на расправу Мао с известным военачальником Пзн Дэ-хуаем, выступившим с резкой критикой "большого скачка". Пьеса в разных редакциях ставилась в течение нескольких лет в ряде театров страны9. Мао решил расправиться с У Ханем и его сторонниками. На рабочем совещании Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК в октябре 1965 г. он потребовал развернуть политическую кампанию против У Ханя. Но тогда призыв этот не был поддержан, ибо оппоненты понимали, что он означал бы поход против руководящих органов партии. Удалившись в Шанхай, Мао продиктовал Яо Взнь-юаню (ныне член Политбюро ЦК КПК) текст статьи "О новой исторической драме "Разжалование Хай Жуя". Как известно, именно эта статья послужила прологом "культурной революции".
      Материалы проходящей ныне кампании "критики Линь Бяо и Конфуция" свидетельствуют, что противники Мао продолжали борьбу и после "культурной революции", опять-таки ведя ее в традиционной форме обращения к "древности". В этом отношении характерна статья Юй Фаня, опубликованная в журнале "Хунци", где впервые говорится о содержании записок Линь Бяо, составленных им после IX съезда КПК в 1969 г. и до второго пленума ЦК КПК девятого созыва в 1970 году10. Если верить автору статьи, то главным в "черных записях" Линь Бяо была пропаганда конфуцианского принципа "кэцзи фули" ("преодолеть себя и восстановить старые порядки")11. Под "старыми порядками" подразумевалось восстановление теории и практики строительства социализма в первые годы КНР, нашедшее свое воплощение в решениях VIII съезда КПК (15 - 27 сентября 1956 г.). Линь Бяо и его сторонники написали на многих свитках это конфуцианское положение и дарили их друг другу, преследуя цель по примеру Конфуция "восстановить погибшие царства, возродить прерванные роды, вновь выдвинуть на должности отстраненный люд"12. Линь Бяо призывал придерживаться конфуцианского принципа "чжун юн" ("принцип середины"), бороться против "левого" и правого уклонов, сплачивать большинство, которое занимает неясную позицию, разлагать косвенных союзников13. По-видимому, тогда намечалась определенная программа практической деятельности, временно прикрывавшаяся конфуцианскими положениями.
      Судя по тому накалу злости, с которой "Хунци" нападала на Линь Бяо, программа была довольно обширной: "На взгляд Линь Бяо и его компании, вести социалистическую революцию - это и есть "ультралевачество", идущее вразрез с "принципом середины" старикана Конфуция, против которого надо всячески бороться. Это можно ясно видеть в черной записке антипартийной группировки Линь Бяо и ее "Тезисах об объекте 571". Они нападали на социалистический строй и диктатуру пролетариата в нашей стране, на политические движения за критику буржуазии и ее агентов, на генеральную линию, большой скачок и народную коммуну и проклинали принципиальную борьбу нашей партии за отстаивание марксизма-ленинизма и против современного ревизионизма. Тут Линь Бяо и компания пели в унисон с империалистами, ревизионистами и реакционерами за рубежом и помещиками, кулаками, контрреволюционерами, вредными правыми элементами внутри страны, нападавшими в свое время на нашу партию, а также в унисон с реакционным абсурдом Пэн Дэ-хуая, обрушившегося с бешеными нападками на партию на Лушаньском совещании. Главный объект, на который нападали Линь Бяо и компания как на "ультралевое идейное течение", - великая пролетарская культурная революция. Они утверждали, что эта революция привела якобы к "путанице" и "хаосу" в стране, изображали в самом скверном виде всякую новь, появлявшуюся в ходе культурной революции, бешено угнетали и душили ее. В этом отразились их лютая ненависть, крайний страх и предсмертные потуги перед лицом данной революции. Линь Бяо и ему подобные являются подлыми изменниками пролетарской революции и диктатуры пролетариата, реакционерами, защищавшими все феодальное, капиталистическое и ревизионистское старье и пытавшимися повернуть вспять колесо истории"14. Приведенная выдержка свидетельствует прежде всего о том, что в самом руководстве КПК существовали взгляды, диаметрально противоположные позиции Мао и его группы, и выражал их, видимо, не один Линь Бяо. Не случайно различные обвинения в его адрес до сих пор пестрят на страницах китайских газет и журналов, перекочевывая из статьи в статью на протяжении последних двух лет со времени начала кампании "критики Линь Бяо и Конфуция".
      Еще в конце 1969 г., то есть за три года до официального начала кампании "критики Линь Бяо и Конфуция" ("Хунци", 1972, N 12), противники Мао обратились за поддержкой к "древности", используя отдельные конфуцианские положения для осуждения "линии Мао". Уже в то время проводилась параллель между деятельностью маоистов в период "культурной революции" и террором императора Цинь Шихуана по отношению к его идеологическим противникам, когда 460 конфуцианцев в 212 г. до н. э. были заживо закопаны в землю. Если считать, что ставший ныне обвинительным актом против Линь Бяо документ "Тезисы об объекте 571", о котором говорил Чжоу Энь-лай на X съезде КПК, является подлинным и не сфабрикован, то обращает на себя внимание характеристика, которую дал там Линь Бяо Мао Цзэ-дуну, назвав его величайшим феодальным императором-тираном, применяющим методы Цинь Ши-хуана и следующим под вывеской марксизма-ленинизма по пути Конфуция и Мэн-цзы.
      Мао Цзэ-дун начал готовиться к ответному удару, используя традиционную форму борьбы, но внеся в нее собственную трактовку "древности", чтобы можно было использовать ее для достижения собственных целей. Анализ материалов кампании "критики Линь Бяо и Конфуция" свидетельствует о том, что Мао тщательно готовился к ней, использовав весь свой богатый опыт закулисной внутрипартийной борьбы, и возлагал на нее большие надежды. Кампания охватила широкий круг проблем, связанных с государственным строительством, экономикой, кадровой политикой, идеологией, внешней политикой. Все слои населения, включая школьников, вовлечены в эту кампанию, длящуюся уже около двух лет. Кампания эта многоплановая и многослойная. Она преследует сразу несколько целей, стратегических и тактических.
      Можно выделить три стратегические цели, которые преследовал Мао, готовя кампанию. Прежде всего заставить народ уверовать в непогрешимость идей Мао, в то, что его учение отвечает потребностям экономического и политического развития страны как в настоящее время, так и в будущем. Через всю кампанию (начиная с "Хунци", 1972, N 12, - первая статья Ян Юн-го15 и кончая материалами более новыми16) красной нитью проходит идея правильности маоистской "революционной линии". Не случайно как организаторы, так и участники кампании подчеркивают ее идеологический характер. Шэнь Го-сян, редактор крупнейшей в Шанхае ежедневной газеты, разъясняя американскому журналисту С. Сульцбергеру осенью 1973 г. во время его визита в КНР смысл кампании, заявил: "Мы считаем, что буржуазные агенты в нашей партии будут использовать конфуцианство в борьбе против нашей идеологии, и поэтому мы будем продолжать его критиковать...
      Идеологическая борьба будет долгой и длительной. Такой же долгой и длительной будет критика Конфуция"17. Одновременно указывается, что кампания "критики Конфуция" является "новым идейным оружием для строительства нового Китая"18. В общей передовой статье газеты "Жэньминь жибао", журнала "Хунци" и газеты "Цзефан цзюньбао" от 1 января 1974 г. отмечалось: "Нужно дальше критиковать идеи почитания конфуцианства и борьбы против легистов и в ходе этой критики выковывать ряды теоретиков- марксистов. Составной частью критики Линь Бяо является критика конфуцианства, которое почитают как реакционеры в стране и за рубежом, так и главари оппортунистических линий"19. Наконец, в передовой статье "Хунци" (1974, N 4), где официально подводились итоги первых этапов кампании, говорилось: "Движение критики Линь Бяо и Конфуция является революцией в области надстройки, политической и идеологической борьбой за отстаивание марксизма против ревизионизма"20. Под "марксизмом" имелся в виду маоизм.
      Вторая стратегическая цель - создать новую концепцию "национальной судьбы" Китая, провести переоценку духовных ценностей нации и на этой базе сформировать человека, свободного от пут прошлого и активного носителя идей Мао. Именно поэтому осуществляется фронтальная атака на ту часть духовного и исторического наследия, на те лучшие, прогрессивные традиции китайского народа, которые можно было бы в настоящее время или в будущем использовать для ниспровержения маоизма, основываясь, в частности, и на национальной почве. Происходит умышленное осовременивание исторических процессов и политических теорий древности. При этом невыгодные маоистам положения замалчиваются или искажаются, а исторические факты фальсифицируются.
      Третья стратегическая цель - увековечение культа Мао, подведение под него более широкой теоретической базы на националистической основе. Одновременно кампания должна была решить ряд тактических задач: оправдать "культурную революцию", усилить "левых" за счет ослабления "прагматиков", продолжать держать народ в состоянии крайнего напряжения, подорвать позиции некоторых крупных военачальников на местах и не в последнюю очередь разжечь антисоветизм. Мао решил расширить рамки "древности", используя в качестве теоретической платформы не только переоценку Конфуция и конфуцианства, но и качественно новую оценку легизма, и сосредоточить внимание на полемике легистов и конфуцианцев. Кампании был придан общенациональный характер. Если в период "культурной революции" маоисты делали ставку на молодежь, то теперь Мао решил опереться на широкие народные массы, благо они не имели ясного представления о конфуцианских политических доктринах и тем более легистских концепциях. Поэтому можно было навязать оценку, выгодную маоистам. Мао решил связать свою политическую линию с легистской, выдав себя в глазах широких народных масс продолжателем дела легистов.
      В традиционной китайской историографии, историографии конфуцианской, легизм и император Цинь Ши-хуан представлены в черном свете. Широким народным массам легизм был неизвестен. В лучшем случае часть народа знала, что Цинь Ши-хуан являлся олицетворением зла (конфуцианцы не могли простить императору, в частности, сожжение конфуцианских книг и расправу над их единомышленниками); эта же оценка распространялась на легистское учение в целом. Антилегистская политика конфуцианской бюрократии, планомерно проводимая со II в. до н. э. до XIX в. н. э., сделала свое дело. Многие плодотворные идеи легистов приняли конфуцианскую окраску, другие легистские концепции были просто забыты. На поверхности фигурировали лишь жестокие деяния легистских правителей. На протяжении более двух тысяч лет бюрократия внушала китайскому народу чувство ненависти к адепту легизма Шан Яну (390 - 338 гг. до н. э.), якобы уничтожившему систему "цзин тянь" - равновеликих полей, воспевавшуюся последователем Конфуция Мэн-цзы. В действительности ко времени реформ Шан Яна, проведенных в царстве Цинь, никаких равновеликих полей давно уже не существовало. Шан Ян лишь узаконил частную собственность, признав тем самым существование имущественной дифференциации в общине. Это подтверждали не только древние, но и средневековые авторы21. Однако обвинение продолжало функционировать, ибо слишком выигрышно было представить теоретика легизма врагом крестьянства, издревле мечтавшего о справедливом переделе земли.
      Знаменательно, что буржуазное китаеведение восприняло традиционную эстафету китайской бюрократии, сознательно гиперболизировавшей масштабы творческой роли конфуцианства и принижавшей легизм до уровня второстепенного учения. В буржуазной синологии до сих пор продолжает господствовать мнение о полностью определяющем влиянии конфуцианского учения не" только на духовную жизнь общества, но и на развитие китайской государственности. Несомненно, конфуцианство внесло вклад в формирование норм духовной жизни, а также в функционирование императорской системы: превращение бюрократии в элиту общества; наделение чиновничества правом критики поступков императора, сошедшего с пути, предопределенного Конфуцием (концепция "воли Неба"); дальновидная ставка на прочность патронимических связей, охраняемых с помощью конфуцианских принципов. Однако значение этого вклада переоценивается, ибо все заслуги приписываются конфуцианцам. Отдельные буржуазные синологи столь глубоко уверовали в могущество конфуцианства, выполнявшего подчас функции официальной религии, что даже объясняют самое возникновение и стойкость таких социальных ячеек, как род и большая семья, непосредственным влиянием конфуцианства22. Поскольку многие из этих авторов не усматривают разницы между обществом и государством, это не могло не привести в их сочинениях к гиперболизированной "конфуцианизации" Китая. Именно исходя из этой посылки, многие западные китаеведы доказывают "единственно определяющее" воздействие конфуцианской идеологии на формирование традиционного бюрократического государства23. Легизму же в лучшем случае отводится ими вспомогательная роль, причем на узком и второстепенном направлении общественной жизни. Даже те немногие буржуазные ученые, которые сами выступают против чрезмерной "конфуцианизации" китайской истории и призывают рассматривать легизм как широкое политическое учение, сыгравшее значительную роль в формировании бюрократического государства, все еще не могут полностью освободиться от конфуциомании. Именно этим объясняется предложение американского китаеведа Ч. Хакера заменить термины "легизм" и "конфуцианство" такими понятиями, как "суровое конфуцианство" и "гуманное конфуцианство"24.
      Что же действительно дал легизм Китаю? Каков его вклад в развитие китайской государственности? Перечислим наиболее существенные легистские концепции и институты: государственное регулирование экокомических процессов в стране; формирование института бюрократии; система круговой поруки и круговой ответственности в народе за преступления, налоги и пр.; институт рангов знатности; законодательная система; равные возможности; личная ответственность чиновника; унификация мышления народа; институт цензорского надзора. Вот далеко не полный вклад легизма в теорию и практику государственного строительства в Китае. Это учение создало ряд несущих конструкций. Если их изъять, рухнет понятие о всей традиционной императорско-бюрократической системе управления.
      В первые годы существования КНР в научной литературе была дана в целом правильная оценка отдельных концепций и практической деятельности творцов и сторонников легизма - Шан Яна, Хань Фэй-цзы, Цинь Ши-хуана25. Правда, развернутого исследования о роли легизма в истории страны еще не было создано. Историки делали здесь лишь первые шаги. Однако даже эти небольшие достижения не стали известны широким массам читателей и не оказали влияния на их обыденное сознание. Выходя на научно не решенную проблему и вынося оценку легизма и Цинь Ши-хуана на суд широкой общественности, Мао отнюдь не стремился теперь к восстановлению истины. Он подходил к легизму чисто прагматически: на реабилитации легизма и облика Цинь Ши-хуана можно было нажить определенный политический капитал, тем более что Мао (вначале полуофициально, а по мере развертывания кампании "критики Линь Бяо и Конфуция" открыто) поставил знак равенства между легизмом и своим учением. Мы вновь сталкиваемся с излюбленным приемом Мао: в первые годы своей деятельности он активно паразитировал на марксизме, а на склоне лет перешел к легизму. Для националиста популяризация легизма чрезвычайно выигрышна, ибо это - учение чисто китайское. С конфуцианством же дело обстояло проще. Необходимо было опорочить те доктрины Конфуция, которые мешали маоизму. Для этой цели учение Конфуция следовало социологизировать, незаметно подменив высказывания самого Конфуция конфуцианством, а это явления разного порядка. Конфуцианство в том виде, в каком оно господствовало, став с начала нашей эры официальной идеологией Китая, было в целом учением реакционным и, несомненно, заслуживало осуждения. Оно существенно отличалось уже от того, что говорил в свое время Конфуций.
      Кампания "критики Линь Бяо и Конфуция" была задумана в несколько этапов. На первом должны были поработать специалисты - историки и философы, чтобы на конкретном материале обосновать правильность новой концепции, подвести под нее теоретическую базу и увязать ее с современностью, то есть с теми задачами, которые возлагал на кампанию Мао. Первый этап начался теоретическими статьями президента АН КНР Го Мо-жо и проф. Ян Юн-го (Ян Жун-го): "Проблема периодизации древней истории Китая"26; "Борьба двух линий в идеологии периода Чуньцю - Чжаньго (О социальных сдвигах периода Чуньцю - Чжаньго на основании полемики конфуцианцев с легистами)"27; "Конфуций - идеолог, упорно стоявший за рабовладельческий строй"28; "Борьба материализма с трансцендентальным идеализмом в период государства обеих династий Хань"29. В этих статьях было сформулировано теоретическое обоснование и намечены главные направления кампании.
      Как пишут Го Мо-жо и Ян Юн-го, в период Чуньцю - Чжаньго (VII-III вв. до н. э.) в Китае произошел переход от рабовладельческой формации к феодальной. Процесс этот сопровождался острой идеологической борьбой. "В те времена, - отмечает Ян, - идеологическим представителем обреченного класса рабовладельцев была группировка конфуцианской школы - Конфуций, Цзы Сы и Мэн-цзы. А идеологическим представителем нового класса, помещиков, была легистская школа в лице IIIан Яна, Хань Фэя и других... На примере идеологической борьбы конфуцианцев и легистов можно увидеть грандиозные социальные реформы того времени. Можно увидеть, кто способствовал развитию нового строя, а кто стремился защитить старый строй; чье учение соответствовало историческому развитию и служило новому классу, а чье тянуло его назад"30. Автор обрушился с критикой на конфуцианские концепции "человеколюбия", "почитания родителей и старших братьев", "справедливости", поскольку все они "сводились к защите господства рабовладельческой знати"31. Одновременно Ян Юн-го всячески восхвалял легистов: Шан Ян выступал против пропагандируемых конфуцианцами этикета и музыки, присущих древнему рабовладельческому строю, считая то и другое "данью разврату и праздности", которые ведут человека на кривую дорогу ереси; выступал он также против "человеколюбия", о котором в целях сохранения рабовладельческого господства разглагольствовали конфуцианцы. Он указывал, что оно "является матерью всех ошибок и проступков... И не случайно, ибо все эти пропагандировавшиеся конфуцианцами так называемые "человеколюбие и долг", "почитание родителей и старших братьев", "искренность и верность", а также изучение "Шицзина" и "Шуцзина" сводились к защите господства рабовладельческой знати. Он считал, что в ту эпоху подобная пропаганда таила в себе крайне великие порок и зло, являлась тем камнем преткновения, который поворачивал колесницу истории вспять"; исходя из этого положения, Ян Юн-го оправдывает Цинь Ши-хуана, приказавшего заживо закопать конфуцианцев и публично сжечь гуманитарную литературу: "Его деяния соответствовали требованию эпохи, он шел вперед по пути, проложенному легистами"32.
      Уже в первой статье чувствовалась попытка оправдания эксцессов "культурной революции". В последующих статьях Ян Юн-го ощущались нападки на ту часть китайского руководства, которая была в чем-то несогласна с линией Мао33. Противник прямо не назывался (как не назван он до сих пор). Западные политические наблюдатели стали писать о судьбе Чжоу Энь-лая, полагая, что именно он выступает в образе критикуемого "левыми" Конфуция. Мнение это основывалось на совпадении фамильного иероглифа премьер- министра КНР с иероглифом Чжоуской династии, государственные институты и порядки которой хотел восстановить Конфуций, а также на упреке Конфуцию за его попытки "восстановить погибшие царства, возродить прерванные роды, вновь выдвинуть на должности отстраненный люд"34, что было истолковано как критика в адрес Чжоу Энь-лая и его сторонников, вернувших своими усилиями к жизни живые трупы - жертвы "культурной революции". Так, Л. Гудстадт в статье "Китай: старая дискуссия о Конфуции" писал: "Некоторые полагают, что нападки на Конфуция - это часть "секретной кампании" против премьер-министра Чжоу Энь-лая; что китайский премьер попал в весьма затруднительное положение, поддержав возврат на руководящие посты видных деятелей, опозоренных культурной революцией"; задавая вопрос: "Чья же невидимая рука направляет эту кампанию?", - Л. Гудстадт отвечает: "Весьма вероятно, что сам Мао Цзэ-дун направляет перо, которое она держит"35.
      Еще раньше Бладуорт в статье "Противоборство Мао с Чжоу Энь-лаем лишает Китай твердого руководства" указывал на то, что "положение в партии свидетельствует о продолжающемся разобщении". Он считал при этом, однако, что "тайный конфликт, противопоставляющий левых маоистов умеренным и "большинству военных, является скорее торгом, чем суровым противоборством". Согласно Бладуорту, "умеренные и командующие армией на периферии, поддерживающие премьера, склонны рассматривать группу вокруг Мао как опасную клику экстремистов, побудивших подростков-хунвэйбинов узурпировать их власть во время "культурной революции"; поэтому группировка Чжоу Энь-лая "предпочла бы, чтобы съезды были созваны после смерти Мао, когда ослабленных маоистов можно было бы безнаказанно обуздать". Уже на первом этапе кампании "критики Линь Бяо и Конфуция", которая вначале называлась кампанией "против возвышения конфуцианства и в защиту легизма", многие отмечали, что "такого рода кампании обычно бывают направлены против людей, стоящих у власти, а не просто против мертвых и дискредитированных"36. Такое мнение было характерно для всех без исключения статей и обзоров западной прессы о положении в Китае.
      За статьями Ян Юн-го последовала серия статей, в которых подробно рассматривались отдельные легистские концепции, реформы Шан Яна, деятельность Цинь Ши-хуана и велась активная атака на Конфуция37. В массы внедрялась идея об исторически прогрессивном характере легистских концепций, а также преобразований Шан Яна и Цинь Ши-хуана. Многое здесь соответствовало действительности и не расходилось с той оценкой, которая была дана этим явлениям в научной литературе первых лет существования КНР. Но зато наглядно присутствовала, активно проводилась идея оправдания жестокостей легистов. Именно эта их "заслуга" ставилась на первое место и всячески восхвалялась38. Одновременно продолжались скрытые наладки на "прагматиков"39 и командующих военными округами (последних критиковали за регионализм). Для сторонников маоистской государственной системы очень удобна критика ранних конфуцианцев, которые действительно выступали против чрезмерной концентрации власти в руках Цинь Ши-хуана. В центральной печати появилась серия статей, в которых конфуцианцев обвиняли в поддержке местных правителей40; в том, что, "используя отжившее идеологическое оружие группировки Конфуция и Мэн-цзы и стремясь с помощью древности отрицать современность", они грубо порицали и отвергали политические акции Цинь Ши-хуана, направленные на укрепление единой феодальной власти, на защиту интересов нового, помещичьего класса в духе последовательного осуществления легистской политической доктрины41. При этом недвусмысленно указывалось, что данная проблема "имеет важное и актуальное значение для более углубленного развертывания критики Линь Бяо" и "исправления стиля"42. А в конце декабря 1973 г. последовала крупная политическая акция, первая подобного рода в истории КНР, когда одновременно были перемещены со своих постов восемь командующих военными округами. Таковы были первые практические результаты кампании, начавшейся в 1972 году.
      В конце 1973 - начале 1974 г. Мао постепенно изменил характер кампании, введя в качестве основных критиков Конфуция и восхваления легистов широкие народные массы. Сам он держался в тени. В печати открыто нигде не сообщалось о том, кто руководит кампанией. Для народных масс были выработаны специальные программы, по которым следует вести критику. Так, согласно программе курсов Пекинской фабрики художественных изделий, ее работникам рекомендовалось подвергнуть критической оценке следующие положения: 1. Желание Конфуция "восстановить погибшие (рабовладельческие) царства, возобновить наследственные фамилии знати, вновь выдвинуть на должность разжалованных старых дворян" и лозунг Линь Бяо "реабилитировать всех без исключения свергнутых помещиков, кулаков, контрреволюционеров, вредных и правых элементов"; 2. "Согласие идей", в увязке с абсурдным положением Конфуция "не навязывай другим того, чего сам не хочешь"; 3. "Гуманное управление" у Конфуция и Мэн-цзы с тем, чтобы дать отпор Линь Бяо, который, нападая на императора Цинь Ши-хуана, "яростно выступал против диктатуры пролетариата"; 4. Конфуций нес вздор, что "кто хорошо успевает в учебе, тому обеспечивается служебная карьера"; 5. "Линь Бяо говорил чепуху, что направление молодой интеллигенции на работу в деревню равносильно видоизмененному каторжному труду"; 6. "Провиденциализм" Конфуция и теория Линь Бяо о "гениях".
      В других известных нам программах, распространявшихся в конце января 1974 г., делался уже больший акцент на критике Линь Бяо. Так, слушателям курсов, программа для которых была разработана в пекинском институте "Цинхуа", предлагалось усвоить, что: 1. "Линь Бяо действовал по изречению Конфуция "владеть собой и действовать в соответствии с чжоускими установлениями" в его попытке реставрировать капитализм"; 2. "Он проповедовал теорию о гении, по которой человек якобы может "родиться мудрецом", - чтобы узурпировать руководство партией"; 3. "Рекламировал идеалистическое понимание истории в том духе, что правители мудры, а простолюдины глупы"; 4. "Распространял понятия "дэ" (добродетель), "жэнь" (человеколюбие) и другие в целях нападок на диктатуру пролетариата"; 5. "Сбывал товар "держаться середины", выступая против философии марксизма - философии борьбы"; 6. "Согласно реакционному учению Конфуция и Мэн-цзы об обращении с людьми, сколачивал фракции для своих черных целей и занимался заговорщической деятельностью"; 7. "Расхваливал идеи эксплуататорских классов о том, что якобы "люди умственного труда господствуют, а люди физического труда подчиняются им", чтобы очернить кадровые школы имени 7 мая"; 8. "Заставлял своих детей преклоняться перед Конфуцием и читать канонические книги, тщетно пытаясь создать наследственную династию семьи Линь Бяо".
      Вовлечение широких народных масс в кампанию сопровождалось демагогическим заигрыванием с народом. В связи с этим стали цитироваться изречения Мао вроде "Низшие и малые - самые умные, высшие и почитаемые - самые глупые"43. В связи с началом работы народных курсов с января 1974 г. под лозунгом "Рабочий класс - главная армия в критике Линь Бяо и Конфуция" политико-идеологическая кампания переносится на предприятия с применением форм, известных ранее по "культурной революции" (массовые митинги, вывешивание дацзыбао).
      Взвесив ситуацию, Мао решил открыто возглавить кампанию. 2 февраля 1974 г. "Жэньминь жибао" поместила передовую статью "Довести до конца борьбу - критику Линь Бяо и Конфуция". В ней было открыто объявлено, что "критика Линь Бяо и Конфуция" развернута самим Мао и что председатель лично руководит ходом кампании. "Буржуазный карьерист, интриган, двурушник, предатель и изменник родины Линь Бяо, - говорилось в статье, - был стопроцентным поклонником Конфуция. Как и идущие к гибели реакционеры всех времен, он почитал Конфуция, выступал против легистов, обрушивался с нападками на императора Цинь Ши-хуана и использовал учение Конфуция - Мэн-цзы в качестве реакционного идейного оружия в своих темных попытках узурпировать руководство партией, захватить власть и реставрировать капитализм. Глубоко и основательно вскрыть ультраправую сущность контрреволюционной ревизионистской линии Линь Бяо можно, лишь подвергнув критике проповедуемое им учение Конфуция - Мэн-цзы... Все руководители должны идти в первых рядах борьбы, обсуждать и браться за критику Линь Бяо и Конфуция как за дело первостепенной важности"44.
      Тучи стали сгущаться над головой "прагматиков". Им необходимо было принимать какие-то меры. 24 февраля 1974 г. на официальном банкете, устроенном в Пекине президентом Замбии К. Каундой, Чжоу Энь-лай впервые публично высказал свое мнение об этой кампании. Он открыто похвалил критику Линь Бяо и Конфуция, назвав ее "кампанией, которая приобретает общенациональный размах" и которую китайский народ, "сражаясь в приподнятом и бодром настроении, полон решимости довести до конца". Своим выступлением перед иностранными дипломатами и журналистами Чжоу Энь-лай, как полагают, хотел подчеркнуть, что кампания не имеет к нему лично никакого отношения; более того, он вместе с Мао находится в числе тех, кто руководит ею. Это заявление вызвало обширные отклики на Западе. "То, что Чжоу Энь-лай первым из политических лидеров публично выразил свое отношение к кампании критики Конфуция, можно считать признаком того, что он стремится взять под контроль начатую кампанию по внушению идей. Он верит при этом в свою тактическую ловкость. Ультра в Шанхае пока еще сдерживаются; они пока еще лишь напоминают о прошлом, то есть предупреждают. Но в предупреждении уже скрывается вызов. Левое крыло в Китае бросило вызов прагматику Чжоу Энь-лаю"45. Среди множества разноречивых мнений как о самой кампании, так и о судьбе Чжоу Энь-лая совсем не было слышно тогда голоса американских китаеведов. Дело в том, что правительство США сочло необходимым "особо проинструктировать на этот счет специалистов, предложив им замолчать".
      Второй этап кампании "критики Линь Бяо и Конфуция", начавшийся 2 февраля, продолжал развиваться, вовлекая в активное участие. в ней все большее число граждан на самых различных уровнях и различных возрастов, включая школьников. Все решительнее звучали голоса "левых", призывавших к активным действиям. "В настоящее время на плечах наших рабочих, крестьян и солдат лежит весьма тяжкое бремя критики Линь Бяо и Конфуция. Освободив идеологию от пут и покончив с суевериями, мы должны и впредь развивать пролетарский дух бесстрашия и, вооружившись марксизмом-ленинизмом и идеями Мао Цзэ-дуна, в пух и прах раскритиковать учение Конфуция и Мэн-цзы, чтобы оно походило на крысу, перебегающую улицу, когда каждый кричит: "Бей ее!". Широкие слои революционной интеллигенции должны соединиться с рабочими, крестьянами и активно вступить в бой"46. Помимо "врагов внутренних", организаторам кампании понадобились и враги внешние, дабы можно было сплотить массы на националистической почве, выдав Мао за выразителя интересов и защитника всего народа. Маоисты обратились к своей давней излюбленной теме - антисоветизму. Они полагали расширить рамки кампании. Еще в конце 1973 г. в "Хунци" в обычном духе писалось, что "советские ревизионисты... изо всех сил превозносят конфуцианскую школу, порочат легистов,.. целью чего является поддержка таких Конфуциев в современном Китае, как Лю Шао-ци и Линь Бяо"47. В 1974 г. антисоветская волна начала возрастать. Аргументы ее зачинщиков были все те же: в СССР умышленно восхваляют конфуцианцев и ругают легистов. "Все без исключения, начиная от тирана и душегуба Чан Кайши до национального предателя Ван Цзин-вэя, от изменника, провокатора и штрейкбрехера Лю Шао-ци до изменника и предателя родины Линь Бяо, почитали учение Конфуция - Мэн-цзы, а империалисты и социал- империалисты, поддерживающие этих реакционеров, также являются почитателями конфуцианства. Чем больше они загнивают, тем больше почитают конфуцианство. Таков закон классовой борьбы"48. Статья Лян Сяо "О Шан Яне", перепечатанная газетой "Гуанмин жибао" из "Хунци", начинается и заканчивается грубыми антисоветскими выпадами. Советский Союз обвиняют в том, что якобы он в сговоре с "предателем родины Линь Бяо... нападает на легистов и Шан Яна с тем, чтобы ударить по социалистическому строительству... Советские ревизионисты нападают на Шан Яна, чтобы оклеветать наше великое государство диктатуры пролетариата"49. Естественно, Лян Сяо не приводит ни одной ссылки на советские работы. Иначе китайский народ тотчас узнал бы правду и убедился в фальсификациях со стороны маоистов - В СССР издана серия трудов и о конфуцианстве, и о легизме, где дана марксистская оценка этих сложных социально-политических учений. В них критикуются реакционные концепции конфуцианства и в то же время отмечается наличие у ранних конфуцианцев некоторых рациональных идей50. Как во всякой научной работе, высказываются разные точки зрения по отдельным концепциям. Что касается оценки легизма, который советские китаеведы всячески якобы принижают, то достаточно просто ознакомиться с нашими работами, в которых доказывается историческая прогрессивность легизма, его вклад в становление императорской системы и одновременно критикуются отдельные реакционные концепции легистов (оболванивание народа, апологетика войны и насилия), то есть такие концепции, которые поднимаются ныне на щит маоистами. В этом - все дело! Издание на русском языке основного легистского канона "Шан цзюнь шу"51 никак нельзя, конечно, охарактеризовать как "проявление нападок на Шан Яна". Очевидно, дело обстоит наоборот.
      Нельзя обойти молчанием еще одну фальсификацию со стороны Лян Сяо, также имеющую антисоветскую направленность. Речь идет о его статье "Читая "Дискуссию о соли и железе" - большой полемике между легистами и конфуцианцами в середине периода Западной Хань" ("Хунци", 1974, N 5). Предпримем небольшой исторический экскурс. В правление императора У-ди, в 119 г. до н. э. по настоянию сановника-легиста Сан Хун-яна в Китае была восстановлена государственная монополия на соль и железо, введенная еще при Цинь Ши-хуане. Эта реформа сыграла большую роль в усилении позиций императорской власти и укреплении ее экономического могущества. После смерти У-ди та часть господствующего класса, которая была связана с торговлей, усилила борьбу за отмену казенной монополии. По ее настоянию в 81 г. до н.э. при дворе императора Чжао-ди было созвано совещание, на котором должны были обсуждаться вопросы экономической политики. В столицу западноханьской империи съехалось свыше 60 сановников и ученых, развернувших оживленную дискуссию. Эта полемика вошла в историю Китая под названием "Дискуссия о соли и железе" (так называлась книга Ху-ань Куаня, написанная в конце периода Западной Хань и содержавшая запись полемики). Конфуцианцы ("знаток писаний" и другие) требовали отмены государственной монополии. Сторонники легистской школы Сан Хун-ян и другие настаивали на укреплении регулирующей роли государства в экономической жизни страны и сохранении в силе указа 119 года. Дискуссия шла в традиционном духе: спорившие аргументировали свои положения ссылками на примеры из древнейшей истории страны, часто обращаясь к положениям основателей конфуцианской и легистской школ. Длительная дискуссия окончилась победой сторонников Сан Хун-яна, который, между прочим, часто цитировал тексты вышеупомянутого "Шан цзюнь шу"; конфуцианцам не удалось добиться отмены монополии на соль и железо, была отменена лишь монополия на вино.
      Посмотрим теперь, как освещается эта дискуссия спустя две тысячи лет в органе ЦК КПК "Хунци" и на что делается главный упор. "В истории нашей страны, - говорится в начале названной статьи, - борьба легистов и конфуцианцев всегда отличалась особенной остротой. Дискуссия о соли и железе, начатая в 81 г. до н. э. (это случилось на шестом году правления ханьского императора Чжао-ди, который наследовал У-ди), явилась большой полемикой, которую вели между собой легисты и конфуцианцы по вопросам политики, экономики, военным делам и культуре"52. Дискуссии придается характер кампании по всем кардинальным проблемам общественной жизни и управления, при этом главное внимание уделяется вопросам военной политики. Лян Сяо, осовременивая исторические события, рассматривает тогдашнюю полемику в плане борьбы двух линий, ставит на обсуждение "генеральную линию" императоров Цинь Ши-хуана и У-ди. Читателю, искушенному двухлетней кампанией "критики Линь Бяо и Конфуция", нетрудно догадаться, что за этой линией символически кроется генеральная линия Мао Цзэ-дуна. "Фактическое значение борьбы, развернувшейся во время дискуссии о соли и железе, - пишет Лян Сяо, - заключалось в отстаивании или преобразовании политической линии ханьского императора У-ди на укрепление единого государства, усиление централизованной власти... Нападая на Цинь Ши-хуана и легистов, конфуцианцы стремились свалить Сан Хун-яна, преобразовать политическую линию ханьского императора У-ди"53.
      Особенное недовольство вызвали у автора статьи нападки конфуцианцев на внешнеполитическую линию У-ди по отношению к северным соседям - племенам сюнну. Лян Сяо обвиняет конфуцианцев в капитулянтстве, пораженчестве и нежелании воевать с сюнну. Конфликт между ханьским Китаем и сюнну изображается как противоречие между "рабовладельческой аристократией сюнну и большинством трудового народа Западной Хань"54. Войны с сюнну характеризуются как только "справедливые войны, направленные против захватчиков"; император У-ди очерчен как жертва агрессии, стоявшая "на позициях оборонительной войны"; автор статьи прямо восхваляет У-ди за его войны с сюнну, которые, "алчно пуская слюни длиною в три чи (один чи равен 32 см. - Л. П. ), зарились на Западную Хань, как на кусок отборного мяса"55. Последняя часть фразы текстуально совпадает с той фразой из доклада Чжоу Энь-лая на X съезде КПК, где он, клевеща на нашу внешнюю политику, приписывал СССР агрессивные устремления в отношении КНР56. И снова для читателя, знакомого с материалами X съезда КПК, становится ясно, кто описан таким способом в образе сюнну. Замысел организаторов статьи четок: попытаться убедить китайский народ в "извечной угрозе с севера". Поэтому император У-ди (а он вообще один из любимых героев Мао) и выступает ныне в ходе кампании "критики Линь Бяо и Конфуция" в качестве защитника интересов "трудового народа".
      Если мы обратимся к историческим фактам, то увидим, что маоисты грубо фальсифицируют былые события. Император У-ди известен как один из активных проводников агрессивной внешней политики, претворявший в жизнь легистскую доктрину о благотворном влиянии войн на развитие страны. Именно в его правление (140 - 87 гг. до н. э.) китайские войска захватили земли не только северных, но также южных и восточных соседей. В 124 - 119 гг. они отторгли у сюнну обширный район на территории современной провинции Ганьсу. Особенно большое значение придавали ханьцы захваченному ими "коридору Хэси". Так назывались земли к западу от р. Хуанхэ, в северо-западной части современной Ганьсу. "Коридор Хэси" позволил отсечь сюнну от цянь (тибетцев) и открыл китайцам путь на запад. В 111 - 110 гг. до н. э. армия У-ди захватила у народности юэ (предки вьетнамцев), Наньюэ (современные провинции Гуандун, Гуанси и север ДРВ) и Дуньюэ (южная часть современных провинций Чжэцзян и Фуцзянь). В 108 г. до н. э. китайские войска заняли корейское государство Чаосянь. В 102 г. до н. э. одна из армий У-ди вторглась на территорию Давани (современная Фергана).
      Такова историческая правда об "оборонительных войнах" императора У-ди. В первые годы существования КНР китайские историки в целом правильно оценивали политику У-ди и социальную подоплеку его войн. "Победа в войне с сюнну, - писал, например, Шан Юэ, - способствовала росту честолюбивых захватнических замыслов ханьского императора У-ди. Алчный правящий класс поддерживал его экспансионистскую политику"57. До маоистской переоценки исторических событий и деятелей в историографии КНР У-ди вообще никогда не выступал в образе "выразителя интересов трудового народа". Искажая исследования советских китаеведов и историю древнего Китая, маоисты пытаются в ходе кампании "критики Линь Бяо и Конфуция" придать антисоветизму некий извечно-неизбежный характер, чтобы удобнее было проводить политику сегодняшнего дня - милитаризацию страны и упрочение маоистского режима. Заметим, что на протяжении всей кампании (а она длится более двух лет) в КНР не появилось ни одной статьи, где бы подвергалось критике буржуазное китаеведение. А ведь именно буржуазные синологи, главным образом американские, сделали очень многое для чрезмерного восхваления конфуцианства и принижения легизма. Казалось бы, эти-то работы и следовало ныне критиковать в КНР. Но, по-видимому, критика буржуазных концепций не входит в планы организаторов кампании.
      Летом 1974 г. кампания вступила в третий этап. 12 - 13 июня 1974 г. на ограде здания бывшего Международного клуба в Пекине и напротив центрального входа в пекинский ревком появились дацзыбао, в которых "руководящие товарищи из пекинского ревкома" подвергаются критике за то, что они "не углубляют кампанию критики Линь Бяо и Конфуция". Авторы дацзыбао (они подписаны шестью "представителями масс" из состава пекинского ревкома) спрашивают: "Почему не углубляется кампания критики в Пекине, почему она развивается с таким трудом?" - и отвечают, что до сих пор "имеются люди, которые полагают, что Линь Бяо и его сторонники мертвы; поэтому, по их мнению, не надо вести кампанию против них". Такого рода взгляды названы "абсолютно ошибочными". На каждой из дацзыбао были вывешены таблички, на которых написано следующее: "1. Посмотрите, как руководящие товарищи из пекинского ревкома отрицают великие завоевания пролетарской культурной революции и социалистическую новь; 2. Посмотрите, как они противодействуют, подрывают новые установки партии и положения из доклада товарища Ван Хун-вэня, как зажимают критику; 3. Как они относятся к ряду важных указаний Мао Цзэ-дуна периода культурной революции; 4. Как они занимаются двурушничеством и интриганством в ходе кампании критики Линь Бяо и Конфуция; 5. Как они занимаются повторением того, чем занимались Лю Шао-ци и Пэн Чжэнь; 6. Как они рассматривают "образец" [в качестве примера их отступления от "образцов" дана критика оперы "Трижды в Таофэн"]58; 7. Как они игнорируют диалектику, принижают классовую борьбу, отрицают критику Линь Бяо и Конфуция, преклоняются перед конфуцианским учением и выступают против легистов; 8. Как они отрицают пролетарскую культурную революцию и занимаются реставрацией и отступлением".
      Волна дацзыбао с критикой руководства ряда провинциальных ревкомов распространилась по всей КНР. Обсуждались действия члена Политбюро ЦК КПК, первого секретаря парткома провинции Хунань Хуа Го-фэна, а также заместителя председателя ревкома этой провинции Ян Да-и. По словам западных дипломатов, возвратившихся из поездки по Северо-Восточному Китаю, в дацзыбао, расклеенных в Харбине, выражалось недовольство действиями Ван Цзя-дао, первого секретаря парткома провинции Хэйлунцзян и командующего военным округом этой провинции. После декабрьского (1973 г.) перемещения восьми командующих округами (всего их - 11) остались незатронутыми лишь трое. Летом 1974 г. над двумя из них, Хуа Го-фэном и Ван Цзя-дао, тоже стали, как видим, сгущаться тучи.
      Осень 1974 г. можно считать завершением того третьего этапа кампании, когда шло усиление "левых". Затем "прагматикам" и их сторонникам в армии59 удалось несколько умерить пыл "левых"; были убраны с людных мест дацзыбао; исчезли со страниц печати такие лозунги, как "бунт - дело правое"; стало меньше появляться призывов к насилию. Ныне в китайской печати все чаще раздаются призывы к сплочению и единству. В этом отношении характерна передовая статья редакций "Жэньминь жибао", "Хунци" и "Цзефан цзюньбао" - "Вперед по пути социализма!", опубликованная по случаю 25-й годовщины КНР. В ней говорится, в частности, о необходимости сплочения "всей партии, всей армии и всего народа", "сплочения свыше 95% кадровых работников и масс"60. На маоистском языке это означает сплочение под эгидой Мао и беспрекословное подчинение "великому кормчему". Однако самый накал внутренней борьбы в КНР и длительность кампании "критики Линь Бяо и Конфуция", в ходе которой все время происходят перестановки в высшем руководстве КНР, прямо свидетельствуют о нестабильности положения, что лишний раз подчеркивает хронический кризис маоистского режима61.
      Примечания
      1. См. о легизме: Л. С. Переломов. Становление императорской системы в Китае. "Вопросы истории", 1973, N 5.
      2. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 8, стр. 119.
      3. В. И. Ленин. ПСС. Т. 41, стр. 168.
      4. Текстологический анализ четырехтомных "Избранных произведений" Мао Цзэ-дуна показал, что 47% ссылок касается "древности" (см. М. Алтайский, В. Георгиев. Антимарксистская сущность философских взглядов Мао Цзэ-дуна. М, 1969, стр. 51).
      5. С. М. Киров. Избранные статьи и речи. 1918 - 1934. М. 1944, стр. 103; см. также Чжоу Юань-бин. О скромности и высокомерии. М. 1958, стр. 35.
      6. Чжоу Юань-бин. Указ. соч., стр. 10.
      7. Там же, стр. 11.
      8. Цит. по: "Новейшая история Китая". М. 1972, стр. 335.
      9. Организаторы "культурной революции" впоследствии открыто заявили, что рассматривали пьесу У Ханя как прямой намек на смещение Пэн Дэ-хуая после Лушаньского пленума, как попытку реабилитировать исключенных из партии "правых" и их сторонников ("Новейшая история Китая", стр. 335).
      10. Юй Фань. Провал контрреволюционной тактики Линь Бяо. "Хунци", 1974, N 5.
      11. Там же, стр. 20.
      12. Там же.
      13. Там же.
      14. Там же, стр. 21 - 22.
      15. Ян Юн-го. Борьба двух линий в идеологии периода Чуньцю-Чжаньго (О социальных сдвигах периода Чуньцю-Чжаньго на основании полемики конфуцианцев с легистами). "Хунци", 1972, N 12, стр. 45 - 54.
      16. Передовая статья "Внимание к подведению итогов". "Хунци", 1974, N 4, стр. 5 - 8; Ло Сы-дин. О классовой борьбе в период между династиями Цинь и Хань. "Хунци", 1974, N 8, стр. 16 - 26; передовая статья "Вперед по пути социализма". "Хунци", 1974, N 10, стр. 5 - 7; доклады Чжоу Энь-лая и Чжан Чунь-цяо на первой сессии Всекитайского собрания народных представителей КНР четвертого созыва 13 января 1975 года.
      17. "The New York Times", 21.X.1973.
      18. "Асахи", 22.XII.1973.
      19. "Жэньминь жибао", 1.I.1974.
      20. Передовая статья "Внимание к подведению итогов". "Хунци", 1974, N 4, стр. 7.
      21. См. подробнее: Л. С. Переломов. Империя Цинь - первое централизованное государство в Китае. М. 1962, стр. 85 - 94.
      22. H. McAleavy. The Modern History of China. L. 1967, p. 6.
      23. Этой точки зрения придерживаются Э. Балаш, Цянь Дуань-шен, Дж. Р. Ливенсон, Де Бари, Дж. Фербенк и др.
      24. Ch. O. Hucker. Confucianism and the Chinese Censorial System. "Confucianism in Action". Stanford. 1955, pp. 183 - 184.
      25. Ян Куань. История Сражающихся царств. Шанхай. 1957; его же. Цинь Ши-хуан. Шанхай. 1957, и др.
      26. "Хунци", 1972, N 7.
      27. "Хунци", 1972, N 12.
      28. "Жэньминь жибао", 7.VIII.1973.
      29. "Жэньминь жибао", 13.VIII.1973.
      30. "Хунци", 1972, N 12, стр. 46.
      31. Там же, стр. 49.
      32. Там же, стр. 54.
      33. Подробнее см.: Л. С. Переломов. О политической кампании "критики Конфуция и Линь Бяо". "Проблемы Дальнего Востока", 1974, N 2; Р. В. Вяткин. Некоторые вопросы истории общества и культуры Китая и кампания "критики конфуцианства" в КНР. "Народы Азии и Африки", 1974, N 4.
      34. "Жэньминь жибао", 7.VIII.1973.
      35. "Far Eastern Economic Review", 19.IX.1973.
      36. "The Washington Post", 3.XII.1973.
      37. Ши Дэ-фу, Чэнь Чжань-ань. Шел ли Конфуций в авангарде нового потока своей эпохи? "Гуанмин жибао", 11.IX.1973; Юй Бинь. Исторический смысл объединения китайской письменности Цинь Ши-хуаном. "Гуанмин жибао", 25.IX.1973; Тан Сяо-вэнь. Был ли Конфуций "наставником всего народа"? "Жэньминь жибао", 23.IX.1973; Творческая группа Шэньсийского высшего педагогического училища. Цинь Ши-хуан - политический деятель, нанесший решительный удар по возрождающимся рабовладельцам. "Жэньминь жибао", 31.X.1973, и др.
      38. Ши Дин. Спор о сожжении книг и закапывании конфуцианцев. "Жэньминь жибао", 28.IX.1973; У Тай. Как правильно разобраться в "сожжении книг и закапывании конфуцианцев" императором Цинь Ши-хуаном. "Гуанмин жибао", 29.X.1973.
      39. Например, в одной из статей, опубликованных без подписи, критиковался некий Лу Шэн, втершийся в доверие к Цинь Ши-хуану и уговаривавший императора "уйти на покой и передать бразды правления своему окружению", состоявшему, по словам автора, из одних конфуцианцев ("Гуанмин жибао". 29.X.1973).
      40. Ши Лунь. Суждения на тему почитания Конфуция и борьбы с легизмом. "Гуанмин жибао", 7.Х.1973; Ло Сы-дин. Борьба за реставрацию и против реставрации в процессе становления династии Цинь. "Хунци", 1973, N 11, и др.
      41. "Гуанмин жибао", 29.Х.1973.
      42. Там же.
      43. "Гуанмин жибао", 9.I.1974.
      44. "Жэньминь жибао", 2.II.1974.
      45. "Frankfurter Allgemeine", 12.III.1974.
      46. Передовая статья "Вширь и вглубь развертывать критику Линь Бяо и Конфуция". "Хунци", 1974, N 2, стр. 6 - 7.
      47. Ши Лунь. О почитании конфуцианцев и борьбе с легистами. "Хунци", 1973, N 10; "Гуанмин жибао", 7.Х.1973.
      48. Ши Чжун. Исторический опыт критики конфуцианства в период движения "4 мая". "Хунци", 1974, N 5, стр. 10.
      49. Лян Сяо. О Шан Яне. "Гуанмин жибао", 7.VI.1974; "Хунци", 1974, N 6.
      50. В. Г. Буров, М. Л. Титаренко. Философия древнего Китая. "Древнекитайская философия". М 1972, стр. 33 - 40; В. А. Кривцов. Маоизм и конфуцианство. "Проблемы Дальнего Востока", 1973, N 3, стр. 73 - 87.
      51. См. "Книга правителя области Шан (Шан цзюнь шу)". М. 1968.
      52. Лян Сяо. Читая "Дискуссию о соли и железе" - большой полемике между логистами и конфуцианцами в середине периода Западной Хань. "Хунци", 1974, N 5, стр. 12 - 20.
      53. Там же, стр. 12.
      54. Там же, стр. 16.
      55. Там же.
      56. Чжоу Энь-лай. Доклад на X съезде КПК 24.VIII.1973. "Хунци", 1973, N 9. стр. 13.
      57. Шан Юэ. Очерки истории Китая. М. 1959, стр. 82.
      58. "Трижды в Таофэн" - название оперы, поставленной впервые в провинции Шэньси после окончания "культурной революции". Сюжет ее незамысловат: секретарь парткома одной сельской коммуны трижды поднимался в горы в коммуну Таофэн, прося прощения за то, что в свое время продал коммуне бракованную лошадь. В опере иносказательно критиковались организаторы "культурной революции", подсунувшие народу "бракованную лошадь".
      59. В январе 1975 г. Хуа Го-фэн был назначен министром общественной безопасности и заместителем премьера Госсовета КНР.
      60. "Хунци", 1974, N 10, стр. 7.
      61. В общей передовой статье "Слово к Новому году" ("Жэньминь жибао", "Хунци", "Цзефан цзюньбао", 31.XII.1974), где перечисляются основные задачи на 1975 г., кампания "критики Линь Бяо и Конфуция" по- прежнему ставится в центр внимания: "В Новом году мы должны неуклонно придерживаться основной линии партии, вширь, вглубь я неустанно развертывая движение за критику Линь Бяо и Конфуция".
    • Чжан Цзолинь
      By Чжан Гэда
      Чжан Цзолинь (張作霖, 1875-1928) - фактический диктатор Маньчжурии, выросший из бывшего ученика сельского коновала и бандита-хунхуза.
      Вот его портрет (сидит в центре с немецким палашом) в возрасте примерно 35-37 лет:

      Сейчас добрался до его биографии применительно к работе по КВЖД. И выяснилось (цитирую Википедию):
      Ссылка идет на:
      А. Колпакиди, Д. Прохоров. Внешняя разведка России. — СПб.: Нева, Олма-Пресс, 2001. — С. 398.
      Читаем у Колпакиди-Прохорова:
      Больше доказательств нет. Только есть еще сумбурное сообщение у Д.А. Волкогонова со ссылкой на Судоплатова, но тот, в своих известных мемуарах, ни слова о том, что ОГПУ устранило Чжан Цзолиня, не пишет.
      А у Волкогонова вот что:
      Как Эйтингтон "спасал" Блюхера - не знаю. Какая-то чушь. А вот свидетельство о том, что "Эйтингтон убрал Чжан Цзолиня" - просто сверхнадежное!
      Вот и вопрос - как там реально с доказательствами "советского следа"?
       
    • После боя. Последствия конфликта 1929 г. и дальнейшее развитие отношений между СССР и Китаем
      By Картер
      ИТАК,
       Конфликт на КВЖД случился....http://istorja.ru/forums/topic/3144-vspominaya-sovetsko-kitayskuyu-voynu/#comment-38726 теперь в продолжение темы!
               Не смотря на многочисленные попытки советской стороны уладить конфликт мирным путем, только военное вмешательство смогло разрешить существующие противоречия. CCCР пошел на силовой вариант решения проблемы не из желания наказать Ч.Кайши за его антикоммунизм и антисоветизм. Советская Россия до последнего пыталась найти мирные средства для урегулирования конфликта. Анализ дипломатическиx документов показывает, что главным для Советского союза было стремление соxранить и упрочить международный авторитет, восстановить деятельность КВЖД, прекратить преследование советскиx граждан в Манчьжурии и выступление белогвардейских отрядов на границе.1
               В октябре 1929г.,CCCР, поняв всю безысходность создавшегося положения, просил нанкинские власти урегулировать конфликт. Однако Чан Кайши, надеясь на помощь запада, нормализовать отношения с советской Россией  не собирался. И только не получив никакой конкретной поддержки и видя что армия Манчьжурии утратила боеспособность запросил мира.[2]
               Так,  19 ноября в том же году поверенный по иностранным делам Цай Юньшэн направил телеграмму представителю Наркоминдела в Хабаровске А. Симановскому о том, что два бывших сотрудника советского консульства в Харбине отправляются в сторону фронта Пограничная-Гродеково и просят, чтобы их встретили.  21 ноября двое русских — Кокорин и Нечаев, бывший переводчик КВЖД, перешли на советскую сторону в районе станции Пограничная вместе с китайским полковником. Кокорин передал советским властям послание Цай Юньшэна, что тот уполномочен мукденским и нанкинским правительством приступить к немедленным мирным переговорам и просит СССР назначить официальное лицо для встречи с ним.[3]
               22 ноября 1929г. Симановский передал им ответ советского правительства, и три посланника направились назад в Харбин. В ответной телеграмме было сказано, что СССР готов пойти на мирное урегулирование конфликта, но считает невозможным вступать в переговоры на прежних условиях, которые были оглашены через МИД Германии 29 августа, пока Китай не признает статус  кво на КВЖД на основе Пекинского и Мукденского соглашений 1924г., не восстановит в должности советского управляющего дорогой и не отпустит всех арестованных.[4]
                26 ноября представитель нанкинского правительства в Лиге Наций пытался поднять вопрос об "агрессии" СССР, однако поддержки не получил. Даже представитель Англии, в целом занимавший враждебную СССР позицию, высказался против вынесения этого предложения на рассмотрение Лиги Наций. [5]
               29 ноября правительство Чан Кайши, пытаясь сорвать переговоры Чжан Сюэляна с советскими представителями, внесло новое предложение - создать "смешанную комиссию" по расследованию обстоятельств конфликта с председателем - "гражданином нейтральной страны". Эта попытка была предпринята Чан Кайши в надежде добиться участия в советско-китайских переговорах представителей западных держав, но оказалась неудачной.[6]
               А уже 3 декабря 1929г. в Никольске-Уссурийском Цай Юньшеном был подписан протокол о восстановления статус кво  железной дороги. Он состоял из 2 пунктов. Скомпрометировавшие себя участием в инциденте советский и китайский управляющие смещались. И обе стороны обязывались строго соблюдать соглашения 1924г.[7]
               Не смотря на одержанную военную победу, Советский союз не воспользовался паническими настроениями манчьжурскиx властей. Благодаря чему Чжан Сюелян выразил полное согласие с условиями протокола и уполномочил Ц.Юньшеня  вести дальнейшие переговоры с представителями СССР.[8]
               Такое развитие событий не устраивало правительства США, Англии и Франции. Они решились устроить совместный демарш по поводу советско-китайского конфликта. В связи с чем М. М. Литвинову были вручены ноты в которыx упоминалось о II ст. пакта «Бриана-Келлога»(договаривающиеся стороны не будут искать никаких средств кроме мирныx для урегулирования любого конфликта).[9]
               Советской стороной такое отношение было расценено как давление на переговорный процесс. Советское правительство было вынуждено напомнить, что действия ОДВА являлись результатом непрекращающиxся китайскиx провокаций.[10]
               Cвое заявление правительство США предположило подписать всем участникам пакта «Бриана-Келлога». Однако из 42 стран его поддержали только десять. Решающую роль в отказе сыграл убедительный ответ Советского правительства. Таким образом очередная попытка американской администрации вмешательства в дела КВЖД вновь оказалась неудачной. В истории дипломатии она получила название : «Неудача Стимсона»-по имени Госсекретаря США.[11]
               13 декабря 1929 г. в Хабаровск прибыл Цай Юньшэн с полномочиями мукденского и нанкинского правительств для переговоров с А. Симановским. Поскольку китайские власти выполнили первый пункт Никольско-Уссурийского протокола (смещение Люй Чжунхуана), то советская сторона согласилась рекомендовать новых лиц: Рудого - Управляющим КВЖД, Денисова - его помощником[12].
               Советско-китайские переговоры завершились 22 декабря 1929 г. подписанием "Хабаровского протокола об урегулировании конфликта на КВЖД". Он состоял из 9 пунктов и дополнительного соглашения. По первому пункту на КВЖД восстанавливалось положение, существовавшее до конфликта, на основе соглашений 1924 г. Арестованные советские граждане освобождались китайскими властями все без исключения, в том числе и осужденные 15 октября 37 человек, а советское правительство освобождало всех арестованных китайских граждан и интернированных китайских солдат и офицеров.[13]
               Также все уволенные или самоуволившиеся советские сотрудники дороги имели право вернуться на свои должности. Хотя вопрос о возобновлении дипломатических отношений не обсуждался, совконсульства открывались на всей территории ТВП, а китайские - на советском Дальнем Востоке.[14]
               Оставшиеся нерешенными вопросы - возобновление в полном объеме дипломатических и консульских отношений между двумя странами, реальные гарантии соблюдения соглашений и интересов обеих сторон - переносились на советско-китайскую конференцию по урегулированию всех спорных вопросов, назначенную на 25 января 1930 г. в Москве.[15]
               В очередной раз в советско-китайских соглашениях была достигнута договоренность по вопросу о белой эмиграции. В соответствии с пунктом 4 Хабаровского протокола китайские власти должны были немедленно разоружить русские белогвардейские отряды и выслать из пределов Трех Восточных провинций их организаторов, чьи фамилии назывались в дополнительном соглашении.[16]
               Казалось бы, конфликт получил разрешение и ситуация на КВЖД нормализовалась, а китайские власти впредь будут строго выполнять достигнутые соглашения. Однако нанкинское правительство в очередной раз стало на путь нарушений своих обязательств.
                Позиция же Чжан Сюэляна была несколько другой. Мукден был против дальнейшей конфронтации с СССР. Л.М. Карахан в беседе с китайским делегатом на советско-китайской конференции летом 1930 г. подчеркнул, что мукденское правительство является "единственной силой в Китае, прочно заинтересованной в установлении и сохранении добрососедских отношений с СССР". [17]
               В начале 1930 г. мукденскими властями были проведены в жизнь те статьи  Хабаровского протокола, которые касались КВЖД и возобновления деятельности консульств, торговых и хозяйственных организаций. 31 декабря1930г. были освобождены все советские граждане[18].
               Выполнение других обязательств затягивалось Мукденом сознательно - из-за давления Нанкинского правительства. Эта политика гоминьдановского руководства была вызвана несколькими причинами. Во-первых, преследовалась цель оказать давление на СССР на предстоящей конференции, и, как оказалось, не безуспешно. Во-вторых, Чан Кайши и его окружение принимали все меры, чтобы Чжан Сюэлян не выступил на стороне северян. Очередное обострение ситуации на КВЖД могло быть для правителя Маньчжурии сильным сдерживающим фактором. А лучшее средство для ухудшения советско-китайских отношений в ОРВП - активизация антисоветской деятельности белоэмигрантских организаций и белых вооруженных отрядов. И действительно, после поражения китайцев в 1929 г., активность белых русских в 1930-1931 гг. только возросла. Так, русские люди оказались разменной картой в политической игре китайцев как между собой, так и с Советским Союзом.[19]
               8 февраля 1930 г. правительство Чан Кайши опубликовало заявление о непризнании Хабаровского протокола, в котором утверждалось, что Цаю было поручено лишь начать предварительные переговоры "об урегулировании вопросов, вытекающих из конфликта на КВЖД, и о процедуре предстоящей конференции", подписав протокол, он превысил полномочия. По мнению Нанкина протокол должен был вступить в силу только после ратификации его правительством (хотя по тексту соглашения - с момента его подписания), а задача конференции в Москве - только решение вопросов по КВЖД.[20]
               Что касается открытия советско-китайской конференции (в соответствии с Хабаровским протоколом), то Нанкин всячески его затягивал. Уже в начале января 1930 г. член правления КВЖД Ли Шаогэн просил временно исполняющего обязанности консула в Харбине А. Симановского об отсрочке конференции до 1 марта, мотивируя это необходимостью Мо Дэхою, назначенному китайским представителем на конференции, съездить в Нанкин за директивами, собрать и ознакомиться с материалами и т.п.[21]
                В конце концов в мае 1930 г. Мо Дэхой прибыл в Москву, но до начала конференции было еще далеко: он имел полномочия только на переговоры по вопросу о КВЖД, и только от нанкинского правительства[22].
       
               С мая по октябрь 1930 г. шли переговоры Л.М.Карахана и Мо Дэхоя по поводу советско-китайской конференции. Советская позиция заключалась в следующем: а) официальное и безоговорочное признание Хабаровского протокола, из чего вытекала необходимость расширения полномочий Мо Дэхоя; б) подтверждение мукденским правительством полномочий Мо Дэхоя в любой документальной форме[23].
               В итоге 4 октября 1930 г. министр иностранных дел нанкинского правительства Ван Чжэнтин дал телеграмму на имя М.М. Литвинова: "Мо Дэхою предоставлено право на предстоящей советско-китайской конференции переговоров и подписания документов по вопросам о КВЖД, о торговых отношениях и восстановлении дипломатических отношений" [24]
               Наконец, 11 октября 1930 г. состоялось открытие советско-китайской конференции. Все первое заседание прошло в бесплотных дебатах по поводу признания китайской стороной Хабаровского протокола: Мо Дэхой так и не дал утвердительного ответа на этот вопрос[25].
                Желание  как можно скорее решить проблему КВЖД и добиться нормального функционирования дороги заставило советскую сторону уступить. В письме от 10 ноября 1930 г. официальный представитель СССР на конференции Л.М. Карахан снял условие о признании Нанкином Хабаровского протокола, предложив Мо Дэхою приступить к обсуждению конкретных вопросов о КВЖД, о торговых и дипломатических отношениях. Позже Карахан назвал эту уступку "личным большим успехом Мо Дэхоя". Положение на КВЖД должно было оставаться "существующим... на основе Мукденского и Пекинского договоров, пока не будет изменено на этой конференции"[26].
                Несмотря на это китайский представитель опять попытался сорвать переговоры. 15 ноября в качестве препятствия для начала обсуждения конкретных вопросов он назвал советское требование о сохранении существующего положения на КВЖД. 21 ноября 1930 г. Чан Кайши вновь заявил представителям прессы, что Китай никогда не признает Хабаровский протокол[27].
                Все же Л.М.Карахану удалось добиться еще одного заседания конференции 4 декабря 1930 г., на котором были созданы 3 специальные комиссии: о КВЖД; о торговых отношениях; о восстановлении дипломатических отношений.[28]
               Однако через несколько дней по настоянию китайской стороны конференция была прервана: 12 декабря Мо Дэхой заявил о намерении вернуться на некоторое время в Китай. Накануне отъезда китайский делегат сделал письменное предложение о выкупе КВЖД за смехотворно маленькую сумму[29].
               В Маньчжурии продолжались провокации китайских властей в отношении советских граждан. Только за 1930 г. произошло 659 случаев нарушения чинами китайских охранных войск железнодорожных правил и конфликтов между агентами КВЖД и китайскими военными[30].
               Работа советско-китайской конференции возобновилась только в апреле 1931 г. С апреля по октябрь 1931 г. состоялось 22 заседания конференции, на которых обсуждались вопросы о выкупе КВЖД и ее временном управлении. 11 апреля обе делегации представили свои проекты основных принципов выкупа КВЖД. Советский проект предусматривал, что "размер и конкретные условия выкупа КВЖД и всех принадлежащих ей имуществ, равно как и порядок передачи их китайскому правительству, вырабатываются комиссией, которая также определяет, что КВЖД действительно стоила российскому правительству и определяет справедливую выкупную цену дороги и ее имуществ"[31].
               Также были обозначены меры, обеспечивающие интересы рабочих и служащих КВЖД - граждан СССР. Советский проект содержал мероприятия "для сохранения и дальнейшего развития установившихся экономических связей между Советским Дальним Востоком и Маньчжурией, между КВЖД и советскими дорогами, а также в целях сохранения за КВЖД важной роли в прямом международном сообщении Европы и Азии". В заключение в проекте отмечалось, что "до осуществления выкупа КВЖД на дороге должен поддерживаться и соблюдаться порядок совместного управления, установленный Пекинским и Мукденским соглашениями"[32].
               Китайский проект также предусматривал создание совместной комиссии для определения размера выкупа и порядка передачи дороги. В нем предлагалось, чтобы "суммы, подлежащие оплате дорогой Китаю, и чистый доход дороги" были вычтены из выкупной стоимости и, что "при определении чистого дохода КВЖД ее доходы и расходы за прошлое время должны быть соответственно увеличены или уменьшены в согласии с природой чисто железнодорожного предприятия". Китайская сторона утверждала, что термин "условия выкупа" в Пекинском соглашении означал лишь метод определения выкупной стоимости. Л.М. Карахан считал необходимым выкуп как самой КВЖД, так и "всех принадлежащих к ней имуществ", т.е. ряда подсобных и вспомогательных отраслей коммерческого характера[33].
               Затем по предложению китайской делегации было решено обсудить вопрос нынешнего положения КВЖД, в частности, управления дорогой. Советская сторона сочла необходимым обсудить спорные вопросы, которые возникли за период совместного управления, и выдвинула 21 июня свой перечень этих вопросов. Список включал такие проблемы, как финансовое положение дороги; деятельность китайскиx учреждений и полиции, перевозка войск, создания школ КВЖД, и сотрудничество с другими дорогами Китая. И еще ряд второстепенныx вопросов.[34]
               В дальнейшем, в июне-октябре 1931 г. шла дискуссия на основе советского перечня, в ходе которого удалось согласовать лишь вводную часть и отдельные пункты этого списка. На этом в связи с японской агрессией в Маньчжурии работа советско-китайской конференции фактически прекратилась.[35]
               Как развитие советско-китайских отношений после подписания Хабаровского протокола 1929 г., так и ход самой конференции отчетливо показали нежелание Нанкинского правительства наладить отношения с СССР. Ни по проблеме выкупа, ни по вопросу о временном управлении КВЖД конференция не перешла к конкретному обсуждению, а ограничилась дискуссией о порядке, рамках и перечне вопросов, подлежащих рассмотрению на конференции.[36]
               Анализ советско-китайских отношений в 1924-1931 гг. показывает отчетливое стремление Китая (пекинского, а затем и нанкинского правительств, мукденских властей) воспрепятствовать точному выполнению  соглашений 1924 г. и всех последовавших более мелких договоренностей, тормозить всеми силами нормальную деятельность дороги. Видимо, китайская сторона так и не смогла смириться с совместным с СССР управлением дорогой, стремилась добиться фактического и по сути бесплатного перехода дороги в свою собственность путем вытеснения оттуда Советского Союза. И если маньчжурские власти, получив в 1929 г. жестокий урок, нормализовали отношения с СССР и выполнили почти все, зависящие от Мукдена условия Хабаровского протокола, то Нанкин до последнего препятствовал установлению добрососедских отношений с СССР. По сути Китай отказывался выполнять Соглашения 1924 г. с самого начала, нагнетая напряженность в советско-китайских отношениях с первых месяцев совместного управления КВЖД, что и привело в конце-концов к вооруженному конфликту 1929 г. Советско-китайское противоборство 1929 г. вновь привлекло к КВЖД самое пристальное внимание ведущих держав мира, которые ни раз предпринимали попытку вмешаться в управление дорогой[37]
               В 1931г. Манчжурия была окончательно оккупирована Японией. В 1935 году после многочисленных провокаций в районе дороги КВЖД была продана Маньчжоу-Го.
      [1] Со До Чжин. Советско-китайский дипломатический конфликт вокруг КВЖД (1917– 1931 гг.):-C. 17
      [2]  Сообщение Наркома Иностранныx Дел СССР о переговораx об урегулировании конфликта на КВЖД. От 28 ноября 1929г. /ДВП СССР. Т.12. 1 января — 31 декабря 1929 г. М.: Политиздат, 1967.-  С.594-595.
      [3] Капица М.С. Советско-Китайские отношения. М.: Политиздат. С.220
      [4] Указ. cоч. ДВП СССР. Т.12. 1 января — 31 декабря 1929 г. М.: Политиздат, 1967.  С.594-595.
      [5] Капица М.С. Указ. соч. C. 225
      [6] Капица М. Указ. соч. С.150
      [7] «Никольско-Уссуриский договор» о восстановлении статуса на КВЖД. От 3 декабря 1929г /Документы Внешней Политики СССР. Т.12. 1 января — 31 декабря 1929 г. М.: Политиздат, 1967. - С.601–602
      [8] Там же С.603
      [9]  Аблова Н.Е. История КВЖД и российской эмиграции в Китае(первая половина XXв.) Мн.: БГУ 1999.  С.121
      [10]  Там же С. 121
      [11] Телеграмма неофициального представителя СССР в США в Народный комиссариат Иностранныx Дел./Документы Внешней Политики СССР. Т.12. 1 января — 31 декабря 1929 г. М.: Политиздат, 1967. - С. 639
      [12]  Капица М.С. Указ.соч. C.230
      [13] Аблова Н.Е. Указ. cоч. С. 149
      [14] Газета «ВЛАСТЬ ТРУДА»1929г. 24 дек. №299- C. 1
      [15] Xабаровский протокол об урегулировании конфликта на КВЖД. от 22 декабря 1929г./ ДВП СССР Т.12. 1 января — 31 декабря 1929 г. М.: Политиздат, 1967. - С. 673-676
      [16] .Капица М.С. Указ.соч. C.235
      [17] История Северо-Восточного Китая ХУП-ХХ вв.: Владивосток:1989- С.100
      [18] Телеграмма ВРИО Генерального Консула в Xарбине в Наркомат Иностранныx дел СССР. От 11 января 1930г. /Документы Внешней Политики СССР Т.13. 1 января — 31 декабря 1930 г. М.: Политиздат, 1967.- C.25
      [19] Аблова Н.Е. Указ. соч. C. 154
      [20]  Мировицкая Р.А. Советский Союз в стратегии Гоминьдана (20-30-е годы). М.: Наука., 1990.- C.162
      [21] Запись беседы Официального делегата СССР на Советско –Китайской конференции Л.М.Караxана с Полномочным представителем Китая  на конференции Мо Де-Xоем. От 29мая 1930г. /Документы Внешней Политики СССР Т.13. 1 января — 31 декабря 1930 г.// М.: Политиздат, 1967.- C. 299
      [22] Там же С.299
      [23] Аблова Н.Е. Указ.соч. c.160
      [24] Там же C.163
      [25]  Капица М.C. Указ. Соч. c. 238
      [26] История Северо-Восточного Китая, XVIII–XX в C.101
      [27] Примечание к документу № 248. /Запись беседы Заместителя Народного комиссара Иностранныx Дел СССР Л.М. Караxана с Вице-Министром Иностранныx Дел  Ктитая Ван Цзя-чженем.от 24 августа 1931г.//ДВП СССР. Т.14:. 1 января — 31 декабря 1931 г. М.: Политиздат, 1968.  С.811.
      [28] Газета «ИЗВЕСТИЯ» 1930г. 1 дек. № 330(4177)
      [29] Беседа Заместителя Народного комиссара Иностранныx Дел СССР Л.М. Караxана с Вице-Министром Иностранныx Дел  Ктитая Ван Цзя-чженем.от 24 августа 1931г.-.// ДВП СССР. Т.14:. 1 января — 31 декабря 1931 г. М.: Политиздат, 1968. - С.493
      [30]  История Северо-Восточного Китая, XVIII–XX вв. Кн. 2. С.101-102.
      [31] Капица М.C. Указ.соч. C.234
      [32] Примечания к документам конференции между СССР и Китаем «Об урегулировании вопросов о КВЖД, восстановлении торговыx и дипломатическиx отношений» от 11 октября 1930г. /Документы Внешней Политики СССР Т.14. 1 января — 31 декабря 1931 г. М.: Политиздат, 1968.-C.787
      [33] Там же c. 787
      [34] История Северо-Восточного Китая, XVIII–XX вв. -. С.103
      [35] Примечания к документам конференции между СССР и Китаем «Об урегулировании вопросов о КВЖД, восстановлении торговыx и дипломатическиx отношений» от 11 октября 1930г /ДВП СССР. Т.14.  1 января — 31 декабря 1931 г.// М.: Политиздат, 1968. - С.788
      [36] Нота Наркома Иностранныx дел СССР главе делегации Китая на конференции по разоружению  Янь Xой-Цину. Женева. 12 декабря 1932г. /ДВП СССР. Т.15:.1 января — 31 декабря 1932 г. М.: Политиздат, 1969.- С.680–681
      [37]  Аблова Н.Е.Указ.cоч. c 165
       
       
    • Крадин Н. Н. Становление и эволюция ранней государственности на Дальнем Востоке
      By Saygo
      Крадин Н. Н. Становление и эволюция ранней государственности на Дальнем Востоке // Вопросы истории. - 2015. - № 10. - С. 3-16.
      Проблема становления государственности является одним из постоянно обсуждаемых вопросов в исторической науке. Существует огромное количество книг, сборников и журнальных статей, написанных по данной теме. Длительные дебаты последних нескольких десятилетий привели исследователей к выводу о том, что становление государства следует понимать как сложное многофакторное явление, обусловленное как внутренними (экология, система хозяйства, рост народонаселения, технологические инновации, идеология), так и внешними (война, внешнее давление, торговля, диффузия) факторами1. Ни один из выделенных исследователями факторов не может считаться универсальным. В настоящее время большинство историков, антропологов и археологов признают, что возникновение государственности является сложным многовариантным процессом, зависящим от большого числа разнообразных переменных2.
      При этом сущность становления государственности отражается в двух дополняющих друг друга подходах. Согласно интегративной (функциональной) версии, государство возникает вследствие организационных нужд, с которыми трайбалистская и вождеская организации власти не могут справиться. При этом раннегосударственная власть имеет не насильственный, а консенсуальный характер. По мнению сторонников конфликтной версии, государственность — это средство стабилизации стратифицированного общества и предотвращения конфликтов в борьбе между различными группами за ключевые ресурсы жизнеобеспечения. Эта версия объясняет происхождение государства, исходя из отношений эксплуатации, классовой борьбы, войны и межэтнического доминирования. Справедливые аргументы есть в обоих подходах. Государство формируется одновременно и как носитель общеполезных функций, и как выразитель социального конфликта. Более того, данная амбивалентность справедлива и для современного государства. Возможно, в определенных случаях эти противоречия имеют тенденцию к углублению3.
      Судя по всему, генеральная линия происхождения государства проходила через монополизацию правящими группами ключевых административных должностей. Поскольку государственность (в форме особого аппарата управления), классовая структура и частная собственность формируются в процессе длительной эволюции, многие исследователи пришли к выводу о целесообразности отмечать некоторые промежуточные фазы между доиерархическими безгосударственными обществами и сложившимися доиндустриальными государствами (цивилизациями). В отечественной и зарубежной науке существует мнение о необходимости выделения трех этапов политогенеза в доиндустриальных обществах:
      1.   Предгосударственное общество, в котором большинство населения уже отстранено от управления обществом («дофеодальное общество», «предклассовое общество», «вождество», «аналоги государства» и др.);
      2.   Раннее государство с зачатками аппарата власти, но не знающее частной собственности («раннеклассовое общество», «раннефеодальное», «архаическое», «варварское» или «сословное» государство и пр.);
      3.   Сложившееся доиндустриальное государство, знакомое с частной собственностью («традиционное государство», «зрелое государство», «аграрное государство», «сословно-классовое общество», «доиндустриальное государство» и т.д.)4.
      С начала 1990-х гг. и особенно в новом миллениуме однолинейные теории происхождения государства стали подвергаться критике5. Постепенно получили распространение билинейные и многолинейные теории. Стало популярным выделение двух полюсов (стратегий) эволюции, которые могут быть зафиксированы в разных обществах. Первая (иерархическая или сетевая) основана на вертикали власти и централизации. Для нее характерны концентрация богатства у элиты, контроль элиты за престижной торговлей и ремеслом, наличие культов вождей, их предков, отражение статусов и иерархии в погребальной обрядности, идеологической системе и архитектуре. Для второй (гетерархической или корпоративной) модели характерны большее распределение богатства и власти, сегментарная социальная организация. Архитектура подчеркивает стандартизированный образ жизни. Гетерархическую стратегию не следует рассматривать как более эгалитарную. Гетерархия не является менее сложной, чем иерархия. Примером этого могут служить греческие полисы и более поздние торговые города-государства, которые обладали высокоразвитой внутренней организацией и культурой6.
      Конкретная вариативность политических систем может быть многообразной, и все чаще и чаще исследователи отказываются от жестких типологических схем, которые получили распространение в XX веке. По этой причине на первое место выходят кросс-культурные исследования становления государства и альтернативных ему структурно не менее сложных форм политической организации7. В настоящей статье рассматривается специфика политогенеза на территории российского Дальнего Востока, а также в смежных зонах Северо-Восточного Китая (Манчжурии и отчасти Внутренней Монголии). Эти территории, как и Корея, и Япония, не входили в число первоначальных очагов происхождения государственности. Все возникшие в этом ареале государственные образования относятся к так называвмым «вторичным» ранним государствам, то есть образовавшимся по соседству и под определенным влиянием уже сложившихся цивилизационных центров (в данном случае, Китая).
      В середине I тыс. н.э. на территории Приморья, Приамурья и в смежных зонах Манчжурии проживали мохэ, которые традиционно относятся к тунгусо-маньчжурским народам. Известно семь крупных мохэских объединений (судя по всему вождеств). Самыми известными из них были сумо мохэ, жившие на крайнем юго-западе мохэских земель, и хэйшуй мохэ — на северо-востоке, в долинах нижнего течения Сунгари, Уссури и Амура. По данным летописей, мохэ сеяли пшеницу и просо, землю пахали на лошадях, занимались разведением свиней, выращиванием лошадей8. У мохэ была развитая социальная стратификация. Источники сообщают, что богатые люди имели по несколько сотен свиней, известны категории неполноправных социальных групп9. В летописях сообщается, что «каждый город и селение имеют своего старейшину, независимого от других»10. По археологическим данным, мохэские поселения в Приморье можно разделить на несколько групп.
      Каждое из крупных объединений мохэ возглавлялось вождем и занимало достаточно большую территорию. Помимо них известны мохэские подразделения (кит. бу — традиционно этот термин переводится как «племя»), которых было гораздо больше. Власть вождя передавалась по наследству. Скорее всего, бу могли соответствовать вождествам, а булэй — сложным вождествам. Самым крупным и могущественным из них было объединение хэйшуй мохэ. В обеих версиях Танской истории сообщается, что они со временем разделились на 16 «поколений»11. Совершенно очевидно, что хэйшуй мохэ представляли собой уже сложное вождество или конфедерацию вождеств.
      В начале VII в. сумо мохэ подверглись сильному давлению со стороны династии Тан. Это стимулировало процессы внутренней консолидации и привело к созданию у сумо мохэ в середине VII в. крупного объединения с централизованной властью, названного в тюркских эпитафиях «боклийским каганатом». В 698 г. вождь сумо мохэ Да Цзожун провозгласил создание государства (первоначально оно называлось Чжэнь, а с 713 г. — Бохай). Территория Бохая включала восточную Маньчжурию, часть Северной Кореи и юго-западные территории Приморья. Бохайские правители в VIII—IX вв. стремились расширить территорию страны за счет присоединения, главным образом, восточных и северных территорий. Истинным расцветом Бохая было правление вана Да Циньмао (737—793), который за свой вклад в развитие образования и культуры в стране получил посмертное имя «Просвещенный». В годы его правления была сформирована система государственных институтов. В годы царствования Да Жэньсю (818—830 гг.) были частично покорены хэйшуй мохэ, и территория государства достигла максимального размера.
      В государстве Бохай имелось пять столиц. Страна делилось на 15 областей (фу) и 62 округа (чжоу). Идея пяти столиц была заимствована, по всей видимости, у империи Тан. Однако существование в Бохае пяти столичных городов также было вызвано реальными требованиями управления страной. Большинство ранних государств не имели хорошо интегрированной экономической и политической инфраструктуры. Поскольку административный контроль центральной власти был минимален, правитель раннего государства был вынужден постоянно объезжать свои владения, чтобы лично контролировать регионы и подтверждать легитимность своего царствования. Эта система сравнима с хорошо известным у восточных славян институтом «полюдья» — широко распространенным в мировой истории явлением12.
      В целом, Бохайское королевство являлось классическим «ранним государством», для которого характерно отсутствие частной собственности на средства производства и сложившегося бюрократического аппарата. Поскольку ранним государствам не хватало монополии на применение законного насилия, чтобы противостоять сепаратизму, персона сакрализованного правителя являлась фигурой консолидирующей и объединяющей общество. Царь выступал «посредником» между божествами и подданными, обеспечивал, благодаря своим сакральным способностям, стабильность и процветание обществу, объединял посредством дарений социальные коммуникации в единую сеть. По мере развития раннее Бохайское государство должно было трансформироваться в «зрелое» традиционное государство, для которого характерно известное развитие частной собственности и наличие государственного аппарата. С появлением эффективной системы власти отпадала необходимость в сакральных функциях «священного царя».
      Это отражается в изменениях, произошедших в социальной структуре Бохайского государства. Первоначально социальная структура выглядела следующим образом: ван (король) и его родственники, шесть знатных кланов, вожди и старейшины, простые общинники. В период наивысшего расцвета социальная структура Бохая состояла из двух основных классов: бюрократическо-управленческой элиты, разбитой на восемь рангов, в которую входили королевская семья, крупная аристократия и служилая знать, и непосредственных производителей — крестьян, объединенных в общины (буцюй), а также различных неполноправных категорий (нубэй).
      Аппарат управления Бохая копировал бюрократическую модель империи Тан и включал три управления (шэн), шесть министерств (люсы), а также другие ведомства. Министерства подразделялись на левые и правые. Чиновники делились на 8 рангов. Они носили одежду разного цвета с верительными знаками отличия13. Для ведения делопроизводства бохайцы заимствовали китайскую письменность. В стране были созданы школы для обучения детей знати грамоте. Среди элиты определенное распространение получил буддизм. Бохай имел дипломатические отношения с соседними странами — империей Тан, государством Силла, кочевыми империями. Каждый обмен посольствами сопровождался обменом товарами престижного потребления. Особенный интерес вызывали контакты с Японией. Всего за время существования Бохая было отправлено 35 бохайских посольств в Страну восходящего солнца. Из Японии за это время прибыло 13 дипломатических миссий14.
      Раньше считалось, что вся территория современного Приморья и значительная часть Хабаровского края входили в состав Бохайского государства. В настоящее время можно более или менее уверенно утверждать, что в состав Бохая входила только южная и частично западная части Приморского края15. Здесь располагались две административные единицы Бохайского государства. Южная часть Приморья входила в состав округа Яньчжоу области Лунъюаньфу. Центром ее было Краскинское городище. Долина р. Раздольной (Суйфун) входила в состав области Шуайбинь. Многие ученые считают, что центром этой области было городище Дачэнцзы, расположенное неподалеку от пересечения р. Суйфун российско-китайской границы. Территория к северу от оз. Ханка, долина р. Партизанская (Сучан) и восточная часть Приморья не входили в состав государства Бохай.
      В государстве была развита внутренняя торговля. В заключительной части 219 главы «Новой истории династии Тан» («Синь тан игу») повествуется о том, что в Бохае существовала хозяйственная специализация между регионами: «Ценятся зайцы гор Тайбайшань, морская капуста из области Наньхай, соевый соус из Чжачэна, олени из области Фуюй, свиньи из области Моцзе, лошади из области Шуайбинь, ткани из Сяньчжоу, шелковая вата из Вочжоу, шелковые ткани из Лунчжоу, железо из города Вэйчэн, рис из Лучэна, караси из озера Мэйто»16. Связи Приморья с центральными районами Бохая и Китаем подтверждаются также находками китайских зеркал и украшений, фарфоровой и глазурованной посуды. По археологическим данным прослеживается обмен продуктами питания между континентальными и прибрежными районами Приморья17.
      На территории Приморья известно несколько десятков археологических памятников государства Бохай — городища, поселения, храмы и могильники. Наиболее изученным из них является Краскинское городище. Памятник расположен на самом юге Приморского края — на правом берегу устья р. Цукановка (Яньчихэ), примерно в 400 м от берега залива Посьета. Форма городища напоминает подкову, ориентированную выпуклой стороной на север. Имеется трое ворот. От южных ворот к северу проложена улица, которая делит город на две части. Магнитометрические исследования показывают наличие следов кварталов, улочек между ними, отдельных усадьб18. Городище являлось городом Янь — центром одноименного округа и портом, откуда начиналась дорога в Японию.
      На протяжении уже многих лет здесь ведутся интенсивные изыскания19, которые выявили различные строительные конструкции — каменные стены, ограждавшие буддийский храмовый комплекс, прямоугольную платформу храма, печи для обжига черепицы, каменный фундамент башни, выложенный из камня колодец и т.д. Город являлся крупным центром сосредоточения ремесел — гончарного производства, металлургии, изготовления черепицы, строительного дела и др. Здесь найдено много предметов престижного потребления и свидетельств развитой внешней и внутренней торговли (фарфор, глазурованная керамика, украшения), а также раскопаны жилища с канами — лежанками, отапливаемыми горячим воздухом. Культурный слой на памятнике превышает два метра. Здесь выделено пять строительных горизонтов, связанных с различными этапами жизнедеятельности. Город существовал в течение нескольких столетий — с VIII до первой половины X века. Верхняя хронологическая граница может быть датирована киданьским сосудом, попавшим в колодец.
      Скорее всего, этот сосуд оказался на дне колодца в период завоевания Бохая киданями (919—926 гг.) или сразу после этого. На бохайских землях было создано марионеточное государство Дундань (Восточная Кидань). Во главе государства был поставлен старший сын Абаоцзий Туюй. У монголоязычных кочевников был распространен обычай, по которому старшие сыновья получали свою долю и отделялись от родителей, а домашнее хозяйство наследовал младший из сыновей. Бохайцы были обложены данью, но практически сразу же восстали. Восстание было подавлено, но через некоторое время начались новые волнения. Чтобы ликвидировать очаг недовольства, кидани использовали традиционную для доиндустриальных государств стратегию — в течение 930—940-х гг. они насильственно переселили почти полмиллиона бохайцев, в том числе из Шуайбиня, на свои земли в долины рек Шара-Мурэн и Ляохэ. Часть бохайцев была позднее депортирована в центральную Монголию для строительства города Чжэнчжоу (совр. городище Чинтолгой Балгас).
      Учитывая, что только ограниченная часть Приморья входила в состав Бохая (крайний юг, Суйфунская долина и Приханкайская низменность), думается, киданьская депортация не затронула других районов края. Можно допустить, что часть территории Приморья впоследствии могла входить в состав одного из полузависимых от киданей вассальных владений (Динъань, Северо-Западный Бохай), выплачивавшего определенную дань киданьскому императору. Очищенное пространство с течением времени всегда чем-то заполняется, и постепенно опустевшие территории были заселены чжурчжэньским населением.
      Киданьская империя Ляо (907—1125 гг.), как впоследствии и государство чжурчжэней имела более сложную структуру, чем раннее государство Бохай. В случае с киданями и чжурчжэнями это были империи, которые создавались в процессе завоевания номадами (кидани) или охотничье-земледельческими народами (чжурчжэни) более высокоразвитых соседей-земледельцев (китайцев). Поскольку вновь созданные общества имели сложносоставной характер (в литературе данное явления нередко называют «суперстратификацией») и занимали большую территорию, то их можно называть «варварскими империями». Основной формой эксплуатации в «варварских империях» были данничество и налогообложение подчиненного земледельческого и городского населения. Так происходило наложение предклассовых или максимум раннеклассовых институтов воинственных северян на типичное восточнодеспотическое общество завоеванных оседлых жителей.
      В империи Ляо скотоводы-кочевники кидани составляли всего пятую часть населения (750 тыс. человек). Кроме них в состав империи входили земледельцы-китайцы — более половины населения (2400 тыс. чел.), бохайцы (450 тыс. чел.), некиданьские (так называемые «варварские») скотоводческие и охотничьи (200 тыс. чел.) народы. Общая численность населения державы составляла 3 млн 800 тыс. человек20.
      Социальная структура империи Ляо имела сложносоставной характер. Высший уровень социальной пирамиды империи занимали император и его родственники (род Елюй), а также представители рода Сяо, из которого выходили императрицы. Следующую ступень иерархии занимали представители знатных киданьских родов и кланов, племенные вождей, предводители разных рангов. Кидани были разделены на племена, которые являлись основными административно-политическими единицами северной части страны. Каждое племя имело свою определенную территорию кочевания, свою организацию управления, возглавлявшуюся традиционным вождем (илицзинем). Положение простых номадов (кит. шужэнь), по всей видимости, оставалось примерно таким же, как и до создания империи.
      На протяжении многих лет киданьская держава была основана, главным образом, на внешней эксплуатации соседних государств. Данничество и вымогаемые у китайских государств «подарки» приносили Ляо огромную прибыть. Так, например, после подписания мирного договора в 1005 г. Сунская династия согласилась выплачивать Ляо ежегодно 100 тыс. монет серебром и 200 тыс. кусков шелка. После новой военной кампании 1042 г. выплаты были увеличены до 200 тыс. монет и 300 тыс. кусков шелка21. Длительное время эти доходы составляли основу бюджета престижной экономики империи.
      По мере включения в состав империи значительных земледельческих территорий появлялась потребность создания более сложного управленческого механизма. Традиционные догосударственные институты управления конфедерации «восьми племен» киданей не были приспособлены для управления сложной экономикой земледельческой цивилизации с многочисленными городами. Это привело к созданию уже в 947 г. дуальной системы администрации, разделенной на северную и южную части. Северная администрация считалась по рангу выше Южной, хотя, как по численности аппарата, так и по квалификации бюрократии, уступала последней.
      Северная администрация возглавлялась «северным канцлером», который, как правило, назначался из представителей кланов Елюй и Сяо. В его компетенцию входил контроль за киданями — титульным этносом многонационального государства. Южная администрация структурно копировала бюрократическую систему империи Тан и состояла из чиновников-китайцев. Однако все высшие должности были в руках завоевателей киданей. Территория южной части страны была разделена на округа (дао), префектуры (фу), области (чжоу), уезды (сянь). На каждом уровне иерархии существовал свой управленческий аппарат. Кроме центральных, региональных и местных органов власти имелась администрация пяти столиц империи22.
      Статус, доходы, а также частные состояния китайцев-чиновников были намного выше, чем у простых китайцев. Существование китайских ремесленников и крестьян-общинников было, по всей видимости, несколько более стесненным из-за этнического угнетения. Внизу социальной лестницы находились различные категории зависимого населения и рабы. Зависимые категории подчинялись как отдельным лицам (буцюй), так и государству. В последнем случае они были приписаны к императорским дворцам, ставкам (ордо) киданей. В рабы попадали военнопленные, должники, лица, совершившие тяжкие (чаще всего антигосударственные) преступления23.
      Этноним чжурчжэни появился с X века. Так стали называть происходившие от хэйшуй мохэ племена и вождества, расселившиеся по территории Северной Маньчжурии, Приморья и Приамурья на опустевших после киданьского завоевания бохайских землях. Кидани подразделяли чжурчжэней на «мирных», которые расселялись на подконтрольных империи Ляо землях и на «диких», проживавших к востоку и северо-востоку от Сунгари. Чжурчжэни зависели от киданей и платили им дань пушниной, драгоценностями, лекарственными растениями, лошадьми и т.д. Особенно ценились охотничьи соколы (хайдунцины), за которыми по требованию киданей чжурчжэни регулярно совершали походы в земли Уго (кит. «пять владений»). Последние, предположительно, обитали в низовьях Сунгари, Уссури и прилегающей к ним долине Амура24.
      Во второй половине XI в. началась консолидация чжурчжэней под предводительством рода Ваньянь. В 1112 г. вождь чжурчжэней Агуда отказался танцевать на официальном приеме у киданьского императора. Это стало причиной конфликта и начала войны. В 1115 г. Агуда провозгласил создание Золотой империи чжурчжэней (по-китайски — Цзинь) и принял титул императора25. За десять лет чжурчжэни полностью разбили киданей и захватили всю их территорию. По иронии судьбы остатки киданей оказались в самом западном городе Чжэньчжоу (городище Чинтолгой-балгас), куда они прежде ссылали бохайцев. В 1130 г. они покинули и его, направившись в Среднюю Азию, где создали империю каракиданей (кит. Западное Ляо).
      Агуда принял инвеституру в соответствии с китайской традицией. Чтобы легитимизировать свое правление, он послал по наущению своего советника бохайца Ян Пу письмо киданьскому императору. В этом послании предлагалось узаконить статус Агуды в качестве императора, установить дипломатические отношения, выплачивать дань чжурчжэням и уступить две пограничные провинции26. Миссия в конечном счете провалилась из-за резкого тона ответного письма. Однако вызывает интерес стремление Агуды узаконить свое положение посредством механизмов, используемых в китайской политической традиции.
      После завоевания территории Ляо чжурчжэни взялись за подчинение Китая. Постепенно им удалось завоевать практически весь Северный Китай, а империя Южная Сун была вынуждена платить им ежегодно огромные суммы. Только в 1127 г. чжурчжэни получили от Сун 1 млн лянов золотом, 10 млн слитков серебра, 10 млн кусков шелка и 10 млн кусков других тканей. Впрочем, экономический «центр» дальневосточной мир-системы находился на юге и полученное серебро скоро возвращалось назад. Чжурчжэням приходилось рассчитываться им за покупаемые в Сун товары27.
      Чжурчжэни многое унаследовали у своих предшественников. Включив в свой состав бохайское население, захватив территории Ляо и Северной Сун, они получили огромные материальные и человеческие ресурсы. Это дало им возможность быстро создать сильное государство с развитой экономикой. Уже через четыре года после провозглашения государственности чжурчжэни создали собственную письменность (в 1119 г. так называемое большое письмо и в 1138 г. — малое). В государстве получили развитие различные науки, медицина, литература, изобразительное и декоративно-прикладное искусство, скульптура и архитектура28.
      Государство чжурчжэней Цзинь (1115—1234 гг.), как и киданьская империя Ляо, состояло из завоевателей чжурчжэней, эксплуатируемых крестьян и горожан-китайцев. В период расцвета чжурчжэньская империя занимала всю Маньчжурию, южную часть Дальнего Востока России, часть Северной Кореи и большую часть территории Северного Китая. Численность населения Цзинь в начале XIII в. составляла более 53 млн чел., из которых чжурчжэней было около 10%, тогда как китайцев — не менее 8329. Подобно бохайцам и киданям у чжурчжэней было пять столиц. Страна делилась на 19 губерний, которые возглавлялись генерал-губернаторами. Губернии, в свою очередь, состояли из областей, округов и уездов.
      Для управления завоеванными территориями чжурчжэни воспользовались созданной киданями дуальной системой. Со временем при дворе развернулась борьба между сторонниками «военной» и «административной» партий. Тайцзун (1123—1135) опасался сепаратистских настроений «милитаристов» и склонился ко второму варианту30. За период 1133—1134 гг. дуальная система управления была преобразована в единый общегосударственный бюрократический аппарат. В новом государственном устройстве много было заимствовано от китайской традиционной бюрократической системы, но в нее вошло и немало элементов управления чжурчжэньским обществом. Основу госаппарата составляли шесть министерств: общественных работ, юстиции, финансов, церемоний, чинов и военных дел. Все высшие должности в правительстве были заняты чжурчжэнями. Однако большинство чиновников всех министерств и ведомств были китайцами31.
      Чжурчжэни старались ограничивать процент госслужащих-китайцев в высших органах власти. И хотя их удельный вес постоянно увеличивался, он никогда не достигал половины32. Заимствованная из Китая система экзаменов была преобразована таким образом, чтобы фильтрация китайцев была жестче. Чжурчжэням было гораздо проще добиться степени «цзиньши», чем китайцам. Кроме того, чжурчжэни могли получить должность по наследству или по протекции. Из числа китайцев более льготные условия создавались для бывших подданных Ляо — «северян» (ханьэр), чем для «южан» (наньжэнь) сунцев33. При этом почти весь XII в. в разных частях государства продолжали сосуществовать разные письменные языки (китайский, киданьский и чжурчжэньский). Только в 1191—1192 гг. была сделана попытка упразднить киданьское письмо34.
      В результате сложных аккультурационных процессов сложилась многонациональная социальная структура чжурчжэньской империи. Во главе находился император и его многочисленные родственники. Они были крупнейшими владельцами собственности и занимали большинство главных постов в государственном аппарате. Далее располагалась чжурчжэньская аристократия. Ее представители обладали значительным богатством, служили главной опорой государства. Еще ниже находились племенные вожди и, наконец, простые чжурчжэни, которые занимались земледелием, скотоводством, охотой и ремеслом. Из представителей других народов в империи высокое общественное положение имели китайские чиновники и крупные землевладельцы, хотя их влияние было ограничено верховной властью. Положение свободных китайских ремесленников, торговцев и крестьян было намного хуже. На их плечи легли основные тяготы государственных налогов и повинностей. Но еще тяжелее было положение казенных и частных рабов, вынужденных трудиться на своих хозяев. Для дополнительного поддержания порядка на завоеванных землях была создана система военных поселений — мэнъань и моукэ35.
      На крайнем северо-востоке Цзиньской империи находились губернии Хэлань (пограничная с Кореей и крайним югом Приморья), Хулигай (на северо-востоке Маньчжурии) и Сюйпинь (в южной и центральной частях Приморья и на востоке Маньчжурии). Ее центром было разрушенное в настоящий момент Южно-Уссурийское городище. Кроме этого, на территории Приморья была расположена губерния Елань (долина р. Партизанская [Сучан] и прилегающая прибрежная область) с центром в Николаевском городище. Центром еще одного административного подразделения в верховьях Уссури было, по всей видимости, Чугуевское городище, а локальным центром прибрежных районов юго-восточного Приморья, возможно, являлось Новонежинское городище.
      На левом берегу р. Раздольная (Суйфун) в черте современного города Уссурийска еще в XIX в. были найдены погребальные комплексы, воздвигнутые в честь представителей чжурчжэньской элиты. В. Е. Ларичеву удалось установить, что здесь был погребен чжурчжэньский князь Эсыкуй (Дигунай, Ваньянь Чжун). Его биография раскрывает некоторые неизвестные страницы истории Приморья. Ваньянь Чжун был одним из сподвижников первого чжурчжэньского императора Агуды, участвовал в походах против Ляо, а после смерти своего брата, предводителя еланьских чжурчжэней, взял в свои руки бразды правления Юго-Восточным Приморьем. В 1124 г. Ваньянь Чжун перенес ставку из Елани в Сюйпинь. Это было обусловлено тем, что земли Елани были не очень плодородны. Скорее всего, после переселения на новом месте был построен город, который и стал административным центром чжурчжэньской губернии Сюйпинь. Здесь он и прожил до своей смерти в 1137 году. Позднее, в 1171 г., чжурчжэньский император повелел номинально объединить Еланьский и Сюйпиньский мэнъани, оставив общее название Елань36.
      В начале XIII в. над чжурчжэньским государством нависла внешняя угроза. В 1206 г. в монгольских степях была создана держава Чингис-хана. Через четыре года монголы начали войну против Цзинь. Война имела затяжной характер и продолжалась почти четверть века (до 1233—1234 гг.). Монголы разорили множество городов, вырезали их население, увели в плен многих искусных мастеров. В 1215 г. командующий цзиньскими войсками в Ляодуне Пусянь Ваньну провозгласил создание государства Великое Чжэнь. После нескольких военных поражений от лояльных империй чжурчжэней и восставших киданей он решил перевести свою армию и народ в отдаленные восточные губернии чжурчжэньской империи. Здесь было провозглашено создание государства Восточное Ся (кит. Дун Ся). Новое государственное образование занимало территорию трех губерний Золотой империи: Хэлань, Сюйпинь и Хулигай (восточная Маньчжурия, крайний север Корейского полуострова, большая часть Приморского края)37. В этот период на территорию нового государства было переселено большое количество населения, построены многочисленные города с мощными укреплениями.
      Нет оснований сомневаться, что за основу государственно-административного устройства Восточного Ся была взята цзиньская модель. Однако необходимо иметь ввиду, что новое государственное образование обладало рядом специфических характеристик: 1) меньшие, отнюдь не имперские размеры; 2) разрыв экономической инфраструктуры и определенный шаг назад к натурализации экономики; 3) «стрессовый» характер власти (из-за опасения перед монгольским нашествием), который должен был выразиться в: а) усилении личной власти правителя (Пусянь Ваньну) и его местных администраторов; б) сведении и без того не очень большого на Востоке частного сектора до минимума; в) необходимости милитаризации экономики (фортификационное строительство, черная и цветная металлургия и пр.) и общества (военно-иерархическая система военных поселений мэнъань — моукэ).
      К этому времени на правом берегу Суйфуна, в трех километрах к югу от современного Уссурийска была построена неприступная крепость — город Кайюань, столица государства Восточное Ся. Городище было расположено на высокой сопке, окружено мощными оборонительными сооружениями, имело систему дополнительных внутренних укреплений. На этом месте найдены и исследованы остатки многочисленных дворцовых и храмовых зданий, многолюдные кварталы жилищ простых людей, богатый бытовой и хозяйственный инвентарь, украшения, предметы вооружения38.
      Горные приморские городища времени чжурчжэньских государств Цзинь и Восточное Ся по своим конструктивным особенностям значительно отличались от равнинных городищ. Как правило, для их возведения избирался большой распадок, в котором имелся водный источник. По гребню возводился вал, так что распадок оказывался защищенным от нападения. Самым известным горным городищем такого типа является знаменитая Шайгинская крепость в Партизанском районе Приморского края. Она была открыта выдающимся дальневосточным археологом Э. В. Шавкуновым и длительное время исследовалась под его руководством39.
      На территории городища раскопано много мастерских, в которых занимались плавкой и кузнечно-слесарной обработкой черных и цветных металлов. Крепость была разбита на кварталы. Существует мнение, что в одной его части жили металлурги, а в остальных — ремесленники-оружейники, ювелиры, кожевники. Внутренним валом был отгорожен «запретный город» для наместника и его администрации. На высокий статус Шайгинского городища в политической иерархии Восточного Ся указывают находки серебряной пайцзы — верительного знака должностного лица и печати чжичжуна — крупного чжурчжэньского чиновника40.
      Примером небольшого военного поселения может служить Ананьевское городище, которое расположено примерно в 10 км от р. Суйфун в Надеждинском районе Приморья. Площадь городища более 10,5 га. Здесь раскопано более 100 жилищ с канами, различных хозяйственных и других объектов. Размеры памятника, отсутствие административных и дворцовых зданий, а также важное стратегическое положение позволяют предположить, что на этом месте могло быть размещено чжурчжэньское военное поселение — моукэ41.
      Стратегическим планам Пусяня Ваньну не суждено было реализоваться. Государство просуществовало всего 18 лет. В 1233 г. монгольские войска вторглись на территорию Приморья и дошли до Сюйпиня и Кайюаня. «Все восточные земли были усмирены» — сообщает «История династии Юань»42. Сам Пусянь Ваньну был пленен. Через два года по указанию хагана Угэдэя на этой территории было учреждено темничество Кайюань.
      Подводя итоги, следует отметить, что для всех рассмотренных дальневосточных государств было характерно не только заимствование тех или иных компонентов средневековой китайской политической культуры, но и влияние первичных и вторичных центров политогенеза на периферийные по отношению к ним. Влияние имело стимулирующий характер, ускоряло процессы экономического и культурного подъема, политической и этнической консолидации предгосударственных обществ. Так, можно выявить древнекорейское влияние на процессы политогенеза в Японии. В становлении бохайской государственности определенную роль сыграло когурёское наследие. Многие принципы организации политической системы киданей были традиционны для кочевых народов. Большое влияние на них оказала «тюркская» модель. Не случайно еще в конце VII в. некоторые вожди пытались создать киданьский каганат по примеру тюркской степной империи. В свою очередь, сами кидани оказали существенное влияние на процессы политогенеза у чжурчжэней, а чжурчжэни — на процессы политогенеза у монголов. Это выражалось в международном признании, заимствовании предгосударственными обществами титулатуры, концепции верховной власти, элементов административного устройства, моделей политического поведения и пр.
      Примечания
      Работа выполнена при финансовой поддержке гранта РНФ № 14-18-01165 «Города средневековых империй Дальнего Востока».
      1. CARNEIRO R.L. A Theory of the Origin of the State. — Science. Vol. 169, No 3947; RENFREW C. The Emergence of Civilization: the Cyclades and Aegean in the third millenium B.C. L. 1972; SERVICE E. Origins of the State and Civilization. New York. 1975; ХАЗАНОВ A.M. Классообразование: факторы и механизмы. В кн.: Исследования по общей этнографии. М. 1979; HAAS J. The Evolution of the Prehistoric State. New York. 1982; ШНИРЕЛЬМАН B.A. Производственные предпосылки разложения первобытного общества. В кн.: История первобытного общества. Эпоха классообразования. М. 1988; ПАВЛЕНКО Ю.Е. Раннеклассовые общества. Киев. 1989; KOPOTAEB A.B. Некоторые экономические предпосылки классообразования и политогенеза. В кн.: Архаическое общество: Узловые проблемы социологии развития. Ч. 1. М. 1991; CLAESSEN H.J.M. Structural Change: Evolution and Evolutionism in Cultural Anthropology. Leiden. 2000; ТУРЧИН П.В. Историческая динамика. На пути к теоретической истории. М. 2007; КАРНЕЙРО Р. Теория ограничения: разъяснение, расширение и новая формулировка. В кн.: Политическая антропология традиционных и современных обществ. Владивосток. 2012.
      2. PEREGRINE Р., EMBER С., EMBER М. Modeling State Origins Using Cross-Cultural Data. — Cross-Cultural Research. Vol. 41, 2007, No. 1, p. 84.
      3. FRIED M. The Evolution of Political Society. New York. 1967; SERVICE E. Op. cit.; The Early State. The Hague. 1978; The Study of the State. The Hague. 1981; HAAS J. Op. cit.; Pathways to Power: New Perspectives on the Emergence of Social Inequality. New York. 2010.
      4. SERVICE E. Op. cit.; ВАСИЛЬЕВ Л.С. Проблемы генезиса китайского государства. М. 1983; JOHNSON A.W., EARLE Т. The Evolution of Human Society: From Foraging Group to Agrarian State. Stanford (Cal.). 1987; ПАВЛЕНКО Ю.Е. Раннеклассовые общества. Киев. 1989; ИЛЮШЕЧКИН В.П. Эксплуатация и собственность в сословно-классовых обществах. М. 1990; ГРИНИН Л.Е. Государство и исторический процесс. Кн. 1—3. М. 2007.
      5. YOFFEE N. Myth of the Archaic State: Evolution of the Earliest Cities, States, and Civilizations. Cambridge. 2005; PAUKETAT T. Chiefdoms and Others Archaeological Delusions. New York. 2007.
      6. БЕРЕЗКИН Ю.Е. Вождества и акефальные сложные общества: данные археологии и этнографические параллели. В кн.: Ранние формы политической организации: от первобытности к государственности. М. 1995; CRUMLEY С. Heterarchy and the Analysis of Complex Societies. — Heterarchy and the Analysis of Complex Societies. Washington. 1995; BLANTON R.E., FIENMAN G.M., KOWALEWSKI S.A., PEREGRINE P.N. A Dual-Process Theory for the Evolution of Mesoamerican Civilization. — Current Anthropology. Vol. 37. 1996, No 1, p. 1—14, 73—86; БОНДАРЕНКО Д.М., KOPOTAEB A.B. Политогенез, «гомологические ряды» и нелинейные модели социальной эволюции. — Общественные науки и современность. 1999, № 5, с. 128—138; БЕРЕНТ М. Безгосударственный полис. Раннее государство и древнегреческое общество. В кн.: Альтернативные пути к цивилизации. М. 2000; FEINMAN G. Mesoamerican Political Complexity: The Corporate-Network Dimension. In: From leaders to rulers. New York. 2001; БОНДАРЕНКО Д.М. Гомоархия как принцип построения социально-политической организации. В кн.: Раннее государство, его альтернативы и аналоги. Волгоград. 2006; CHAPMAN Р. Alternative States. Шт: Evaluating Multiple Narratives: Beyond Nationalist, Colonialist, Imperialist Archaeologies. New York. 2008.
      7. TRIGGER B. Understanding Early Civilizations: A Comparative Study. Cambridge. 2003; The Comparative Archaeology of Complex Societies. Cambridge. 2012.
      8. БИЧУРИН Н.Я. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. 2. М. 1950, с. 70, 92.
      9. ШАВКУНОВ Э.В. Государство Бохай и памятники его культуры в Приморье. Л. 1968, с. 35, 37.
      10. БИЧУРИН Н.Я. Ук. соч., с. 69; RECKEL J. Bohai. Geschichte und Kultur eines mandschurisch-koreanischen Konigreiches der Tang-Zeit. Wiesbaden. 1995, S. 18.
      11. RECKEL J. Op. cit., S. 22-23.
      12. Полюдье: Всемирно-историческое явление. M. 2009.
      13. RECKEL J. Op. cit., S. 63-65.
      14. Государство Бохай и племена Дальнего Востока России. М. 1994.
      15. ГЕЛЬМАН Е.И. Взаимодействие центра и периферии в Бохае. В кн.: Российский Дальний Восток в древности и средневековье. Владивосток. 2005.
      16. RECKEL J. Op. cit., S. 65-66.
      17. ГЕЛЬМАН Е.И. Центр и периферия в Северо-Восточной части государства Бохай. — Россия и АТР. 2006, № 3. с. 39—47.
      18. БЕССОНОВА Е.А. Применение магниторазведки для решения археологических задач в береговой зоне залива Петра Великого (Японское море): Автореф. канд. дисс. Владивосток. 2008.
      19. ИВЛИЕВ А.Л., БОЛДИН В.И. Исследования Краскинского городища и археологическое изучение Бохая в Приморье. — Россия и АТР. 2006, № 3. с. 5—18; Бохай: история и археология (в ознаменование 30-летия с начала раскопок на Краскинском городище). Владивосток. 2010; ГЕЛЬМАН Е.И., АСТАШЕНКОВА Е.В., ПИСКАРЕВА Я.Е., БОЛДИН В.И. Археологические исследования российско-корейской экспедиции на Краскинском городище в 2010 году. Сеул. 2011; ГЕЛЬМАН Е.И., АСТАШЕНКОВА Е.В., ИВЛИЕВ А.Л., БОЛДИН В.И. Археологические исследования российско-корейской экспедиции на Краскинском городище в 2009 году. Т. 1—2. Сеул. 2011.
      20. WITTFOGEL К.А., FENG CHLA-SHENG. History of Chinese Society. Liao (907- 1125). Philadelphia. 1949, p. 58.
      21. E ЛУНЛИ. История государства киданей (Цидань го чжи). М. 1979, с. 63, 69, 148.
      22. WITTFOGEL К.А., FENG CHLA-SHENG. Op. cit., p. 434-450.
      23. КЫЧАНОВ Е.И. О ранней государственности у киданей. В кн.: Центральная Азия и соседние территории в средние века. Новосибирск. 1990, с. 10—24; ЕГО ЖЕ. История приграничных с Китаем древних и средневековых государств (от гуннов до маньчжуров). СПб. 2010; ПИКОВ Г.Г. Киданьское государство Ляо как кочевая империя. В кн.: Кочевая альтернатива социальной эволюции. М. 2002; ДАНЬШИН А.В. Государство и право киданьской империи Великое Ляо. Кемерово. 2006.
      24. О ранних этапах истории чжурчжэней см.: КЫЧАНОВ Е.И. Чжурчжэни в XI в. Материалы по истории Сибири. Древняя Сибирь. Вып. 2. Сибирский археологический сборник. Новосибирск. 1966; ВОРОБЬЁВ М.В. Чжурчжэни и государство Цзинь (X в. — 1234 г.). М. 1975; FRANKE Н. Chinese Texts on the Jurchen (I): A Translation of the Jurchen Monograph in the San-ch’ao pei-meng hi-pien. — Zentralasiatiche Studien. 1975, vol. 9, p. 119—186; ЛАРИЧЕВ B.E. Краткий очерк истории чжурчжэней до образования Золотой Империи. В кн.: История Золотой империи. Новосибирск. 1998, с. 34—87.
      25. Существует мнение, что хронология чжурчжэньского политогенеза отражена в цзиньской и ляоской летописях неточно, и более надежными являются сунские источники. Также дискуссионен вопрос о первоначальном названии государства. GARCIA C.D. Horsemen from the Edge of Empire: The Rise of the Jurchen Coalition. Unpublished PhD Thesis. Seattle, University of Washington. 2012, p. 171, note 260.
      26. FRANKE H. Op. cit., p. 158-165.
      27. THEILE D. Der Adschkuss eines Vertrages: Diplomatic zwischen Sung und Chin Dinastie 1117—1123. Wiesbaden. 1971, S. 113—115; ГОНЧАРОВ C.H. Китайская средневековая дипломатия: отношения между империями Цзинь и Сун 1127—1142. М. 1986, с. 25.
      28. ВОРОБЬЁВ М.В. Ук. соч.; ЕГО ЖЕ. Культура чжурчжэней и государства Цзинь (X в. - 1234 г.). М. 1982; ШАВКУНОВ Э.В. Культура чжурчжэней-удигэ XII— XIII вв. и проблема происхождения тунгусских народов Дальнего Востока. М. 1990.
      29. FRANKE Н. Nordchina am Voradend der mongolischen Eroberungen: Wirtschaft und Gesellschaft unter der Chin-Dynastie (1115—1234). Orladen. 1978, S. 12, 14.
      30. TAO JING-SHEN. The Jurchen in the Twelfth-Century China. A Study in Sinicization. Seattle-L. 1976.
      31. ВОРОБЬЁВ М.В. Ук. соч., с. 150-178.
      32. Там же, с. 171—173.
      33. TAO JING-SHEN. Op. cit., р. 55-57.
      34. WITTFOGEL К.А., FENG CHIA-SHENG. Op. cit., р. 252-253.
      35. ВОРОБЬЁВ М.В. Чжурчжэни и государство Цзинь, с. 130—142.
      36. ЛАРИЧЕВ В.Е. Тайна каменной черепахи. Новосибирск. 1966; ЕГО ЖЕ. Навершие памятника князю Золотой империи. Материалы по истории Сибири. Древняя Сибирь. Вып. 4. Бронзовый и железный век Сибири. Новосибирск. 1974; АРТЕМЬЕВА Н.Г., ИВЛИЕВ А.Л. Печать Еланьского мэнъаня. — Вестник ДВО РАН. 2000, №2, с. 109-114.
      37. ИВЛИЕВ А.Л. Изучение истории государства Восточное Ся в КНР. Новые материалы по археологии Дальнего Востока России и смежных территорий (Доклады V сессии Научного проблемного совета археологов Дальнего Востока). Владивосток. 1993; ЕГО ЖЕ. Письменные источники об истории Приморья середины I начала II тысячелетия н.э. В кн.: Приморье в древности и средневековье. Уссурийск. 1996.
      38. АРТЕМЬЕВА Н.Г., ИВЛИЕВ А.Л. Ук. соч.; АРТЕМЬЕВА Н.Г. Итоги исследований Краснояровского городища Приморской археологической экспедицией. В кн.: Актуальные проблемы археологии Сибири и Дальнего Востока. Уссурийск. 2011.
      39. ШАВКУНОВ Э.В. Культура чжурчжэней-удигэ ХII-ХIII вв. и проблема происхождения тунгусских народов Дальнего Востока. В кн.: Средневековые древности Приморья. Вып. 3. Владивосток. 2015.
      40. ИВЛИЕВ А.Л. О печати чжичжуна и статусе Шайгинского городища. — Вестник ДВО РАН. 2006, № 2, с. 109-113.
      41. ХОРЕЕВ В.А. Ананьевское городище. Владивосток. 2012.
      42. Цит. по: МЕЛИХОВ Г.В. Установление власти монгольских феодалов в Северо-Восточном Китае. В кн.: Татаро-монголы в Азии и Европе. М. 1977, с. 76.