Sign in to follow this  
Followers 0
Saygo

История Русской Америки

21 posts in this topic

В этой теме будет все об истории Русской Америки.

Начнем издалека.

А. В. Зорин

«ПЕРВЫЙ ФУНДАТОР» РОССИЙСКО-АМЕРИКАНСКОЙ КОМПАНИИ. ШТРИХИ К ПОРТРЕТУ И. Л. ГОЛИКОВА

Американский ежегодник 2002. – М., 2004. – С. 159-179.

Привычно именуя Г. И. Шелихова основателем Русской Америки, авторы многочисленных биографических очерков как бы подразумевают, что их герой действовал в одиночку, сам задумав и осуществив этот великий план. Однако Григорий Иванович, при всей своей незаурядности, вовсе не был одиноким гением, опередившим своё время. Задолго до него основу Русской Америки заложили многочисленные купеческие компании, организовывавшие промысловые плавания на Алеутские острова, а сам он действовал сообща со столь же незаурядными людьми, каким был сам. Гений Шелихова проявился именно в умении сплотить вокруг себя соратников, организовать их, увлечь за собой, сполна использовав все их возможности. Он работал с людьми и делал это так, что люди эти, подчас против своей воли, всё же работали на него. Так произошло и с хозяином, а потом компаньоном Шелихова, Иваном Ларионовичем Голиковым. Личность его, оказавшись в тени знаменитого рылянина, долгое время не привлекала должного внимания биографов{1}. Большинство специалистов, занимавшихся жизнеописанием Г. И. Шелихова или историей Русской Америки, лишь вскользь упоминали одного из основателей Российско-Американской компании (РАК){2}. Ошибочно указывалась даже дата его рождения. Ивана Ларионовича затмил не только блестящий «мореплаватель» Г. И. Шелихов, но и его племянник, купец-историк И. И. Голиков{3}. Хотя отнюдь не случайно И. Л. Голиков после создания РАК именовал себя её «первым фундатором», основоположником — в основание монопольной американской компании действительно было вложено немало его сил, энергии и средств. Да и сама идея такой компании была впервые высказана именно им. Любопытно, что это сделал человек, никогда не совершавший заморских плаваний, выходец из провинциальной глубинки Российской империи.

Курск второй половины XVIII в. уже не был той суровой порубежной крепостью, что за сто с лишним лет до того. В прошлое отошли набеги татар, исчезла опасность со стороны «литовских людей». О былой воинской славе города напоминал лишь «превеликой ров» — последнее, что осталось от оборонительных сооружений старого Курска. Да и тот был к 1784 г. засыпан и на его месте появилась торговая площадь, названная Красной. Современник, давший подробное описание города и его округи, сообщает, что Курск расположен «на горе при реке Тускаре, на правой стороне по течению её. Окружается он со всех сторон, кроме полуденной, полями и рощами, а с полуденной мелким лесом и пойменными от реки Семи лугами. Посреди города протекает речка Кур». Сам город стоял на столь высокой горе, что «к полуденной стороне видна окружность изпещренная селениями, лугами и рощами вёрст на двадцать, что наиприятнейший предмет зрения представляет». Город протянулся на шесть вёрст вдоль своей лучшей улицы — Большой Московской, имея при этом в поперечнике четыре версты{4}.

Из общего числа населения в шесть тысяч душ, в городе на 1786 г. числилось 1 883 купца. Всякий день открывали они торг в своих лавках, находившихся в «изрядно устроенных деревянных рядах». Товаров было обильно. Купцы провинциального Курска вполне уверенно прокладывали дороги в дальние страны. Они торговали в Сибири, по всей России, включая столицы, в Персии, Австрии, добирались и до Америки. В иных курских купеческих родах в XVIII в. занятие морскими пушными промыслами у берегов Америки успело стать своеобразной семейной традицией. Именно энергия, предприимчивость и капиталы этих людей легли в основу удивительного феномена, получившего имя Русской Америки{5}.

В отличие от разветвлённых старинных купеческих родов Курска – Лоскутовых, Бесходарных, Фатеевых, Полевых, Хлопониных и многих других, – фамилия Голиковых во второй половине XVIII в. была представлена в Курске потомством одного лишь Ермолая Алексеева сына Голикова, выходца из крестьян Знаменского монастыря, зачисленных в 1649 г. в курские посадские люди{6}. Но каждая ветвь его потомства дала людей ярких и незаурядных. Иван Иванович Голиков прославился как историк, автор многотомных «Деяний Петра Великого»; Михаил Сергеевич и Иван Ларионович более преуспели на коммерческом поприще.

Основные факты биографии И. Л. Голикова известны. Курский первостатейный купец и винный откупщик Иван Ларионович Голиков родился 22 ноября 1735 г.{7} в семье Лариона Ермолаевича и Марии Панкратьевны Голиковых. Отец его держал москательную лавку в Троицкой слободе Курска. Здесь, за рекой Кур, уже в 1677 г. владел своим двором дед Ивана Ларионовича, Ермолай. Кроме Ивана-«меньшого» в семье имелся его младший брат Матвей, а также дети Лариона Ермолаевича от первого брака — Пелагея, Мария, Сергей, Агафья и Иван-«большой»{8}.

Получив, вероятно, обычное для своего сословия домашнее образование, Иван Ларионович первоначально занимал в Курске должность публичного нотариуса. Он получил её согласно указу Правительствующего Сената от 2 июня 1759 г. в компенсацию долга казны его родственнику, курскому купцу Ивану Никифоровичу Лоскутову. Казна осталась должна Лоскутову в 8000 рублей за вывезенный им из Персии алмаз, который в апреле 1758 г. был приобретён «в комнату Ея Императорского Величества». Ожидая «по сему делу резолюции», Иван Никифорович «почти лишился купеческого своего промысла», умер, не дождавшись расчёта и по духовной грамоте «поручил свои долги заплатить зятю, курскому купцу Ивану Голикову». Положение нотариуса должно было помочь наследнику долгов покойного выйти из этой затруднительной ситуации. Кроме того, согласно тому же указу, дом Ивана Ларионовича был освобождён от постоя{9}.

Позднее И. Л. Голиков занимает должность ратмана городского магистрата и, наконец, достигает положения городского головы{10}. В Курске жил в приходе Нижней Троицкой церкви, сохранившейся до наших дней. Будучи курским именитым гражданином, он был записан, как кораблехозяин, вместе с сыном Николаем и дочерью Александрой в 5-ю часть Курской городовой обывательской книги (куда записывали семьи именитых граждан), о чем ему дан от городового правления лист от 23 марта 1779 г. Владел недвижимостью в Курске и Иркутске (в 1790-х гг., по оценке самого хозяина, на 150 000 рублей){11}. С лета 1775 г. Иван Ларионович держал винный откуп в Тобольске. С 1779 по 1783 гг. вместе с М. С. Голиковым, в качестве «коронного поверенного», держал винный откуп в обеих столицах. В 1784 г. получил права на винный откуп в Иркутской губернии. С 1777 г., действуя совместно с Г. И. Шелиховым, Иван Ларионович начал снаряжать и отправлять в Тихий океан промысловые суда. Позднее совместно с семьей Шелиховых он владел Северо-восточной Американской, Северной и Курильской компаниями. Расширяя дело, И. Л. Голиков объединил свои капиталы с компанией иркутских купцов Мыльниковых (18 июля 1797 г.), а несколько позже возникла новая «Американская Голикова, Шелихова и Мыльникова компания». Он был одним из основателей и совладельцем Соединенной американской компании (учреждена в Иркутске 3 августа 1798г.), числился среди крупнейших акционеров Российско-Американской компании (РАК, учреждена Высочайшим указом Правительствующему Сенату 8 июля 1799 г.).

Куда менее известны детали частной жизни именитого купца, хотя подчас именно они проливают дополнительный свет на важные эпизоды в его деятельности как предпринимателя и соучредителя РАК. Кроме того, эти бытовые детали, зачастую и не имеющие прямого отношения к главному делу жизни купца, помогают лучше понять и тот фон, на котором разворачивалась эта деятельность, и характер самого деятеля. Выйдя из рамок парадного портрета, он предстаёт со страниц уцелевших документов в «домашнем платье» — в живом общении со своими родственниками, служащими, компаньонами. Не являясь в полной мере биографическим исследованием, данная статья будет посвящена в основном именно этим характерным штрихам, рисующим личность незаслуженно забытого, но от этого не менее значительного персонажа истории Русской Америки — одного из тех, кто стоял у её истоков.

Для российского купечества XVIII в. во многом характерна клановость, опора на родственные связи. Это немало способствовало и успехам на коммерческом поприще И. Л. Голикова. Первым браком Иван Ларионович был женат на Анне Петровне Климовой (ок. 1736–1787), дочери одного из крупнейших курских купцов. Сестра её, Пелагея Петровна, была замужем за другим видным курским предпринимателем, Евсеем Осиповичем Полевым. Сестра же Ивана Ивановича Голикова, Мария Ивановна, стала женой крупного курского купца Макара Григорьевича Лоскутова, а дочь свою купец-историк выдал за Василия Ивановича Мухина — выходца из ещё одной старинной курской купеческой семьи, записавшегося позже в московское купечество{12}. Таким образом, родственные узы связали между собой видные купеческие фамилии Курска — Голиковых, Полевых, Климовых, Лоскутовых, Мухиных. Связи эти поддерживались традиционными способами: от крещения детей до принятия младших родичей на службу. Деловые и, похоже, дружеские отношения поддерживал Иван Ларионович также с московским первогильдейским купцом и «суконной фабрики содержателем» И. Р. Журавлёвым. Последний также, хотя и неудачно, участвовал в организации плаваний в Америку: в 1780 г. его судно «Прокофий» разбилось у берегов Камчатки, так и не дойдя до Алеутских островов{13}. У Журавлёва отрабатывал в своё время отцовские долги племянник Ивана Ларионовича, И. И. Голиков. Следует отметить, что полученное им в результате «пристойное вознаграждение» было таково, что позволило будущему историку открыть своё дело в Петербурге. Вдова богатого москвича, Наталья Васильевна, стала позднее второй супругой овдовевшего Ивана Ларионовича. Это в свою очередь связало Голиковых родством с семьей её отца — купца 1-й гильдии и фабриканта В. В. Суровщикова. От первого брака Иван Ларионович имел трёх детей: Петра, Марию, Александру и Николая. Вместе с ними в Курске воспитывались позднее и его пасынки, дети Натальи Васильевны от первого брака: Николай, Андрей и Роман. Вторая супруга И. Л. Голикова скончалась в 1793 г.

Первенец Ивана Ларионовича, Пётр, умер в двухлетнем возрасте, но о других своих детях именитый купец сумел позаботиться, не упустив ни их, ни своей собственной выгоды. Старшая дочь его, Мария, была выдана замуж за крупного воронежского купца и фабриканта Н. Я. Гарденина и в приданое ей, словно помещик, отец дал крепостных из числа калмыков — своих дворовых людей. Младшую дочь, Александру, ожидала ещё более блестящая партия — её супругом стал сенатор князь К. А. Багратион, дядя героя Шенграбена и Отечественной войны 1812 г. (второй брак князя).

Купечество Курска, равно как и других провинциальных российских городов, отнюдь не отличалось широтой взглядов. Ярко характеризует царившие среди него нравы и настроения эпизод с проездом через город турецкого посла беглербея румелийского Рашида Мустафы-эфенди в июле 1793 г. Местное купечество наотрез отказалось снабжать проезжающих «басурман» какими-либо припасами, невзирая на возможную выгоду и даже вопреки прямому распоряжению губернатора. Лишь после усиленного нажима властей поставки «врагам христианской веры» взяли на себя двое купцов 3-й гильдии. Ни один из крупных коммерсантов города на подобную сделку так и не согласился{14}.

На подобном фоне и протекала деятельность Ивана Ларионовича, который, в духе времени, не чуждался идей просвещения. В 1784 г. он выразил желание пожертвовать дом на Золотаревской улице, капитал в 20 000 рублей и доход с нескольких лавок на устройство в Курске коммерческого училища. Предполагалось, что в нём будут содержаться на полном пансионе 20 учеников с наставником и надзирателем. Туда планировалось принимать детей обедневших купцов и мещан, а преподавать в основном арифметику и бухгалтерию, «дабы чрез то получить способных людей для коммерческих дел». Ради этого И. Л. Голиков просил предоставить ему место в Гостином дворе для постройки шести каменных лавок, доходы с которых жертвовались им в вечное пользование училищу. Однако тут ему пришлось столкнуться с косностью и завистью курских обывателей. Купец Первышев и другие торговцы стали сами претендовать на указанное место, а по городу поползли нелепые слухи о том, будто детей будут брать в школу неволею. «От такой безрассудной мысли, — жаловался Иван Ларионович, — рождается в простых людях ко мне ненависть». В итоге ему пришлось оставить своё намерение и назначенный под училище дом перешёл в собственность его сына Николая{15}.

Однако при всё том Иван Ларионович по складу своего характера оставался типичным русским купцом XVIII в., действуя вполне в традициях своего окружения и своей эпохи. Так, например, живя в Тобольске, И. Л. Голиков, пользуясь случаем, прикупал у кочевых казахов их пленников — «малолетных калмыков», которых делал своими дворовыми людьми, дарил своим знакомым, включал в состав приданого дочерей{16}. Трое из калмыков И. Л. Голикова было включено в состав экипажа одного из судов экспедиции Шелихова «на паях своего господина», но один был отчислен «за непригодность» ещё перед отплытием, а ещё одного выслали обратно уже с американских островов «за неблагонадёжность» — выяснилось, что этот крепостной ещё в Тобольске пытался поджечь дом своего хозяина, за что и был осуждён. А вот Пётр Иванов (Зайсан) проделал с Шелиховым весь путь, участвовал в промысловых плаваниях галиота «Три Святителя» в 1786 и 1789 гг., а заработок его был передан сполна приказчику И. Л. Голикова, курскому купцу Ивану Дружинину{17}.

Как и всякому купцу, а тем более винному откупщику, И. Л. Голикову приходилось бдительно следить за своими служащими. Денежный соблазн был для них, нередко, слишком велик. История, приключившаяся в Хлынове (Вятке) в 1772 г. живо рисует как нравы тогдашнего купечества, так и некоторые черты характера самого Ивана Ларионовича. Там, как и в прочих местах, И. Л. Голиков содержал взятые им на откуп питейные заведения. Когда от него, неведомо по каким причинам, сбежал его поверенный Андрей Шмелёв, то на место его был взят бывший копиист Вятской Духовной консистории Василий Тернавский. Он должен был разъезжать по питейным домам «для збора за проданные питья денежной казны». Но вскоре Иван Ларионович заподозрил, что новый поверенный утаил от него 97 рублей 50 копеек. Вызвав Тернавского к себе, Голиков отобрал у него все приходные и расходные книги, а затем «сковал в ножныя железа и на шею большую цепь положа держал ево неповинно в своей питейной конторе под караулом три месяца времени от августа по 24 число октября того 1772 года, причём жену ево и детей и родственников неведомо для чего к нему не допущал и морил гладом и ... бил ево плетьми троекратно смертными побоями едва не до смерти». Угрожая побоями и впредь, И. Л. Голиков, «по душевредству своему», вынудил Тернавского выписать ему вексель на 80 рублей и только после этого освободил из-под стражи. Паспорт и прочие документы ему, однако, вернули лишь после официального заверения векселя, для чего Тернавского выводили из конторы под надёжным конвоем. В 1774 г. пострадавший подал на Голикова жалобу за понесённую обиду и «вымучивание векселя». Дело, однако, затянулось и кончилось ничем. Иван Ларионович от дачи показаний уклонялся, в суд не являлся и представителя своего туда не посылал. Трижды за один день обещал он отправить своего поверенного в суд, но когда за ним явились в последний раз, намереваясь доставить туда силой, коронный поверенный окружил себя своими многочисленными служащими и «уехал из города даже в другую губернию». Все попытки властей привлечь его к ответственности оказались безуспешными{18}.

Служащие Ивана Ларионовича порой доставляли хозяину самые неожиданные проблемы. Так, в феврале 1785 г. он нанял лальского купца Якова Фёдоровича Матренникова, паспорт которого, выданный ему на два года 16 ноября 1783 г., оказался просрочен. Тем не менее, Матренников прослужил у Голикова вплоть до ноября 1787 г., когда был за просрочку паспорта доставлен городское правление. Тем временем, 18 января 1788 г. уездный судья премьер-майор Иван Иванович Букреев посетил лавку купца Ивана Михайловича Неронова. Здесь его слуга Артем Микулин обнаружил и опознал икону — образ Богородицы, украденный из квартиры Букреева «на сырную или в начале первой недели великого поста». Квартировал же он у вдовы Марфы Ивановны Голиковой. Неронов признался, что получил образ от Матренникова. Но сам Матренников на допросе заявил, что икона куплена им на второй неделе великого поста «на базаре у неизвестной ему женщины ценой за один рубль семдесят копеек, а что оный образ краденый он не знал». К Неронову послали квартального за иконой, но тот её не отдал и «браня онаго квартального непристойными словами и уграживая выщипать ему бороду тот образ из рук его вырвал и спрятал у себя». На вызов в полицию он явиться отказался. Прямых доказательств виновности Матренникова не нашлось. Потому, «основываясь на имянном 763 году февраля 10 дня Указе повелевающем лутчи в неизвести имея точного обличения виновного свободить нежели невинного истезать … купца Матренинского от сего зделать свободным … а дабы он не мог праздно шататца отослать ево для надлежащего по законам отправления в Курское наместническое правление». Икону всё же вытребовали у Неронова и вернули Букрееву{19}. К сожалению, официальные документы не донесли до нас реакции И. Л. Голикова на такую проделку его приказчика. Впрочем, зная нрав Ивана Ларионовича, вполне можно представить себе, как отнёсся он к нежданному беспокойству.

Подчас к долгим тяжбам приводили И. Л. Голикова собственные его не до конца продуманные коммерческие предприятия. Немало крови испортили ему одиннадцать тысяч пар сайгачьих рогов, которые никак не мог продать ему курский купец Матвей Лаврович Полевой. В 1789 г. М. Л. Полевой договорился о продаже Голикову этого диковинного товара, сложенного на монастырском подворье Макарьевской ярмарки и даже получил 300 рублей задатка (рога стоили по 7 копеек пара). Ответственно подойдя к сделке, Матвей Лаврович явился 11 июля на двор Голикова чтобы напомнить ему о необходимости посылки за рогами приказчика сразу после завершения курской Коренной ярмарки. Голиков отвечал, что сейчас ему недосуг, но он пошлёт за рогами в следующем году. Отдать же деньги за рога прямо сейчас он отказался — сначала следует получить товар. Сам Иван Ларионович тот же разговор излагал несколько иначе. По его словам, Полевой «не упоминая об отдаче рогов, а просил токмо за оныя денги что мне казалось требование ево излишнее ибо в обязательстве ево точно сказано оставшия денги отдать по принятии оных рогов то и говорил ему не приняв рогов денги отдавать неможно, на что он Полевой говорил что роги отданы будут для чего де я ныне посылаю нарочного, а я говорил, что от меня уже послан прикащик». На вопрос о качестве рогов Полевой «ничего не мог ответствовать, говоря только одне посторонние речи и самыя пустые … что мне было довольно несносно». Далее последовали совершенно необъяснимые события. Приказчик Голикова вернулся с Макарьевской ярмарки, издержав более 50 рублей и объявив, что нигде там не сыскал поверенного Полевого. На основании этого Голиков счёл, что более ничем не должен Полевому. Полевой же заявил, что приказчика своего посылал, его там видели и теперь он требует возмещения понесённых убытков. В ноябре 1791 г. И. Л. Голиков вторично послал на Макарьевскую ярмарку своего приказчика, курского мещанина Петра Алексеевича Полевого. Представитель Матвея Лавровича вновь не был сыскан, хотя сам Матвей Лаврович утверждал обратное и упорно требовал от Голикова принять рога и оплатить их сполна. Наконец, магистрат решил призвать обоих спорщиков и заставить совместно поехать на ярмарку или послать туда приказчиков с точными письменными инструкциями. Это произошло в 1793 г. Но в этом году М. Л. Полевой скончался, а у И. Л. Голикова «по бывшему в Тоболске и Иркутске откупу взысканию недоимки» было арестовано имущество и самого его в связи с этим сыскать было практически невозможно. Брат покойного, Семён Лаврович Полевой, унаследовал тяжбу и был полон решимости завершить дело с рогами. Он послал на Макарьевскую ярмарку своего сына Алексея. Тот не отыскал там голиковского приказчика. Это дало основание С. Л. Полевому обратиться в магистрат и там было принято решение — если И. Л. Голиков не заберёт рога, то и они, и 300 рублей задатка остаются в руках Полевого. Так оно и произошло. Пятилетняя эпопея с сайгачьими рогами наконец закончилась{20}.

Постоянной проблемой для И. Л. Голикова и его компаньонов — Ивана Ивановича и Михаила Сергеевича Голиковых — была необходимость платить процентные деньги со своих капиталов. Делать им этого явно очень не хотелось, в чём они, впрочем, мало отличались и от прочих представителей купеческого сословия. Уже 31 марта 1776 г. Тобольская губернская канцелярия требовала от Курского городового магистрата взыскать с Ивана Ларионовича и Михаила Сергеевича недоимку в 275 рублей 45 копеек; 14 августа 1784 г. со всех троих компаньонов власти пытались взыскать уже 390 рублей 9 копеек; а в феврале 1790 г. городовой магистрат получил предписание описать движимое и недвижимое имение Ивана Ивановича Голикова{21}. Аналогичные неприятности ожидали в скором будущем и самого Ивана Ларионовича.

Однако не винные откупа и не внутрироссийские торговые предприятия обеспечили И. Л. Голикову место в истории. Местом этим он обязан той роли, что довелось ему сыграть в деле освоения русскими людьми Аляски и Алеутских островов. С 1773 г. одним из приказчиков И. Л. Голикова является молодой рыльский купец Г. И. Шелихов. Уже после смерти Григория Ивановича, в 1797 г., когда шла борьба за оставленное им наследство, опекун осиротевшего семейства Шелиховых, М. М. Булдаков старательно доказывал: Григорий Шелихов никогда не был приказчиком И. Л. Голикова, не работал на него по контракту, они изначально были партнёрами. По его словам, Г. И. Шелихов «с 1773-го года возвратившись из Охотска, где он был единожды прикащиком вологодского купца Оконишникова, начал быть сам хозяином» и тогда уже «сверх прочей торговли своей был одного судна единственный хозяин, а в трёх имел с протчими участие». Единственное, что готовы были признать наследники Григория Ивановича, так это то, что он «исправлял Голикова дела, как комиссионер», причём «тогда ж Голиков Шелихову заплатил и все затраченные нащёт его суммы»{22}.

Столь же упорно отстаивали наследники Г. И. Шелихова его приоритет в деле основания РАК. В 1797 г., опровергая притязания Голикова, М. М. Булдаков писал, что «поелику Шелихов долговременным обращение в Камчатке и в Охотске и многими отправлениями на промыслы судов из опыту узнал, что односудовые многочисленных хозяев компании вместо разширения промыслов и торговли порождали раздоры и разорения», то ему пришла мысль создать единую компанию для посылки за море сразу нескольких кораблей. Более того, тогда же он «в сём предположении вознамерился отправиться в море и сам с семейством своим». Ради осуществления этой идеи, ещё в 1781 г. Шелихов решил поехать в Москву «дабы предложить план свой капиталистым людям и согласить их на общее с ним предприятие. Многие явились к сему охотниками, но Шелихов всех их предпочёл старинному знакомому Голикову и племяннику его капитану Голикову ж, ибо удобнее с одними ими хотел иметь дело»{23}. Булдаков, конечно, хотел в первую очередь оттенить благородство покойного Григория Ивановича, который отверг многочисленные выгодные предложения ради старинного знакомства, но не удержался и невольно проговорился. Шелихову, скорее всего, действительно проще было иметь дело не с некими малоизвестными ему «капиталистыми людьми», а с представителями всего одного купеческого клана, к тому же хорошо ему знакомыми. Идея же создания компании, похоже, в то время носилась в воздухе и трудно сказать, кому первому она пришла в голову, а кто первым высказал её вслух.

Событиям, положившим начало оформлению этой идеи и воплощению её в жизнь, предшествовали обстоятельства, весьма далёкие и от Америки, и от мехоторговли. Ещё в 1778 г. Голиковы совместно с другими шестью купцами заключили в Сенате контракт на винный откуп в Санкт-Петербурге и Москве. Для увеличения своих доходов они ловко пользовались ввозимым из-за границы спиртным. Но в 1781 г. на рижской таможне была арестована крупная партия контрабандной французской водки. Это поставило откупщиков-контрабандистов на грань катастрофы. Несколько спас положение И. И. Голиков, взявший всю вину на себя — компаньоны обещали вознаградить его за лишения. Товар был конфискован, Иван Иванович попал в тюрьму и освободился лишь по амнистии 7 августа 1782 г.{24} Однако убытки были налицо. И тогда Иван Ларионович нашёл выход. Новым источником доходов взамен истощавшегося камчатского должен стать американский пушной промысел под руководством толкового и энергичного человека. Шелихова срочно вызывают в Петербург.

Соглашение было подписано 17 августа 1781 г. Создавалась компания на срок в десять лет для ведения промысла на уже известных и ещё не открытых островах, в ходе которого планировалось строить на осваиваемых землях крепости и завязывать торговлю с туземцами. Иван Ларионович внёс 35 000 рублей, капитан Михаил Сергеевич — 20 000. Шелихов вложил в дело 15 000 рублей. Бывший приказчик стал младшим, но полноправным партнёром своего бывшего хозяина. Но за это на него возлагались все хлопоты по постройке и снаряжению кораблей, все заботы по руководству экспедицией. Он сам должен был отправиться за море и обеспечить компаньонам наибольшую прибыль. Заодно, по его собственному выражению, уйти в плавание следовало и «ради того, чтобы удобнее разсмотреть хозяйским глазом все те виды, кои полезными быть могут»{25}.

Вероятно, уже тогда наметился различный подход к новому предприятию со стороны И. Л. Голикова и Г. И. Шелихова. Дела совместной Американской компании, конечно, интересовали Ивана Ларионовича. Он специально просил в письме своего иркутского приказчика курского купца И. И. Скорнякова: «какия слухи будут иногда о заведении компании нашей в Америке старайся обо оных уведомлять писать появственней нынешнего осенью не будет ли судов в приход со островов и с ними не будет ли от наших писем как Григорий Иванович и ожидает»{26}. Проявлялся этот интерес и более своеобразно. В 1788 г., после возвращения из плавания в Америку, Г. И. Шелихов привёз в Россию 15 молодых аборигенов с острова Кадьяк. Это сразу заинтересовало Ивана Ларионовича. Из Петербурга он пишет 24 сентября 1788 г. в Иркутск И. И. Скорнякову: «Из Охотска американцы когда прибудут в Иркутск из них высмотреть надобна хорошенько согласны ли они остаться в России и кои к тому будут способнейши мужеска полу и женска хоша по два человека (или хоша и по одному) высылай в Москву при оказии или хоша бы при возах в Ырбит отпустить»{27}. Вскоре в Курск было привезено из их числа двое мальчиков, Алахан и Кияк. В Курске «дикие американцы» произвели сильное впечатление. В качестве «дядьки и воспитателя» к ним был приставлен калмык Панфил Иванов. Он, заодно, обучал своих подопечных и русскому языку. Именно он, по их неграмотности, поставил подпись под прошением о «присоединении к Православной грекороссийской Церкви» в 1789 г. В этом прошении говорилось: «Родились мы, нижепоименованные, на отдалённейших новонайденных один из нас на островах, а другой на берегах американских, где живучи по образу жизни тамо обитающих диких народов, незнающих никакой веры и закона и не имеющих о каком-либо Божестве ни малейшаго понятия возрасли в сущем неведении истиннаго Бога.

Минувшаго же 1787 года попечением и коштом именитаго гражданина курскаго купца Ивана Иларионова г. Голикова вывезены мы из оных мест в Россию, где, пребывая более уже двух лет, научились российскому языку и живучи в доме г. Голикова нередко слышали от него между домашним наставлением, что есть Высочайшее Божество, Которое всемогуществом Своим как свет, землю и народы, так и всё видимое творение премудро устроило ко благу человеческому и промышляя наипаче о человеке, обязало его святейшим законом, повелевая ему, что творить и чего, яко зловреднаго и богопротивнаго, удаляться, обнадёживая за исполнение закона кроме временных добр, вечною блаженною жизнию.

Сему внимая, мы от частых его чинимых нам наставлений и почитая уже нужным и спасительным христианский закон и веру, восчувстовали в себе сильное движение искреннаго и непреклоннаго желания быть в числе просвещённого человечества и присоединиться к Православной грекороссийской Церкви Божественными таинствами. А как приуготовления к оным предварили себя и выучением Символа веры и других христианских молитв, то и просим покорно сие правление познавши нас совершенно оное злочестивое неверие просветить святым крещением и присовокупить к христианскому обществу».

Торжественную церемонию крещения провёл протоиерей Иоанн Злотницкий, а восприемниками выступали сам Иван Ларионович и его дочери Мария Гарденина и Александра. Алахан получил имя Петра, Кияк стал Павлом. О крещении «диких американцев» было сообщено особым рапортом епископу белгородскому и курскому Феоктисту, который «почёл это обстоятельство заслуживающим внимания высшей церковной власти и довёл до сведения св. Синода». Позднее оба кадьякца числились комиссионерами по делам компании Голикова, но «постоянное жительство имели в Курске»{28}.

В 1787 г., воспользовавшись возвращением Г. И. Шелихова из «американского вояжа», компаньоны попытались вывести свои дела на новый, более высокий уровень. Обстоятельства этому, казалось, благоприятствовали. В качестве городского головы, Иван Ларионович должен был встречать императрицу, обратный путь которой из Крыма пролегал через Курск и тем самым ему предоставлялась возможность лично представить свои замыслы непосредственно ей самой. Готовясь к встрече Екатерины II, курское дворянство «при содействии городского головы Ивана Илларионовича Голикова и курских граждан» возвело в конце Херсонской улицы каменные триумфальные ворота, ставшие надолго одной из главных городских достопримечательностей. Иван Ларионович, как городской голова, встречал царицу во главе почётных курских граждан, членов городского магистрата, учеников и преподавателей Главного народного училища. При встрече с царицей Иван Ларионович преподнёс понравившийся ей «богатый русский женский наряд», позаимствовав его у купчихи Сушковой{29}. Но среди прочих даров находилась и карта «Шелехова странствия». При этом на карте было отчётливо проставлено, что составил её капитан М. С. Голиков (хотя на самом деле составили её, разумеется, опытные моряки, Д. И. Бочаров и Г. Г. Измайлов, а Михаил Сергеевич мог, самое большее, оплатить труд гравера и типографа){30}. Императрица проявила интерес к купцам-мореплавателям и компаньоны получают официальное приглашение ко Двору. Хлопоча о своих нуждах, Голиков не забыл и о городских потребностях: вследствие именно его ходатайства уже 17 июня 1787 г. последовал царский указ на имя правителя курского наместничества графа А. И. Зубова, согласно которому была разрешена постройка на Коренной ярмарке Гостиного двора. При этом городскому обществу передавались ярмарочные доходы в течение 20 лет{31}. Встреча с императрицей, несомненно, стала звёздным часом в жизни и карьере курского купца. Вслед за успехом, достигнутым в Курске, он вместе с Г. И. Шелиховым отправляется в Санкт-Петербург с прошением на царское имя, чтобы ходатайствовать о привилегиях и государственной ссуде для своей компании. Здесь их достижения, несмотря на внешний блеск, оказались более скромными.

12 октября 1788 г. И. Л. Голиков получил из Сената похвальную грамоту Императрицы Екатерины II от 1 октября 1788 г.: «…вы обще с рыльским купцом Григорием Шелиховым для открытия неизвестных островов и заведения новой торговли на благо Отечества, согласясь и построив мореходные суда собственным коштом, отправились в восточное море и к берегам Северной Америки, где преодолев многия опасности и затруднения, наконец достигли до предпринятого намерения, и не только сыскали несколько неизвестных земель и народов и завели с ними к пользе Государственной торговые промыслы, но и привел жителей в подданство Наше, за что Мы и повелеваем в знак отличности и благоволения Нашего дать вам от Сената медали и шпаги. Но сверх сего и еще Мы не можем оставить без изъявления вам за сию Нам и Государству услугу Нашего Монаршего благоволения и сею Нашею грамотою похваляем оное…»{32}.

Однако, наградив купцов, императрица отвергла их предложение о создании единой торгово-промысловой компании с монопольными правами на освоение американских земель.

В последующие годы в делах Американской компании Иван Ларионович Голиков постепенно всё более отходил в тень, хотя именно он «принимал участие в закупке товаров для компании в Москве и Петербурге, давая указания о постройке того или иного судна ... Голиков испытывал некоторые финансовые трудности по «государственной доимке», чем воспользовался его компаньон Г. И. Шелихов, который начал фактически бесконтрольно использовать общий капитал»{33}.

Дело, видимо, было в том, что для И. Л. Голикова американская компания, при всей её важности и прибыльности, оставалась всегда лишь одним из его многочисленных коммерческих предприятий. Он занимался ею постольку, поскольку оставалось время от забот, связанных с винными откупами, взиманием денег с многочисленных несостоятельных должников, неурядиц с приказчиками в разных городах, выплатой недоимок казне, дел, подобных тяжбе о сайгачьих рогах. Для Г. И. Шелихова же Американская компания всегда оставалась главным делом. Кроме того, он пользовался тем, что его компаньон жил в стороне от средоточия компанейской деятельности и полностью доверял своим приказчикам, которые, по различным причинам, не всегда это доверие оправдывали. Одним из них был курский купец Иван Иванович Скорняков. Он, «по бывшим на него разным на немалую сумму искам находился немалое время в городе Курске и дошед до совершенной крайности в пропитании и содержании себя», обратился за помощью к Ивану Ларионовичу. Тот, «будучи убежден ево прозбами и видя ево в бедном состоянии», принял Скорнякова на службу и в январе 1787 г. приказчиком послал в Иркутск. Тут И. И. Скорняков провёл два года и одиннадцать месяцев{34}. Отношения между ними были самые доброжелательные — в письмах хозяин обращался к приказчику не иначе, как «братец Иван Иванович», назначил ему 200 рублей годового жалованья и помогал деньгами и платьем его семье (у Скорнякова было семеро детей). Но подспудно между ними начали нарастать противоречия. Причиной тому стало сближение Скорнякова с Г. И. Шелиховым. Кроме того, до И. Л. Голикова стали доходить «разные неприятные известия», которые поселили в его душе «сомнениев разсуждении распутного ево в Иркутске поведения и других доверие нарушавших причин». Скорнякову же неведомые «доброжелатели» стали сообщать о том, что хозяин неодобрительно отзывается о нём в Петербурге. Не выдержав, Скорняков стал в письмах просить у Голикова отставки. Иван Ларионович отвечал ему: «Весьма удивляюсь, что вы так скоро, братец, скучились при делах моих, неужли вам лутче было жить в Белегороде и во всяком письме просить увольнения? Напрасно, братец, так горячитесь … Также пишите, требуя моего окончательного решения на ваши письма, то сего я опять не могу понять, какое окончательное решение вам зделать. Заключаете при том сожалением вашим, что якобы я сержусь на вас и видили бутто бы из писем, что я говарю про вас в Петербурге, но сие всё кажитца вздор самой пустой; я что слышал про вас, то к вам и писал, так бы и вам должно написать, от ково что слышели или кто об мне писал, что я браню ли вас или понашу чем и видно, но главное всему жить порядочно, честь хранить, а в протчем кто бы что ни говарил и не писал нужды нет, посуди веть нет такого человека. про ково бы не говорили худа и добра, как обыкновенно хфалит, а другой клевещет, даже и сам Христос Спаситель всего мира не избежал хуления; то неужли ты, братец, думаешь о себе более всех? сие совсем будет непристойно, да и говарить неможно, а почитать всё то за безделицу всего лутче; естьли бы я на вас и посердился, то и вы на меня можете и за важность ли почитать оное совсем неприлично и описоватца. Надобна, братец, старатца по делам к пользе не упуская время, а упустишь время, то хоша и старался, но выходят одне вздоры, я надеюсь вам сие самому приметно»{35}.

Письмо это было написано Голиковым 24 сентября и получено Скорняковым 13 ноября 1788 г. Следующее послание своему приказчику Иван Ларионович направил 16 декабря, спустя десять дней после возвращения из Петербурга в Курск. Скорняков получил его только 23 марта 1789 г. Голиков писал: «Братец Иван Иванович. Писем от вас и не помню как получал и не знаю, благополучно ли находитесь. Прежде писали вы чтоб позволить вам выехать ко мне да и продолжать ваши услуги неохотно соглашались даже чтоб прислать вам на смену человека, то от меня писано к вам что вы можете по первому пути и выехать ко мне и товары хоша малчику своему сыну оставить … посылаю при сем прикащика моего здешнего курского купца Никифора Дмитриева сына Шматова которому имеете здать все мои товары и денги вексели и все писменные дела … Из Петербурга сюда прибыл я 6 числа декабря слышу, что ваша хозяюшка померла и дети остались в доме вашем в бедственном состоянии о чем надеюсь прежде к вам писано ныне получа письмо от вашего сына Александра пишет чтоб переслать денег на содержания на нашем де коште состоит 6 душ кормить и одевать надобна и по тулупцу им просит прислать то я и стараюсь все нужное доставить»{36}. Скорняков был снят с должности, как видно из письма, вполне мирно, без скандала, «по собственному желанию». Вообще, это письмо даёт нам уникальную возможность взглянуть на Ивана Ларионовича «в быту», увидеть его не только крупным коммерсантом, но и просто человеком, заботящимся о нуждах своих служащих. Здесь он предстаёт совсем иной гранью своей личности, нежели в скандальной истории с Василием Тернавским. Однако и этой ситуации не суждено было разрешиться мирно.

Вернувшись в Курск, И. И. Скорняков 12 сентября 1789 г. предоставил Ивану Ларионовичу письменный отчёт о денежных расходах. Спустя год разразилась гроза. Изучив отчёт Скорнякова и сравнив его со своими сведениями из других источников, И. Л. Голиков обнаружил, что Скорняков «в поданном мне щоте между протчим показывает якобы им отдано товарищу моему рылскому имянитому гражданину Григорью Шелихову денег 481 рублев 50 копеек», а также другие, столь же крупные и необъяснимые расходы, хотя «на сии статьи … никакого от меня дозволения и приказания не было и быть им там резону не имелось и к тому ж в отданных Шелихову деньгах и росписки не представлено». Кроме того, Голиков недосчитался 10 камчатских бобров ценой «по меньшей мере каждому по сту рублев», выяснил, что Скорняковым «куплено недозволенным образом дватцать камчатских бобров в которых противу настоящей оным цены и покупки передано до трёхсот рублей», установил, что приказчик перебрал денег из своего содержания на добрых 200 рублей. В результате, И. Л. Голиков обратился 11 октября 1790 г. в Курский городовой магистрат, требуя взыскания денег со Скорнякова. Дело поступило на рассмотрение 18 ноября{37}.

Скорняков заявил в своих объяснениях, что он «ни единою копейкой не должен». Голиков на объяснения бывшего приказчика объявил, что «каждые ево Скорнякова отзывы обнаруживают по себе единственную несправедливость». Скорняков обратился за помощью к Шелихову, прося разъяснить компаньону, куда шли его деньги. Ответ из Иркутска — на дорогой тонкой бумаге с золотым обрезом — пришёл через Москву 24 мая 1791 г. В собственноручном письме Григория Ивановича говорилось:

«Государь мой Иван Иванович: Писмо Ваше ис Курска чрез Ирбит от 20 генваря со вложенным писмом от г-на Козмы Васильича Выходцова здесь я исправно сего марта 23 дня получил за что покорно благодарю Вас.

На прошлогоднее писмо Ваше я к Вам немедленна прошлаго ж года чрез прикащика маего живущаго в Москве Шемелина в сходнасть справедливаго желания Вашего отвечал, и приказал переслать для доставления к Вам чрез то лицо кого Вы в писме тогда означели на нонешнее же писмо сим Вам ответствую.

Не погневайся братиц, что я удивляюсь чтоб могло статца от Ивана Ларионовича таковое Вам угнетения потаму боле сомнителна быть тому что за бобры к Ивану Ларионовичу не принадлежащия полученныя долгавыя с Констянтина Самойлова идущия к Павлу Лебедеву Ласточкину а чом и в валовом контракте судна андреевскаго асаблива в ращотах таго судна в отправлении значитца кои при разделе промыслу судна андреевскаго вмешаны были при конфискации с товаром Ивана Ларионовича и получены за оные бобры с Вас по дешевой цене денги четыреста восемдесят один рубль пятьдесят копеек а не бабры. Стараясь для ползы Ивана Ларионовича и за оные бобры я Лебедеву заплатил так как ане к нему принадлежали дароже нежели с Вас получил, а немение таго и то меня удивляет что будта бы он не принимает издержик. А имянно десять бобров и восемьсот рублев денег в его великаю ползу употребленных ему б я права верить не в состоянии главнае потаму что дела тем зделали скора и велика а показали немнога я право щитал немения на получение толь затруднителное издержали тысячи три по последней мере: купленные ис полаты бобры вами обще с Барановым за две тысячи рублей за Вашу полавину здесь давали барыш, а Шматов не позволил продать для того что товар самому хозяину за тысячу рублей принят сходна. Вот братиц что меня и сомневатца заставляет чтоб за Ваше усердие Иван Ларионович обидить Вас вздумал, права сему я не поверю доброй человек никогда на толь важное душевредничество поступить не можит: г-ну Выходцову ноне ж я отвечал: в протчем пребываю и есмь К услугам Вашим Григорий Шелихов. 26 марта 1791 года. Иркутск. В будущем году намерения атсель выехать в свой горад в пасобии прашу всех благ подателей»{38}.

Из недоуменного письма Г. И. Шелихова видно, что он, похоже, искренне не видел разницы между своими и голиковскими деньгами, используя их на компанейские нужды. Ему недосуг было всякий раз советоваться с проживающим в Петербурге или Курске компаньоном и потому он предпочитал влиять на его приказчиков. Голикова же подобное самоуправство приводило в ярость.

Дело между И. Л. Голиковым и И. И. Скорняковым было рассмотрено Курским городовым магистратом 23 декабря 1792 г. Обоим было предложено уладить спор с помощью посредников, поскольку с моменту сдачи Скорняковым отчёта до подачи Голиковым жалобы прошло год и два месяца, а согласно пункту 11 главы 2 Таможенного устава 1727 г. срок подачи жалоб купцов на своих приказчиков устанавливается в один год. Скорнякова, правда, даже такое решение не удовлетворило и он в июне того же года письменно «изъявил неудовольствие». Однако, апелляции он в годичный срок не подал и потому магистратское решение осталось в силе{39}.

Наиболее доверенным лицом И. Л. Голикова был его племянник Алексей Евсевьевич Полевой. Именно Иван Ларионович «вывел в люди» своего обедневшего родственника, поддерживая его, несмотря на все, доставляемые им ему неприятности. Ещё в июне 1789 г. канцелярист Михаил Матвеевич Голиков (ещё один племянник Ивана Ларионовича) обратился в Курский городовой магистрат, требуя взыскать с купца Алексея Евсеевича Полевого сумму в 324 рубля 75 копеек. Был предъявлен вексель, в котором говорилось, что «1782 года майя 8-го дня курскому купцу Михайле Голикову курский же купец Алексей Полевой дал сию расписку в том, что принял я для продажи от него Голикова три штуки марсели сорок пять аршин ранжевой тавты денгами девяносто восемь рублей». Дело, казалось, было совершенно ясно. Однако, объяснения А. Е. Полевого вскрыли более сложную подоплёку. Он сообщил, что действительно принял указанный товар в 1782 г. в Тобольске, но не от Михаила Матвеевича, а от самого его хозяина, Ивана Ларионовича Голикова. Согласно Полевому, М. М. Голиков просил Ивана Ларионовича «чтоб ему ис человеколюбия пожаловал дал торговать денег, почему и получил до 1400 рублей, но как непорядочным поведением доказал свою в том неспособность, то и отдан был в моё смотрение с имеющимся у него капиталом». После этого А. Е. Полевой променял на Ирбитской ярмарке имевшихся у М. М. Голикова соболей у Михайлы Данилова, приказчика курского городского головы С. И. Хлопонина, как раз на упомянутые «тавту и марсели». Ткани эти он, по приказу И. Л. Голикова, «ему, Михайле, не отдал, а доставил в Тоболск и отдал хозяину Ивану Ларионовичу Голикову, чрез несколко дней обратно на свой щёт принял». Более того, по утверждению Полевого «Михайла Голиков по то время ни толко таковой суммы, но и ничего собственного не имел». Дело, впрочем, затянулось, поскольку решено было взять объяснения с самого И. Л. Голикова, а он был не большой любитель объясняться с магистратом. В 1791 г. М. М. Голиков умер и после этого А. Е. Полевой сам обратился 5 февраля в курский магистрат, говоря, что, поскольку он ничего Михайле не должен, «а ныне тот Михайла Голиков и в живых не состоит», то следует дело закрыть, а расписку уничтожить, чтобы он мог спокойно вести торговлю и получить, наконец, паспорт{40}. Судя по всему, оба племянника Ивана Ларионовича старались по мере сил вести торговлю своего дяди с максимальной выгодой лично для себя, всё более погружаясь в пучину путаницы и неразберихи.

К моменту завершения этой тяжбы А. Е. Полевой, запутавшийся в подобных денежных делах, уже вошёл в тайные сношения с Г. И. Шелиховым. В итоге их совместных финансовых махинаций, на счёт Ивана Ларионовича зачастую относились выплаты по векселям, а доля его в прибылях уменьшалась. Следует отметить, что И. Л. Голиков, испытавший уже последствия влияния Г. И. Шелихова на своих приказчиков, «дабы не испытать опять опасности и не быть Шелихова жертвою», специально уполномочил своего племянника представлять его интересы в делах компании. Однако А. Е. Полевой «в отсутствие Голикова из Сибири зделал более ему, Голикову, оскорблениев, нежели самый Шелихов». По утверждению Ивана Ларионовича, «они, то есть Полевой и Шелихов, согласясь между собою, тайно составили новую Компанию, в которой половину его и самыя документы изтребили вовсе»{41}.

Осенью 1790 г. это вызвало бурные объяснения между И. Л. Голиковым и А. Е. Полевым, который приехал из Охотска в Курск. А. Е. Полевой вынужден был признаться в злоупотреблении доверием Ивана Ларионовича. Он каялся и слёзно умолял о прощении: «Признаюсь, что сделал Вам зла, досады и огорчения выше человечества. Но, напротив, Вы и ныне ещё делаите такие милости, какие я и от родителя своего никогда не ощущал»{42}. Однако это не помогло и в 1794 г. Иван Ларионович оказался «очень грамотно отстранён от дел» и компания оказалась практически целиком в руках Шелихова.

После смерти Г. И. Шелихова начинается упорная борьба за контроль над компанией, в ходе которой верх одерживают наследники Григория Ивановича. Обстоятельства этой борьбы детально прослежены в недавних исследованиях А. Ю Петрова{43}. Возвышение Шелиховых означало крах для Голикова. Он, правда, ещё сохранял силу и влияние, пользовался благосклонностью властей — император Павел I даже пожаловал ему «золотой с царским гербом и бриллиантами ковш»{44}. Однако финансовые махинации Шелиховых и Полевого лишили Ивана Ларионовича половины капитала. Часть потерь удалось возместить лишь после вмешательства знатного зятя — сенатора князя К. А. Багратиона. В конечном итоге, после смерти отца в 1805 г., Николай Иванович Голиков вынужден был постепенно распродавать оставшиеся у него акции компании и большую часть недвижимости. Например, 31 августа 1827 г. он выдал полковнику и кавалеру Густафу Карловичу Шульцу доверенность на предъявление в залог по откупам 60 акций Российско-Американской компании на 15 000 рублей, причём каждая акция шла в половинную стоимость{45}. «Такова была цена, которую заплатил И. Л. Голиков за своё доверие Г. И. Шелихову», — подводит итог современный историк{46}.

Цена эта оказалась ещё более дорогой, поскольку И. Л. Голиков лишился не только своих прибылей, но и своего заслуженного места в истории Русской Америки. В последующей историографии фигура Г. И. Шелихова всё более заслоняла собой его современников, внёсших немалый вклад в дело создания русско-американского феномена. Это относилась и к конкурентам, долгое время оспаривавшим право шелиховской компании на единоличное освоение американских земель, это касалось и его собственных компаньонов. Среди таких «посмертно пострадавших» можно назвать и П. С. Лебедева-Ласточкина, и Голиковых, и самого А. Е. Полевого. Дочь Алексея Евсевьевича, Екатерина, сравнивая отца с Г. И. Шелиховым, даёт им любопытную оценку: «отец мой был также человек необыкновенный умом, силою воли и образованностью. В нём только не было жестокости Шелехова»{47}. Оценка эта добавляет важный штрих к характеру не только А. Е. Полевого, но и самого Г. И. Шелихова. В характере И. Л. Голикова должная доля жестокости, похоже, была. Фигура, куда более крупная и значительная, нежели его племянник, он фактически стоял у истоков будущей Российско-Американской компании, упорно добиваясь осуществления своих замыслов. По достоинству оценив деловую хватку и энергию Г. И. Шелихова, он не только привлёк его к исполнению этих планов, но и пошёл навстречу его честолюбивым устремлениям, сделав из приказчика полноправным компаньоном, обеспечив ему превосходные возможности для дальнейшего роста.

Умер И. Л. Голиков 17 ноября 1805 г. и был похоронен на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры. «С 17-го на 18-е число прошедшего ноября 1805 г. скончался с Санктпетербурге Курский Именитый Гражданин ГОЛИКОВ на 73-м году от рождения, — говорилось в «некрологии», опубликованной в 1-й части петербургской «Минервы» за 1806 г. — Он второй из тех, которые прославили свою фамилию. Голиков, написавший Историю ПЕТРА ВЕЛИКОГО в 30 томах, был ему племянник. Добродетельный муж, к сожалению добрых людей, кончивший жизнь свою, принадлежит к числу Россиян, украсивших конец осмнадцатого века … В последние дни жизни он представлял редкий пример упования на Промсл. Никакия огорчения не сильны были довести его до роптания. Бедные потеряли в нем благодетеля, несчастные истинного друга»{48}.

Хвалебные строки официального некролога имели за собой немало истины, хотя, конечно, не раскрывали всей колоритной фигуры Ивана Ларионовича. Человек суровый, вспыльчивый, но отходчивый во гневе, предприимчивый, с обширным кругозором и широким взглядом на вещи, не чурающийся идей просвещения, но хранящий верность устоявшимся обычаям, дальновидный, но не утративший привычку доверять людям, мелочный обладатель огромных капиталов, подчас ценящий выгоду превыше закона, но использующий закон, чтобы не упустить своей выгоды, — он был человеком своего времени, своего сословия, но при этом стоял на ступень выше и смотрел дальше своего окружения. Этим он и заслужил своё место в истории.

1. Это касается, в первую очередь, частной жизни купца, деталей его биографии. Его коммерческой деятельности и его взаимоотношениям с Г. И. Шелиховым немалое место уделено в исследованиях А. Ю. Петрова, посвящённых обстоятельствам, предшествующим созданию РАК. См.: Петров А. Ю. И. Л. Голиков и Г. И. Шелихов // Книга о Шелехове. Иркутск, 1997. С. 266-268; Петров А. Ю. Образование Российско-Американской компании. М., 2000.

2. См. например: Адамов А. Григорий Иванович Шелихов — «Колумб российский» // Куряне — выдающиеся деятели науки и техники. - Курск , 1950.- С. 8-21;Ситников Л. А. Григорий Шелихов. - Иркутск, 1990.

3. Мезин С. А. Русский историк И. И. Голиков. - Саратов, 1991.

4. Ларионов С. Описание Курского наместничества из древних и новых разных о нем известий. - М., 1786.

5. Зорин А. В. Русская Америка и куряне // Русская Америка. 1799-1867 гг. Материалы Международной конференции «К 200-летию образования Российско-Американской компании 1799-1999». Москва, 6-10 сентября 1999 г. М., 1999. С. 116-126.

6. О происхождении и родословной И. Л. Голикова подробнее см: Зорин А. В., Карпачев М. Д., Могильников В. А., Филиппова М. А., Шумков А. А. Курские купцы Голиковы. От монастырских бобылей до потомственных дворян. Материалы к истории и генеалогии рода. СПб., 2003.

7. Государственный архив Курской области (далее: ГАКО), ф.184, оп.2, д.190, л.18; датой его рождения ранее ошибочно считался 1730 г. В ноябре 1795 г. он показал себе 60 лет, а по предыдущей ревизии 1782 г. – 47 лет от роду; В «Петербургском некрополе» указывается другой год рождения — 1729 ([Саитов В. И.]. Великий князь Николай Михайлович. Петербургский некрополь. Т. 1. СПб., 1912. C. 623).

8. ГАКО, ф.184 , оп.2, д.190 , л.185.

9. Полное собрание законов Российской империи. Т. XV. СПб., 1830. С. 350-351. Вероятно, И. Н. Лоскутов приходился И. Л. Голикову родственником со стороны его жены, А. П. Климовой.

10. Петров Н. П. История родов русского дворянства. Т. II. М., 1991 (репринтное изд.). С. 241–244.

11. Петров А. Ю. Образование… C. 88

12. ГАКО, ф. 184, оп. 2, д. 108, л. 478; д. 191, л. 203об.

13. К истории Российско-Американской компании. Красноярск, 1957. С. 14–15.

14. Танков А. А. Из Курской старины. Оттоманский посол и курское купечество // «Курские губернские ведомости». 1894. № 860.

15. Танков А. А. Из истории школьного образования в Курске // «Курские губернские ведомости». 1897. № 119.

16. Зорин А. В. Курские калмыки (работорговля на степной границе) // Курские тетради. Вып. 2. Курск, 1998. С. 32-38.

17. АВПРИ, ф. РАК, оп. 888, д. 881, л. 65 об., 66.

18. ГАКО, ф. 108, оп. 8, д. 1031

19. ГАКО, ф.108, оп.8, д.616, л.2,11об, 12-13.

20. ГАКО, ф. 108, оп.8, д. 806, л.1-2, 5-5об, 6-7, 9-9об, 43.

21. ГАКО, ф. 108, оп.8, д. 858, л.22, 27-28.

22. АВПРИ, ф.341, оп.888, д.128, л.2.

23. АВПРИ, ф.341, оп.888, д.128, л.2об-3.

24. Мезин С. А. Русский историк И. И. Голиков. Саратов, 1991. С.29.

25. АВПРИ, ф.341, оп.888, д.128, л.3об.

26. ГАКО, ф. 108, оп.8, д. 932, л. 22об.

27. Там же.

28. Танков А. А. Фрагменты курской старины: Дикие американцы в Курске // «Курские губернские ведомости». 1897. № 183.

29. Златоверховников Н. И. Памятники старины и нового времени и другие достопримечательности Курской губернии. Курск, 1902. С. 15-27.

30. Подробнее о вопросах, связанных с историей «карты капитана Голикова», см: Федорченко Т. П. К вопросу о картах плавания И. Л. Голикова и Г. И. Шелихова к тихоокеанским берегам Северной Америки в 1783–1786 гг. // Вопросы географии. Сб.22. 1950. С. 181-185; Соловьёва К. Г., Вовнянко А. А. Пропавшие и забытые карты компании Голиковых-Шелихова, 1783-1798 гг. // Американский ежегодник 1994. М., 1995. С. 116-136.

31. Златоверховников Н. И. Указ. соч. С. 33-34.

32. РГИА, ф. 1343, оп. 19, д. 2549 – л. 4, 4 об.

33. Петров А. Ю. Образование… С. 142

34. ГАКО, ф. 108, оп.8, д. 932, л. 1

35. ГАКО, ф. 108, оп.8, д. 932, л. 22-22об

36. ГАКО, ф. 108, оп.8, д. 932, л. 24-24об

37. ГАКО, ф. 108, оп.8, д. 932, л. 1.

38. ГАКО, ф.108, оп.8, д. 932, л.25об-26об

39. ГАКО, ф. 108, оп.8, д. 932, л.28-35, 41

40. ГАКО, ф. 108, оп.8, д. 801, л. .7, 9-10,15

41. АВПРИ, ф.341, оп.888, д.128, л.12об-13об.

42. Петров А. Ю. Образование… С. 144

43. История Русской Америки. Т. 1. Основание Русской Америки. 1732-1799 гг. - М., 1997. С.109-153,322-363; Петров А. Ю. И. Л. Голиков и Г. И. Шелихов // Книга о Шелехове. Иркутск, 1997.- С. 266-268; Петров А. Ю. Специфика финансовой деятельности русских торгово-промысловых компаний на северо-западе Америки во второй половине XVIII в. // Русская Америка 1799-1867. Материалы международной конференции «К 200-летию образования Российско-Американской компании 1799-1999 гг.» Москва, 6-10 сентября 1999 г. - М., 1999.-С. 136-159. Петров А. Ю. Образование Российско-Американской компании. М., 2000;

44. Златоверховников Н. И. Указ. соч. С. 16.

45. ГАКО, ф.59, оп.1, д.9898, л. 1. Сын И. Л. Голикова, Николай, рождён отцом в первом браке в Курске, в приходе Троицкой церкви в 1781 г. Позднее он — курский первостатейный купец, акционер РАК В 1817 г. числился по 1-й гильдии, но на 1834 г. числится уже лишь по 3-й гильдии. С 1806 г. — именитый гражданин Курска. Умер в 1842 г. С 1831 г. женат на дворянской дочери Фионе (Хионии) Матвеевне, вдове коллежского регистратора Павлова. Имел сыновей Ивана и Павла. Из них Иван (1832–1877) воспитывался в 1-й Московской гимназии, в 1854 г. окончил курс наук юридического факультета Императорского Московского университета со степенью кандидата, позднее дослужился до чина статского советника, получил потомственное дворянство. Его сын, правнук Ивана Ларионовича, Сергей Иванович Голиков (1866–1929) в 1890 г. окончил курс юридических наук университетского отделения Московского лицея Цесаревича Николая с дипломом I степени, занимал различные государственные и выборные посты (в том числе Калязинского уездного предводителя дворянства и Воронежского гражданского губернатора), дослужился до чина действительного статского советника. С 1920 г. находится в эмиграции, где занимает видное место среди русских монархистов. Умер в Русском Доме в Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем. В настоящее время в С.-Петербурге проживает Екатерина Николаевна Квартирова (р.1916) — дочь Марии Сергеевны Голиковой (1890-1986) и воронежского вице-губернатора Николая Николаевича Лавриновского (1875-1930). В Курске в настоящее время проживают представители другой ветви рода — потомки по женской линии старшего брата Ивана Ларионовича, Сергея, носящие фамилию Логачевы (Зорин А. В., Карпачев М. Д., Могильников В. А., Филиппова М. А., Шумков А. А. Указ. соч. С.53-54,60-63,66-76,80-82).

46. Петров А. Ю. И. Л. Голиков и Г. И. Шелихов // Книга о Шелихове. Иркутск, 1997. С. 268.

47. Авдеева-Полевая Е. А. Записки и замечания о Сибири // Записки иркутских жителей.- Иркутск, 1990. С.56.

48. Руссов. Некрология // Минерва. Ч. I. СПб., 1806.

Share this post


Link to post
Share on other sites


Немного о Шелихове.

user posted image

К биографии Г.И. Шелихова

Шелеховы, или Шелиховы, - весьма распространенная в старом Рыльске фамилия. Встречается она уже в документах XVII века. Среди носителей ее - и стрелец, и пушкарь, и мелкий торговец, и посадский человек. Но выявить среди них предка "российского Колумба" Григория Ивановича Шелихова невозможно. Зато под 1722 г. в документах упоминаются Афанасий Тимофеевич Шелехов и его братья Семен и Петр, имеющие непосредственное отношение к Григорию Ивановичу. "Города Рыльска гостиной сотни Афонасий Тимофеев сын Шелихов", проживавший в приходе Вознесенской церкви и торговавший москательным товаром, приходился Григорию Ивановичу родным дедом. Родился он в 1701 году. Помимо торговли, держал на паях с родственниками пасеку, мельницу "выше села Никольникова на речке Амони", имел "для бережения скотины" двор в дер. Пушкарное {1}.

Семья А. Т. Шелихова была по нынешним меркам многодетной, по тогдашним - обычной. В ней известно пятеро детей - Иван "большой" (р. 1728), Иван "меньшой" (р. 1749), Андрей (? - 1778), Яков (1723 - 1778) и Анастасия (1760 - 1778). Старший из Иванов, "большой", и является отцом Григория Ивановича {2}.

Иван Афанасьевич, будучи рыльским мещанином (в купеческое сословие он записался много позже), женился, тем не менее, на "дворянке и рыльской помещице" Агриппине Ивановне (1729 - 1776). Так, по крайней мере, утверждает зять и компаньон Григория Ивановича, видный деятель Российско-американской компании (РАК) и опекун осиротевшей семьи Шелихова, М. М. Булдаков. По его сведениям, сам Григорий Иванович даже получил в наследство от матери двух крепостных. В таком родстве, впрочем, нет ничего особенно удивительного. Мелкопоместное дворянство в ту пору нередко роднилось с состоятельными купеческими фамилиями. Крупный курский помещик надворный советник И. П. Анненков сообщает в своем дневнике, что в 1759 г. "брат Афанасей Александрович Суковкин женился на третьей жене", каковой оказалась вдова севского купца Шереметцова Аксинья Афанасьевна, урожденная Шелехова. Не была ли эта купчиха еще одной сестрой Ивана Афанасьевича? Позднее сестра самого Григория Шелихова Аграфена была выдана замуж за льговского помещика Петра Дьякова из с. Козьи Угоны (совр. с. Большие Угоны Льговского р-на), а крестным отцом дочери Григория Ивановича Екатерины был путивльский помещик Ф. И. Шечков. Так что нет ничего невероятного в том, что Григорий Иванович мог иметь "благородное происхождение" по женской линии {3}.

Григорий был старшим сыном в семье. Брат Степан родился в 1757 г. и прожил всего 13 лет; второй брат, Василий, родился в 1760 г., сестра Аграфена - в 1753 году. Вопрос о дате рождения самого Григория более сложен. Число и месяц не известны. Годом указывают обычно 1747 г., хотя на могиле Шелихова в Иркутске значится 1748 год. Американец Гектор Шевиньи вообще утверждает, будто Г. И. Шелихов родился "около 1730 г." Автор последней и наиболее значительной биографии Шелихова, Л. А. Ситников, склоняется к мнению, что его герой родился в конце 1747 или в начале 1748 года {4}.

Но обратимся к документам Государственного архива Курской области (ГАКО). В "Ревизских сказках 4-й ревизии о купцах и мещанах города Рыльска", поданных в июне 1782 г., возраст "Григория Иванова сына Шелихова" определяется в 33 года, причем, отмечается, что "по прошлой 1763-го года ревизии" ему значилось 14 лет. Путем несложных вычислений можно легко получить дату рождения - 1749 год! Но нет ли здесь ошибки? Возьмем теперь "Алфавитную книгу жителей г. Рыльска" - перечень, составлявшийся на протяжении 1786 - 1792 гг. на основании правительственного указа 1785 года. Здесь возраст Григория Ивановича определяется в 40 лет, возраст его жены Натальи Алексеевны - в 26, дочери Анны - 9 лет, а дочери Екатерины - 7 лет. Запись эта не могла появиться ранее 1788 г., когда Григорий Иванович возвратился из путешествия в Америку и из поездки в Петербург (причем, зимой 1789 г. он уже был в Иркутске, где обустраивал свой новый большой дом). Но если запись относится к 1788, г., то годом рождения следует считать год 1748? Однако известно, что Екатерина Григорьевна родилась 24 ноября 1781 г., как о том свидетельствует запись в метрической книге Вознесенской церкви Рыльска. Возраст ее сестры Анны по материалам 4-й ревизии - полтора года, а их матери - 20 лет. Значит, Анна родилась в самом конце 1780 г., а Наталья Алексеевна- в конце 1762 года. Отсюда следует, что запись в "Алфавитной книге" появилась, скорее всего, в начале 1789 г., когда прошло совсем немного времени со дня рождения Натальи Алексеевны и Анны Шелиховой и уже исполнилось (или должно было вот-вот исполниться) 40 лет самому Григорию Ивановичу. Этот вывод подтверждается и данными 6-й ревизии (1811 г.). Там запись о Г. И. Шелихове, его сыне и брате находится в разделе "Мещане". О самом Григории Ивановиче сообщается, что он умер в 1795 г. и по прошлой ревизии (также 1795 г.) ему значилось 46 лет. Таким образом, мы вновь получаем 1749 год как год рождения Григория Ивановича. После этого всякие сомнения относительно этой даты следует считать излишними {5}.

Можно даже попытаться приблизительно вычислить и день его рождения. Скорее всего, как то правильно предположил Л. А. Ситников, это был день одного из святых Григориев, отмечаемых православной церковью. Четыре таких дня выпадают по юлианскому календарю на ноябрь, три - на январь. В декабре не чествуется ни одного святого Григория. Исходя из предшествующих выкладок, особое внимание следует уделить январским праздникам. Это - дни святителя Григория Нисского (9 января), Григория Богослова (25 января) и большой праздник трех святителей - Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста (30 января). В этой связи представляется явно неслучайным и полное название судна, на котором Г. И. Шелихов совершил свое знаменитое плавание, - галиот "Три Святителя: Василий Великий, Григорий Богослов и Иоанн Златоуст". С немалой долей вероятности можно предположить, что Григорий Иванович либо родился 25 или 30 января, либо, родившись 25 января, был крещен спустя пять дней в праздник трех святителей. Их (а особенно Григория Богослова) он, несомненно, почитал своими небесными покровителями. Таким образом, Г. И. Шелихов родился, скорее всего, около 25 - 30 января 1749 года. Как протекала жизнь молодого купеческого сына в Вознесенском приходе Рыльска, неизвестно. Не известны и первые его шаги на коммерческом поприще. Новая страница биографии Григория Ивановича открывается около 1773 г., когда он появляется в Охотске в качестве приказчика вологодского купца М. Оконишникова.

Одной из загадок биографии Шелихова считается причина, побудившая его покинуть отцовский дом и отправиться за тридевять земель от родного городка. Это объясняли и бегством от рекрутчины, и разорением отца, и вспышкой эпидемии чумы. Последней версии придерживается Л. А. Ситников, утверждающий, что у Григория были все основания для бегства - в один год он потерял от страшного мора мать и брата Степана. Однако, согласно архивным данным, Степан умер в 1770г., а "мещанина Ивана Афонасьева сына Шелихова жена Агрипина Иванова дочь умре с покаянием" 15 октября 1776 г., как о том свидетельствует запись в метрической книге Вознесенской церкви Рыльска. В это время Григорий уже разворачивал свою сибирскую деятельность {6}.

Вряд ли стоит искать некие экстраординарные причины для поездки молодого купца в Сибирь. Во- первых, Сибирь была в те времена именно тем местом, где "делались деньги", сколачивались состояния. А во-вторых, на поездку Шелихова следует взглянуть не как на одиночный удивительный факт, а в общем контексте эпохи. В своем стремлении в Сибирь и далее - в Америку Г. И. Шелихов был тогда отнюдь не одинок. Более того, он даже не был в числе первых. Путь этот задолго до него проторили многие выходцы из Курской губернии. Начиная с середины XVIII в. в плаваниях к Алеутским островам принимают участие представители купеческих семейств Полевых, Дружининых,. Овсяниковых, Логачевых. Иван Осипович Полевой умер на Камчатке, Василий и Семен Полевые погибли на Алеутских островах; Алексей Дружинин путешествовал к американским берегам дважды - в 1752 - 1755 гг. и в 1759 - 1763 годах. Петр Дружинин погиб на Уналашке в 1763 году. В те же годы там промышляли Афанасий Овсяников и Афанасий Логачев. Еще чаще встречались курские выходцы в сибирских городах. Да и сам Шелихов, проработав некоторое время у Оконишникова, перебирается на службу к земляку - курскому купцу И. Л. Голикову, который с 1774 г. держал винные откупа в Иркутской губернии.

Супругу Шелихова ревизские сказки аттестуют как "Наталью Алексееву дочь из Сибири". Известно, что Г. И. Шелихов женился на ней в 1775 году. В 1782 г. ей, согласно официальным данным, 20 лет и она мать троих детей, старший из которых, Михаил, родился в 1779 году. К этому времени, вероятно, уже умер первый ребенок в семье Шелиховых - Иван, родившийся в 1777 году. Получается, что в 1775 г. 26-летний купец женился на 13-летней девочке, родившей ему первенца спустя два года? Видимо, так, и это разом кладет конец домыслам о женитьбе по расчету молодого приказчика на богатой вдове (а то еще и с ребенком). Каково было происхождение Натальи Алексеевны? Была ли она дочерью камчатского штурмана Алексея Кожевина, как предполагает Л. А. Ситников, или же внучкой богатейшего (хотя и разорившегося после 1768 г.) иркутского купца-старовера Н. А. Трапезникова? Но достоверно ее девичья фамилия до сих пор не известна {7}.

Среди наиболее доверенных сотрудников Г. И. Шелихова нередко упоминаются его двоюродные братья - Сидор и Семен Андреевичи. Их отец, Андрей Афанасьевич, был женат на Мелании Максимовне (р. 1728) и в браке имел детей: Игната (1766 - 1810), Семена (р. 1773) и Сидора (р. 1770). О вдове Андрея в 1787г. сообщалось: "Дом имеет деревянный на прежнем крепостном месте и не по плану выстроенной в 1-й части собою приобретенной. В Рылске живет. Торг имеет косами, медом и разным товаром. В магистрате сторожем сын Игнат 1784 года" {8}.

Шелиховы имели тесные связи с видными рыльскими купеческими родами - Жижиными, Вощиниными, Аристарховыми. Связи эти поддерживались традиционными способами - через браки и крещение детей. Более внимательное изучение родственных связей Г. И. Шелихова позволит не только прояснить некоторые детали его биографии, но и даст возможность по-новому взглянуть на многие аспекты его деятельности, увидеть их в контексте жизни провинциального российского купечества конца XVIII века.

Примечания

1. ЩЁГОЛЕВ О. Н. О Шелеховых до Шелихова. В кн.: Связь времен. Рыльск. 1995, с. 24 - 26; СИТНИКОВ Л. А. Григорий Шелихов. Иркутск. 1990, с. 32 - 34.

2. Государственный архив Курской области (ГАКО), ф. 217, оп. 1, д. 3890, л. 9об, 10об, 11об.

3. История Русской Америки. Т. 1. М. 1997, с. 117; Материалы по истории СССР. Вып. V. М. 1957, с. 770; ГАКО, ф. 184, оп. 2, д. 132, л. 154 - 154об; ф. 217, оп. 1, д. 3890, л. 22.

4. ГАКО, ф. 184, рп. 2, д. 132, л. 154 - 154об; д. 324, л. 33; CHEVIGNY Н. Lord of Alaska. N-Y. 1944, р. 21; СИТНИКОВ Л, А. УК. соч., с. 38.

5. ГАКО, ф. 184, оп. 4, д. 20, л. 62; ф. 217, оп. 1, д. 3890, л. 22; ф. 184, оп. 2, д. 132, л. 154- 154об.; д. 324, л. 33.

6. СИТНИКОВ Л. А. УК. соч., с. 80; ГАКО, ф. 217, оп. 1, д. 3890, л. 5.

7. ГАКО, ф. 184, оп. 2, д. 132, л. 154 - 154об.; КУДРИН Н. М. Устюгской земли Михаила Булдаков и другие. Великий Устюг. 1993, с.11.

8. ГАКО, ф. 184, оп. 4, д. 20, л. 56.

Шелихов Григорий Иванович

Уроженец г. Рыльска. Купец.

Один из организаторов промыслового освоения Русской Америки и создания Российско-Американской Компании Григорий Иванович Шелихов был старшим сыном в семье. По сказке 4-й ревизии (1782 г.) известны его братья и сестра: Степан, родившийся в 1757 г. и умерший в возрасте 13 лет, Василий, появился на свет в 1760 г., Аграфена – в 1753 г. [ГАКО, ф. 184, оп. 2, д. 132, л. 154–154 об.]. Вопрос о годе рождения самого Григория более сложен. Число и месяц неизвестны вовсе. Годом обычно указывается 1747, хотя на могиле Шелихова в Иркутске значится 1748, а американец Гектор Шевиньи утверждает, будто Г.И. Шелихов родился «около 1730 г. в городке Рыльске на Украине» [Chеvigny H. Lord of the Alaska. N.-Y., 1944. P. 21].

При этом в записи о смерти Григория Ивановича в метрической книге Тихвинской церкви в Иркутске говорится, будто он умер 49 лет от роду, то есть должен был родиться в 1746 г. Автор последней и наиболее значительной биографии Шелихова, Л.А. Ситников, склоняется к мнению, что его герой родился в конце 1748 г. («после 3 июня») [Ситников Л.А. Григорий Шелихов. Иркутск, 1990. С. 38].

Но обратимся к архивным документам. В «Ревизских сказках 4-й ревизии о купцах и мещанах города Рыльска», поданных в июне 1782 г., возраст «Григорея Иванова сына Шелихова» определяется в 33 года, причём отмечается, что «по прошлой 1763-го года ревизии» ему значилось 14 лет [ГАКО, ф. 184, оп. 2, д. 132, л. 154, 154 об]. Путём несложных вычислений можно получить год рождения – 1749 г.!

Но нет ли тут ошибки? Возьмём теперь «Алфавитную книгу жителей г. Рыльска» – перечень рылян, составлявшийся на протяжении 1786–1802 гг. согласно правительственному указу от 1785 г. Здесь возраст Григория Ивановича определяется в 40 лет, его жены Натальи Алексеевны – в 26 лет, дочерей Анны и Екатерины, соответственно, в 9 и 7 лет [ГАКО, ф. 184, оп. 4, д. 20, л. 62]. Запись эта не могла появиться в книге ранее 1788 г., когда Григорий Иванович посетил Рыльск после возвращения из Америки и после поездки в Петербург (причём в феврале 1789 г. он уже был в Иркутске, где обустраивал свой новый большой дом). Если запись относится к 1788 г., то выходит, что годом рождения Шелихова следует считать всё же 1748 г.

Однако известно, что Екатерина Григорьевна появилась на свет 24 ноября 1781 г., как о том свидетельствует запись в метрической книге Вознесенской церкви [ГАКО, ф. 217, оп. 1, д. 3890, л. 22]. Возраст её сестры Анны по материалам 4-й ревизии – полтора года, их матери – 20 лет [ГАКО, ф. 184, оп. 4, д. 132, л. 154, 154 об]. Известно, что Анна родилась 22 февраля 1780 г., а Наталья Алексеевна, судя по всему, в конце 1762 г. Отсюда следует, что запись в «Алфавитной книге» появилась, скорее всего, где-то в начале 1789 г., когда прошло совсем немного времени со дня рождения Натальи Алексеевны и уже исполнилось (или вот-вот должно было исполниться) девять лет Анне и сорок лет самому Григорию Ивановичу. Этот вывод подтверждают и данные 6-й ревизии (1811 г.). Там запись о Г. И. Шелихове, его сыне и брате находится в разделе «Мещане».

О самом Григории Ивановиче тут сообщается, что он умер в 1795 г. и по прошлой ревизии (того же 1795 г.) ему значилось 46 лет [ГАКО, ф. 184, оп. 2, д. 324, л. 33]. Таким образом, мы вновь получаем 1749 г., как год рождения Григория Шелихова. После этого всякие сомнения относительно этого следует считать излишними. Можно даже попытаться приблизительно вычислить и день его рождения. Скорее всего, как правильно предположил Л.А. Ситников, это был день одного из святых Григориев, отмечаемых православной церковью. Четыре таких дня выпадает по юлианскому календарю на ноябрь, три – на январь. В декабре не чествуется ни одного святого Григория. Исходя из этих выкладок, особое внимание следует уделить январским праздникам. Это дни святителя Григория Нисского (9 января), Григория Богослова (25 января) и большой праздник трёх святителей – Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста (30 января).

В этой связи представляется явно неслучайным и название судна, на котором Григорий Иванович совершил своё знаменитое плавание – галиот «Три Святителя: Василий Великий, Григорий Богослов и Иоанн Златоуст». С немалой долей вероятности можно предположить, что Григорий Иванович либо родился 25 или 30 января, либо, родившись 25 января, был крещён спустя пять дней в праздник трёх святителей. Их (а в первую очередь Григория Богослова) он, несомненно, почитал своими небесными покровителями. Таким образом, Григорий Иванович Шелихов родился, скорее всего, около 25–30 января 1749 г.

Смерть застала Григория Ивановича в разгаре дел, не дав завершить множество планов. Он внезапно скончался 20 июля 1795 г. «посреде толико важных для него упражнений при полном здоровье своем и средних летах жизни своей». Любопытно, что в метрической записи в книге Тихвинской (Воскресенской) церкви Иркутска говорится о том, что «города Рыльска именитой купец Григорей Иванов Шелихов» скончался 24 июля 1795 г. При этом следующая строчка, сообщающая о том, что покойный, как и все добрые христиане, перед кончиной «испове.[дался] и приоб.[щился] святых тайн», дописана явно позже и другой рукой. Чтобы втиснуть эту строчку на свободное место священнику Худякову (чьим почерком внесена приписка) пришлось даже сокращать слова. Это даёт все основания усомниться в затяжном характере болезни Григория Ивановича. «Возможно, смерть его была более скоропостижной, чем принято считать ранее, и он не успел исповедаться священнику, что и нашло отражение в первоначальном варианте метрической книги», – считает исследователь, изучавший церковные книги. Приписка о предсмертной исповеди и причастии была добавлена позднее ради соблюдения всех необходимых приличий [Шободоев Е.Б. Метрическая запись о смерти Г.И. Шелихова в документах ГАИО // Книга о Шелехове. Иркутск, 1997. С. 30–32].

Между тем, Наталья Алексеевна объявила причиной смерти мужа «простудную горячку», которая, якобы, терзала его целых 25 дней и свела, наконец, в могилу. Однако, по словам очевидца, у него «сделалась чрезвычайная боль в животе и такое воспаление, что он, дабы хоть на мгновение утолить огонь, можно сказать, глотал льду по целой тарелке» – симптомы, довольно нетипичные для простуды [Ситников Л.А. Указ. Соч. С. 288–289].

Внезапность и неясные обстоятельства смерти видного купца, оставившего немалое наследство, вызвали в Иркутске разнообразнейшие толки. Декабрист барон В.И. Штейнгейль, чье детство прошло на Камчатке, передает в своих мемуарах эти слухи, известные ему со слов столь осведомленных лиц, как, например, Е.И. Деларов – один из ближайших сотрудников Шелихова.

Согласно этой версии, Наталья Алексеевна вступила в связь с неким чиновником и, страшась разоблачения, решила избавиться от мужа. Войдя в сговор с его братом Василием, она задумала отравить супруга. Однако Григорий Иванович «всё искусно разыскал, обличил их обоих, жену и брата, чрез своих рабочих публично наказал». Василия он, будто бы, высек линьками, подвесив к нок-рее, а жену даже хотел «предать уголовному суду и настоять, чтобы ее высекли кнутом». Однако сотрудники убедили его замять дело и «пощадить своё имя». Скандала удалось избежать. «Может быть, – завершает свой рассказ В.И. Штейнгейль, – сие происшествие, которое не могло укрыться от иркутской публики, было причиною, что внезапная смерть Шелихова... была многими приписываема искусству жены его, которая потом, ознаменовав себя распутством, кончила жизнь несчастным образом, будучи доведена до крайности одним своим обожателем» [Штейнгейль В.И. Сочинения и письма. Т. 1. Иркутск, 1985. С. 73].

В этом рассказе имеется ряд явных неточностей. Так, Наталья Алексеевна, якобы сошлась со своим любовником во время пребывания мужа в Америке, сама находясь при этом в Охотске, а между тем известно, что супруги Шелиховы совершили путешествие на Кадьяк вдвоём. От огласки дела Шелихова будто бы удержал служивший у него А.А. Баранов, который на самом деле поступил на компанейскую службу только в 1790 г. Однако следует учитывать, что рассказ был записан автором по устным преданиям спустя полвека после описываемых событий. Отсюда и неизбежное искажение деталей. Так, например, предполагаемую греховную связь Натальи Алексеевны вполне можно отнести ко времени невольного пребывания Шелихова на Камчатке по возвращении с Кадьяка (когда он съехал на берег, поднявшийся ветер отнёс судно в море, и в результате оно ушло в Охотск без хозяина, которому пришлось добираться туда посуху из Камчатки).

Любопытен и тот факт, что завещание Григория Ивановича, хотя и подписано им, написано рукой его старшей дочери Анны. Наталья Алексеевна объясняла это обстоятельство тем, что супруг продиктовал свою последнюю волю прямо со смертного одра. Но при всём том документ не был должным образом заверен ни одним официальным учреждением Иркутска [Петров А.Ю. Образование Российско-Американской компании. М., 2000. С. 84–85].

Однако не следует сбрасывать со счетов и «официальную» версию смерти Шелихова. Дочь одного из ближайших его сотрудников, курского купца А.Е. Полевого, не случайно писала позднее о Шелихове: «Не столько богатства, сколько славы жаждала его огненная душа, и препятствия в жизни как будто не существовали для него: он всё преодолевал своею непреклонною, железною волею и окружавшие недаром называли его пламя плящее. Зато это пламя и сожгло его преждевременно [Авдеева-Полевая Е.А. Записки и замечания о Сибири//Записки иркутских жителей. Иркутск, 1990].

«Пламя плящее» действительно могло сжечь своего носителя. Вряд ли случайным совпадением является то, что 28 июля, спустя всего несколько дней, вслед за отцом умирает и его одиннадцатимесячная дочь Елизавета. Вполне возможно, что обоих унесла одна и та же хворь. В настоящее время нет данных, которые позволили бы безоговорочно принять или отвергнуть какую-либо из этих версий. Смерть Григория Ивановича по-прежнему окутана покровом тайны.

Автор статей: А. Зорин

Андрей Гринёв

Роль государства в образовании Российско-американской компании

Эта проблема уже неоднократно привлекала внимание исследователей и продолжает оставаться дискуссионной до сих пор. Ученые придерживаются порой диаметрально противоположных взглядов на ту роль, которую играло государство в деле образования Российско-американской компании (РАК), под управлением которой с 1799 по 1867 г. находились российские колонии на Аляске и в Калифорнии («Русская Америка»). Так, с точки зрения профессора С.Б. Окуня, РАК была продуктом целенаправленной деятельности государства и удобным орудием колониальной экспансии на Тихоокеанском Севере.[1] Иное мнение по интересующей нас теме высказал в своей монографии А.Ю. Петров. Он пришел к выводу, что не царское правительство, а купцы, занятые пушным промыслом и торговлей на Тихоокеанском Севере, «заказывали музыку» государственной политики в этом регионе: «Купцы использовали государство в своих целях, а не государство купцов». Кроме того, за почти 70-летнюю деятельность РАК царским властям так и не удалось интегрировать ее в государственный механизм для укрепления позиций империи, или использовать подконтрольную государству мощную монопольную компанию в качестве инструмента внешней политики.[2]

Пожалуй, наиболее объективную и взвешенную позицию по этим вопросам занял академик Н.Н. Болховитинов, о взглядах которого и значительном вкладе в решение данной проблемы речь пойдет ниже, а пока коснемся таких общих вопросов, как характер Российского государства и его взаимоотношения с купеческим сословием, без чего невозможно будет правильно понять суть происходивших исторических процессов.

Именно государство первоначально взяло в свои руки дело освоения Нового Света, что стало возможным в основном благодаря Петровским преобразованиям и созданию современного флота. Сам император стоял у истоков 1-й Камчатской экспедиции во главе с В.Й. Берингом, призванной исследовать Тихоокеанский Север и отыскать западные берега Америки. Русские военные моряки выполнили задание правительства: в ходе 1-й и 2-й Камчатских экспедиций (1728, 1741—1742), а также плавания подштурмана И.Федорова и геодезиста М.Гвоздева (1732), были сделаны выдающиеся географические открытия в районе Берингова пролива, обнаружен берег Аляски от 55° до 60° с.ш. и цепь Алеутских островов.[3] Правда, плата за эти открытия была велика: во время самой крупной — 2-й Камчатской экспедиции — погибла треть ее участников (включая В.Й. Беринга), а казенные расходы составили астрономическую сумму в 360 659 руб.[4] Поэтому правительство осталось недовольно итогами экспедиции и надолго потеряло интерес к новым походам на Тихоокеанском Севере, передав инициативу в этом деле частным лицам — сибирским купцам и промышленникам, которые активно приступили к освоению богатых пушниной Алеутских островов. Как и в других подобных случаях, государство оставляло частному капиталу те сферы экономики, где оно не могло или не желало заниматься управлением и регулированием или в которых казенные издержки, по крайней мере на первых порах, были слишком велики.[5]

Это не означало, что государство вовсе устранилось от процесса освоения Нового Света. Несмотря на то, что снаряжение купеческих судов для промысла пушнины на Командорских и Алеутских островах осуществлялось на частные средства, ни один корабль не мог покинуть камчатские гавани или Охотск без санкции местной администрации. Оно же направляло на купеческие корабли «око государево», обычно в лице сержанта или казака из состава камчатского гарнизона, призванного следить за поведением команды на промыслах и контролировать сбор ясака с алеутов. Сам по себе сбор ясака (дань пушниной) как на Алеутских островах, так и в Сибири был демонстрацией личной зависимости некогда вольных туземцев от власти русского царя (т.е. государства). На каждое купеческое судно выдавалась специальная «приходная книга» для фиксации ясачных платежей и учета местных жителей.[6]

Помимо ясака государство изымало у промышленников и купцов 10% всей добытой или выменянной на Тихоокеанских островах пушнины в виде десятинного сбора при возвращении судна с промысла. Еще больший доход казна получала в Кяхте от таможенных платежей при продаже мехов (особенно высоко ценился калан) в Китай и импорте на вырученные средства китайских товаров. Поэтому царские власти старалось поощрять наиболее предприимчивых и удачливых купцов, которые получали льготы, государственные субсидии для организации новых «вояжей», а иногда даже награждались золотыми медалями.[7]

Сами купцы и промышленники в отчетах обычно также подчеркивали свое служение общегосударственным интересам. При этом в официальных бумагах считалось «хорошим тоном» декларировать как первоочередную более благородную задачу «радения» о выгодах государства, которые в России всегда стояли выше частных, что, по сути дела, лишь отражало в бюрократической форме сложившиеся экономические реалии. Вот что писал, например, в рапорте командиру Нижнекамчатского порта мореход Степан Глотов, открывший крупный остров Кадьяк у побережья южной Аляски во время плавания в 1762—1766 гг.: «Во исполнение данного мне ея и.в. (императорским величеством. — А.Г.) указу ис камчатской Большерецкой канцелярии... следовал я на означенном купца Попова с товарыщи судне "Св. Андриян и Наталии" в морской вояж для промыслу морских и протчих зверей к приращению ея и.в. интереса (прибылей. — А.Г.), общенародной и собственной компанейщиков пользы и ко изысканию знаемых и незнаемых морских островов и протчаго полезнонадобнаго к государству исправления дел...»[8]

В этом пассаже очень ярко проявилось сочетание государственных (как приоритетных) и частных интересов. Государство и частный капитал были одинаково озабочены открытием и освоением новых земель. Царские власти, помимо доходов от ясака и пошлин, могли посредством купеческих экспедиций расширять границы своей империи. В свою очередь, купцов и промышленников к дальнейшему продвижению на восток вдоль цепи Алеутских островов к Аляске подталкивало оскудение пушных ресурсов на местах прежней интенсивной добычи. Кроме того, вступление в контакты с новыми группами туземцев сулило немалые торговые выгоды. А в случае успешного «обясачивания» туземцев, промышленники и купцы могли рассчитывать на различные поощрения со стороны казенного начальства.

Все более длительные плавания к берегам восточных Алеутских островов и Аляски требовали увеличения экипажей и водоизмещения купеческих судов. Собрать средства для организации дальних экспедиций могли себе позволить только наиболее состоятельные купцы. Поэтому уже в 1760-х гг. намечается тенденция к концентрации и централизации купеческого капитала, что особенно явно проявилось к концу 1780-х гг.[9] Эту тенденцию усиливала острая конкуренция за ограниченные пушные ресурсы. К этому времени на Аляске смогли закрепиться только две крупные купеческие компании: Шелихова—Голикова и Лебедева—Ласточкина между представителями которых шло почти не прекращавшееся соперничество. Оно завершилось в 1798 г., когда «лебедевцы» были вынуждены бесславно оставить Америку. Таким образом, уже к 1799 г., когда произошло оформление РАК, в Русской Америке фактически сложилась гегемония конгломерата компаний, принадлежавший наследникам Г.И. Шелихова (ум. в 1795 г.) и его бывшего компаньона И.Л.Голикова, т.е. почти полная торгово-промысловая монополия.[10] Образование РАК лишь юридически закрепило реально существующее положение. Исследователи обычно обращают мало внимания на это важное обстоятельство.

Естественную капиталистическую тенденцию к концентрации и централизации капитала в пушном промысле и торговле в Новом Свете в немалой степени усиливал очень медленный оборот капитала, достигавший обычно не менее трех лет. Крупные купеческие компании имели больше возможностей для маневра средствами, рабочей силой и добытой в Америке пушниной. Мелкие же компании в случае непредвиденных трудностей и задержек оборота попросту разорялись. Любопытно отметить, что сходная тенденция наблюдалась и в металлургическом производстве Урала и Сибири на протяжении всего XVIII в., где устойчивость и долговременный коммерческий успех демонстрировали преимущественно крупнейшие предприятия.[11]

Наиболее дальновидные купцы чутко улавливали данную тенденцию.[12] Так, известный предприниматель и организатор пушного промысла Г.И. Шелихов, заложивший в 1784 г. первое постоянное поселение на острове Кадьяк, вернувшись в Россию выступил с предложением предоставить его компании значительные привилегии. Проект Шелихова предусматривал защиту от произвола местной охотской и камчатской администрации путем передачи его компании под покровительство генерал-губернатора Иркутской губернии, посылку в американские поселения воинской команды, специалистов, ссыльнопоселенцев и миссионеров, санкции на покупку у туземных вождей в Америке рабов и расселения их на Камчатке и Курилах, а также разрешение на торговлю со странами Тихоокеанского бассейна и Индией. Для осуществления этих широкомасштабных планов Шелихов испрашивал у казны финансовую помощь в размере 500 тыс. руб.[13] Нетрудно догадаться, что в случае реализации этой программы компания Шелихова автоматически превращалась в крупнейшую привилегированную торгово-промысловую организацию с опорными базами от Курильских островов до Аляски, господствующую на всем Тихоокеанском Севере. При этом «Колумб Росский» ловко спекулировал на патриотизме и государственных интересах, ссылаясь на иностранную угрозу в лице испанцев и особенно англичан, которые после плавания знаменитого капитана Дж.Кука на Тихоокеанский Север (1778—1779) все чаще посылали свои торговые суда для вымена пушнины у индейцев Северо-Западного побережья Америки. Шелихов настаивал на запрете иностранцам заниматься торгово-промысловой деятельностью в пределах формирующейся Русской Америки.[14]

Г.И. Шелихов не первым выступил с идеей монополизации пушного промысла. Еще в 1748 г. компания иркутского купца Емельяна Югова добилась от Сената предоставления ей монопольных прав добычи пушного зверя на Тихоокеанских островах, правда, на срок всего одного промыслового «вояжа».[15] Сибирская администрация, со своей стороны, также стремилась содействовать процессу объединения купеческих компаний в рамках крупной монопольной организации. Первый подобный план был выдвинут, вероятно, в инструкции новому командиру Камчатки премьер-майору М.К. фон Бему, данной иркутским губернатором Адамом Брилем еще в 1772 г.[16] Цель состояла в создании подконтрольной правительству и легче управляемой торгово-промысло-вой структуры. Позднее, в 1778 г., иркутский губернатор Ф.Г. Немцов фактически предоставил монопольные права на ведение промысла компании П.С. Лебедева-Ласточкина (партнером которого, кстати, был в то время Г.И. Шелихов) на «обясаченные» ею Курильские острова. Немцов писал правительству, что «другим компанейшикам на те острова, на которых Лебедева компания успехи произвела, входить запретил».[17]

В центральном правительстве планы объединения купеческих компаний в единую организацию разрабатывались по крайней мере с 1780 г., когда секретарь Коммерц-коллегии М.Д.Чулков подал генерал-прокурору князю А.А. Вяземскому соответствующий тщательно разработанный проект, согласно которому учреждаемая компания получила бы 30-летнюю монополию на промысел и торговлю на всем Тихоокеанском Севере. Хотя проект Чулкова не получил поддержки из-за стойкой неприязни к монополиям Екатерины II, он, очевидно, стал известен Г.И. Шелихову и И.Л. Голикову и оказал влияние на их дальнейшие планы и деятельность.[18] В отличие от предыдущих купеческих объединений, компания Шелихова—Голикова была учреждена в 1781 г. не на один «вояж», а на десять лет, причем она ставила своей целью не просто добычу пушнины в Новом Свете, а основание там постоянных поселений. При этом компаньоны добивались непосредственного патронажа иркутских губернаторов и над своей компанией, и над основанными в Америке колониями.

Неудивительно, что предложения Шелихова и Голикова полностью поддержал генерал-губернатор Иркутской губернии И.В. Якоби. В своем рапорте Екатерине II от 30 ноября 1787 г. он прямо рекомендовал даровать монопольные права компании Шелихова, как за его выдающиеся заслуги перед престолом, так и по аналогии с монопольными купеческими организациями других европейских стран, осуществлявших колонизацию различных частей света.[19] Заручившись содействием генерал-губернатора, Шелихов и Голиков в феврале 1788 г. отправили совместное прошение самой Екатерине II, в котором говорилось о необходимости оказать им государственную помощь и поддержку, в том числе в ограждении районов, освоенных их компанией, от посещений торговых конкурентов.[20]

В царском правительстве рапорт иркутского генерал-губернатора и прошение предприимчивых компаньонов нашли благожелательный отклик. Комиссия о коммерции, о плавании и торговле на Тихом океане в марте 1788 г. ходатайствовало перед императрицей о предоставлении компании Шелихова—Голикова запрашиваемых ею льгот и государственной помощи, в том числе предоставлении ей торгово-промысловой монополии как в уже освоенных компанией районах, так и на вновь открываемых ею территориях сроком до 20 лет, «ибо сим всемилостивейшим пожалованием казенный доход, по мере умножения торговли и промыслов, получит приращение в пошлинах с товаров, вывозимых с сих новых островов и земель при промене оных китайцам».[21] С мнением Комиссии о коммерции выразил свое согласие и Государственный Совет империи в протоколе от 6 апреля 1788 г.[22]

Однако Екатерина II резко отвергла прошение ретивых купцов и ходатайства высших государственных инстанций. Прозорливая императрица хорошо поняла истинную цель просителей и в своих коротких язвительных «Замечаниях» на доклад Комиссии о коммерции она как минимум пять раз(!) обращалась к ней. Приведем здесь лишь основные пассажи: «Чтоб Голиков и Шелихов одне торговали в новооткрытые места, сие прошение есть сущее монополие и исключительное торговле, противное моим правилам. ...Для тово, что Голиков и Шелихов суть добрые люди, представляют им дать изключительный торг, а тово позабыли, что и кроме их на свете быть могут добрые же люди. ...Сим изключительным торгом Голиков и Шелихов, буде бы отдан был по приговоре Комиссии о коммерции, открылась бы стоглаваму чудовищу (то есть монополии) паки дорога по частям вкрастся в России...»[23]

Противодействовать установлению монополии у императрицы были резоны. Еще в именном царском указе Сенату от 28 марта 1762 г. говорилось, что хотя успехи европейских монопольных компаний в деле колониальной экспансии и торговли весьма показательны, тем не менее, деятельность подобных российских организаций (в первую очередь Персидской компании) продемонстрировала лишь махинации купцов-монополистов и упадок торговых оборотов. А посему, говорилось в царском указе, «Мы всемерно того мнения, что всякому торгу свободну быть».[24]

Как убедительно показал академик Н.Н. Болховитинов, отказ императрицы Шелихову и Голикову был продиктован и другими причинами. В то время ее внимание было приковано к войнам с Турцией и Швецией. Не следует забывать и о том, что во второй половине XVIII — первой половине XIX в. основным направлением российской экспансии было южное (Северное Причерноморье — Кавказ), что нашло прямое отражение в высказываниях царицы в этот период. Немаловажным фактором было и лоббирование «южного направления» всесильным фаворитом Г.А. Потемкиным. Кроме того, императрица не доверяла жуликоватым сибирским купцам и боялась в будущем отпадения российских колоний от метрополии по примеру только что освободившихся от власти Великобритании Соединенных Штатов. Наконец, она не желала дополнительных осложнений с другими державами на Тихом океане — ей вполне хватало проблем европейской политики.[25]

Непримиримая позиция императрицы в деле организации монопольной компании для освоения Тихоокеанского Севера получила свое отражение в письме главы Коммерц-коллегии графа А.Л. Безбородко к генерал-прокурору Сената князю А.А. Вяземскому от 4 сентября 1788 г. и легла в основу соответствующего указа Сената от 12 сентября того же года.[26] Субъективное отношение Екатерины к монополиям заставило правительство почти на десятилетие отложить осуществление подобных проектов. Чтобы избежать обвинений в стремлении установить монополию на Тихоокеанском Севере, Шелихову и Голикову пришлось учредить еще несколько формально самостоятельных компаний (Предтеченскую, Уналашкинскую, Северную и Курильскую) наряду со своей главной Северо-Восточной компанией, которой руководил небезызвестный А.А. Баранов[27].

Тем не менее, идея организации подконтрольной правительству монопольной компании не теряла своей популярности у сибирской администрации. Так, новый иркутский генерал-губернатор И.А. Пиль, по примеру своего предшественника, в рапортах императрице от 13 и 14 февраля 1790 г. вновь писал о «государственной пользе» и «верноподданническом усердии» компании Шелихова—Голикова в деле развития торговли и расширении российских владений на Тихом океане. Более того, генерал-губернатор, ссылаясь на усиливающуюся конкуренцию иностранцев, вновь в завуалированной форме призывал объединить все купеческие компании в единую организацию фактически во главе с Г.И. Шелиховым.[28] Свои рассуждения о пользе создания единой купеческой компании администрация Иркутской губернии подкрепляла «казенным интересом»: из-за острой конкурентной борьбы между купцами в Кяхте цены на продаваемую китайцам американскую пушнину снижались, что автоматически вело и к уменьшению таможенных пошлин, а, тем самым, и государственных доходов.[29] Но пока была жива Екатерина II, все попытки учредить торгово-промысловую монополию на Тихом океане были тщетны.

Однако вскоре после смерти императрицы и вступления на престол Павла I процесс оформления монополии на пушной промысел и торговлю в Новом Свете пошел семимильными шагами. Так, уже в 1796 г. ряд иркутских купцов выступил с предложением объединить купеческие компании для торговли в районе Курильских островов и Японии, а в 1797 г. в результате слияния купеческих капиталов было положено начало создания единой монопольной компании на Тихоокеанском Севере, где главенствующую роль вскоре стали играть наследники Г.И. Шелихова. Начинание сибирских купцов было полностью поддержано иркутским генерал-губернатором Л.Т.Нагелем, подчеркивающим в своем рапорте правительству преимущества крупной компании[30] (особое покровительство он оказывал вдове Г.И. Шелихова — Н.А. Шелиховой[31]).

Рапорт губернатора встретил положительную реакцию в столице. В начале августа 1797 г. генерал-прокурор Сената князь А.Б. Куракин передал императору записку с характернейшим названием: «О вредности многих в Америке компаний и пользе соединения их воедино». В ней Куракин предлагал слить все купеческие компании на Тихом океане в единую организацию под контролем специального правительственного чиновника.[32] А в сентябре 1797 г. Коммерц-коллегия сделала доклад императору о целесообразности объединения сибирских купцов в одну компанию для успешного пушного промысла и торговли с Китаем.[33]

Эти рекомендации получили «высочайшее одобрение» и начался процесс оформления монопольной компании, который курировала Коммерц-коллегия в лице президента П.А. Соймонова. В результате 3 августа 1798 г. в Иркутске был подписан акт Американской Соединенной компании, причем Коммерц-коллегии пришлось преодолевать саботаж ряда купцов, опасающихся преобладания в новой компании «клана Шелихова» (они предлагали даже передать американские колонии под прямое коронное управление).[34] Не прошло и года, как новая компания трансформировалась в 1799 г. в Российско-американскую компанию — указ о ее образовании был подписан 8 июля Павлом I.[35] «Этим указом, — писал американский историк Бэзил Дмитришин, — торговое предприятие сибирских купцов преобразовывалось в правительственное учреждение, закамуфлированное коммерческой терминологией. Перемены [были] продиктованы политическими, социальными, экономическими и культурными реалиями Российской империи, долго не позволявшими ни одному институту, организации или ассоциации, невзирая на род их деятельности, существовать вне строгого правительственного контроля».[36]

К разработке «Правил» и «Привилегий» РАК определенно приложил руку зять Шелихова — обер-секретарь Сената действительный камергер Н.П. Резанов, активно лоббировавший интересы «клана Шелиховых», на что указывал в свое время академик Н.Н. Болховитинов. Резанов же и был назначен (указом от 2 декабря 1799 г.) «уполномоченным корреспондентом» правительства для надзора за деятельностью РАК.[37] Пикантность ситуации состояла в том, что сам Резанов был одновременно и крупным акционером компании. Явно благодаря его усилиям компания попала непосредственно под покровительство императора и перестала зависеть от властей Иркутской губернии.

Подводя итог, можно уверенно утверждать, что РАК явилась закономерным результатом как естественной капиталистической тенденции к монополии, так и объединительной деятельности государственной власти, а потому представляла собой своеобразный институированный симбиоз интересов отечественных предпринимателей и царской бюрократии. Она полностью соответствовала политарному строю, существовавшему в тогдашней России, позволяя государству лучше контролировать купеческий капитал и эффективнее противодействовать иностранным конкурентам на Тихоокеанском Севере.[38] Исходя из всего вышесказанного трудно не согласиться с мнением академика Н.Н. Болховитинова о том, что процесс образования монопольной компании шел и «снизу» — по инициативе сибирского купечества, и «сверху» — со стороны государственной власти.[39]

Хотя формально компания являлась частной организацией, реально она представляла собой своеобразное ответвление государственного аппарата. Причем по мере существования РАК процесс ее «огосударствления» постоянно нарастал, достигнув апогея в 1840— 1860-е гг.[40] Так, в начале 1860-х гг. директорат компании состоял сплошь из адмиралов и генералов, а главным правителем Русской Америки был капитан 1-го ранга И.В. Фуругельм. Наконец, в 1866 г. РАК — формально частная коммерческая организация — была передана из-под опеки Министерства финансов в ведомство Морского министерства, т.е. под патронаж главы ВМФ. Да и само руководство РАК прекрасно отдавало себе отчет в своей подлинной функции. «Действия Компании, — говорилось в его документах, — тесно сопряжены с пользами Государства и уже по сей единой причине служение Компании есть служение Отечеству».[41] Более того, сам император и ряд видных царских сановников вступили в число акционеров РАК еще в 1802 г. Покупка ее акций рассматривалась как патриотический акт и общественный долг.[42] Александр I в письме главе МВД О.П. Козодавлеву в декабре 1811 г. обращал его особое внимание на деятельность компании, поскольку, по мнению царя, она была создана не только ради доходов директоров и акционеров, но «и вообще для целаго Государства».[43]

При необходимости царизм использовал РАК как удобную ширму для проведения внешней политики на Тихоокеанском Севере. Так, в конце 1840 — начале 1850-х гг. правительство активно привлекало компанию к освоению и закреплению за империей устья реки Амур и острова Сахалина, за что ее руководство заслужило «благоволение» Александра II, последовавшее 14 августа 1859 г. («за ревностное участи в исполнении предначертаний правительства в деле возвращения России Приамурскаго края»)[44].

Конечно, было бы упрощением представлять РАК в виде простого инструмента государственной власти, как это делал профессор С.Б. Окунь, или в виде обычного правительственного учреждения, лишь «закамуфлированного коммерческой терминологией», о чем сообщал профессор Б. Дмитришин. Во-первых, компания имела собственную, формально независимую от казны экономическую основу — движимое и недвижимое имущество и финансовые средства. Правда, эта собственность носила подчиненный характер по отношению к государственной, а сама компания выступала в роли временного арендатора территорий, а фактически и населения Русской Америки по милости все того же государства. Во-вторых, как уже говорилось выше, РАК не возникла сразу как готовое правительственное учреждение — имел место постепенный процесс ее «огосударствления», включения компании в административный аппарат империи, фактически завершившийся к 1860-м гг. В-третьих, РАК, как и любые другие ведомства и министерства империи, имела свои собственные интересы, которые не всегда совпадали с устремлениями правительства. Порой противоречия проявлялись достаточно явно, например, по поводу условий конвенций, заключенных царскими властями с США и Великобританией в 1824—1825 гг., о чем подробно писал академик Н.Н. Болховитинов.[45] В любом случае конфликт интересов разрешался как всегда в России в пользу государства волевым решением высших инстанций.

Возвращаясь к поднятому А.Ю. Петровым вопросу о том, могли ли русские купцы «заказывать музыку» на Тихоокеанском Севере и использовать государство в своих интересах, следует сказать следующее. В то время в России мог быть только один «заказчик» — высшая государственная власть как верховный собственник основных средств производства и рабочей силы. Исходя прежде всего из своих текущих потребностей или стратегических целей она могла идти навстречу частным лицам, а могла и противодействовать их устремлениям. В данном случае теория полностью подтверждалась исторической практикой. Российские купцы обязаны были согласовывать любой значительный шаг с высшими государственными инстанциями. Добиваясь их санкции, они часто вынуждены были идти на подкуп должностных лиц, о чем неоднократно сообщает на страницах своей в общем-то добротной монографии сам А. Ю. Петров.[46]

Без поддержки высших должностных лиц успешная предпринимательская деятельность в России была почти невозможна. В значительной мере именно благодаря связям с администрацией Иркутской губернии Г.И. Шелихову удалось превратиться к середине 1790-х гг. в главенствующую фигуру в русском пушном промысле на Севере Тихого океана. При этом знаменитый и влиятельный купец полностью осознавал свою зависимость от воли «вышняго начальства». Обратим внимание на стиль его донесения генерал-губернатору И.А.Пилю от 18 ноября 1794 г., касающегося широких планов развития торговли в бассейне Тихого океана: «Но как в сие предприятие не могу я иначе пустица, как з дозволения начальства... Ради сего имею я несомненную надежду, что ваше высокопревосходительство, приняв в милостивое свое уважение сие всепокорнейшее мое представление, усовершенствуете оное у высочайшего монаршего престола ходатайством, о испрошении дозволения российским морским на Тихом море компаниям, отпускать суда свои к помянутым китайским портам (Кантон и Макао. — А.Г.) и в иные места для сыскания источников, могущих пополнить нашу коммерцию».[47] Так пишут просители, а не «заказчики». Да и в последствии у руля образованной уже после смерти Шелихова РАК представители его «клана» утвердились в первую очередь благодаря протекции зятя Шелихова — Н.П. Резанова — видного государственного сановника, активно проталкивавшего идею создания монопольной компании в придворных кругах.[48]

И еще несколько штрихов в заключение. По мнению А.Ю. Петрова, образование РАК было уникальным явлением в истории России конца XVIII — начала XIX в., а устав компании был в значительной мере скопирован с иностранных монопольных торговых объединений, прежде всего французских[49] (об этом же в свое время писали М.Е. Уилер и Б. Дмитришин[50]). Здесь следует сделать ряд пояснений. Если говорить об уникальности РАК, то она заключалась прежде всего в сочетании торгово-промысловых функций с функциями казенного управления: государство временно делегировало компании значительную часть своих полномочий. С другой стороны, в появлении РАК не было ничего феноменального — уже в 1750-х гг. в России появляются первые монополистические торговые организации — Темерниковская, Персидская и Среднеазиатская. Все они были акционерными обществами, а ряд положений в учредительных документах первой из них весьма напоминал некоторые пункты правил и привилегий РАК (включая позднейшие добавления и новации). Так, Темерниковская компания находилась под особой «протекцией» государства; ей была разрешена свободная продажа акций стоимостью 500 руб. всем, кроме иностранных подданных; управление компании сосредотачивалось в руках четырех директоров; компания имела право на получение казенных кредитов и т.д.[51] Хотя вскоре Екатерина II, придя к власти, отменила монополии, но не сами компании: в начале 1760-х гг. учреждается Средиземноморская компания на акционерных началах при формальном, но весьма показательном участии в ней самой императрицы и одного из наиболее деятельных членов третьей Комиссии о коммерции, ее фактического руководителя — Г.Н. Теплова[52] (сравним: вступление в РАК императора Александра I и реальное сосредоточение управления компанией в руках действительного камергера Н.П. Резанова). Все это говорит о том, что РАК возникла не только под влиянием иностранных аналогий типа английской Ост-Индской компании, но во многом благодаря уже имевшемуся в России опыту (хотя и не всегда удачному) создания подобных организаций. При этом государство, монополизируя деятельность РАК, стремилось удержать под своим контролем купеческий капитал и инициативу, а также принять участие в присвоении монопольных сверхприбылей посредством налогового перераспределения без излишних затрат со своей стороны. Тема, актуальная в России до сих пор.

Примечания

[1] Окунь С.Б. Российско-американская компания. М— Л., 1939. С. 26, 39, 49 и т.д. Мнение С.Б.Окуня в целом разделяют и другие исследователи — см.: Макарова Р.В. Русские на Тихом океане во второй половине XVIII в. М., 1968. С. 9, 159—160; Федорова С.Г. Русское население Аляски и Калифорнии. Конец XVIII века - 1867. М., 1971. С. 121-123; Альперович М.С. Россия и Новый Свет (последняя треть XVIII века). М.,1993. С. 214—215; Дмитришин Б. Административный аппарат Российско-американской компании, 1798—1867 // Американский ежегодник. 1993. М„ 1994. С. 98, 112; Mazour A.G. The Russian-American Company: Private or Government Enterprise? // Pacific Historical Review. 1944. Vol. XIII. № 2. P. 168-173 и др.

[2] Петров А.Ю. Образование Российско-американской компании. М., 2000. С. 128—132. Ранее сходную точку зрения на образование РАК высказывала М.Е.Уилер: по ее мнению, правительство создало РАК не для «империалистических целей», а, скорее, для расширения купеческой торговли на Тихоокеанском Севере (Wheeler M.E. The Russian American Com¬pany and the Imperial Government: Early Phase // Russia's American Colony /Ed. by S.F.Starr. Durham, 1987. P. 43-44).

[3] См.: Болховитинов Н.Н. Открытие Россией Северо-Запада Америки (1732—1741). М., 1990; Полевой Б.П. Основание Русской Америки — идея Петра Великого // Русская Америка 1799—1867. Материалы международной конференции «К 200-летию образования Российско-американской компании 1799—1867». Москва, 6—10 сентября 1999 г. / Отв. ред. акад. Н.Н. Болховитинов. М., 1999. С. 92—102.

[4] Ведомость расходов на Вторую Камчатскую экспедицию, произведенных Адмиралтейств-коллегией с 1733 г. // Русская Тихоокеанская эпопея. Хабаровск, 1979. С. 242.

[5] Бессонова О.Э. Раздаточная экономика в ретроспективе // Общественные науки и современность. 1998. № 4. С. 96; см. также: Ермолаева Л.К. Указ. соч. С. 322.

[6] См., например: Книга ясашного сбору, данная мореходу и передовщику Ивану Соловьеву для сбору с ясашных алеут промыслов тамошних народов в казну ясака. Августа 2 дня 1764 года (АВПРИ. Ф. РАК. Оп. 888. Д. 20. Л. 118об.—120).

[7] 1764 г. сентября 21. Указ Екатерины II Кабинету о награждении купцов И.Никифорова, И.Снигирева, И.Буренина за открытие островов в Тихом океане // Русские экспедиции по изучению северной части Тихого океана во второй половине XVIII в. (далее — РЭИТО). М, 1989. С. 84 (см. также: С. 170—171); Тихменев П.А. Историческое обозрение образования Российско-американской компании и действий ея до настоящаго времени. СПб., 1861. Ч. 1. С. 5—6.

[8] РЭИТО. С. 101-102.

[9] Берх В.Н. Хронологическая история открытия Алеутских острововили подвиги российского купечества. СПб., 1823. С. 113—114; Окунь С.Б. Указ. соч. С. 20—21; Гринев А.В., Макарова Р.В. Промысловое освоение Алеутских о-вов русскими промышленниками (1743—1783). Взаимоотношения с алеутами и эскимосами // История Русской Америки (1732—1867). Том 1 (далее — ИРА). Основание Русской Америки (1732—1799) / Отв. ред. акад. Н.Н.Болховитинов. М., 1997. С. 82—83.

[10] Гринев А.В. Русские промышленники на Аляске в конце XVIII в.Начало деятельности А.А.Баранова // ИРА. Т. 1. С. 193—194.

[11] Павленко Н.И. История металлургии в России XVIII века. М., 1962. С. 324-325.

[12] См.: Болховитинов Н.Н. Становление русско-американских отношений. 1775-1815. М, 1966. С. 295-296.

[13] 1787 г. мая—ноября. Записка Г.И.Шелихова о привилегиях его компании // Русские открытия в Тихом океане и Северной Америке в XVIII веке (далее — РО) / Под ред. А.И.Андреева. М, 1948. С. 223—226.

[14] 1787 г. апреля 19. Доношение Г.И.Шелихова иркутскому генерал-губернатору И.В.Якобию // Там же. С. 207, 210—214.

[15] Макарова Р.В. Указ. соч. С. 55.

[16] Текст инструкции опубликован: Сгибнев А. Исторический очеркглавнейших событий на Камчатке // Морской сборник. 1869. № 7. С. 8.

[17] 1779 г. января 24. — Письмо Ф.Г.Немцова действительному тайному советнику генерал-прокурору Сената князю А.А.Вяземскому... // РЭИТО. С. 180.

[18] Альперович М.С. Указ. соч. С. 88.

[19] РО. С. 259-261.

[20] Там же. С. 268; Болховитинов Н.Н. Россия открывает Америку. 1732-1799. М., 1991. С. 183.

[21] РО. С. 275-276.

[22] Там же. С. 280.

[23] РО. С. 281-282.

[24] Полное собрание законов Российской империи с 1649 года. СПб.,1830 (далее - ПСЗРИ). Т. XV. № 11. 489. С. 962-964.

[25] Болховитинов Н.Н. Россия открывает Америку... С. 184—186.

[26] ПСЗРИ. Т. XXII. № 16. 709. С. 704.

[27] Болховитинов Н.Н. Россия открывает Америку... С. 186.

[28] См.: РО. С. 295-315 (особенно: С. 296, 302-303), 322.

[29] Петров А.Ю., Троицкая Л.М. Основание постоянных поселений на Северо-Западе Америки. Деятельность Г.И. и Н.А.Шелиховых // ИРА.Т. 1. С. 149.

[30] Макарова Р.В. Внешняя политика России на Дальнем Востоке, вторая половина XVIII в. — 60-е годы XIX в. М., 1974. С. 39; Альперо-вич М.С. Указ. соч. С. 195; Петров А.Ю. Указ. соч. С. 91—97.

[31] Тихменев П.А. Указ. соч. С. 61.

[32] РГА ВМФ. Ф. 198. Оп. 2. Д. 79. Л. 89-94об.; Окунь СБ. Указ. соч.С. 39-40.

[33] См.: РЭИТО. С. 340-341.

[34] Окунь С.Б. Указ. соч. С. 40—42.

[35] ПСЗРИ. Т. XXV. № 19. 030. С. 704-718; Альперович М.С. Указ. соч. С. 196—199; см. подробнее: Петров А.Ю. Указ. соч. С. 100—105.

[36] Дмитришин Б. Указ. соч. С. 98.

[37] Болховитинов Н.Н. Россия открывает Америку... С. 190—191.

[38] Гринев А. В. Российские колонии на Аляске на рубеже XIX в. //ИРА. Т. 2. Деятельность Российско-американской компании (1799—1825) / Отв. ред. акад. Н.Н.Болховитинов. М., 1999. С. 15—17.

[39] Болховитинов Н.Н. К 200-летию Российско-американской компании (некоторые результаты исследований) // Русская Америка 1799—1867. С. 7—9; Он же. Н.П. Резанов и учреждение Российско-американской компании // Проблемы всемирной истории. СПб., 2000. С. 23—28.

[40] Mazour A.G. Op. cit. P. 172—173.

[41] Обозрение состояния Российско-американской компании с 1797 по 1819 г. (АВПРИ. Ф. РАК. Оп. 888. Д. 125. Л. 250 об.).

[42] Окунь СБ. Указ. соч. С. 60; Преображенский А.А. О составе акционеров Российско-американской компании // Исторические записки (далее - ИЗ). 1960. № 67. С. 290-291.

[43] РГИА. Ф. 40. Оп. 1. Д. 10. Л. 142 об.

[44] Тихменев П.А. Указ. соч. 1863. Ч. II. С. 74—95; Отчет Российско-американской компании Главного правления за 1859 г. СПб., 1860. С. 9—10.

[45] См.: Болховитинов Н.Н. Русско-американские отношения 1815—1832. М., 1975. С. 273-292, 302, 306.

[46] Петров А.Ю. Указ. соч. С. 38—40, 66.

[47] РО. С. 364-365.

[48] Тихменев П.А. Указ. соч. С. 48—49.

[49] Петров А.Ю. Указ. соч. С. 119; Его же. Образование Российско-американской компании (1795-1799) // ИРА. Т. 1. С. 322, 356-357.

[50] Wheeler M.E. Op. cit. P. 60—62; Дмитришин Б. Указ. соч. С. 98.

[51] См.: Юхт А.И. Торговые компании в России в середине XVIII в. // ИЗ. 1984. № 111. С. 238-248.

[52] Репин Н.Н. Торговля России с европейскими странами на отечественных судах (конец XVII — середина 60-х годов XVIII в.) // ИЗ. 1985. № 112. С. 167.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Александр Зорин

Между двух огней

Индейцы-дена’йна и русские мехопромышленники в конце XVIII в.

В 1784 г., сломив сопротивление аборигенов, Г. И. Шелихов закрепился на о. Кадьяк. Здесь им был заложен прочный фундамент будущего здания Русской Америки и сотни опытных кадьякских охотников на морского зверя пополнили его промысловые партии. Несмотря на все преграды, Г. И. Шелихов не только вёл промысел в окрестностях Кадьяка, но и продолжал исследовать окрестные земли, рассылая свои партии «по Американской земле до Кинайских и Чугацких бухт». Весной 1785 г. он уже высылает партию из 52 русских, 11 лисьевских алеутов и 110 кадьякцев в Кенайский залив (зал. Кука). Помимо пушнины, она доставила на Кадьяк 20 заложников-аманатов от обитавших там народов.{1}

Обитатели этих мест отличались от уже знакомых русским алеутов и кадьякских эскимосов. Здесь, на материковых берегах Аляски, в тайге Кенайского полуострова, обитали индейцы-атапаски, лесные охотники и рыболовы. В последнее время взамен раннее принятого «танайна» в исторических и этнографических исследованиях они выступают под своим собственным именем — dena’ina. Русские называли их кенайцами.

«Живут в землянках имеющих стены, обитые досками; оконницы на верьху делаются из кишок и пузырей разных животных … из таких же землянок и бани их состоят … париться они отменные охотники … Жизнь их есть разбойническая, кто чаще, больше и удачнее украсть что успеет, тот через сие большую похвалу заслуживает. Жён помногу не имеют … напротив того хорошие и проворные женщины держат по два и по три мужа … жизнь свою ведут они мало различную от скотской. В крови имеют удивительную горячесть, что можно ощущать, подойдя ко всякому из тамошних жителей, а особливо женщины кажутся пылающими. От природы хитры и предприимчивы; в обидах мстительны и злобны, хотя с виду кажутся и тихи … Народ вообще весёлого и беспечного свойства»,{2} — таковы были первые впечатления русских от нового, неведомого им доселе, племени.

user posted image

А.А. Баранов

В конце XVIII в. дена’йна, как и прочие северные атапаски, вели жизнь полукочевых охотников и рыболовов, отличаясь большей зависимостью именно от рыболовного промысла, как речного, так и морского. В лесах их главной добычей были стада оленей-карибу, в реках — идущий на нерест лосось. Осенью и весной они покидали свои постоянные зимние селения и рассеивались мелкими группами по своим промысловым угодьям. Летом всё селение перебиралось к местам промысла лосося, заготавливая его на зиму. Численность населения в каждом посёлке могла достигать 200 человек. Женщины действительно занимали в их обществе важное место, как то и отмечалось русскими первопроходцами. Именно они контролировали распределение припасов, устраивали браки своих дочерей. После свадьбы мужчины, даже если они были вождями, перебирались в дом своей жены. В племени существовало разделение на «лучших людей», qeshqa («почётных мужиков», как именовали их русские), и «простолюдинов», os’qala. Знатные богачи qeshqa поддерживали свой престиж, устраивая празднества с раздачей подарков, напоминавшие потлачи индейцев Северо-Западного побережья. Однако влияние их зависело не только от богатства и щедрости, но и от личных качеств, от способности вести за собой, умения сплотить людей ради достижения общей цели. «Qeshqa были предприимчивыми личностями, которые внедряли технологические новшества в общество дена’йна … Эта группа людей обеспечивала кандидатов на роль старшин и шаманов», — отмечает А. А. Знаменский.{3}

Отношения между пришельцами и аборигенами складывались по-разному и не всегда мирно. Одно из первых же упоминаний кенайцев в русских источниках связано именно с вооружённым столкновением, в котором им отводилась ведущая роль.

user posted image

Поселение на о. Кадьяк

В конце 1785 г., когда к аманатам — детям кадьякских старшин, взятым Шелиховым в заложники, — съезжались их родичи, среди них обнаружился тойон с острова Шуях. Завязав с ним переговоры, Г. И. Шелихов послал на его остров работных людей С. К. Сокерина, Лобанова и толмача-кадьякца Ефрема Шелихова «с разными на тамошную руку мелочными товарами торговаться». Они отбыли в последних числах декабря 1785 г., а 27 марта 1786 г. на Кадьяк пришла весть о том, что коварный тойон не довёз русских до Шуяха, что они «по жадности ли к вещам, или по злости» были им умерщвлены. Добычу поделили между собой «шуецкия, афогнацкия, игноцкия таёны с работниками» Степан Кузьмич Сокерин не пользовался особой благосклонностью Григория Ивановича, именовавшего его не иначе, как «великий плут и блудник». Но оставить гибель его неотмщённой было никак нельзя. Следовало поддерживать престиж русских иначе не миновать было и всеобщей резни.{4}

На Шуях была направлена карательная экспедиция — 50 русских промышленных на трёх байдарах под началом Константина Самойлова и Василия Малахова. Целью похода был «сыск помянутого тойона», а также «истребление жителей». Рейд оказался удачен. По сведениям лекаря М. Бритюкова, «одно селение совсем искоренено, а из прочих [жители] спаслись бегством»; штурман Г. Г. Измайлов слышал от Самойлова, что «кои им найдены были на островах начинщики и соучастники смертоубийства, те жители были истреблены, а российские в сей посылке бывшие, возвратились все обратно [без потерь]».{5}

Сам Г. И. Шелихов, а вслед за ним и позднейшие историки, утверждали, будто шуяцкий тойон «способствовал к восстановлению против русских кенайцов, которые в числе тысячи человек выехали со своих берегов для нападения», однако были рассеяны в начале 1786 г. двумя партиями из русских работных людей и из лисьевских алеутов.{6} Однако рассказ этот представляется маловероятным и, скорее всего, был выдуман для придания большего блеска карательной экспедиции на Шуях. Кенайцы — таёжные охотники и рыболовы — вряд ли были в состоянии собрать столь огромный военный отряд по просьбе совершенно постороннего для них эскимосского вождя, а затем послать его морем для набега на практически неведомых им белых пришельцев. Тем более, что сами русские отзывались о кенайцах, что они «не умеют владеть байдарками, редко имеют байдарки и моря боятся».{7}

Завершать начатое Шелихов предоставил назначенному им правителю колоний К. А. Самойлову, а сам в мае 1786 г. отбыл в Охотск. В июне того же года по приказанию Е. И. Деларова в Кенайском заливе шелиховцами была заложена небольшая Александровская крепость, где обосновалось 20 человек во главе с Василием Ивановичем Малаховым{8}.

Между тем шли в гору и дела компании якутского купца Павла Сергеевича Лебедева-Ласточкина. В конце того же 1786 г. на Кадьяк прибыли и зазимовали промышленные лебедевского судна «Св. Павел», — 38 русских, камчадалы и лисьевские алеуты во главе с камчатским мещанином Петром Коломиным. Мореходом на «Св. Павле» был Степан Кузьмич Зайков. Из разговоров с шелиховцами они прознали о пушных богатствах Кеная, куда и направились весной следующего года. Прибыв в залив Кука 1 июля 1787 г., лебедевцы обосновались в устье реки Касилы (Касиловки), выстроив тут укрепление, названное Георгиевской крепостью. Так в одной берлоге поселилось два медведя.

В то время, как шелиховцы считали угодья Кенайского и Чугацкого заливов своей вотчиной «по праву открытия», лебедевцы, стеснённые в промыслах, но имеющие достаточно сил и решимости, полагали себя вправе оспорить это утверждение. А так как двум компаниям в этих краях было не развернуться, то они вскоре поставили себе целью не только потеснить, но и вовсе изгнать конкурентов из столь богатых, сулящих немалую прибыль областей. В подобной конкуренции хороши были все средства. Можно было ограбить промыслы соперника, заполучить себе его аманатов (а через них и контроль над туземцами), вытеснить его из «обысканных» им промысловых угодий, переманить к себе или угнать силой его опытных работных людей. Это и неудивительно, если учесть, какого сорта люди в немалом числе встречались в промысловых партиях обоих компаний. Сам А. А. Баранов, правитель шелиховских колоний, аттестовал их, как «народ с Камы и с Волги», который только и смотрит, «где бы нос заточить на готовое». Индейцам Кенайского полуострова предстояло стать не только свидетелями, но и активными участниками междоусобной борьбы соперничающих компаний.

Лето 1791 г. имело важные последствия для дальнейшей судьбы Русской Америки. Во-первых, 27 июня, пережив по пути кораблекрушение и зимовку на Уналашке, до Кадьяка добрался новый глава шелиховских поселений, будущий Главный Правитель российских колоний в Америке, каргопольский купец Александр Андреевич Баранов. А 20 августа в Кенайский залив прибыло лебедевское судно «Св. Георгий». Мореход Семён Должантов, вероятно, умер в пути и место его занял передовщик енисейский мещанин Григорий Коновалов.{9} В целом экипаж судна насчитывал почти сто человек. Как ни странно, но более всего неприятностей приезд его доставил именно начальнику местного лебедевского заселения Петру Коломину, под началом которого к тому времени оставалось всего 27 человек. Он и его люди давно уже поджидали прихода судна из Охотска. Их силы и припасы были на исходе и, не получая никаких вестей из России, они начинали «приходить в уныние». С лета 1787 г. они «полагали старание и труды о примирении в подданство к российскому престолу чрез ласковость и приветствование кенайцев», а также вели промысел, добыв «бобров морских 250, лисиц целых и поротых 500, речных бобров и выдр 350, соболей 500».{10} После всего этого они считали себя вправе рассчитывать на признательность и благодарность со стороны «господ компанионов». Но на деле их ожидало совсем иное.

Обосновавшись в Николаевской крепости в устье реки Какну, к северо-востоку от коломинского заселения, Коновалов без дальних околичностей заявил Коломину, что имеет от хозяина компании «письменное наставление, чтоб вас здесь сколко находится принять в своё ведение под присмотр».{11} Подобная отставка, без сомнения, должна была смутить и оскорбить Коломина. Однако, пожилой передовщик не стал, судя по всему, открыто оспаривать старшинство Коновалова. Но дальнейшие события вынудили его пересмотреть это решение. Григорий Коновалов оказался именно из той породы людей, которые, по словам Баранова, «только и смотрят, где бы нос заточить на готовое». Своё положение старшего над двумя партиями он решил использовать исключительно на благо себе и своей артели, совершенно не считаясь со старожилами-коломинцами. На новое место Коновалов прибыл в конце лета. Для благополучной зимовки ему были необходимы припасы и аманаты, чтобы обеспечить себе безопасность со стороны индейцев. То и другое, по его мнению, должны были предоставить ему люди Коломина.

Поскольку старожилы явно не выражали готовности исполнять подобные пожелания своего нового начальника, то Коновалов перешёл к решительным действиям. Он послал своих людей во главе с А. Н. Балушиным захватить весь «зимний сушёный корм» коломинской артели, что те и сделали «без всякого резону». Возмущённый и удивлённый этим Коломин послал в Николаевскую крепость промышленного Чернышёва с укоризненным письмом. В ответ Коновалов бесцеремонно заявил: «Почто Коломин сам не пришёл? Я б его в два линька отдёрнул и заковал в железа, вышлю в правительство»{12}. Между передовщиками и их партиями началась открытая борьба. Малочисленным коломинцам в ней оставалось только обороняться. Коновалов же совершал одну грабительскую вылазку за другой, стараясь отрезать Коломина от связанных с ним индейцев. В конце концов ему удалось практически полностью блокировать своих противников в их заселении.

Хроника противостояния артелей была детально изложена с позиций пострадавшей стороны самим Петром Коломиным. В его рассказе о своих несчастьях то и дело встречаются упоминания кенайцев, как дружественных, так и враждебных (то есть, союзных Коновалову). Коломин сообщает, что 16 сентября 1791 г. коноваловцы ограбили индейские каноэ, в которых вожди с озера Кыляхтак ехали к нему навестить своих детей-аманатов. Затем 19 сентября был ограблен чуюноцкий тойон — коноваловец Щепин и с ним четверо промышленных выехали навстречу кенайцам «с орудием и резали ножами у них ремни на опоясках, обыскивали промысел». А 29 октября в георгиевскую крепость явилось четверо промышленных во главе с самим Коноваловым. Когда Коломин вышел к ним навстречу, но Коновалов «с умышленности какой-ли или случайно» выстрелил в него из пистолета. Ни о каких переговорах после этого не могло быть и речи. Расставив вокруг Георгиевской крепости заставы, коноваловцы перехватывали индейцев, шедших к Коломину торговать или проведывать своих детей-аманатов. Их эти дозорные уводили в Николаевскую крепость, «а кто скажет я не желаю, того бьют и увечат силно». Так Коновалов набирал себе заложников, готовясь к ещё более решительным действиям.{13}

К действиям этим он перешёл, когда сумел заручиться поддержкой некоторых групп кенайцев — 5 ноября коноваловец Василий Третьяков с тремя товарищами и отрядом союзных индейцев захватил коломинского работника, новокрещёного алеута Михаила Чернышёва. Его избили и ограбили, отняв «копьё и борошень и жену». Возмущённый Коломин выделил пострадавшему несколько человек в поддержку и Чернышёв пустился в погоню за похитителями. Но Третьяков, когда его нагнали, нагло заявил: «Мы от передовщика своего поставлены к вам в гавань не пропускать никого», — а потом крикнул кенайскому вождю и его воинам: «Чево вы смотрите, руские пришли девку отнимать». Коломинцы едва унесли ноги.{14}

Ситуация всё более обострялась. Раздоры между русскими порождали волнения и среди индейцев, которым волей-неволей приходилось давать заложников обоим сторонам. Это привело к расколу кенайцев на два враждебных лагеря, а также подрывало их доверие и уважение к русским, веру в их силу. Это грозило поселенцам самыми непредсказуемыми последствиями. Непривычные к подобным сложностям, кенайцы вполне могли попытаться решить проблему по-своему: либо принять сторону сильнейшего, либо постараться вообще избавиться от всех беспокойных белых пришельцев. Оба варианта не сулили коломинцам ничего доброго. Кроме того, после двух личных столкновений с Коноваловым, Коломин начал всерьёз опасаться за собственную жизнь.

Обдумав все эти обстоятельства, Пётр Коломин решился на необычный поступок. Он вступает в сношения с байдарщиком шелиховской Кенайской артели В. И. Малаховым, ища у него помощи и защиты. Малахову были переданы оправдательное письмо для П. С. Лебедева-Ласточкина и послание на имя А. А. Баранова. В нём Коломин не только жаловался на бесчинства соперника, но и прямо заявлял о своём намерении «прибегнуть под защиту Господина Шелихова компании».

Сам Василий Иванович Малахов наблюдал за «подвигами» Коновалова с нарастающим беспокойством. Всё началось ещё с того, что «георгиевские» поселились не где-нибудь, а в «Кашматцкой бухте под Тонким мысом, где были у нас построены зимовья для промыслу лисьева». Затем, как рапортовал Малахов на Кадьяк, беспокойный пришелец «у Коломина иноземцев всех обрал также и каюр да и от нас увес 10 байдарок». Это происшествие вызывало у Василия Ивановича наибольшую досаду. Ведь в своё время он сам «ездил в бухту Качитьмак и уговорил кенайцов по их желанью 10 байдарок так они совсем к нам и переехали и жили», до тех пор, пока в отсутствие Малахова сюда не явился на двух байдарках Григорий Коновалов. Лебедевский передовщик «приехал и сказал им что я и казаков де отсель на Кадьяк прогоню а вас не отпущу, у меня казаков много, жен ваших всех возму в каюры, польстил несколько и согласились они с ним, так и уехали».{15} Этот эпизод прекрасно иллюстрирует те методы, с помощью которых предприимчивый передовщик добивался поддержки со стороны индейцев. Испытанное средство, посулы в сочетании с угрозами, неизменно срабатывало.

Сам Лебедев-Ласточкин и его «господа компанионы» были слишком далеко, чтобы непосредственно вмешаться и рассудить спор своих людей. Баранов же, судя по всему, не мог сразу решить, как следует ему поступить в подобной ситуации. Василий Малахов, прочтя послание Коломина, для начала направил к лебедевцам своего промышленного Никифора Кухтырёва. Этот посланник посетил обе враждующие партии и в ходе поездки вполне мог заметить «многие грубиянские поступки» Коновалова, доложив о том по возвращении в Александровскую крепость. Однако никаких мер со стороны Малахова после этой инспекции не последовало. Он ожидал указаний от Баранова.

Зато Коновалов продолжал действовать с ещё большим размахом. Решив ускорить осуществление давнишней своей угрозы, он послал в ночь на 4 декабря отряд во главе с Щепиным и Лосевым в набег на Георгиевскую крепость. Вооружённые коноваловцы силой увели к себе работников Коломина из числа «безродных и кадьякцев», угрожая при сопротивлении рубить им тесаками головы. Артель Коломина в одночасье осталась без работников и привычной обслуги. Их самих было слишком мало, чтобы одновременно вести промысел, заботиться о пропитании и, вдобавок, обеспечивать себе безопасность. В ближайшем индейском становище им, правда, удалось добыть для себя трёх рабов, но их перехватили на обратном пути дозоры Коновалова.{16}

Доведённый до отчаяния, Коломин с ещё большей настойчивостью взывает о помощи к своим соседям-шелиховцам. Конкуренты кажутся ему менее опасными, чем буйные сотоварищи. Прибыв к Малахову, он нашёл у него полное понимание. Успехи и замыслы Коновалова серьёзно беспокоили шелиховского передовщика. Прибывший с Коломиным промышленный Чернышев сообщил, что у Коновалова в итоге зимнего промысла уже скопилось «бобров десятков до пяти ста и бобров руских соболей близко тысечи … и по такому промыслу и Канавалов отсель не пойдет а будет довольствоватца промыслами здесь». Малахов лично встречался с Коноваловым и вынес из этой встречи самые неблагоприятные впечатления. В ответ на вопрос, не привёз ли он из Охотска писем от Г. И. Шелихова, Коновалов поведал, что «у Лебедева с Шелеховым была ссора больша, сказывает Лебедев получил с Шелехова 14 тысеч рублей денег по суду, тем и судно отправил». По мнению Малахова, у Коновалова просто закружилась голова от власти и сознания собственной значимости: «человек он такой гордой себе ныне примеру не может знать, получил такой чин, передовщиком и мореходом, болтает, что я ныне такой передовщик, еще первей вашего, имею и вашего командира под началом быть у себя, что буду к нему писать о своей нужде [и ему] нельзя будет отказать, чево потребую».{17}

Коломин, ища помощи против Коновалова, готов был на всё. Он обещал Малахову отдать ему всех своих аманат, отнятых Коноваловым, а если по осени за ним не придёт судно из Охотска, то просил принять своих людей в шелиховскую компанию. После этого он лично отправился на Кадьяк для переговоров непосредственно с самим А. А. Барановым. В начале марта 1792 г. он вместе со своим доверенным промышленным Михаилом Чернышёвым прибывает в Павловскую Гавань.{18} Здесь они обращаются к Александру Андреевичу, а в его лице и ко всей шелиховской компании, с просьбой: «Взойти в защищение, усилием занимать места, прежде Коновалова примиренные, стеснять и угнетать ему иноверцов недопустить, абы труды, употреблённые на примирение, не остались вотще и народы все Кенайской губы не отторглись ... принять нас и аманат с народами преданных в своё покровительство».{19}

Получив столь недвусмысленное предложение, А. А. Баранов уже не мог не вмешаться в лебедевские распри. Вероятно, буйный Коновалов внушал ему определённые опасения, особенно накануне весеннего промысла, а Коломин представлялся более удобной фигурой в качестве соседа и начальника артели конкурентов. Были у Баранова и некоторые права для того, чтобы вмешаться во внутренние дела лебедевской компании. Основанием тому служило составленное в 1786 г. «Письмо господина Лебедева о вверении всей компании в опеку», согласно которому Г. И. Шелихов мог в случае необходимости распоряжаться лебедевскими промышленными, как своими собственными, тем более, что он был компаньоном в снаряжении экспедиции «Св. Георгия» (Шелихов имел 13 паёв, а Лебедев-Ласточкин — 37 при общем числе в 90 паёв).{20}

Внушали опасения также поступки и речи Коновалова, о которых не преминул сообщить Александру Андреевичу Василий Малахов. Вдогон первому своему письму от 20 февраля, посланному вместе с Коломиным, спустя четыре дня он отправляет новое, почти целиком посвящённое проискам нехорошего соседа: «В первом писме запомнил я вас уведомить о промыслах Канавалова слышно что он намерен отправить партию кенайцов с рускими в ближние чюгачи чтобы забрать от них аманатов. Я ныне и тоенов чюгатцких послал велел звать к себе да при том и заказал, чтоб приостереглись от Кановалова. Опять же хочет и байдарками ехать в чюгачи. Да как прикажете Александр Андреевич с Канаваловым поступать. Ныне поселил свою артель на наши селения да ладитца еще и ближе летом корм промышляя владеть всею губою. Еще мало тово, не слет ему по сю сторону Тонкава мысу селитца, мы до ево те места заасигновали, однако я и нехотел ево пустить селитца, ему отказывал, да он сказал, что не слушаю, а имею ваши места разделять … и правитель ваш мне отказать не может». Далее оскорблённый и раздражённый Василий Иванович желчно замечает, что Коновалов «думает, будем уступать ему, как Коломин. Поступает с ним грабительски да и нас хочет притеснять. Я без вашего приказания с ним еще в ссоры не входил [но есть] намерение у меня, хочетца от него тех алеут [кенайцев]{21} обрать 10 байдарок, которые я до ево в артель привес осенью, а ево с артелью оттоль отказать».{22} Настроения Малахова оказались, похоже, весьма близки и чувствам Баранова.

Обстоятельства сговора Коломина с Барановым и последующего смещения Коновалова окутаны таинственностью. Так Коломин, пометил своё обращение к Баранову с просьбой о защите датой 11 марта 1792 г. Сам он, судя по всему, находился в это время уже на Кадьяке. Но по сведениям А. С. Полонского, Коновалов был схвачен уже 4 марта, а 20 марта его вывезли из Николаевской крепости на Кадьяк. Не исключено, что Баранов действовал параллельно с усилиями Коломина, не ставя его об этом в известность. Начав с поездки Кухтырева, он мог вступить в контакт с рядом недовольных своим передовщиком коноваловцев, побуждая их произвести переворот. Возможно, что и жалобы Коломина писаны были уже задним числом на Кадьяке. Как утверждает А. С. Полонский, «возмущение [против Коновалова] произошло по наущению Голиковской компании для подрыва Лебедевской, потому что и донос зачинщику Коломину писал, по приказанию Баранова, служитель его Бутковский».

Так или иначе, но 4 марта 1792 г. в Николаевской крепости «бывшие у судна 20 человек рабочих» схватили Григория Коновалова и заковали его в кандалы. Прочие промышленные и союзные кенайцы «с удивлением смотрели на происходившее, но не вступались; последние по крайней мере кормили арестанта ракушками, чем, может быть, спасли его от голодной смерти». Вполне вероятно, что к свержению передовщика приложил немалые усилия один из его ближайших соратников — Амос Никанорович Балушин. Не случайно именно он занял пост главы артели после падения Коновалова, а после «реабилитации» и возвращения последнего в колонии в 1794 г. был в свою очередь выслан в Охотск.

Так или иначе, но Коновалов «был от должности отрешен, скован и отдан в Американскую компанию». В своём письме от 27 марта 1792 г. Малахов сообщает, что «сего марта 20 числа к нам в артель самого Кановалова привезли в байдаре скованова руки и ноги скованы. Ныне у них выбраной передовщик Амос Балушин, приежал сам … просил нас, чтоб принять Кановалова и выслать в гавань … в Охотцк на нашем судне, на что я ему отказал … сказал ему, буде вам надо, сами ево везите, а я неприемлюсь … а за какие дела ево сковали и высылают увидите сами ясно, когда к вам ево привеут, а я слышал якобы Канавалов зашиб человека досмерти своей конпании».{23} Возможно, это глухо упомянутое убийство и послужило толчком для бунта и смещения буйного передовщика собственными же людьми. В конце концов, Коновалов был вывезен на Кадьяк, откуда в мае 1792 г. его выслали в Охотск на судне «Михаил» под присмотром Е. И. Деларова.

Однако Баранов обманулся, полагая, будто с высылкой Коновалова ему удастся полностью обезопасить себя от возможных происков со стороны лебедевцев. Напрасны были его надежды поставить их деятельность полностью под свой контроль, как обещал ему то отчаявшийся Коломин. Напротив, только теперь, избавившись от склочного и властолюбивого передовщика, лебедевцы оказались способны объединить свои усилия в борьбе против конкурентов. Их, несомненно, встревожили и напугали проявленные Барановым энергия и решимость. Они вовсе не желали, избавившись от Коновалова с его тиранскими замашками, оказаться в подчинении у властного правителя шелиховских владений. Тем более, что ныне они располагали гораздо большими силами для сопротивления. Занявший место высланного передовщика «Св. Георгия» А. Н. Балушин нашёл себе достойного сподвижника и единомышленника в лице Степана Кузьмича Зайкова, прибывшего в Кенайский залив на лебедевском судне «Св. Иоанн Богослов». Примкнул к ним и Пётр Коломин. Этим он, возможно, желал загладить перед компанией свою вину вынужденного соглашения с конкурентами.

Образовавшийся триумвират действовал напористо и энергично. Вскоре А. А. Баранов уже сообщал Шелихову, что лебедевцы, «соединясь двумя судами, «Иоанном» и «Георгием», поставили себе за правило причинять нашей компании вред и вытеснять нас отовсюду начали, сначала по Кинайской губе Качикматскую бухту себе присвоили и поселили тут многочисленную артель, и нас лисей промысел производитьь не допустили ... и жителей тоя себе в совершенное рабство прибрали и с нами иметь собщение воспретили».{24} Разом были нарушены и права шелиховцев, как старожилов Кеная, и соглашение марта 1792 г. между Коломиным и Барановым.

Затем лебедевские старшины составили и прислали на Кадьяк настоящий ультиматум: «За подписанием передовщиков Коломина, а на место Коновалова — Балушина, и мореходов Зайкова и каково-то Самойлова ... указное повеление ... что и вся Кинайская губа им принадлежит, артель оттуда удалить и партии в промысел посылать воспрещали, также и в Чугацкой губе иметь занятие и дело не дозволяли».{25} Захватывая богатые промысловые угодья в заливе Принс-Вильям (Чугацком), лебедевская компания делала рывок, пытаясь не только изгнать шелиховцев из Кенайского залива, но и отрезать им путь далее на юг. Присланный с этим указным повелением лебедевский промышленный Галактионов, как по пути, так и на самом Кадьяке вёл активную пропаганду — «развращал» шелиховских работных, пытаясь запугать их. В то же время Баранову стало известно, что шесть байдар лебедевцев во главе с Балушиным и Коломиным ожидают только возвращения Галактионова, чтобы «напасть на кинайскую артель, вытеснить людей наших на Кадьяк и иноверцов аляксинских и кинайских, тут находящихся, себе в зависимость присвоить». Эти ценные и тревожные сведения были получены от индейцев, сопровождавших лебедевского посланника. Неясно, заставили их разговориться хитростью, или же они сами добровольно сообщили Баранову о этих воинственных замыслах. В любом случае лебедевские передовщики и мореходы так и не дождались возвращения Галактионова. Их посланец вместе со своими бумагами и списком «вредных против нашей компании лебедевских людей» был взят под стражу и вскоре выслан в Охотск.{26}

Тогда разъярённые лебедевцы открыли в Кенайском заливе настоящие военные действия. Весной 1793 г. к Александровской крепости прибыли на шести байдарах 60 вооружённых лебедевских промышленных и союзных воинов-дена’йна. Они сразу «начали уже поступать неприятельски». Василий Малахов был осаждён и над его людьми нависла такая же опасность, как недавно над партией Коломина. Шелиховская артель во главе с Котельниковым была перехвачена осаждающими. Всех её членов ограбили, избили, «изувечили и кои не могли спастись бехством, перевязав, побросали в байдары и увезли с собой».{27} В случае падения Александровской крепости шелиховцы оказались бы полностью вытеснены из залива Кука. Индейцы (по крайней мере часть из них) охотно поддерживали лебедевцев в этом предприятии — то была для них месть за набеги кадьякцев шелиховских артелей, которые учинялись ими ещё в правление Е. И. Деларова.{28} Однако В. И. Малахову удалось отстоять форт, хотя лебедевцы грабили дружественных шелиховцам индейцев и не раз провоцировали осаждённых на необдуманные действия, чтобы иметь возможность обвинить их в развязывании вооружённого конфликта.

Тесня шелиховцев в заливах, лебедевцы расширяли сферу своего влияния и на материке. В числе прочего ими были основаны поселения на Туюнаке (Tyonek) и на озере Илямна (оз. Шелихова). При этом вновь не были приняты в расчёт права первооткрывателей-шелиховцев — ведь ещё в 1792 г. на Илямне побывал В. Г. Медведников, водрузивший там деревянный крест. В 1796 г. наблюдательный подросток Филипп Кашеваров дал живую зарисовку этого лебедевского заселения: «Мы нашли в той артели около 15-ти человек исправных русских и камчадалов. У них земляная с прислугами казарма, обнесено тыном ... У ворот стоял с обнажённою саблею чесовой. Байдарщиком в ней был руской Такмаков. Но хотя у них и была общественная казарма, но в ней жило мало руских. На до думать, блохи их безпокоили. Притом же у всех у них были жоны и дети, почти у каждого. Внутри крепости поделаны из лубьев барабарки, в коих они и жили».{29} Упомянутыми «жёнами и детьми» промышленные, несомненно, обзавелись в окрестных индейских стойбищах. Подле лебедевских «фортов» неизменно селились дружественные им группы кенайцев, связанные с русскими не только системой аманатства, но и родством.

Впрочем, отнюдь не бездействовал и А. А. Баранов, хотя он двигался к своей цели окольными путями. В первую очередь, он всеми силами старался упрочить своё влияние на эскимосов и индейцев, представляя шелиховскую компанию с наиболее выгодной стороны. Местным влиятельным вождям преподносились подарки; аборигенов приглашали на русские празднества с угощением и плясками, сулили им защиту от лебедевских набегов. Всё это повышало престиж шелиховцев и лично А. А. Баранова. Для сближения с аборигенами Александр Андреевич использовал все средства. «Где опасно, вместо аманата дают держать девку, — сообщает он, — как то в Чугачах было в долгое бытие, чрез что Чугачи более ко мне зделались привязанными и откровеннее».{30} Результаты подобной политики не заставляли себя долго ждать. Туземцы покидали лебедевцев, всё более подпадая под влияние их конкурентов. «И кенайцы уже там адресуются ныне переселиться от Лебедевских, ожидают толко меня с отцом Архимандритом позволит ли», — сообщает о этих переменах А. А. Баранов.{31}

Взаимоотношения между промышленными разных компаний всегда сказывались на аборигенах. Ещё П. А. Тихменев признавал, что «промышленные, в видах сохранения собственных интересов, успевали иногда восстановлять самые дружественные племена друг против друга».{32} Коновалов с помощью кенайских воинов блокировал Коломина, прервав его сношения с кенайцами же, которых грабил и уводил в неволю; Балушин во главе чугачей совершал наезды на чугачские же селения; «шелиховские» кадьякцы грабили «лебедевских» кенайцев; враждебные лебедевцам чугачи искали убежища подле шелиховских поселений. Туземные воины использовались не только против враждебных племён, но и против конкурентов. Лебедевцы привели кенайцев осаждать Малахова в Александровской крепости, а главную силу промысловых партий шелиховцев составляли кадьякцы и алеуты. В районе лебедевских поселений к судну английского мореплавателя Дж. Ванкувера в 1794 г. приблизилась байдара, в которой находилось «десять человек русских и около двадцати туземцев».{33} В другом случае, неподалёку от шелиховских заселений, на борт «Чатама» поднялись 26 индейцев: «Они были весьма живы, ловки и искусны во всех торговых оборотах, променивали свою одежду, оружие, рыболовные сети и разные украшения, но не предлагали мехов, которых, казалось, и не имели для продажи … Многие из них говорили русским языком и, судя по тому, что понимали из их разговора и знаков, казалось, что они весьма привязаны к русским».{34} Любопытно замечание об отсутствии у индейцев мехов на продажу — видимо, шелиховцы здесь уже ввели в действие свой традиционный запрет на независимую торговлю пушниной с иностранцами. В Николаевской крепости, находившейся под началом лебедевского морехода С. К. Зайкова, тот же Ванкувер увидел хижины, служившие «для жительства детей туземцев, воспитываемых в греческой вере и обучаемых российскому языку; тут же помещались ещё некоторые из туземцев, отчасти товарищи, отчасти же непосредственные служители русских».{35} Эта фраза — «отчасти товарищи, отчасти служители», — пожалуй, наиболее точно определяет суть взаимоотношений между кенайцами и русскими промышленными.

Но А. А. Баранов, в отличие от прямолинейных своих соперников, действовал гораздо тоньше, не считая грубую силу универсальным средством для привлечения аборигенов на свою сторону. Он, конечно, брал аманатов, но он не сгонял силой в свой лагерь всех поголовно туземных женщин и детей из нескольких селений разом, как то проделали лебедевские «горлохваты» с чугачами на Грековском острове (о.Грин). Никогда особо не афишируя свою деятельность, Александр Андреевич сумел к середине 1790-х гг. добиться прочного влияния на многие группы кенайцев и чугачей. Индейцы и эскимосы видели в Баранове сильную личность, уважали и побаивались его, соответственно перенося это отношение и на его людей, на шелиховскую компанию в целом.

Успехи лебедевцев на этом поприще были, судя по всему, гораздо скромнее, хотя им и удалось установить тесные связи с отдельными локальными группами танайна, проживавшими вблизи их заселений. Посетив лебедевское поселение, Дж. Ванкувер пришёл к выводу, что «сколько можно было заключить из сего короткого свидания, то должно предполагать, что русские находятся на весьма дружественной ноге со всеми жителями сего края, которые, кажется, очень счастливы, находясь в подданстве русского правительства».{36} Но в большинстве случаев, особенно в отношении чугачей, лебедевцы упорно предпочитали делать ставку на грубую силу. Это нередко приводило к трагическим результатам. Всем этим ловко пользовался А. А. Баранов, наглядно демонстрируя аборигенам преимущества своей системы перед лебедевскими порядками, предлагая им сделать выбор. В конечном счёте именно копья и дубинки туземных воинов решили долгое соперничество компаний в пользу шелиховцев. Индейцы и эскимосы выступили тут в роли третьей силы, втянутой в затянувшийся конфликт и объективно сыгравшей на руку одной из конфликтующих сторон.

Пока ещё нельзя с твёрдой уверенностью заявить, что А. А. Баранов напрямую подстрекал кенайцев и чугачей к нападениям на своих конкурентов, хотя сами конкуренты обвиняли его именно в этом.{37} Сам Баранов был человеком жёстким и решительным. Учитывая это, а также то, что сам ход событий определённо складывался в пользу шелиховцев, можно сделать вывод: если Баранов и не приложил непосредственно своих рук к разгрому лебедевских артелей, то уж во всяком случае он умело и энергично воспользовался этим чтобы коренным образом изменить ситуацию в свою пользу. Нечто подобное наблюдалось в начале XIX в. в районе Великих Озёр, где также боролись между собой две мехоторговые компании. Джон Теннер, ребёнком попавший в индейский плен, долгое время проживший среди оджибве и сам фактически ставший индейцем, вспоминал, как «торговцы из «Северо-Западной компании» послали ко всем индейцам гонцов с подарками, приглашая их принять участие в нападении на торговую факторию «Компании Гудзонова залива» у реки Ред-Ривер ... многие индейцы откликнулись на этот призыв, за чем последовало немало убийств и злодеяний».{38} При этом Теннер отмечает, что ему самому «эти ссоры между родичами казались противоестественными» — со своей, индейской точки зрения, он расценивал обе враждующие стороны, как родственников, поскольку и те, и другие были англичанами. Точно так и чугачи не видели поначалу разницы между лебедевцами и шелеховцами, которые поочерёдно требовали у них аманатов. Однако тот же Теннер, подобно прочим индейцам, «считал себя как бы приверженцем «Северо-Западной компании», так как давно уже был связан с нею торговыми отношениями. Чугачи и кенайцы, несомненно, также должны были считать себя приверженцами шелиховцев или лебедевцев. Эти их чувства к тому же подкреплялись родственными связями с русскими промышленными и выдачей аманатов. В итоге конкуренция русских торгово-промысловых компаний стала также и войной между их туземными союзниками.

Столкновения начались в Чугацком заливе, затем перекинулись и в земли атапасков. В июне 1795 г. А. А. Баранов, прибыв в Кенайский залив, узнаёт, что индейцы-атна перебили в верховьях Медной реки 13 лебедевских промышленных. Их предводитель, передовщик Самойлов, был замучен до смерти. По легенде, записанной среди верхних атна, русские прибыли в их страну в сопровождении кенайского проводника и переводчика по имени К’юкет Та (Отец Что-то Купившего). Этот кенаец вёл двойную игру — неверно переводил во время переговоров, накаляя тем самым обстановку, ссоря пришельцев с туземцами, а под конец откровенно вступил в сговор с атна, давая им советы относительно того, как лучше избавиться от его русских спутников. Конечно, нельзя со всей определённостью заявить, что проводник-кенаец был специально подослан шелиховцами, чтобы погубить лебедевскую партию. Индеец вполне мог действовать, исходя из личных побуждений (достаточно припомнить эпизод с табакеркой). В более поздней истории Русской Америки известны случаи, когда проводники русских экспедиций намеренно подстрекали племена глубинных районов напасть на своих спутников только потому, что желали сохранить за собой все выгоды положения посредников при торговле между этими племенами и русскими. Но, в любом случае, несомненно одно — К’юкет Та изначально прилагал все усилия к тому, чтобы поссорить лебедевцев с атна и разжечь между ними смертельную вражду.{39}

Могущество лебедевской компании стремительно клонилось к упадку. Лишившись выхода в Чугацкий залив и не имея подвоза товаров из Охотска, лебедевцы, похоже, начали пополнять свои запасы пушнины обыкновенным грабежом окрестных кенайских стойбищ. В итоге в марте-апреле 1798 г. «кинайские народы от жестокостей их збунтовались». Артель Токмакова на Илямне и посёлок в бухте Туюнак были вырезаны поголовно — погибло «21 или ещё чтобы не более из богословской компании», не считая служивших у них туземцев. Степан Зайков оказался осаждён в Николаевской крепости. Индейцы готовились уже поджечь укрепления, когда вдруг, в самый последний момент, удивительно вовремя явился на выручку шелиховец В. И. Малахов с хорошо вооружённым отрядом. Спасённый Зайков тотчас объявил о своём намерении выйти с партией в Охотск, уступив гавань и заселение своему спасителю. На редкость своевременный приход Малахова и поспешная передача ему Зайковым крепости выглядят слишком счастливым совпадением, чтобы быть просто случайностью. Стоит учесть и то, что А. А. Баранов ожидал ухода Зайкова с нескрываемым нетерпением. В письме от 5 марта 1798 г., когда индейцы уже готовились атаковать Николаевскую крепость, Александр Андреевич раздражённо писал: «Лебедевские «Георгием» сошли в прошлом лете, где люди совершенно развратились ... а «богословские» ево же Лебедева с товарищи компания и поныне в Кинайской губе и переженясь половина живут из одново почти брюха, ибо бобров тут вовсе не стало ... да и горные у них промыслы весьма бедны, всякой год выходить збираются, но не могут растаться, связавшись родством, смотрят толко тово, где бы заточить нос на готовое».{40} Баранов вполне мог решить «поторопить» партию Зайкова с помощью враждебных ему кенайцев, возложив эту задачу на Василия Малахова.

Зайков и с ним 13 человек покинули залив Кука в мае 1798 г. Его «Иоанн Богослов», отремонтированный с помощью шелиховцев, оказался единственным лебедевским судном, вернувшимся из Америки в Охотск. «Св. Георгий» по своей ветхости был брошен Коноваловым в Нижне-Камчатске. Из более, чем 200 промышленных в Россию вернулось не более 80. Супруга главы компании, Анна Лебедева-Ласточкина, сообщала, что в Америке погибло 150 её работных людей.{41}

Наконец, 10 июня 1798 г., Александр Андреевич смог с облегчением сообщить Н. А. Шелиховой об уходе конкурентов. Но радость была омрачена новыми, иными заботами: «народы теперь бунтуют, с лишком 20-ть человек лебедевских ныне весною убили и они убрались, оставя нам заботится примирять снова, отряд туды послал с Острогиным и Малаховым да слухов ещё нет. Отправя судно сам туда же со своим малинким суднишком пущусь».{42}

После ухода лебедевцев Баранову досталось нелёгкое наследство — в стране кенайцев полыхала война. Поражение лебедевцев и гибель части из них не могло не затронуть тех индейцев, что были связаны с ними родством и торговлей и выступали на их стороне в боях весны 1798 г. Неизбежно должно было произойти столкновение их с группами «шелиховской ориентации». Война, усугублённая кровной местью, долго не утихала. Баранов и Малахов расценивали действия бывших лебедевских союзников, как «бунт». В боях погибло около 100 индейцев. Фёдору Острогину и Василию Малахову приходилось нелегко. Трижды «открывался заговор на истребление во всех тамо в занятиях обитающих руских наших с кадьякцами во услугах находящихся».{43} Под угрозой оказались занятые шелиховцами лебедевские поселения. Волнения продолжались и в 1799 г. одним из предводителей враждебных кенайцев был тойон из селения близ Александровской крепости, которое русские называли Иванушкиным жилом. Собрав воинов из окрестных стойбищ, этот вождь намеревался разгромить русское заселение и уже назначил дату общего нападения на форт — 29 июня 1799 г. Крепость спасла случайность: «В самой тот день поутру приказал Малахов очистить старые заряды выстрелами их тяжкой и лёхкой артилерии в честь высочайшаго тезоимянитства его императорскаго величества. И тогда услышали [кенайцы] пушечные и ружейные выстрелы [и] сочли, что Малахов узнал их намерение, а потому и оставили [его] до удобнаго времени». Тотчас вслед за тем дружественно расположенный индеец раскрыл русским тайну заговора. Призвав к себе мятежного вождя, В. И. Малахов допросил его, добился признания и выдачи имён сообщников, после чего заковал пленника в кандалы и выслал его на Кадьяк. Вожди, не участвовавшие в заговоре, радовались падению влиятельного соперника и даже просили русских «отделить его навсегда от места пребываний».{44}

Однако шелиховскую артель на Илямне вскоре постигла судьба предшествовавшей ей лебедевской. Не считая кадьякских каюров, тут обитало всего трое русских — иркутский крестьянин Пётр Машнин, томский ясашный Артемий Маматев и глава фактории, «бийской округи Пятковой деревни крестьянин Александр Лиханов».{45} Последние известия, полученные с Илямны на Кадьяке, относились к лету 1799 г. и содержали рассказ о бродящих вокруг артели военных отрядах, один из которых угнал у русских лодку. Лиханов полагал, что то были убийцы миссионера иеромонаха Ювеналия, погибшего в этих краях ещё в 1796 г. А 11 марта 1800 г. на Кадьяк было доставлено послание В. И. Малахова, извещавшее о гибели илямнинской артели: «Лиханова и Мошнина убили, а товарищ их Маметев с двумя кадьяцкими каюрами остался один и находится под укрывателством тайона Суздала». Малахов послал им на выручку союзных кенайцев, но помощь несколько запоздала — Суздал не сумел защитить Маметева и спасти удалось одних лишь кадьякцев.{46} Да и сам А. А. Баранов, побывав в Кенайском заливе в июле 1799 г., обнаружил, что там «осталось ещё много по отдалённым местам вкоренившихся к варварству и грабежу склонностей, удачею окураженных».{47}

Однако стычки в кенайских лесах уже не могли изменить главного — шелиховская компания избавилась от опасного конкурента и теперь являлась единственной и полновластной хозяйкой богатств юго-восточной Аляски. Вскоре этот вполне осознали и индейцы. Вражда вскоре исчезла из взаимоотношений компании с кенайцами. К 1800 г., по словам А. А. Знаменского, «страна дена’йна представляла собой обычный фронтир с калейдоскопом взаимосвязей, где было место и торговле, и миру, и случайным военным конфликтам. Русские и креолы торговали с дена’йна, скупая меха морской и речной выдры, бобра и куницы. Кроме того, пришельцы связывали себя с обществом дена’йна браком и оставались со своими туземными жёнами даже после того, как истощились пушные богатства Кеная».{48} Эти связи, заложенные в начальный период русского проникновения на Аляску, сыграли свою роль и в будущем, когда уже в конце XIX в. в страну кенайцев пришли русские православные миссионеры.

Примечания

1. Хлебников К. Т. Русская Америка в неопубликованных записках К. Т. Хлебникова.- Л., 1979.- С. 47.

2. (Шелихов Г. И.) Российского купца Григорья Шелехова странствование в 1783 году из Охотска по Восточному океяну к Американским берегам. СПб., 1791. – С. 70-73.

3. Znamenski A. A. Shamanism and Christianity. Native Encounters with Russian Ortodox Missions in Siberia and Alaska. 1820-1917. – Westport, 1999. – Р. 17.

4. РГАДА, ф.1605, оп. 1, д.292, л.49; Памятники новой русской истории. Т. 3. - СПб., 1873. – С. 375.

5. РГАДА, ф.1605, оп. 1, д.367, л.6; Памятники новой русской истории. Т. 3. - СПб., 1873.- С. 376.

6. Тихменев П. А. Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий её до настоящего времени. - Ч. 1- СПб., 1861. – С. 12-13.

7. Тихменев П. А. Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий её до настоящего времени. – Ч. 2.- СПб., 1863. - Прил. .2, с. 122.

8. Сын устюжского мещанина Ивана Сидоровича Малахова, выехавшего в Сибирь в 1763 г. Уезжая, отец оставил в Устюге жену и трёх детей. Старшему из них, Василию, было тогда 11 лет. Следуя по пути отца, он в конечном итоге становится байдарщиком шелиховской компании, видным служащим Российско-Американской компании (РАК). Начальник Александровской крепости на западном побережье Кенайского п-ова. Сыграл важную роль в борьбе шелиховцев против компании П. С. Лебедева-Ласточкина. Его сын-креол Пётр также стал служащим РАК и видным исследователем Аляски.

9. Берх В. Н. Хронологическая история открытия Алеутских островов. - СПб., 1823. - С. 115; В. И. Малахов, в своём донесении А. А. Баранову, даёт несколько иную дату: «прошлаго 791 году августа 22 числа прибыло в Кенайскую губу судно Егорья Победоносца коньпаниона Павла Лебедева Ласточкина передовщик Григорей Канавалов» [АВПРИ, ф. РАК, оп. 888, д. 861, л. 1].

10. Тихменев П. А. Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий её до настоящего времени. – Ч. 2.- СПб., 1863. - Прил. .2, с. 50

11. Тихменев П. А. Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий её до настоящего времени. – Ч. 2.- СПб., 1863. - Прил. .2, с. 51.

12. Там же.

13. Тихменев П. А. Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий её до настоящего времени. – Ч. 2.- СПб., 1863. - Прил. .2, с. 52.

14. Там же.

15. АВПРИ, ф. № 341 РАК, оп. 888, д. 861, л. 1-1об.

16. Тихменев П. А. Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий её до настоящего времени. – Ч. 2.- СПб., 1863. - Прил. .2, с.54

17. АВПРИ, ф. № 341 РАК, оп. 888, д. 861, л. 4-4об.

18. В письме к Баранову от 20 февраля 1792 г. В. И. Малахов пишет: «отправил я байдару к вам в гавань Ивана Краева, Лариона Котельникова, Никифора Кухтарева с каюрами да при них передовщик Лебедева Петр Коломин и Никифор Чернышев». Письмо имеет пометку: «Получено 9 марта в вечеру чрез Ахмылина» [АВПРИ, ф. РАК, оп. 888, д. 861, л. 1].

19. Тихменев П. А. Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий её до настоящего времени. – Ч. 2.- СПб., 1863. - Прил. .2, с.55.

20. Ситников Л. А. Григорий Шелихов. - Иркутск, 1990.- С. 150.

21. «Алеутами» в русских колониях нередко называли отнюдь не только одних аборигенов Алеутских островов, но и вообще всех зависимых от компании туземных работников (в основном чугачей).

22. АВПРИ, ф. № 341 РАК, оп. 888, д. 861, л. 3.

23. АВПРИ, ф. № 341 РАК, оп. 888, д. 861, л. 5об.

24. Тихменев П. А. Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий её до настоящего времени. – Ч. 2.- СПб., 1863. - Прил. .2, с. 41.

25. Там же.

26. Тихменев П. А. Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий её до настоящего времени. – Ч. 2.- СПб., 1863. - Прил. .2, с.42.

27. Там же.

28. История Русской Америки. Т. 1. Основание Русской Америки. 1732-1799 гг. - М., 1997.- С. 166.

29. Ситников Л. А. Материалы для истории Русской Америки (“Ответы” Филиппа Кашеварова) // Новые материалы по истории Сибири досоветского периода. - Новосибирск,1986. - С. 101.

30. Тихменев П. А. Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий её до настоящего времени. – Ч. 2.- СПб., 1863. - Прил. .2, с. 88.

31. Там же. - Прил. .2, с. 87.

32. Тихменев П. А. Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий её до настоящего времени. - Ч. 1- СПб., 1861. – С. 57.

33. Материалы для истории русских заселений по берегам Восточного океана. -СПб., 1861.- Вып. IV. - С. 1.

34. Там же. С. 5.

35. Там же. С. 12.

36. Там же. С. 3.

37. История Русской Америки. Т. 1. Основание Русской Америки. 1732-1799 гг. - М., 1997.- С. 269

38. Теннер Д. Тридцать лет среди индейцев. М., 1963. - С. 258-259.

39. Подробнее см.: Зорин А. В. У истоков Медной реки. Индейцы-атна и борьба мехопромышленных компаний на Аляске // Первые американцы. - СПб. - 2002. - № 10. С.

40. Тихменев П. А. Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий её до настоящего времени. – Ч. 2.- СПб., 1863. - Прил. .2, с. 122.

41. Тихменев П. А. Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий её до настоящего времени. - Ч. 1- СПб., 1861. – С. 59; История Русской Америки. Т. 1. Основание Русской Америки. 1732-1799 гг. - М., 1997. – С. 192.

42. АВПРИ, ф.341 РАК, оп.888, д.129, л.7об.

43. Тихменев П. А. Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий её до настоящего времени. – Ч. 2.- СПб., 1863. - Прил. .2, с. 137.

44. ОР РГБ, ф.204, к.302, ед.14, л.5.

45. АВПРИ, ф. № 341 РАК, оп.888, д. 170, л.5.

46. ОР РГБ, ф.204, к.302, ед.14, л.5-5об.

47. Тихменев П. А. Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий её до настоящего времени. – Ч. 2.- СПб., 1863. - Прил. .2, с. 137.

48. Znamenski A. A. Shamanism and Christianity. Native Encounters with Russian Ortodox Missions in Siberia and Alaska. 1820-1917. – Westport, 1999. – Р. 97.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Александр Зорин

У истоков Медной реки

(Индейцы-атна и борьба мехопромышленных компаний на Аляске)

Легенда индейцев-атна рассказывает о том, как однажды зимой юноша-сирота, которого растила его бабушка, ставил капканы в верховьях Медной реки у Бацульнета («Места Жареного Лосося»). Расставив ловушки, он возвращался уже назад, когда вдруг странные звуки донеслись до его слуха. Охотник замер: казалось, что кто-то плачет в самой чаще угрюмого заснеженного леса. Казалось, то были рыдания человека. В зимней таёжной тиши это звучало особенно жутко и юноша поспешил домой. Там он поведал бабушке о странном плаче, заверив: «Оно не было подобно голосу животных. Я слышал человека. Я слышал рыдающего человека». Старуха задумалась. До неё уже дошёл слух о странных чужаках, появившихся ниже по реке, там, где ручей Кинг-Сэлмон-Крик сливается с Коппер-Ривер (Медной рекой). Жуткие стоны в лесу несомненно были как-то связаны с их приходом. Поразмыслив. Она сказала обитателям стойбища: «Мой внук проверял ловушки внизу по реке, где остановились те люди, и он говорит, что вы должны быть настороже. Они могут придти сюда». Старая индеанка оказалась права. Следующим утром чужаки появились и в этом стойбище. Было это зимой 1794-1795 гг.{1}

Чужаками, нарушившими размеренное течение жизни в стойбищах верховых атна (гольцан, кольчан), были промышленные люди компании якутского купца П. С. Лебедева-Ласточкина. Жестокое соперничество с компанией Г. И. Шелихова в Кенайском и Чугацком заливах (зал. Кука и Принс-Вильям) вынуждало лебедевцев в погоне за драгоценной пушниной проникать всё дальше вглубь материка. Они бесстрашно забирались в глухие дебри аляскинской тайги, открывая неизвестные озёра, реки и горы, основывая промысловые заселения у устанавливая связи с неведомыми доселе племенами. Приток пушнины от этих «горных промыслов» упрочал положение компании и давал ей верный шанс одержать верх в борьбе с напористыми конкурентами. Особенно манили русских первопроходцев таинственные берега реки Медной. Привлекала сюда их не только пушнина, но и залежи самородной меди, давшие имя и реке, и обитавшему в её бассейне индейскому племени атна. Обосновавшись на о. Нучек (Хинчинбрук), лебедевцы получили прекрасную базу для продвижения вверх по течению Медной реки, а их опорные пункты в Кенайском заливе давали возможность проникнуть в страну атна старинной индейской торговой тропой по реке Суситне. Шелиховцы настороженно следили за опасными предприятиями своих конкурентов.

Партия, выступившая в рискованное путешествие к истокам Медной реки, насчитывала 11-13 человек. Во главе её стоял передовщик Самойлов. Личность его всё ещё остаётся загадочной для историков. Иногда его ошибочно соотносят с Константином Алексеевичем Самойловым, который, как известно, был доверенным лицом Г. И. Шелихова и начальствовал в поселении на о. Кадьяк.{2} Однако хорошо известно, что К. А. Самойлов скончался ещё в 1788 г., да и вряд ли возможен был переход его на сторону конкурирующей с шелиховцами компании. Среди шелиховцев, кстати, известен ещё и некий Григорий Самойлов, поступивший на службу в 1787 г.{3}, однако куда более вероятным представляется мнение Л. М. Пасенюка о том, что партию, ушедшую к Медной реке, возглавлял «кяхтинский цехавой» Пётр Самойлов. Этот человек давно уже служил в компании П. С. Лебедева-Ласточкина, вместе с его знаменитыми передовщиками Петром Коломиным и Амосом Балушиным участвовал в попытке открыть торговлю с японцами на Курилах. Весной 1792 г. он, наряду с Коломиным, Балушиным и мореходом Степаном Зайковым, подписал «указное повеление», которое воспрещало шелиховцам вести промысел в Кенайском и Чугацком заливах. А 10 июля 1794 г. на Нучеке «мореход Самойлов» встречался с главой шелиховской промысловой партии Егором Пуртовым: «просил чтоб дать им знание которых жил и тайонов колюжских взяты нами аманаты».{4}

Горный инженер П. П. Дорошин, проводивший исследования на Аляске в 1848-1852 гг., утверждал, будто Самойлов проник в верховья Медной в 1796 г. «со стороны Кенайского залива», то есть старой индейской тропой по Суситне.{5} Однако и дата, и маршрут похода указаны им явно неверно. Трагический финал экспедиции стал известен лебедевцам уже в мае 1795 г., а шелеховцы узнали о том в июне того же года. Подробности событий, сохранившиеся в русских и индейских источниках, единогласно указывают на то, что трагедия разыгралась среди зимы. А. А. Баранов, правитель шелиховской компании на Аляске, писал, что лебедевцы проникли в земли атна «из Чугач с Нучика», а именно на Нучеке повстречал Пуртов Самойлова в июле 1794 г. — несомненно как раз накануне выступления его в свой последний поход.{6}

Партия Самойлова двигалась на лодках вверх по течению Медной реки. Русских сопровождали индейские носильщики и проводники, набранные среди низовых атна (медновцев) и кенайцев — атапасков-танайна (де’найна). Взаимоотношения между ними не всегда оставались гладкими, чему виной был характер передовщика. Самойлов имел нрав буйный и крутой. Один из старожилов Аляски как-то поведал П. П. Дорошину о том, что «у Самойлова была красивая из жёлтой меди табакерка, которую один из медновцев уронил из байдары в воду. «Раскачайте-ка его, братцы, да киньте на быстрину: пусть поищет мою табакерку», — скомандовал Самойлов и дикарь погиб в реке».{7} С такими привычками немудрено было нажить себе врагов даже среди наиболее дружественно настроенных к лебедевцам индейцев.

Поздней осенью 1794 г. партия достигла устья Кинг-Сэлмон-Крик. Здесь располагалось небольшое стойбище верховых атна. Самойлов вызвал к себе местного вождя. Переводчиком в их беседе выступал пришедший с русскими кенаец К’юкет Та (Отец Что-то Купившего). Его истолкование ответов вождя оказалось таково, что передовщик пришёл в дикую ярость. По его приказу промышленные схватили главу стойбища и жестоко его отхлестали. Не скрывая рыданий, униженный вождь скрылся в лесу. Его стоянка, судя по всему, пришлась Самойлову не по вкусу. Для зимовки ему требовалось более удобное место. Его людям нужны были тёплая одежда, запасы продовольствия и заложники-аманаты для обеспечения своей безопасности. Всё это Самойлов намеревался получить в стойбище у Бацульнета — там, где жил молодой охотник со своей бабушкой.

Вождём этого стойбища был всеми уважаемый Йалниил Та (Отец Несущего Это). Легенда рассказывает, как русские (lazeni), явившись в селение, спросили: «Кто ваш вождь?» «Он наш вождь», — отвечали атна, указывая на Йалниил Та. «Приведите его к нам», — велели пришельцы. Предание не сохранило подробностей разговора между Самойловым и Йалниил Та. Скорее всего, передовщик сообщил ему о своём намерении провести зиму у Бацульнета, потребовал выдачи аманатов и обеспечения своей артели пищей. Переводил, как и прежде, К’юкет Та. Трудно сказать, что понял из его слов вождь и что он ответил, но собственные его речи в передаче хитрого толмача вызвали у Самойлова новую вспышку гнева. Судя по всему, переводчик представил ответ вождя, как грубый отказ, сопровождаемый угрозами в адрес пришельцев. Реакция передовщика была вполне предсказуема: дюжие промышленные повалили Йалниил Та животом на ближайший пень, связали и, сорвав одежду, принялись его сечь. «Делая это, вы ошибаетесь, знайте. Вы делаете это с Йалниил Та!» — кричал избиваемый. «Что он говорит?» — спросили русские у К’юкет Та. «Ничего, только «ай!» и «ой!» — отвечал коварный кенаец. А между тем слова вождя были отнюдь не случайны. Он назвал чужакам своё имя, тем самым бросив им вызов. «Использование атна личных имён есть вопрос сложного этикета», — комментирует этот эпизод Джеймс Кэри и добавляет, что другими словами вождь заявил: «Кто вы? Неужели ваши имена ценятся выше моего? Ведь я властен над этой страной!»{8} Но смысл слов Йалниил Та так и не был до конца понят русскими. Это имело роковые последствия.

Отхлестав Йалниил Та, лебедевцы «вошли в дом вождя. «Вы немедленно уходите», — сказали они людям. Они взяли у них [мужчин-атна] все луки и копья, что они имели. Они взяли их копья. Они выгнали их так, что они могли замёрзнуть, эти мужчины. Только женщин они взяли, именно женщин. Они взяли старух, взяли, как рабынь. Они прогнали только мужчин».{9} Слова индейского предания подтверждает и лейтенант флота Г. И. Давыдов. Он писал, что промышленные вызвали возмущение медновцев, отнимая у них меха и женщин. Из письма А. А. Баранова известно, что вместе с женщинами в заложники было взято и несколько детей.{10} Ограбленные и обезоруженные мужчины во глав со своим высеченным и опозоренным вождём уныло побрели вверх по Ручью Жареного Лосося (Танада-Крик), страдая на морозе без тёплой одежды. Они были озлоблены и жаждали мщения. Им было известно то, чего не знали оскорбившие их пришельцы — в семи милях к северу, у Маленького Лосося (Суслота), расположилось куда более крупное стойбище атна, воины которого, конечно, помогут им отомстить.

Тем временем артель Самойлова по-хозяйски расположилась в жилищах атна. Предание сообщает. Что «они убили некоторых собак и ободрали их», а потом велели женщинам выделать собачьи шкуры. Русским было неизвестно, что у атна существовало engii (табу) на работу с собачьими шкурами. Впрочем, вряд ли Самойлов стал бы считаться с «дикарскими суевериями», даже узнай он о таком запрете. Индеанки же проявили благоразумие: «они раздумывали над этим. Они обдумали это и выдубили их, эти собачьи шкуры».{11} Но самое неожиданное и удивительное было для этих женщин ещё впереди.

Разгневанные воины-атна готовились в Суслоте к войне. Они обратились за помощью к знахарям и шаманам. Старые ведуны «смешали вместе свои чары» и сказали воинам: «Попытайтесь сломать большущую ель. Если кровь и волосы выйдут из неё, то вы сможете осуществить свою месть». Так шаманы сказали им. Они пошли к большой ели и сломали её, и кровь, волосы с кровью, вышли из ели. «Теперь вы сотворите месть. Вы должны сделать подобно этому. Вы должны убить их», — сказали они».{12} Однако осуществить мщение немедленно после гадания атна не удалось. Они предпочли действовать наверняка и не стали пытаться напасть на обидчиков сгоряча. Они предпочли прислушаться к совету, который дал им неожиданно для всех толмач русской артели, кенаец К’юкет Та.

Судя по всему, обеспечив себя заложниками, Самойлов решил, что теперь он вполне может установить отношения с прочими окрестными индейцами. Все преимущества будут на его стороне. Они будут опасаться причинить ему вред, сами находясь в страхе за жизнь аманатов. Им не останется ничего иного, как покорно выполнять все его требования. Подобная система была отработана до совершенства всей долгой эпохой продвижения русских землепроходцев «встречь солнцу» и почти не давала сбоев. С целью закрепить достигнутый успех Самойлов, видимо, и послал К’юкет Та в ближайшее стойбище атна, о существовании которого ему стало известно от пленных женщин. Но ему было невдомёк, что кенаец решил использовать данное ему поручение в своих собственных целях. Для него то была удобная возможность установить контакт с разъярёнными атна, указать им их роль в задуманной толмачом игре. Когда он прибыл в стан у Суслоты, тут полным ходом шло обсуждение плана нападения на русских. Всех тревожила участь заложниц и смущала мощь огнестрельного оружия. «Убить их будет для нас «трудным мясом», — говорили друг другу воины. «Да, это будет трудное мясо, — подтвердил явившийся на их совет К’юкет Та, — Не делайте этого сейчас. Вы должны подождать». Так атна узнали, что у них появился тайный союзник в лагере врага.

К’юкет Та хорошо продумал свой коварный замысел. Сговорившись с воинами-атна, он привлёк к исполнению плана и пленных индеанок. Впрочем. Тут он, вероятно, действовал ещё более осторожно — известно, что некоторые пленницы сожительствовали с русскими и могли выдать план толмача своим белым мужьям. Но, так или иначе, готовящееся нападение удалось сохранить в строжайшей тайне. Ни Самойлов, ни его люди ничего не подозревали до самой последней ночи, когда пробил их последний час.

Под покровом ночной тьмы воины атна оцепили стойбище у Бацульнета. К’юкет Та через заранее проделанное отверстие передал им из хижины их копья и луки. Теперь русские оказались почти полностью обезоружены, так как женщины по наущению кенайца уже «вбили в русские ружья палки, так что те не могли стрелять. Многие из них не действовали. Ружья не стреляли».{13} Легенда сообщает также, что когда один из лебедевцев (видимо, что-то заподозрив) хотел выйти из зимовья с ружьём, К’юкет Та отговорил его от этой затеи и посоветовал лучше выглянуть в дымоход. Похоже, что у этого промышленного ружьё было исправно и выстрел из него мог напугать атна. Но русский послушался совета толмача и был наповал убит стрелой, пущенной из засады атна. Это происшествие — единственная подробность ночной резни, сохранившаяся в индейском предании.

Предание повествует, что после победы торжествующие воины собрались на вершине холма «с копьями, луками и оружием войны». Здесь они пропели военную песнь в честь своей удачи и в честь хитроумного К’юкет Та, советы которого помогли им достичь успеха. Они повторяли в песне его слова:

K’adii c’etsen’ ‘ekutsaas Теперь это будет трудное мясо

K’adii c’etsen’ nazelghaede Теперь мясо было убито

Yaa ‘aaaaaaaa

Yaa ‘aaaaaaaa

Затем воины срубили ель и, разложив огромный костёр, сожгли на нём тела убитых врагов. «Вот почему это место называется теперь c’ecenn’gha, «около пней». Пни там, где русских сожгли».{14} Индейское предание ничего не сообщает о судьбе Самойлова. По сведениям же русских источников, лебедевский передовщик был захвачен живым и умер под пытками. «Смерть ужасная, вначале выкололи глаза, потом всячески тиранили, потом удавили и бросили в реку», — сообщает лебедевский мореход С. К. Зайков.{15} О утоплении Самойлова вспоминал и собеседник П. П. Дорошина: «его также раскачали и хотели уже бросить в полынью,но он остановил их словами: «постойте, собаки, дайте табачку понюхать перед смертью». И дикари позволили ему понюхать табачку перед смертью».{16} О том, что Самойлова замучили до смерти упоминает и А. А. Баранов, а американский историк Г. Шевиньи утверждает, будто индейцы вырвали передовщику гениталии со словами: «Теперь ты уже не попробуешь наших женщин!» {17}

Так или иначе, но из всей лебедевской артели помимо предателя К’юкет Та уцелел лишь один раненый креол (так в Русской Америке называли потомков смешанных браков между русскими и аборигенами). Ускользнув от воинов атна во время ночной схватки, он, вооружённый одним копьём, побрёл вниз по реке. Он уже миновал Слану, когда его догнал К’юкет Та. Похоже. Что беглец так и не понял истинной роли кенайца в ночном нападении. Он видел в нём лишь товарища по несчастью. Но на деле толмач в тот миг был не более чем разведчиком атна, которые выслеживали раненого промышленного. К’юкет Та послал сопровождавшего его молодого воина в стойбище за подмогой, а сам убедил креола остановиться и развести костёр. Креол не хотел задерживаться и отдыхать среди бела дня, не желал разводить огня. Однако толмач сумел уговорить его. «Мы устали и должны остановиться здесь», — настаивал он. Костёр послужил хорошим ориентиром для преследователей. «Вечером от верховьев реки пришли копья, подобные морозным кристаллам», рассказывает легенда. Воины атна шагнули из-за деревьев к огню, подле которого жались два путника. «Я буду говорить с Народом Истоков», — произнёс креол и, опираясь на копьё, вышел на ресную отмель. Исход схватки был предрешён — «он был пронзён копьями. Только кровь осталась здесь».{18} «То хорошо, что вы сделали это», — удовлетворённо подвёл итог К’юкет Та. Забрав причитавшиеся ему подарки, он покинул страну атна. Его дело было сделано.

Не исключено, что именно он принёс весной весть о гибели экспедиции в лебедевскую крепость на Нучеке. Мореход С. К. Зайков сообщает о уничтожении артели Самойлова уже в письме от 19 мая 1795 г. А. А. Баранов узнал об этом будучи в Кенайском заливе, а позднее ему удалось получить уточнённые сведения и «точность этих показаний подтверждалась тем, что те же самые медновцы и кольчане приходили к Баранову и приносили промысла для промена, и вообще показывали дружеское расположение к русским» (точнее, к шелиховцам).{19}

Конечно, нельзя со всей определённостью заявить, что проводник-кенаец был специально подослан шелиховцами, чтобы погубить лебедевскую партию. Индеец вполне мог действовать, исходя из личных побуждений (достаточно припомнить эпизод с табакеркой). В более поздней истории Русской Америки известны случаи, когда проводники русских экспедиций намеренно подстрекали племена глубинных районов напасть на своих спутников только потому, что желали сохранить за собой все выгоды положения посредников при торговле между этими племенами и русскими. Но, в любом случае, несомненно одно — К’юкет Та изначально прилагал все усилия к тому, чтобы поссорить лебедевцев с атна и разжечь между ними смертельную вражду. Стоит также отметить и то «дружеское расположение», с каким атна приходили к шелиховским торговым постам, ничуть не страшась кары за убийство русских. Видимо, разница между лебедевцами и шелиховцами им была уже достаточно хорошо известна. Именно шелиховцам была в первую очередь наруку гибель Самойлова — это лишало их конкурентов возможности расширять сферу деятельности за счёт внутриматериковых районов. Баранов писал о этих трагических событиях с нескрываемым удовлетворением и насмешкой над неудачливыми соперниками: «из Чугач с Нучика забрались было [на Медную реку] 11 человек лебедевских удальцов, кои наделав многие пакости были все до одного тиранены и убиты, несмотря на то, что несколько детей того народа в аманатах находилось».{20} Использование индейцев в междоусобной борьбе было характерно и для мехоторговых компаний Канады, и для торгово-промысловых компаний Русской Америки. Об этом, применительно к вражде между Северо-Западной компанией и Компанией Гудзонова залива немало говорит в своих записках Джон Теннер.{21} С помощью союзных и зависимых кенайцев. Чугачей, алеутов, кадьякцев боролись между собой шелиховцы и лебедевцы.{22} Жертвой этой борьбы с полным правом можно считать и сгинувшую в медновской тайге артель Петра Самойлова.

...Народ Истоков долго обсуждал бурные события минувшей зимы. А когда приблизилась осень, у некоторых женщин, захваченных чужаками, появились на свет светловолосые и светлоглазые дети. Одним из них был крепкий мальчик, получивший прозвище Unaegge’ C’ilggeyi, Белые Глаза. Для кареглазых атна были удивительны его голубые глаза и светло-каштановые волосы. Мальчик вырос могучим воином. Все знали его свирепый нрав. Он прославился, как вождь Такол’иих Та, Отец Дневного Света над Водой. Спустя годы именно к нему обратились люди Народа Истоков, когда в их страну вновь явились чужаки-lazeni, братья тех, кого убили их отцы у Бацульнета...{23}

Примечания

1. Kari J. Two Upper Ahtna narratives of conflict with Russians // Russia in North America Proceedings of the 2nd International Conference on Russian America. Sitka, Alaska, August 19-22 1987. - Kingston-Fairbanks: The Limeston Press.-1990. P. 26.

2. Chеvigny H. Lord of the Alaska. -N.-Y., 1944.- Р. 132; Гринёв А. В. На берегах Медной реки: индейцы атна и русские в 1783-1867 гг. // Америка после Колумба: взаимодействие двух миров. М., 1992. - С. 50. Допущенная здесь ошибка была исправлена А. В. Гринёвым в принадлежащей его перу главе первого тома «Истории Русской Америки» (История Русской Америки. 1732-1867. Т. 1. Основание Русской Америки. 1732-1799 гг. - М: 1997. - С. 181).

3. АВПРИ, ф. РАК, оп.888, д. 881, л.41об-42.

4. Пасенюк Л. М. Русский зверобой в Америке. Майкоп, 1999. - С. 149; Тихменев П. А. Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий её до настоящего времени. Ч. 2.- СПб., 1863.- Прил. II. С. 41, 67.

5. Дорошин П. П. Из записок, ведённых в Русской Америке // Горный журнал.-1866.-№ 1.-С.387.

6. Тихменев П. А. Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий её до настоящего времени. Ч. 1.- СПб., 1861.- С. 52; Пасенюк Л. М. Русский зверобой в Америке. Майкоп, 1999. - С. 149; История Русской Америки. 1732-1867. Т. 1. Основание Русской Америки. 1732-1799 гг. - М: 1997. - С. 181.

7. Дорошин П. П. Из записок, ведённых в Русской Америке // Горный журнал.-1866.-№ 1.-С.387-388.

8. Kari J. Two Upper Ahtna narratives of conflict with Russians // Russia in North America Proceedings of the 2nd International Conference on Russian America. Sitka, Alaska, August 19-22 1987. - Kingston-Fairbanks: The Limeston Press.-1990. P. 26-27, 33.

9. Ibid. P. 26.

10. Давыдов Г. И. Двукратное путешествие в Америку морских офицеров Хвостова и Давыдова. Ч. 2.- СПб., 1812.- С.109; История Русской Америки. 1732-1867. Т. 1. Основание Русской Америки. 1732-1799 гг. - М: 1997. - С. 181.

11. Kari J. Two Upper Ahtna narratives of conflict with Russians // Russia in North America Proceedings of the 2nd International Conference on Russian America. Sitka, Alaska, August 19-22 1987. - Kingston-Fairbanks: The Limeston Press.-1990. P. 27.

12. Ibid.

13. Ibid. Р. 28.

14. Ibid.

15. Пасенюк Л. М. Русский зверобой в Америке. Майкоп, 1999. - С. 149

16. Дорошин П. П. Из записок, ведённых в Русской Америке // Горный журнал.-1866.-№ 1.-С.388.

17. Chеvigny H. Lord of the Alaska. -N.-Y.. 1944.- Р. 132.

18. Kari J. Two Upper Ahtna narratives of conflict with Russians // Russia in North America Proceedings of the 2nd International Conference on Russian America. Sitka, Alaska, August 19-22 1987. - Kingston-Fairbanks: The Limeston Press.-1990. P. 29.

19. Тихменев П. А. Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий её до настоящего времени. Ч. 1.- СПб., 1861.- С. 52; Пасенюк Л. М. Русский зверобой в Америке. Майкоп, 1999. - С. 149.

20. История Русской Америки. 1732-1867. Т. 1. Основание Русской Америки. 1732-1799 гг. - М: 1997. - С. 181.

21. Теннер Д. Тридцать лет среди индейцев. М., 1963. - С. 258-259.

22. История Русской Америки. 1732-1867. Т. 1. Основание Русской Америки. 1732-1799 гг. - М: 1997. - С. 164-196; Зорин А. В. Соперничество торгово-промысловых компаний в Русской Америке (1787-1797 гг.) // Вопросы истории. 1998. № 11-12. С. 151-156.

23. См.: Зорин А. В. Гибель экспедиции Серебренникова на Медной реке в июне 1848 г. // Первые американцы. 1999. № 5. С. 13-16.

Артемьев А. Р.

ВОССТАНИЕ ИНДЕЙЦЕВ (ТЛИНКИТОВ) В 1802 г.

Падение Михайловской крепости

В процессе освоения русскими людьми Северо-Западного побережья Америки и в период существования там Российско-Американской компании наиболее продолжительные и интенсивные контакты они имели с индейским племенем тлинкитов. По численности это племя было одним из самых больших на Северо-Западном побережье, а в пределах Русской Америки - крупнейшим. К сожалению, взаимоотношения русских с колошами, как они называли тлинкитов, не просто не сложились, а зачастую принимали кровавый характер. Наиболее трагические события имели место в 1802 году. Основным источником, повествующим о них, является работа К. Т. Хлебникова, недавно впервые после 1861 г. переизданная по более точной писарской копии с исправлениями автора {1}.

user posted image

Впервые русские встретились с тлинкитами в июне 1741 г., когда пакетбот второй Камчатской экспедиции "Св. Павел" под командованием капитан-командора А. И. Чирикова подошел к Юго-Восточному побережью Аляски. Однако прошла почти половина столетия, прежде чем в 1788 г. с о-ва Кадьяк туда была отправлена новая экспедиция на галиоте "Три Святителя" под командованием Д. И. Бочарова и Г. Г. Измайлова. Эта экспедиция вступила в непосредственный контакт с тлинкитами, вождям которых были вручены медные российские гербы. Принятие индейцами гербов было расценено русскими как добровольное подчинение. Ошибочность такого мнения стала очевидной в 1792 г., когда следующая экспедиция во главе с правителем Американской Северовосточной, Северной и Курильской компании Г. И. Шелихова и И. И. Голикова - А. А. Барановым подверглась неожиданному нападению тлинкитов. В ночь с 20 на 21 июня они атаковали лагерь русских на о-ве Нучек в Чугатском заливе. Бой продолжался несколько часов и показал русским, что тлинкиты являются серьезным противником: доспехи их успешно противостояли пулям и картечи, а боевые действия удивляли организованностью. В 1793 г. Баранов послал промысловую партию из 180 байдарок во главе с Е. Пуртовым к югу от Чугатского залива. Экспедиция доходила до залива Якутат, но вступить в контакт с индейцами русским не удалось. Только в следующем году отношения с тлинкитами были восстановлены. Новая партия из 500 байдарок во главе с Е. Пуртовым и Д. Кулакаловым достигла залива Якутат, где кадьякцы успешно промышляли бобров (каланов), а русские провели переговоры с вождями куанов Якутат и Акой {2}.

user posted imageuser posted imageuser posted image

Фотографии тлинкитов. относящиеся к началу XX века

Весной 1795 г. Баранов, выполняя предписание Шелихова, отправил в Якутат промысловую партию, а затем судно с людьми для устройства там поселения.

Однако ввиду нового конфликта с индейцами из-за промысловых угодий крепость и селение у залива Якутат были построены только летом 1796 года.

В августе- сентябре 1795 г. Баранов на галере "Ольга" отправился на юг и побывал в проливах архипелага Александра I и возле о-ва Ситха, где встречался с тлинкитами и торговал с ними. Там он узнал, "что сии народы многолюдны, сильны, дерзки и, имея склонность к мене и торговле, сделались промышленные и трудолюбивы. Они способны перенимать обычаи Европейские и при врожденной смышленности и уме скоро принялись за огнестрельное оружие. Он предвидел, что нелегко будет занять места, ими населенныя, и стоит великого труда покорить их. Но чем более представлялось препятствий и затруднений в завладении теми местами, тем сильнее возпламенялось в нем желание преодолеть сии трудности". Автор этих строк К. Т. Хлебников, в течение 15 лет (1817- 1832 гг.) исполнявший обязанности помощника Главного правителя Российско- Американской компании, приводит далее выдержку из одного представления Баранова правлению компании в Санкт-Петербург: "Мест по Америке далее Якутата много, кои бы для будущих польз отечества занимать россиянам давно б следовало в предупреждение европейцев, из коих англичане основали на тех берегах до самой Нутки весьма выгодную торговлю, ежегодно приходя несколькими судами, платят за продукты американцам весьма щедро; променивают огнестрельное оружие и снарядов множество, чем те народы гордятся. Но мужество и неустрашимость потребны к преодолению первых только затруднений, чего в российском народе всегда найти надеяться можно. Хвалы достоин подвиг обратиться по Америке к Нутке и доставить тем честь государству, которому мы жизнию и покоем жертвовать по присяге и совести обязаны". Эта цитата достаточно ярко характеризует человека, которого акад. Н. Н. Болховитинов назвал наряду с Г. И. Шелиховым и Н. П. Резановым "настоящим строителем империи, одним из последних, кто попытался осуществить свою программу в этом районе на практике" {3}.

В 1797 и 1798 гг. алеуты с о-ва Кадьяк на байдарках доходили до Ситхи и добывали в каждой экспедиции около 2 тыс. бобровых шкур. Партии алеутов состояли, обычно, из 250-300 байдарок во главе с двумя-тремя русскими промысловиками. Успешные походы побудили Баранова к решению "во что бы то ни стало" основать на Ситхе поселение. В апреле 1799 г. туда была отправлена для промысла партия алеутов на 550 байдарках, а 7 июля на галере "Ольга" прибыл правитель компании. Туда же вскоре пришли бриг "Екатерина" и пакетбот "Орел", на борту которого находился назначенный начальником будущего поселения опытный промышленник В. Г. Медведников с людьми. Партия алеутов не дождалась их и двумя днями раньше отправилась с добычей в 1500 шкур обратно на Кадьяк. Баранов осмотрел окрестности и, выбрав удобное место, одарил местных индейцев "и испросил согласия их на постройку укрепления", пообещав взамен защиту от соседей. Для строительства крепости, помимо людей, прибывших с Медведниковым, были задействованы 50 алеутов и команда "Екатерины". По словам Баранова, сначала был возведен "большой балаган, в который сгрузили с судов и клали приготовляемый корм, потом баню небольшую черную; ...потом состроили двухэтажную с двумя будками на 8 саженях длины и 4 ширины казарму и для алеутов "кажимы". Крепость получила название Св. Архистратига Михаила. Однако уже в 1802 г. И. А. Кусков в донесении А. А. Баранову именует ее Ново-Архангельской {4}.

Практически одновременно с основанием Михайловской крепости 8(19) июля 1799 г. император Павел! утвердил окончательный вариант правил и привилегий Российско- Американской компании на 20 лет вперед. Вместо частной компании Шелихова - Голиковых было создано монопольное объединение для успешного противодействия иностранной экспансии и прочного овладения Северо-Западом Америки, находящееся под прямым контролем правительства {5}.

Осенью Баранов отправил суда, за исключением своей галеры, обратно, оставив для подвоза продуктов только 60 байдарок с алеутами. В течение зимы он ближе познакомился с тремя ситхинскими тойонами - Скаутлелтом, Скаатагечем и Коухканом. Особо обласкан был главный из них - Скаутлелт, которому был вручен медный российских герб и Открытый лист от 25 марта 1800 года. В нем было записано, что занятое русскими под крепость место уступлено тойоном и его родом добровольно за плату и что тойон изъявил свою преданность России, за которую русские обещают снабжать его товарами и защищать от нападений соседей. Тем не менее уже зимой главный правитель заметил перемену в поведении тлинкитов. Он по- прежнему регулярно приглашал к себе в крепость и одаривал тойона Скаутлелта и других старшин, разрешал им с алеутами устраивать "пляски". Однако в ходе этих увеселений у индейцев несколько раз, а чаще других - у племянника главного тойона Котлеяна, были обнаружены скрытые под плащами кинжалы, что, правда, было объяснено обыкновением носить при себе оружие. В одном из своих сочинений Хлебников писал, что тлинкиты хотели "поразить Баранова как главу, а потом уже намеревались приступить к общему истреблению русских". Но в его последующих описаниях этих событий такая версия отсутствует {6}.

22 апреля 1800 г. главный правитель покинул Ситху, поручив управление крепостью Медведникову. Сохранилось наставление Баранова Медведникову, датированное 19 апреля, "о необходимости укрепления экономического и политического положения компании" и о "ласковом" отношении к туземному населению. В нем он рекомендует во избежание "враждебных покушений... сносить терпеливо маловажные досады, от грубости и невежества народов происходящие,.. ни малейшей вещи от них без торгу, а кольми паче без зарплаты брать или присваивать всемерно удерживаться и никому не позволять". Особое гостеприимство правитель велел оказывать местным тойонам, которых следовало "кормить, хотя одних без команды, ежели корму не предвидите в достатке, а когда много - и с командами", а также "маленькими подарками приласкивать, ежели судно сюда придет и доставит товарных вещей, но лучше не помногу, а чаще, ибо они забывают вскоре (о) благодеянии и не знают благодарности". Вместе с тем Баранов настоятельно требовал от Медведникова сохранять бдительность в отношении индейцев и "во множестве и с пляскою их в казарму отнюдь не впущать", а также "много или мало их придет иметь неприметное им примечание, нет ли в байдарках огнестрельных и других вредоносных орудий и при них под одеждою скрытых копий". Он велел поставить большие пушки по будкам и держать их в боевой готовности. Одну пушку, или единорог, правитель приказал поставить и всегда держать в казарме. Кроме того, Баранов наказал постоянно иметь достаточный запас патронов, выставлять часовых и никого не отпускать в лес без ружей.

В 1801 г. на Ситху вновь был отправлен бриг "Екатерина", а также партия алеутов на 470 байдарках. Экспедиция во главе с ближайшим помощником Баранова - Кусковым обошла вокруг острова. Было добыто более 400 бобровых шкур, которые на бриге отправили на Кадьяк.

Весной 1802 г. в Михайловской крепости под начальством Медведникова находилось 29 человек русских, 5 американцев с судна "Хэнкок", оставшихся на Ситхе, около 200 алеутов и несколько десятков кодьякских женщин, бывших в замужестве за русскими и алеутами, а также их дети. В мае Медведников отправил 90 байдарок во главе с И. Урбановым на промысел бобров в Кековский залив. В составе партии, помимо алеутов, были еще двое русских - А. Карпов и А. Кочесов, а также один американец. Чуть позже, 10 июня, на промысел сивучей ушла маленькая партия, состоящая из восьми алеутов, трех американцев и пяти русских во главе с В. Кочесовым. После этого в гарнизоне осталось всего 21 русский, один американец, десятка два больных алеутов и около 50 женщин и детей. По словам Хлебникова, Медведников был уверен в дружественном отношении тлинкитов, хотя и знал по слухам о замыслах индейцев отомстить за своих родственников, убитых алеутами в прошлом году. Однако в стенах крепости он чувствовал себя в безопасности и полагал, что колоши, возможно, собираются напасть на партию, следующую из Кадьяка {8}.

Среди исследователей нет единства в вопросе о дате нападения индейцев на Михайловскую крепость. Это принято объяснять разночтениями источников. Действительно, один из очевидцев событий А. Плотников полагал, что трагедия случилась "июня около 24 числа а которого совершенно не упомню в праздничный только день". По данным Хлебникова, крепость пала "в воскресный день 18 или 19 июня". Согласно же рассказу одного из спасшихся кадьякцев, он отправился в составе партии В. Кочесова промышлять сивучей 10 июня, а примерно через неделю при возвращении обратно партия подобрала одного из оставшихся при поселении кадьякцев, который сообщил "о случившемся вчерашнего дня несчастии". Последнее известие привело А. В. Гринева к заключению, что "16 или 17 числа индейцы разорили Михайловскую крепость". Два из трех приведенных выше источников

называют датой рождения крепости воскресенье, а им было 15 июня. Крепость не могла быть захвачена ни в следующее воскресенье 22 июня, ни 24 июня, как сообщал Плотников, поскольку уже 19-го посланные Кусковым на шести байдарках партовщики застали ее сожженной {9}.

15 июня 1802 г., в воскресенье, утром из крепости отлучились трое русских. П. Кузмичев и Д. Изохтин отправились на байдарке ловить рыбу, а Тараданов уплыл стрелять нерп. После полудня, незадолго до нападения индейцев, к запору на речке ушел Е. Рыбалов и совсем перед нападением "часу во втором" также к речке для осмотра телят направился Плотников. Таким образом, в момент атаки в крепости находились 16 боеспособных русских промысловиков и один американец, о чем тлинкитам, по-видимому, было известно от живущих в крепости индейских женщин. По словам Хлебникова, "вдруг и во множестве, но тихо и без шуму выступили из непроницаемой густоты леса, вооруженные ружьями, копьями и кинжалами. Лица их, по природе зверского вида, были испещрены красною и другими красками, всклокоченные волосы набиты перьями и усыпаны орлиным пухом; у некоторых были надеты грубыя маски, изображающия фигуры хищных зверей, с оскаленными зубами и других вымышленных чудовищных животных {10}.

Нападение было неожиданным, и несмотря на тревожных крик часового двое русских, С. Мартынов и Клохтин, не успели вбежать в казарму и погибли первыми. Остальные заперлись в этом главном здании крепости, которое имело два этажа с сенями, балконом и погребом. Вход на второй этаж был с улицы, а у дверей нижнего стояла пушка. В начале атаки Медведников успел спуститься с верхнего этажа на первый, где вместе с восемью русскими и американцем попытался организовать оборону казармы. Тем временем тлинкиты сбили с окон ставни, вышибли двери сеней и, прорубив дыру в двери казармы, открыли ружейный огонь во все эти отверстия. Уже их первыми выстрелами был убит И. Маланьин и ранены Г. Тумакаев, Е. Овдин и Медведников.{11}

Защитники крепости отвечали огнем на огонь, но их было слишком мало. Индейцы сломали двери и попытались ворваться в казарму, но раненый Тумакаев выстрелом из пушки поразил некоторых из них и заставил отпрянуть. К сожалению, на первом этаже оказалось недостаточно пороха и ядер, поэтому А. Шанин прорубил потолок, чтобы достать их с верхнего этажа казармы. Однако там уже полыхало пламя, которое сразу же проникло и вниз. Когда огонь усилился, женщины и дети поспешили укрыться в подвале, но дверь, ведущая оттуда на улицу, вылетела от нового выстрела пушки, и они вынуждены были выйти на крепостной двор, где их захватили и отвели на свои каноэ колоши. Оставшиеся в казарме русские защищались, пока дым и жар от огня не стали нестерпимыми, а затем начали выпрыгивать из горящего здания на улицу, где, по словам К. Пиннуин, жены русского З. Лебедева, индейцы подхватывали их на копья. Наблюдавший за взятием крепости со стороны Плотников видел, как с балкона бросился на землю и побежал в лес заместитель Медведникова, староста артели промышленников П. Наквасин. Увы, он споткнулся, и подбежавшие тлинкиты подняли его на копья, а затем отрезали ему голову. Выскочившего из нижнего этажа казармы Кабанова индейцы также закололи. Нападением руководил коварный "друг Баранова" тойон Скаутлелт (русские звали его Михаиле), который стоял на пригорке напротив дома правителя. По его зову из- за мыса на помощь осаждавшим подплывали все новые и новые воины на каноэ, число которых превышало 60. Общее же количество индейцев, участвовавших в бойне, составляло, по мнению Хлебникова, более 1 тыс. человек, а по подсчетам А. В. Гринева, - около 1,5 тысяч. Тлинкиты вынесли из горящей казармы бобровые шкуры, а также принадлежавшие погибшим вещи и загрузили их в лодки. После этого все остальные постройки крепости - сарай, балаган, поварня, скотная изба, баня, караульная будка на вышке и готовое к спуску на воду небольшое судно - были тоже сожжены {12}.

На следующий день вблизи крепости появились байдарки партии В. Кочесова, возвращавшейся с промысла сивучей. Они подобрали одного из оставшихся в живых кадьякцев, который едва успел сообщить о случившемся несчастии, как показались плывущие к ним каноэ с индейцами. После неудачной попытки уйти в море портовщики бросили одну из байдарок и, пересев в другую, под парусом и на веслах достигли берега. Здесь А. Батурину и трем кадьякцам удалось скрыться. Другие вынуждены были отстреливаться и погибли, а двое, В. Кочесов и А. Евглевский, ранеными попали в плен. Тлинкиты увезли их к себе и зверски умертвили. По словам Хлебникова, "варвары не вдруг, но по временно отрезывали у них нос, уши и другие члены их тела, набивали ими рот и злобно насмехались над терзаниями страдальцев". Кочесов "не мог долго переносить боли и был счастлив с прекращением жизни, но несчастный Евглевский более суток томился в ужаснейших мучениях" {13}.

Через неделю после падения крепости в Ситхинский залив зашел бриг "Юникорн" английского капитана Г. Барбера. Он подобрал двоих спасшихся русских - Плотникова и Батурина, а также нескольких алеутов. На следующий день они попросили у капитана Барбера каркас, чтобы съездить на место поселения. Там они нашли тела своих товарищей без голов и похоронили их. Спустя три дня на борт судна прибыл тойон Скаутлелт с племянником Котеляном, особо отличисшимся при уничтожении русского поселения, и "девкой колошкой", которая прежде была в услужении у погибшего в побоище промысловика П. Кузмичева. По просьбе Плотникова и Батурина Барбер арестовал индейцев и потребовал возвращения захваченных ими в крепости пленных, а также бобровых шкур. Скаутлелт вынужден был приказать сопровождавшим его тлинкитам исполнить желание капитана. Однако они стали привозить пленниц на корабль по одной, в ответ на что Барбер велел приготовить для Скаутлелта петлю и пригрозил тому смертью или доставкой на Кадьяк. Тем временем в гавань пришли два американских корабля, одним из которых командовал капитан Эббетс, уже бывавший здесь и лично знавший Баранова и многих русских. По договоренности между собой капитаны судов открыли огонь из пушек и потопили картечью индейские каноэ, когда те в очередной раз окружили их. Несколько колошей при этом попали в плен на корабль Эббетса и были обменены им на захваченных индейцами женщин. С последней партией людей и бобровых шкур тлинкиты вернули также русского - Тараданова. Всех вырученных пленных: трех русских, двух алеутов, а также 16 женщин и детей Барбер доставил на Кадьяк, где за сумму в 10 тыс. руб. пушными товарами передал их Баранову {14}.

Почти одновременно со взятием Михайловской крепости, в ночь с 19 на 20 июня, индейцы уничтожили в районе пролива Фредерик "ситхинскую" партию. Согласно описанию Хлебникова, основанному на рассказах участников событий, колоши "во мраке ночи подойдя на близкое расстояние, быстро осмотрели стан и потом с криком бросились на сонных, не дали им времени подумать о защите и почти наповал истребили их пулями и кинжалами". В учиненной индейцами бойне погибли 165 алеутов и двое русских, спаслись только начальник партии И. Урбанов и 22 алеута. Таким образом, из всего гарнизона Михайловской крепости остались в живых всего 46 человек. Еще раньше, 23 мая, невдалеке от Якутата возле устья р. Алсек, после ряда провокаций тлинкиты напали на партию Кускова, состоявшую из 900 алеутов и более десятка русских промысловиков. Атаку отбили с незначительным уроном с обеих сторон. Партия потеряла трех человек убитыми, еще трое были ранены; у индейцев было 10 погибших и много раненых. Восстание 1802г. было самым массовым выступлением индейцев за всю историю Русской Америки, объединившим, согласно подсчетам Гринева, аборигенов на территории, примерно, в 120 тыс. кв. км с населением не менее 10 тыс. человек {15}.

В литературе давно обсуждается вопрос о причинах столь резкого нарушения казалось бы довольно мирных русско-тлинкитских отношений. Представляется несомненным, что главной из них было столкновение экономических интересов индейцев и Российско- Американской компании. Возглавляемые русскими партии алеутов развернули на исконных тлинкитских территориях слишком интенсивный промысел каланов, шкуры которых были основным товаром индейцев в торговле с англичанами и американцами. Однако в дальнейшем оказалось, что взаимное непонимание между русскими и тлинкитами было значительно более глубоким, и именно отсутствием комплиментарности, как называет Л. Н. Гумилев подсознательную взаимную симпатию членов этнических коллективов, объясняет он последовавшую в конце концов продажу Россией Аляски Североамериканским Соединенным Штатам {16}.

Сходной точки зрения придерживается Болховитинов, по свидетельству которого племя тлинкитов так и не подчинилось власти Российско-Американской компании, что хотя "и не отмечалось в официальных документах, однако было одним из глубинных факторов, почему склонились к продаже Аляски". В монографическом исследовании Гринева убедительно показано, что духовная культура тлинкитов в период существования Русской Америки почти не испытала европейского влияния. За всю историю взаимоотношений начальное образование получили не более 20 индейцев, тогда как среди алеутов, которых Гумилев им противопоставляет, количество грамотных исчислялось сотнями человек. Языковые заимствования в современном языке тлинкитов ничтожно малы и составляют лишь девять слов. Не имела успеха в среде аборигенов Аляски и христианская проповедь. Всего около 500 тлинкитов приняли православие за весь период Русской Америки, в то время как среди алеутов, по ведомости 1860 г. насчитывалось 4391 христиан {17}. Неслучайно поэтому тлинкиты и алеуты всегда питали друг к другу ненависть, не раз отмечавшуюся исследователями и, по-видимому, связанную с разным менталитетом этих этносов.

Примечания

1. ГРИНЕВ А. В. Индейцы тлинкиты в период Русской Америки (1741 -1867гг.). Новосибирск. 1991, с. 23, 28; ХЛЕБНИКОВ К. Т. Первоначальное поселение русских в Америке. Материалы для истории русских заселений по берегам Восточного океана. Вып. IV. СПб. 1861; его же. Историческое обозрение о занятии острова Ситхи с известием о иностранных кораблях. В кн.: АРТЕМЬЕВА. Р. Из истории освоения русскими острова Ситха (Баранова). Прил. I. Владивосток. 1994.

2. ТИХМЕНЕВ П. А. Историческое обозрение образования Российско- Американской компании и действий ее до настоящего времени. Ч. 2. СПб. 1863, прил., с. 37-38, 64-65.

3. ХЛЕБНИКОВ К. Т. Жизнеописание Александра Андреевича Баранова, Главного правителя Российских колоний в Америке. СПб. 1835, с. 30 32; БОЛХОВИТИНОВ Н. Н. Завещание Н. П. Резанова. - Вопросы истории, 1994, N 2, с. 166.

4. ХЛЕБНИКОВ К. Т. Русская Америка в "записках" Кирила Хлебникова: Ново- Архангельск. М. 1985, с. 42 43; его же. Историческое обозрение о занятии острова Ситхи, с. 13-14; К истории Российско-Американской компании. Сб. док. м-лов. Красноярск. 1957,с.114.

5. Россия и США: становление отношений. 1765 - 1815. М. 1980, с. 225; ОКУНЬ С. Б. Российско-Американская компания. М. -Л. 1939, с. 39; БОЛХОВИТИНОВ Н. Н. Становление российско-американских отношений: 1775 1815. М. 1966. с. 305; ФЕДОРОВА С. Г. Русское население Аляски и Калифорнии: конец XVIII века 1867 г.М. 1971, с. 121 - 122.

6. ХЛЕБНИКОВ К. Т. Жизнеописание Александра Андреевича Баранова, с. 53-56.

7. К истории Российско-Американской компании, с. 95 98.

8. ХЛЕБНИКОВ К. Т. Историческое обозрение о занятии острова Ситхи, с. 16; ТИХМЕНЕВ П. А. Ук. соч., с. 175, 176, 179.

9. ГРИНЕВ А. В. Ук. соч., с. 121; ТИХМЕНЕВ П. А. Ук. соч., с. 174; ХЛЕБНИКОВ К. Т. Историческое обозрение о занятии острова Ситхи, с. 16; К истории Российско- Американской компании, с. 121, 114 115.

10. ТИХМЕНЕВ П. А. Ук. соч., с. 175, 179; ХЛЕБНИКОВ К. Т. Историческое обозрение о занятии острова Ситхи, с.16.

11. ТИХМЕНЕВ П. А. Ук. соч., с. 174- 175, 179.

12. ХЛЕБНИКОВ К. Т. Историческое обозрение о занятии острова Ситхи, с. 17; ГРИНЕВ А. В. Ук.соч.,с. 122.

13. ХЛЕБНИКОВ К. Т. Историческое обозрение о занятии острова Ситхи, с. 18; К истории Российско-Американской компании, с. 121 122.

14. ТИХМЕНЕВ П. А. Ук. соч., с. 177 178; ХЛЕБНИКОВ К. Т. Историческое обозрение о занятии острова Ситхи, с.18-19.

15. ХЛЕБНИКОВ К. Т. Историческое обозрение о занятии острова Ситхи, с. 19-20; его же. Русская Америка в неопубликованных записках К. Т. Хлебникова. Л. 1979, с. 25; К истории Российско-Американской компании, с. 108 - 110: ГРИНЕВА. В. Ук. соч., с. 124.

16. ИСТОМИН А. А. Русско-тлинкитские контакты (XVIII XIX вв.). Исторические судьбы американских индейцев. М. 1985, с. 147; ГРИНЕВА. В. Ук. соч., с. 118; ГУМИЛЕВ Л. Н. География этноса в исторический период. Л. 1990, с. 167.

17. "Против истины не грешил... ". Русская Америка, 1993, N 1, с. 9; ГРИНЕВ А. В. Ук. соч., с. 221-234; ФЕДОРОВА С. Г. Ук. соч., с. 240.

Share this post


Link to post
Share on other sites

А.В. Зорин

РУССКО-ТЛИНКИТСКИЕ ВОЙНЫ

ИНДЕЙЦЫ ТЛИНКИТЫ И ИХ СТРАНА

Продвигаясь на юг вдоль материкового побережья Аляски в поисках более богатых промысловых угодий, русские партии охотников на морского зверя постепенно приближались к территории, заселённой индейцами-тлинкитами - одним из наиболее могущественных и грозных племён Северо-Западного побережья Северной Америки. Русские называли их колошами (колюжами). Имя это происходит от обычая тлинкитских женщин вставлять в разрез на нижней губе деревянную плашку - калужку, отчего губа вытягивалась и отвисала. "Злее самых хищных зверей", "народ убийственный и злой", "кровожаждущие варвары" - в таких выражениях отзывались о тлинкитах русские первопроходцы. И на то у них были свои причины.

К концу XVIII в. тлинкиты занимали побережье юго-восточной Аляски от залива Портленд-Канал на юге до залива Якутат на севере, а также прилегающие острова архипелага Александра. Скалистые материковые берега этих мест изрезаны бесчисленными глубокими фьордами и заливами, высокие горы с вечными снегами и ледниками отделяли страну тлинкитов от внутриматериковых районов, где обитали атапаски, а дремучие, в основном хвойные леса покрывали, словно косматой шапкой, многочисленные гористые острова. Страна тлинкитов делилась на территориальные подразделения - куаны (Ситка, Якутат, Хуна, Хуцнуву, Акой, Стикин, Чилкат и др.). В каждом из них могло быть несколько крупных зимних деревень, где проживали представители различных родов (кланов), принадлежавших к двум большим фратриям племени - Волка/Орла и Ворона. Эти кланы - киксади, кагвантан, дешитан, тлукнахади, текуеди, нанъяайи и т.д. - нередко враждовали между собой. Именно родовые, клановые связи и были наиболее значимыми и прочными в тлинкитском обществе. Численность тлинкитов к началу XIX в. составляла, вероятно, более 10 000 человек.

Селения тлинкитов включали в себя от четырёх-пяти до двадцати пяти больших дощатых домов, стоящих чередой вдоль берега моря или реки фасадами к воде. Дома имели каждый своё имя (Дом Касатки, Дом Звезды, Дом Костей Ворона и пр.), которое зависело от родового тотема, местоположения, размеров. При постройке или перестройке дома приносились человеческие жертвы - под его опорными столбами закапывались тела убитых рабов. Фасады и внутренние перегородки украшались резьбой, перед входом иногда ставились тотемные столбы.

Достаточно далеко, как и у многих других племён Северо-Западного Побережья, зашло у тлинкитов социальное расслоение общества. В каждом куане имелись свои люди высокого ранга, анъяди, простолюдины - тлинкит или канаш-киде, и рабы. Власть вождей, однако, была невелика. Важным фактором для определения статуса человека служили благородство происхождения и богатство, которое раздавалось на устраиваемых им потлачах - церемониальных пиршествах с раздачей подарков. Несмотря на свою воин-ственность, отмечаемую всеми ранними путешественниками и исследователями, тлинкиты вовсе не были примитивными дикарями-грабителями. То был народ не только воинов, но и охотников, рыбаков, ремесленников, торговцев. Куаны, населённые соперничающими кланами, соединялись между собой прочными торговыми связями. Главную же роль в жизни тлинкитов играл морской промысел. Вся их жизнь, как и жизнь прочих прибрежных племён, была тесно связана с морем и полностью зависела от него.

ВОЙНА И МИР НА СЕВЕРО-ЗАПАДНОМ ПОБЕРЕЖЬЕ

Каждый мужчина-тлинкит постоянно готовился к войне и подготовка эта велась с самого раннего детства. Уже с трёхлетнего возраста тела мальчиков закалялись ежедневными купаниями в холодной воде, а периодические порки приучали их терпеливо переносить боль. Труды практически всех исследователей, записки путешественников и собственные родовые предания тлинкитов свидетельствуют о том, что война занимала в их жизни одно из важнейших мест. Однако при этом война всегда оставалась частным делом того или иного клана, куана или, в крайнем случае, коалиции нескольких из них.

Война обычно вырастала на почве кровной мести, а вызывал её ряд причин: убийство (зачастую на почве ревности), за которое не было уплачено достойной виры; оскорбление и ранение в ссоре; вторжение в чужие охотничьи угодья и спор из-за добычи; походы предпринимались также с целью грабежа и захвата рабов (в основном на юг) или для защиты своих торговых интересов. Межклановые войны могли быть остановлены лишь при достижении равновесия потерь или же путём уплаты выкупа за ещё неотмщённых погибших. Жизнь вождя равнялась нескольким жизням людей иного общественного положения.Самым распространённым среди тлинкитов оружием и неотъемлемой принадлежностью каждого мужчины был кинжал. Он постоянно носился в ножнах из жёсткой кожи, которые вешались на шею на широком ремне. К оружию ближнего боя относились также копья и палицы. Палицы, изготовлявшиеся из дерева, камня, кости и даже металла, применялись тлинкитами сравнительно редко. Копья использовались равно и на войне, и на охоте (особенно медвежьей). Они не метались, но вонзались в противника в рукопашной схватке.

Подобно копью, лук также использовался и на войне, и на охоте, но на войне гораздо реже. Это объясняется отчасти тем, что тлинкиты обычно нападали на противника на рассвете, когда эффективность стрельбы из лука была минимальной. К тому же тлинкитские воины предпочитали рукопашную схватку, в которой не было места для лука и стрел. Известны, однако, факты применения этого оружия во время "морских битв" на каноэ, когда для защиты от стрел был разработан целый ряд специальных манёвров. При стрельбе лук держался горизонтально - также, возможно, чтобы удобнее было целиться с борта каноэ. Позднее, однако, лук был быстро вытеснен широким распространением огнестрельного оружия, которое закупалось у европейских и американских морских торговцев. Известны даже случаи использования тлинкитами пушек. Тело тлинкитского воина было надёжно защищено против всех видов известного ему оружия. Шлем вырезался из древесного узла или корня, изображая собой лицо человека или морду животного, раскрашивался или покрывался шкурой, украшался инкрустацией из меди и раковин, пучками человеческих волос. Шлем одевался на голову поверх меховой шапки и крепился под подбородком кожаными ремешками. Шею и лицо до уровня глаз покрывал воротник-забрало, который поддерживался на месте петлёй или продолговатой деревянной пуговицей, зажатой в зубах воина.

Подобно копью, лук также использовался и на войне, и на охоте, но на войне гораздо реже. Это объясняется отчасти тем, что тлинкиты обычно нападали на противника на рассвете, когда эффективность стрельбы из лука была минимальной. К тому же тлинкитские воины предпочитали рукопашную схватку, в которой не было места для лука и стрел. Известны, однако, факты применения этого оружия во время "морских битв" на каноэ, когда для защиты от стрел был разработан целый ряд специальных манёвров. При стрельбе лук держался горизонтально - также, возможно, чтобы удобнее было целиться с борта каноэ. Позднее, однако, лук был быстро вытеснен широким распространением огнестрельного оружия, которое закупалось у европейских и американских морских торговцев. Известны даже случаи использования тлинкитами пушек. Тело тлинкитского воина было надёжно защищено против всех видов известного ему оружия. Шлем вырезался из древесного узла или корня, изображая собой лицо человека или морду животного, раскрашивался или покрывался шкурой, украшался инкрустацией из меди и раковин, пучками человеческих волос. Шлем одевался на голову поверх меховой шапки и крепился под подбородком кожаными ремешками. Шею и лицо до уровня глаз покрывал воротник-забрало, который поддерживался на месте петлёй или продолговатой деревянной пуговицей, зажатой в зубах воина.

Кираса имела несколько разновидностей. Она изготовлялась из дощечек или комбинации дощечек и палочек, которые скреплялись вместе и оплетались тонко скрученн-ми нитями сухожилий. Отдельные части доспехов скреплялись кожаными связками. Руки от запястий до локтевого сгиба защищали наборные деревянные наручи. Такие же дощатые наголенники прикрывали ноги от колен до подъёма ступни. Деревянные доспехи могли носиться в сочетании с кожаными. Кожаные рубахи-безрукавки достигали бедра, а иногда спускались и ниже колен. Они состояли из одного или нескольких слоёв шкур морского льва, лося или карибу. Многослойными бывали и боевые плащи. Подобные доспехи изготовлялись из сложенной вдвое шкуры, в которой сбоку прорезали отверстие для левой руки, а верхние края скрепляли, оставляя отверстие для головы. Защищённая левая сторона подставлялась врагу в бою, особенно во время поединка на ножах. Внешняя поверхность расписывалась тотемными символами. Кинжалы, палицы, а также боевые шлемы и ружья, подобно домам и каноэ, получали особые названия (например, кинжал Касатка, шлем Шапка Ворона и пр.).

Для сравнения следует отметить, что подчинённые РАК эскимосы и алеуты, составлявшие большую часть промысловых партий и боевых ополчений Компании, в основном применяли в бою то же оружие, что и на промысле. По наблюдениям Ю.Ф.Лисянского, "кадьякское оружие состоит в длинных пиках, гарпунах и стрелках, которыми промышляются морские звери : Когда жители вели войну между собою, то вооружались большими луками ... и стрелами с аспидными или медными носками ... Здешние стрелки бросаются с узких дощечек (правою или левою рукою), которые держать должно указательным пальцем с одной стороны, а тремя меньшими с другой, для чего вырезаются ямки. Они кладутся перяным концом в небольшой желобок, вырезанный посреди вышеозначенной дощечки, и бросаются прямо с плеча". Огнестрельное оружие туземным союзникам РАК доверялось лишь в исключительных случаях. Вооружение самих русских промышленных также отнюдь не превосходило тлин-китских арсеналов ни численно, ни качественно. В 1803 г. укрепления РАК были снабжены медными единорогами (чугунных пушек, как отмечает К.Т. Хлебников, "было весьма немного"), а на вооружении артелей и гарнизонов находилось в общей сложности до 1 500 "ружей, винтовок и штуцеров". Относительно сравнительного достоинства огнестрельного оружия тлинкитов и русских, красноречиво свидетельствуют слова Н.П. Резанова, который в 1805 г. писал о колошах: "У них ружья английские, а у нас охотские, которые по привозе отдаются прямо в магазины в приращение капитала Компании и никогда никуда за негодностию их не употребляются".

Поскольку снабжение колоний оружием осуществлялось нерегулярно и без опре-делённой программы, то вооружение служащих Компании было зачастую весьма пёстрым. К судну В.М. Головнина в 1810 г. подъехали промышленные "вооружённые саблями, пистолетами и ружьями"; начальник якутатской крепости подарил индейскому вождю шпагу-трость, сохранившуюся до настоящего времени; после первого столкновения с облачёнными в доспехи тлинкитами, А.А. Баранов потребовал присылки ему кольчуг и панцирей. Подобные предосторожности были отнюдь не лишними, поскольку из-за отсутствия в колониях какой-либо квалифицированной медицинской помощи любая серьёзная рана могла оказаться смертельной. "Лечимся мы здесь, как Бог послал, - говорил А.А. Баранов в беседе с В.М. Головниным, - а кто получит опасную рану, или такую, которая требует операции, тот должен умереть". В особенно невыгодном положении оказывались промышленные при рукопашных схватках, которые были в такой чести у тлинкитов. Подобный паритет в вооружении (а то и перевес в нём на сторону тлинкитов) является одной из главных особенностей русской колонизации Северо-Западного Побережья. Это, в сочетании с малочисленностью собственно русских - служащих РАК, во многом объясняет тот факт, что обычно инициатива в военных действиях находилась в руках индейцев. За весь период вооружённых столкновений Компания предприняла лишь одно наступательное действие - знаменитый поход Баранова на Ситку в 1804 г., для осуществления которого пришлось напрячь все силы и даже использовать помощь извне (прибытие "Невы" под командованием Ю.Ф. Лисянского). В большинстве случаев русские предпочитали действовать путём дипломатии и на этом поприще приказчики и комиссионеры РАК стали настоящими мастерами.

Вопросы войны и мира у тлинкитов решались советом мужчин клана. Помимо того, предводитель похода (обычно клановый вождь, его брат или племянник) совещался с шаманом, который провидел планы противника и боролся с враждебными духами. Согласно общепринятым правилам, нападение на врага происходило спустя несколько месяцев после формального объявления войны. За это время противники успевали пригото-виться к враждебным действиям - запастись продовольствием и выстроить себе крепость (ну). Вместо того, чтобы штурмовать крепости, тлинкиты предпочитали брать их измором или хитростью. Открытый приступ, как правило, приводил к поражению осаждающих. Как правило, военные походы совершались по морю. Архимандрит Анатолий писал, что тлинкиты, "отличаясь храбростью и неустрашимостью... предпринимали нередко походы морем... подобно викингам, на огромные расстояния, причём в одни сутки, при благоприятной погоде, проезжали по 150 и 200 миль, то есть около 300 вёрст". Размеры флотилий могли достигать нескольких десятков батов - этим якутским словом русские по привычке называли боевые каноэ тлинкитов (яку). Иногда столкновения вражддующих сторон происходили на море, как то случилось в битве хуцновцев и стикинцев у современного о.Врангель (Стикин-куан). В таких случаях особое значение приобретали мореходные качества батов, умелое управление ими, опытность кормчих и слаженность действий команды.

Скрытно подплыв к враждебному селению, воины высаживались на берег, облачались в доспехи и раскрашивали лица чёрной краской - "в цвет смерти". На рассвете они нападали на селение, убивая мужчин и захватывая в плен женщин и детей. Захваченное селение грабилось, а дома сжигались. Особо ценной добычей считались родовые реликвии и оружие с тотемными именами. После убийства противника победитель мог присвоить себе его церемониальное имя, знаки для раскраски лица и другие личные прерогативы убитого. Убитые враги обезглавливались и скальпировались. Отрезанные головы складывались под лавку на корме каноэ, а при возвращении домой поднимались на шестах на носу. Тогда же с черепов снимались скальпы, которые развешивались по бортам каноэ, а по прибытии в селение вешались на балках снаружи дома. Женщин и детей тлинкиты никогда не скальпировали. Пленников обращали в рабство, но могли освободить за выкуп. Иногда их подвергали жестоким пыткам и умерщвляли. Пребывание в неволе считалось позорным, особенно для благородных анъяди, и после освобождения им следовало пройти через очистительные ритуалы. Подобные же обряды в бане-потельне совершали и вернувшиеся из похода воины. Заключение мира сопровождалось взаимным обменом заложниками. Число их обычно бывало два, четыре или восемь, а назывались они оленями (quwaka'n), "так как олень - кроткое животное и представляет собою мир". То были люди знатные и считалось честью войти в их число. Прибывшим в конце XVIII столетия в страну тлинкитов русским промышленным поневоле пришлось постигать сложные обычаи войны и мира аборигенов и в полной мере считаться с ними.

ПЕРВЫЕ ВСТРЕЧИ И СТОЛКНОВЕНИЯ

Первая встреча русских мореплавателей с тлинкитами относится к июлю 1741 г., когда 15 моряков с пакетбота "Св. Павел" пропали без вести в районе бухты Таканис на о.Якоби. Судьба пропавших моряков так и осталась неясной, как и точное место происшествия. Выдвигалось предположение о гибели их от рук индейцев. Однако наиболее распространенной является версия о гибели обеих шлюпок Чирикова в прибрежных бурунах, как то произошло в заливе Льтуа со шлюпками экспедиции Лаперуза в 1786 г. По другим версиям пропавшие были перебиты индейцами или же уцелели и поселились среди них. Следующая встреча состоялась в июне 1788 г., когда шелиховский галиот "Три Святителя" под командованием штурманов Г.Г. Измайлова и Д.И. Бочарова вошёл в Якутатский залив. Встреча эта прошла вполне мирно. Результаты этого плавания, поданные в преувеличенном виде, дали Г.И. Шелихову возможность выставить в выгодном свете свою деятельность перед государственными чиновниками, чтобы добиться для своей компании новых государственных субсидий и привилегий. По мере продвижения русских промысловых партий к югу, тлинкиты принимали их всё более и более неприветливо. Кроме того, что партовщики опустошали их традиционные охотничьи угодья, индейцев раздражало и то, что в состав этих партий входили не только кадьякцы и алеуты, но и их традиционные враги - эскимосы-чугачи. Сами же тлинкиты в тот период весьма активно расширяли на севере собственную сферу влияния, включив уже в неё, например, индейцев-эяков.

Всем этим и объясняется тот факт, что если первые встречи с русскими мореплавателями, посещавшими их земли с исследовательскими и торговыми целями, проходили у тлинкитов мирно, то открытие на их территории активного промысла и строительство опорных баз Компании быстро привело к вооружённым столкновениям. Первое из них, впрочем, не было связано с этими причинами. Оно явилось, скорее, не осознанным актом сопротивления, а произошло в результате случайной встречи русской экспедиции с одним из тлинкитских военных отрядов. В ночь на 21 июня 1792 г. воины Якутат-куана, вышедшие в набег против чугачей, атаковали встретившийся им на пути лагерь партии А.А. Баранова на о.Нучек (Хинчин-брук). Индейцы подобрались к спящему лагерю в излюбленное ими для нападений время: "в самую глубокую ночь пред зорёю". Хотя в карауле и стояли пять человек, но "за мрачностию ночи" тлинкитов заметили только когда те были уже в десяти шагах. Со всех сторон ворвались индейцы в лагерь, пронзая копьями палатки и выбегающих оттуда полусонных людей. Шагнув из ночного мрака в своих диковинных доспехах, они казались русским "подлинно... страшнее самых адских чертей". Ружейная стрельба не могла сдержать их натиска, "ибо одеты они были в три и четыре ряда деревянными и плетёнными куяками и сверху ещё прикрывались лосиными претолстыми плащами, а на головах [имели] со изображением лиц разных чудовищ претолстыя шишаки, коих никакие ни пули, ни картечи наши не пробивали". Русские стали было метить по головам, но и тут пули были бессильны против этих страшных неприятелей.

Положение Баранова было тем более опасным, что больше половины из его людей было новичками, которым не приходилось ещё попадать в подобные переделки. Тлинкиты же, "наблюдая совершенный порядок в движениях по голосу одного повелевающего стройно к нам приближались, а часть только отделённая бегала туда и сюда, причиняя вред нам и иноверцам". Баранов выбежал со сна в одной рубахе, которая тотчас оказалась проколота индейским копьём. Чугачи и кадьякцы, видя, что их оружие бессильно против доспехов тлинкитов, в панике бросились к байдарам и поспешно отвалили от берега, а те из них, кто остался на берегу, "теснясь в нашем стане отнимали действие рук". Даже три залпа из однофунтовой пушки не могли опрокинуть рвущихся вперёд тлинкитов: "Два часа они стояли и мы огонь по них производили до самого разсвета". Затем они отошли, унося своих раненых. Баранов подсчитал потери. Из русских погибло двое, кадьякцев же пало 9 человек и ещё 15 было ранено. Тлинкиты, отступая, оставили на поле боя тела 12 своих воинов. Встревоженный Баранов поспешил с возвращением на Кадьяк, опасаясь внезапного вторжения тлинкитов в Кенайский залив. Тотчас после такой встречи Александр Андреевич срочно затребовал у Правления Компании присылки оружия: "колчуг или пансырей сколко можно более... и ружья со штыками весма нужны в опасных случаях, сколко нибудь гранат и поболше пушки". С тех пор до самого конца своего пребывания в Америке Баранов не расставался с кольчугой, носимой им под верхней одеждой. Не прошла эта стычка даром и для тлинкитов. Вероятно, именно это сражение побудило тлинкитов, и в первую очередь северян, более активно запасать огнестрельное оружие.

НАРАСТАНИЕ ВРАЖДЕБНОСТИ

В период 1794-1799 гг. русские промысловые партии всё глубже проникали в страну тлинкитов, основывая там опорные базы и ведя хищнический промысел калана. В 1794 г. на юг были отправлены Егор Пуртов и Демид Куликалов во главе партии, в состав которой входили 10 русских и более 900 кадьякцев и чугачей. Встречи и переговоры с тлинкитами Якутат-куана завершились вывозом на Кадьяк двенадцати аманатов, как мужчин, так и женщин. Там они были крещены священниками из только что прибыв-шей в колонии православной миссии. Они стали, формально, пожалуй, первыми христианами среди тлинкитов. В 1795 г. А.А. Баранов на борту судна "Ольга" посетил Якутат и Ситку. В июле 1796 г. в Якутате было основано первое русское поселение в землях тлинкитов - крепость Якутат и селение Новороссийск (Славороссия). В 1797-1798 гг. партовщики уже промышляли в Хуцновском проливе (пр.Чатам), разделявшем соперничающие куаны Ситка и Хуцнуву. Из каждого похода на Кадьяк доставлялось до 2 000 бобров. Однако осенняя непогода губила байдарки на обратном пути к Якутату. Зимовать же в местах промысла мешали "не совсем приязненные колоши". Требовалось создание новой постоянной базы в южных районах, необходимость чего подкреплялась и политической целью: "не допустить англичан и американцев к произведению торговли с дикими, кои доставляют и огнестрельные орудия, и не допускать их поселиться на местах, обысканных российскими мореплавателями".

В итоге А.А. Баранов, по его собственному выражению, решил "во что бы то ни стало" основать русское заселение на Ситке. В апреле 1799 года с Кадьяка им была отправлена партия алеутских охотников в 550 байдарок, а вслед ей и три судна - "Екатерина", "Орёл" и "Ольга". Начало экспедиции было неудачным: 2 мая у мыса Саклинг разыгралась буря. Затонуло 30 байдарок и 60 человек, а выброшенные на берег подверглись нападению индейцев-эяков во главе с Якегуа и южных чугачей под предводительством Иркука. Эскимосское предание рассказывает, как Якегуа и Иркук "взяли свои копья и убивали всех охотников на морских выдр, кого выносило на берег". Обессилевшие в борьбе с холодными волнами, люди вряд ли были в силах сопротивляться. В итоге было убито и, частью, пленено от 26 до 30 человек. Но, несмотря на все преграды, 7 июля 1799 г. "Ольга" вошла в Ситкинский залив, а за ней последовали и другие суда экспедиции. Положение Ситка-куана в этот период было непростым: наиболее влиятельный и могущественный ситкинский клан киксади вёл войну с не менее сильным кланом дешитан из Хуцнуву-куана (о.Адмиралти). Видя в русских потенциальных союзников, вожди киксади дали согласие на основание поселения. 15 июля русские уже начали валить лес и обустраиваться на новом месте. Заложенное поселение было названо крепостью Св. Архи-стратига Михаила.

Зима 1799-1800 гг. была тревожным временем и для русских и для тлинкитов. Чтобы наладить добрые взаимоотношения с аборигенами, русские, отчасти, применялись к их же обычаям, устраивая званые пиршества с раздачей подарков, что должно было ассоциироваться у тлинкитов с традиционными потлачами. Тем временем пришёл конец вражде киксади и дешитанов. Кланы примирились и слишком тесная связь с русскими становится теперь для ситкинцев чересчур обременительной. И киксади, и русские почувствовали это весьма скоро. Тлинкиты из других куанов, во множестве посещавшие Ситку после прекращения там военных действий, насмехались над её жителями и "хвалились свободою своей". Крупнейшая размолвка произошла на Пасху, однако, благодаря решительным действиям А.А. Баранова, кровопролития удалось избежать. Однако, 22 апреля 1800 г. А.А. Баранов отбыл на Кадьяк, оставив в новой крепости "начальствующим" В.Г. Медведникова. Это был человек храбрый, исполнительный, на-делённый организаторскими способностями. Но, будучи неплохим исполнителем и руко-водителем небольших партий и экспедиций, он не проявил себя с тем же успехом на более ответственном посту. Несмотря на то, что тлинкиты имели богатый опыт общения с европейцами, отно-шения между русскими поселенцами и аборигенами всё более обострялись, что привело, в конечном итоге, к затяжной кровавой войне. Однако, такой результат отнюдь не был всего лишь нелепой случайностью или же последствием происков коварных иностранцев, как не были эти события порождены и единственно природной кровожадностью "свирепых колошей". На тропу войны тлинкитские куаны вывели иные, более глубокие причины.

У русских и англо-американских торговцев была в здешних водах одна цель, один главный источник прибыли - пушнина, мех морских бобров (каланов). Но средства достижения этой цели были различны. Русские сами добывали драгоценные меха, посылая за ними партии подневольных алеутов и основывая в районах промысла постоянные укреплённые поселения. Скупка шкур у индейцев играла второстепенную роль. Прямо проти-воположно поступали, в силу специфики своего положения, британские и американские (бостонские) торговцы. Они периодически приходили на своих кораблях к берегам страны тлинкитов, вели активную торговлю, закупали пушнину и уходили, оставив индейцам взамен ткани, оружие, боеприпасы, спиртное. РАК же не могла предложить тлинкитам практически ничего из этих, столь ценимых ими, товаров. Действующий среди русских запрет на торговлю огнестрельным оружием толкал тлинкитов к ещё более тесным связям с бостонцами. Для этой торговли, объём которой постоянно возрастал, индейцам требовалось всё больше и больше мехов. Однако Компания всей своей деятельностью мешала тлинкитам торговать с европейцами. Активный хищнический промысел калана, который вели компанейские партии, был причиной оскудения природных богатств края, лишал индейцев их основного товара в сношениях с англо-американцами. Тлинкитская враждебность к русским, разумеется, охотно подогревалась их англо-американскими конкурентами. Ежегодно около пятнадцати иностранных судов вывозили из владений РАК 10-15 тысяч каланов, что равнялось четырехлетнему русскому промыслу. Усиление русского присутствия грозило им лишением прибылей.

Не стоит, конечно, и преувеличивать степень дружбы тлинкитов с европейскими купцами, при всей их несомненной нужде друг в друге. Нередким явлением были и нападения индейцев на суда морских торговцев. Подобные стычки были явлением обыденным, но в любом случае неприятностей от осёдло живущих русских тлинкиты испытывали гораздо больше, нежели их причиняли им англичане или американцы, время от времени появляющиеся из мор-ской дали. Прибыв в страну тлинкитов с Кадьяка и Алеутских островов, русские партовщики не изменили сложившихся у них там за десятилетия привычек и выработавшегося стиля отношений с аборигенами. О промышленных РАК даже К.Т. Хлебников отзывается, как о людях, лишённых "правил чести и доброй нравственности". Под началом их состояли не только кадьякцы, но и чугачи - традиционные враги тлинкитов. Партовщики нередко грабили индейские захоронения, расхищали запасы вяленой рыбы в тлинкитских хранилищах, иногда дело доходило даже до убийств. Так на Ситке алеутами было убито до десятка тлинкитов, вероятно, из влиятельного клана киксади. Лейтенант Г.И. Давыдов писал, что "обхождение русских в Ситке не могло подать колюжам доброго о них мнения, ибо промышленные начали отнимать у них девок и делать им другие оскорбления. Соседственные колюжи укоряли ситкинских в том, что они попущают малому числу русских властвовать над собою, и что наконец сделаются их рабами. Они советовали истребить промышленных и обещали дать нужную для того помощь".

Таким образом, хищнический промысел морского зверя, который развернула Российско-Американская компания, подрывал основу экономического благосостояния тлинкитов, лишая их главного товара в выгодной торговле с англо-американскими морскими торговцами, чьи подстрекательские действия послужили своеобразным катализатором, ускорившим развязывание назревавшего военного конфликта. Необдуманные и грубые поступки русских промышленных послужили толчком к объединению тлинкитов в борьбе за изгнание РАК со своих территорий. Борьба эта вылилась в открытую войну против русских поселений и промысловых партий, которую тлинкиты вели как в составе обширных союзов, так и силами отдельных куанов и даже кланов. История военных действий на Северо-Западном Побережье распадается на ряд этапов, отличающихся собственной внутренней логикой и другими своеобразными особенностями.

КАТАСТРОФА 1802 года

На первом этапе оказавшейся затяжной войны против РАК выступает хорошо организованный и сплочённый союз нескольких тлинкитских куанов, силы которого действуют наступательно и эффективно. В этом им немало способствуют такие важные факторы, как численный перевес, хорошее вооружение, полное владение инициативой. Уверенности тлинкитам придавала и надежда на поддержку со стороны англо-американских морских торговцев. Зимой 1802 г. в Хуцнуву-куане (о.Адмиралти) состоялся великий совет вождей, на котором было принято решение о начале войны против русских. В нём принимали участие акойские тойоны Осип из текуеди и Честныга (Джиснийя) из тлукнахади, ситкинский Скаутлелт со своим племянником Катлианом, тойоны из Кэйка, Кую, Стахина, Таку, а также вожди хайда-кайгани с о. Принца Уэльского Канягит и Кустастенс и представители цимшиан, имевших тесные связи с рядом тлинкитских кланов. Тойоны Канягит и Куста-стенс главенствовали на собрании. На их острове стараниями европейских дезертиров была уже выстроена крепостца, они были превосходно вооружены и по окончании совещания раздали его участникам "множество пороха, свинца и прочих снарядов, и сколько-то больших пушек".

В это же время в Хуцнуву зимовало американское судно "Глобус" под командованием Уильяма Каннингема. В октябре 1801 года оно подверглось нападению индейцев-хайда в маленькой бухте близ Скидегата (о-ва Королевы Шарлотты), когда погибли два матроса и капитан Бернард Мэджи. Каннингем, как старший помощник, принял на себя командование судном и привёл его на зимовку в Хуцнов. И.А. Кусков сообщал, со слов своих индейских информаторов, что именно начальник "зимовавшего на хуцновском жиле американского судна" заявлял тлинкитам, что американцы "больше ходить судами к ним не будут, не имея на промен довольного количества бобров, и, сказав прямо, ежели они не истребят Ново-Архангельской нашей под Ситкой крепости и партии, да и сами они колюжские обитатели через то лишаются своих выгод". Это было прямое подстрекательство к нападению. Отсюда логически вытекает, что Каннингем либо участвовал в совете вождей, либо имел к нему достаточно тесное отношение, а слова его имели вес для собравшихся тойонов. Также необходимо отметить и то, что в июне 1802 г. "Глобус" окажется среди тех трёх иностранных судов, которые войдут в Ситкинский залив вскоре после гибели русской крепости и, более того, он будет занимать среди них главенствующее положение: именно на его борту будет заседать "военный совет" трёх капитанов для обсуждения сложившейся ситуации. Из всех трёх кораблей только "Глобус" никогда впредь не посещал селений РАК ни на Ситке, ни на Кадьяке. Учитывая все эти обстоятельства, можно сделать вывод, что именно на Уильяме Каннингеме лежит та доля ответственности за гибель Михайловской крепости, которую обычно возлагают на англичанина Генри Барбера.

На совете был разработан план военных действий. Было намечено с наступлением весны собрать воинов в Хуцнуву и, выждав ухода с Ситки промысловой партии, напасть на крепость. Партию же намечалось подстеречь в Погибшем проливе "или в каком удобном месте облавить со всех сторон, разбить и потопить, а когда познают каким случаем об истреблении крепости... заманить в Ледяной пролив". Партией должны были заняться воины Кэйка-Кую, ненавидевшие партовщиков за убийство своего вождя и его семьи. Акойцы Осип и Джиснийя получили задание разгромить Якутат, для чего их особо одарили "порохом и снарядами". Военные действия начались в мае 1802 г. с нападения в устье р.Алсек на Якутатскую промысловую партию И.А. Кускова. Партия насчитывала 900 туземных охотников и более десятка русских промышленных. Нападением руководили акойские тойоны Павел Родионов и Джиснийя (Честныга). 19 мая партия Кускова достигла "дальнего акойского жила" в устье реки Алцех (Алсек). Индейское селение выглядело необычайно многолюдным и оживлённым. Опытный глаз Кускова быстро обнаружил здесь не только самих акойцев, но и чужаков из других куанов. Немало было здесь славящихся своей воинственностью кагвантанов. Русские всегда с подозрением относились к подобного рода сборищам и Кускова не могло не встревожить зрелище всех этих "съехавшихся из Ледяного пролива какнауцкого, каукатанского и с Якобиева острова разных жил и каких-то какантанов, по разным местам обитающих... как и самих акойских немалочисленно". Индейцы явно дожидались прихода партии. Промышленных встретили холодно, с откровенной враждебностью. Ненастная погода вынудила партию задержаться на этом месте. Собравшиеся в Акое тлинкитские вожди воспользовались задержкой партии, явились в палатку к Ивану Александровичу и стали "с грубыми и дерзкими выражениями" высказывать ему своё не-довольство поступками промышленных. Они утверждали, что тлинкиты ежегодно терпят всяческие обиды, что партовщики грабят захоронения, совершают насилия и убийства, истребляют морского зверя, отчего индейцы "ощущают великие недостатки в одежде и прочих нужных для них вещах, что они получают на вымен от европейцев". Кусков пытался оправдаться, успокаивал разгневанных вождей подарками и табаком, искусно скрывая свои досаду и огорчение, чтобы не "потерять лицо" перед колошами. Но тойоны упорно не желали идти на примирение. Вслед за этим начались стычки между индейцами и партовщиками. Тлинкиты угнали несколько байдарок, убили мальчика-чугача, а промышленные в ответ захватили в заложники двух знатных индейцев. Это вынудило тлинкитов пойти на переговоры. Они обещали вернуть захваченное имущество и Кусков освободил пленников. Но утром 23 мая он напрасно ожидал возвращения угнанных байдарок. Вместо того к лагерю подступила толпа враждебно настроенных индейцев, вооружённых "обыкновенными ружьями, мушкатантами и копьями на длинных ратовьях". Навстречу им выслали толмачей Нечаева и Курбатова, которые должны были потребовать соблюдения условий вчерашнего соглашения. Но предводители тлинкитов их речи "с презрением слушали и отвечали с большою дерзостью". Они вновь повторили толмачам всё то, что уже слышал от них в своей палатке Кусков. Видя, к чему идёт дело, промышленные поспешили изготовиться к бою. Имеющие огнестрельное оружие стали в середину, а на флангах разместили чугачей с копьями. Затем тлинкитам передали, что промышленные желают "продолжать и утверждать мирные и дружественные положения, а в противном случае защищаться... готовы". Толмачи едва успели добежать до рядов своих товарищей, как вослед им уже полетели пули.

Тлинкиты храбро атаковали партию, открыв сильнейший ружейный огонь, а с одного крыла даже бросились врукопашную, действуя своими длинными копьями. Однако тут их ждал достойный отпор. Отбитые с уроном, индейцы бежали - отчасти притворно, надеясь завлечь своих врагов в засаду у холма, "где и главная их артиллерия была сокрыта". В какоё-то мере им это удалось: увлёкшиеся преследованием партовщики действительно попали под ураганный огонь "из множества ружей и мушкатантов", в беспорядке бежав обратно в лагерь. При этом они потеряли убитыми одного кадьякца, а ранеными - четырёх человек. Тлинкиты же потеряли в схватке 10 храбрейших воинов, среди которых был по крайней мере один вождь - "тойон каукатанского жила"; немало среди них было и раненых. Партия И.А. Кускова оказалась в весьма затруднительном положении. С одной стороны к стоянке подступал густой лес, а с другой - крутые холмы. Индейцы могли расстреливать промышленных в упор, сами оставаясь невидимыми и недосягаемыми для ответных залпов. К тому же во всей партии оставалось не более 250 патронов, а у неприятеля боеприпасы имелись в изобилии. Поэтому Кусков решил на оставшихся байдарках переехать на другую сторону залива и укрепиться там на более пригодном к обороне мес-те. Пока одни готовились к отъезду и грузили байдарки, другие, "стоя в линии", с оружием в руках прикрывали их на случай внезапного повторного нападения. Вдруг страх перед свирепыми колошами, издавна владевший чугачами и кадьякцами, перерос в открытую панику, охватившую большую часть партии. Вначале кадьякцы катмайской артели, а затем и прочие туземные партовщики стали покидать свои места в линии, бросать стрелки и, оставляя компанейское имущество на произвол судьбы, садиться в байдарки и поспешно отплывать прочь, несмотря на все просьбы и угрозы русских. Видя такое замешательство, индейцы изготовились к новой атаке. Пришлось и русским, бросив палатку и иное компанейское добро, как можно скорее последовать за своими нестойкими союзниками. Вокруг уже свистели тлинкитские пули и уже "прострелены были на многих платья, шляпы и байдарки". Одна байдарка в спешке опрокинулась, но залив партия пересекла без потерь. Достигнув противоположного берега, промышленные наскоро укрепились за поваленными деревьями и земляной насыпью. Тлинкиты преследовали их по пятам и, пользуясь отливом, с ходу атаковали новый лагерь партовщиков. Но тут-то и проявились все преимущества новой позиции Кускова: обстреливая партовщиков, индейцы вынуждены были поднимать ружья почти вертикально и пули их свистели поверх голов осаждённых, практически не причиняя им вреда. Перестрелка оказалась неудачной для тлинкитов и они вскоре отступили. Ненастная погода задержала партию на новом месте до самого конца месяца. Но уже 25 мая тлинкиты, видя полную неудачу своих воинственных планов, пошли на переговоры и заключили перемирие, даже выдав Кускову заложников. После этого партия ушла в Якутат, оставила там больных и раненых, и через три недели вновь выступила на промысел. Между тем, 16 июня 1802 г., выждав ухода на промысел Ситхинской партии Ивана Урбанова, союзные тлинкитские силы численностью до 1500 воинов атаковали и уничтожили крепость Св. Архистратига Михаила. Там в те дни никто не ожидал беды. После того, как из поселения ушла промысловая партия Ивана Урбанова (около 190 алеутов), на Ситке осталось 26 русских, четверо или шестеро "англичан" (американских матросов на службе РАК), 20-30 кадьякцев и до 50 женщин и детей. Небольшая артель под началом Алексея Евглевского и Алексея Батурина 10 июня отправилась на охоту к "дальнему Сиучьему камню". Прочие обитатели поселения продолжали беспечно заниматься своими повседневными делами.

Индейцы атаковали одновременно с двух сторон - из леса и со стороны залива, приьыв на боевых каноэ. Воины в расписных лосиных плащах, дощатых деревянных ла-тах, резных шлемах и устрашающих масках издавали "страшный рёв и шум в подражании тех зверей, коих личины на себе имели, с одной целию, чтобы вселить более страха и ужаса". Поселенцы заперлись в казарме, а тлинкиты обступили её кругом и "вдруг отбив у окон ставни начали беспрестанно из ружей в окна стрелять... и сенные двери в скором времени вышибли и у казармы на двери прорубя небольшую дыру в кою также из ружей стреляли". Но, хотя русские "ис казармы сколко могли... и отстреливались, но против толико множества вооружённого народа отстреляться не могли, вскоре у казармы и дверь вышибли в самое то время Тумакаев ис пушки во двери выстрелил, хотя тогда уже и был ранен". Несколько индейцев рухнуло замертво, прочие отшатнулись, но закрепить этот небольшой успех осаждённым было нечем: орудийные заряды хранились на втором этаже, а внешняя лестница, по которой только и можно было попасть туда, была уже занята столпившимися на ней колошами. Тем временем индейцы подожгли кровлю здания и вскоре пламя охватило весь блокгауз. "Когда чрезвычайно усилился огонь тогда руские бросались сверху на землю... коих колоши подхватывали на копья и кололи, - вспоминает попавшая в индейский плен алеутка Екатерина Лебедева, - видно толко было, что всех на улице кололи, строение жгли, имущество компанейское и промысел бобровый, как и нас ... делили по себе".

Артель Батурина была перехвачена 17 июня на обратном пути в крепость. Уже достигнув Гаванского мыса, промышленные заметили какого-то человека, махавшего им с берега руками. Это оказался один из кадьякцев, "Килюдинского жила обитатель", отставший по болезни от партии Урбанова и чудом избежавший гибели при захвате крепости тлинкитами. Едва он успел в двух словах сообщить им о "вчерашнем нещастии", как сзади, из-за гряды мелких островков вылетела стая боевых тлинкитских батов. Поднялась суматоха. Василий Кочесов пересел в байдару под парусом и, выбрасывая по пути груз для облегчения лодки, пересёк Гаванскую бухту. Индейцы преследовали беглецов, осыпая их пулями. Наконец байдара ткнулась носом в берег у подножия крутого утёса и все, сидевшие в ней, бросились бежать, настигаемые тлинкитами, которые "безпрестанно по ним стреляли из ружей". Приложив отчаянные усилия, Батурин и с ним пятеро алеутов сумели взобраться по почти отвесному склону на вершину утёса и там рассыпались по лесу. Прочие, во главе с Кочесовым, прижатые к скале, яростно отстреливались. Схватка была неравной и вскоре в живых осталось лишь двое - израненные Василий Кочесов и Алексей Евглевский. Оба они были взяты в плен, но скоро позавидовали своим погибшим товарищам: торжествую-щие победители предали их пыткам и замучили до смерти. Уцелевшие поселенцы, скрывшиеся в лесу или уведённые в плен, были спасены совместными усилиями английского капитана Генри Барбера и американских капитанов Уильяма Каннингема и Джона Эббетса, корабли которых вошли в Ситкинский залив вскоре после резни. Первым здесь появился 24 июня бриг Генри Барбера "Единорог". Британцы спасли нескольких уцелевших поселенцев и захоронили тела погибших. Спустя три дня к судну приблизилось каноэ, в котором находились предводители ситкинских тлинкитов, Скаутлелт и Катлиан. Они предложили капитану выдать им русских, обещая заплатить за это мехами. Русские в свою очередь просили его захватить обоих вождей. В итоге Барбер "приказал задержать [индейцев] заковав тайона и племянника в ножны и ручны железа притом с таковым приказанием ежели не велит тайон представить сколко есть всех захваченных ... людей ... то не будет отпущен почему тот тайон и приказал оставшим в байдарах команде своей чтоб привести [пленных] и после тово начали привозить наших служащих девок и бабры, но не вдруг, а по одной толко, напоследок начальник [Барбер] сказал тайону ежели всех сколко есть захваченных не привезёшь или тебя повешу (в страх коему уже и петля была приготовлена) либо увезу непременно на Кадьяк".

В тот же день, 27 июня, в Ситкинскую бухту вошло ещё два судна - оба под флагом Соединённых Штатов. Судном "Тревога" командовал Джон Эббетс, знакомый рус-ским по прежним своим посещениям Михайловской крепости. Другим судном был "Глобус" Уильяма Каннингема. Неизвестно, каковы были первоначальные планы Каннингема, но он вступил в соглашение с другими капитанами и принял деятельное участие в разработке плана совместных действий. С кораблей был открыт огонь по индейским каноэ, находившихся там вождей захватили в плен и взамен их освобождения потребовали вернуть русских пленников и компанейской имущество. После того, как один из заложников был повешен, тлинкиты согласились на эти условия. В конечном итоге на судне Барбера, куда передавали всех пленников, скопилось 3 русских, 5 кадьякцев, 18 женщин-алеуток и 6 детей. Освобождённые пленники требовали от капитана увезти вождей-заложников на Кадьяк, но Барбер сдержал условия соглашения и освободил тлинкитов. После этого он взял курс на Кадьяк, где потребовал от правления колоний вознаграждения за спасение людей. Тем временем в ночь на 20 июня воины куана Кэйк-Кую уничтожают Ситхинскую партию Ивана Урбанова. Затаившись в засадах, тлинкиты ничем не выдавали своего присутствия и, как писал К.Т. Хлебников, "начальники партии не примечали ни неприятностей, ни повода к неудовольствиям... Но сия тишина и молчание были предвестниками жестокой грозы. Колоши, приготовленные, уже преследовали партию и, наблюдая движения оной, выжидали удобнейшего места и большей беспечности от утомлённых трудными переездами алеут. Едва сии последние предались сладкому сну, как колоши во многолюдстве, но без шуму, вышед из густого лесу, и во мраке ночи подойдя на близкое расстояние, быстро осмотрели стан, и потом с криком бросились на сонных; не дали им времени подумать о защите, и почти наповал истребили их пулями и кинжалами. Весьма немногие избегли поражения бегством и скрылись в лесу; а все прочие остались жертвами на месте отдыха.

Начальник партии, Урбанов, был схвачен и взят под стражу; но с помощию алеута, также схваченного, успел вырваться, убежать и скрыться в лесу. Совершив убийство, колоши выбрали из байдарок все бобровые шкуры, собрали всё имущество алеут и переносили оные на баты, которые приехали туда на призывный крик из окрестностей, потом изрезали и переломали все байдарки. Они не имели сопротивления и ни один из них не лишился жизни; но, обогатясь добычею, разъехались с радостными криками по жильям. Урбанов, соединясь в лесу с 7 алеутами, на другую ночь с осторожностию подошли на место поражения и, оплакав горькую свою участь, отыскали две байдарки, менее других повреждённые, исправили оные наскоро, и пустились к Ситхе в продолжение ночей, а днём скрывались в дремучих лесах. На месте селения... они нашли дымящиеся остатки строения и, не останавливаясь продолжали свой путь с возможной осторожностию до Якутата, куда и достигли 3 августа [21 июля по старому стилю]". При разгроме партии погибло около 168 человек. В то же время акойцы "во многолюдстве" прибывают в окрестности Якутатской крепости и лишь внезапное возвращение партии И.А. Кускова спасает её от разгрома. Разведчики, высланные Кусковым на Ситку, известили его о гибели Михайловской крепости. Опасаясь, что та же участь постигла и Якутат, он приблизился к берегу ночью, соблюдая все меры предосторожности. Лишь убедившись воочию, что поселение невредимо, партовщики решились высадиться на сушу. Видя увеличение сил противника, тлинкиты разъехались по своим селениям. Но и это не могло успокоить напуганных поселенцев. Страшные известия, привезённые Кусковым, вызвали в Якутате настоящую панику. Поселенцам мерещилось кровавое нашествие свирепых колошей из Ледяного пролива и даже вполне лояльный тойон Фёдор "казался сомнительным". Посельщики требовали, чтобы их немедленно вывезли и, "выходя из повиновения, готовили для следования лодку", намереваясь самовольно бежать, бросив большую часть компанейского имущества и даже "тяжёлую артиллерию". В конце концов, Кусков сам решил остаться в Якутате со всей своей партией.

В целом летом 1802 г. Компания потеряла убитыми 203 человека (не считая пленных), но цифра эта должна быть увеличена ещё где-то на два-три десятка человек за счёт оставшихся безвестными туземных партовщиков. Это был тяжелейший удар для Русской Америки, где в те годы вообще насчитывалось лишь около 350-450 человек русских. РАК на несколько лет не только потеряла контроль над богатейшими промысловыми угодьями, но попросту лишилась доступа к ним, как лишилась и важного опорного пункта. Продвижение русской колонизации в Америке резко затормозилось, а русский престиж в глазах аборигенов был сильно подорван. На некоторое время Якутат вновь превратился в передовой форпост русской коло-низации в стране тлинкитов. Но угроза его безопасности сохранялась. Сознавая всю серьёзность положения, А.А.Баранов возлагал все надежды на И.А. Кускова, которому в своём письме от 21 апреля 1803 года дал подробные инструкции, как вести себя в случае военной угрозы. Эти инструкции весьма любопытны, поскольку очень хорошо раскрывают как особенности ведения войны в колониях, так уровень военных познаний и тактические способности самого Баранова. Он писал, что если в Якутате станет известно, что "далние народы от коих было на вас в минувшем лете нападение не отстают от прежней зломысленности", то Кускову следует разведать "где они собрались во многочисленности... или занимают приметные и тесные для проезда партии дифилейные места"; после этого ему предписывалось "зделать атаку со всеми рускими и партовщиками". Во время похода советовалось всех встречных туземцев "перехватывать брать под стражу и расспрашивать", а в бою - выстроиться шеренгами и "пальбу из ружей производить плутонгами и взводами попеременно". Особое внимание обращалось на захват боевых каноэ противника - они, по мнению Александра Андреевича, "и нам для будущих разъездов будут нужны". Для этой цели рекомендовалось произвести фальшивую атаку для отвлечения сил и внимания врага, а самим "в тот час скорым шагом ударить на то [место], где их отабарены байдары". Указывал Баранов и ещё на одну трудность, неизбежную в подобного рода войне, - необходимость бдительного контроля над собственным ополчением. Кусков должен был следить, чтобы партовщики в ходе сражения не рассыпались для грабежа и не "производили гнусное тиранство над пленными, ранеными или убитыми", чтобы тем самым они не "разстроили корпус соединенных сил". Применять на практике данные рекомендации И.А. Кускову не пришлось. Индейцы не решились возобновить военные действия и в результате у РАК появилась время для передышки и сбора сил.

БИТВА ЗА СИТКУ

Оправиться от последствий пережитой катастрофы Компания смогла лишь к 1804 г., когда в колонии прибыл шлюп "Нева" под командованием Ю.Ф. Лисянского. В мае 1804 г., собрав мощное ополчение, А.А. Баранов выступил из Якутата в поход на Ситку. Силы его насчитывали в своём составе 120 русских промышленных и около 900 "жителей кадьякских, аляскинских, кенайских и чугатских", под предводительством 38 тойонов. Сюда вошли практически все северные враги тлинкитов. Их предводители были поставлены под строгий контроль со стороны РАК. Общее руководство туземным ополчением осуществляли И.А. Кусков и Т.С. Демьяненков. Вопреки обычной практике, в Якутате туземным союзникам было даже выдано "множество ружей". Экспедицию сопровождало четыре компанейских судна: "Екатерина", "Александр Невский", "Ермак" и "Ростислав". К Ситке А.А.Баранов двигался кружным путём. Вначале он хотел обезопасить свой тыл перед решающей схваткой, а заодно устрашить союзные "бунтовщикам" тлинкитские куаны. Флотилия вошла в сердце страны тлинкитов и практически беспрепятственно двинулась по Проливам на юг. К.Т. Хлебников позднее писал: "на пути до Бобровой бухты прошли колошенские селения: Какнаут, Коуконтан, Акку, Таку, Цултана, Стахин, Кек и Кую ... Жители в селении, завидя русских, везде разбегались от страха, но сии селения проходили мимо, исключая двух последних, жителями коих была истреблена партия Урбанова, и потому в наказание за то [были] сожжены все их строения" "Нева" вошла в Ситкинский залив 19 августа 1804 г., встретившись тут с компанейскими судами "Екатерина" и "Александр Невский". В течение 19 - 24 сентября сюда подтянулись основные силы ополчения А.А. Баранова. В последующие дни произошёл ряд небольших стычек. Уже 24 сентября тлинкиты внезапно атаковали группу байдарок и, отбив одну из них, застрелили двоих эскимосов. Убитым, на глазах державшихся в отдалении партовщиков, отрезали головы - "и тем навели прочим страх". Едва весть об этом достигла становища, как "вооружённые промышленники тотчас бросились на помощь, - пишет Ю.Ф. Лисянский, - а я со своей стороны послал десятивёсельный катер и ялик под командой лейтенанта Арбузова, так что в полчаса устье гавани покрылось гребными судами". Однако индейцы исчезли сразу после того, как нанесли удар - погоня дошла до самого места бывшей Михайловской крепости и вернулась ни с чем.

29 сентября моряками "Невы" была замечена большая лодка. Это, как позднее выяснилось, возвращался из союзного Хуцнова новый верховный вождь киксади Катлиан. Он взял на себя организацию сопротивления и теперь вёз своим воинам немалый запас пороха для предстоящей битвы. Ещё не подозревая этого, Ю.Ф. Лисянский распорядился послать вдогонку колошенскому бату баркас с "Невы". Заметив погоню, Катлиан сошёл на берег и лесом добрался до своей крепости, а каноэ повело за собой русский баркас. Матросы под командованием лейтенанта П.П. Арбузова стреляли вслед ему из ружей и фальконета, но индейцы продолжали дружно грести, успевая при этом ещё и отстреливаться от наседавших преследователей. Но вот залп из фальконета угодил в мешки с порохом и тлинкитская байдара взлетела на воздух (согласно индейскому преданию, искру, воспламенившую порох, высекли сами гребцы). Матросы выловили из воды шестерых индейцев. Все они были тяжко изранены. "Удивительно, каким образом могли они столь долго обороняться и в то же самое время заниматься греблей, - записывает в бортовом журнале Лисянский, - У некоторых пленных было по пяти ран в ляжках от ружейных пуль". Двое из пленников вскоре умерли, а прочих вывезли на Кадьяк. Баранов распорядился "разослать их по дальним артелям и употреблять в работы на равне с работниками из алеут, и в случае озорничества штрафовать; однакож обувать и одевать". Фактически эти воины превратились в каюров Компании. Взрыв каноэ поразил воображение ситкинских киксади - уже в ХХ в. этнографами была записана поминальная песня, в которой родители оплакивали погибшего при этом сына. Индейцы лишились крупной партии боеприпасов и вечером того же дня к Баранову снова вышел парламентёр. Переговоры продолжались и на другой день, но ни к чему не привели.

Наконец, Лисянский и Баранов подступили к главному оплоту ситкинских тлинкитов - Крепости Молодого Деревца (Шисги-Нуву). Обороной её руководил военный вождь клана киксади Катлиан. Воины каждого из шести домов ситка-киксади - Дома Мыса, Дома Глины, Сильного Дома, Дома Сельди, Дома Стали и Дома Внутри Крепости - были организованы в отдельные боевые отряды, каждый во главе с вождём своего домохозяйства. Важную роль в поддержании боевого духа индейцев играл шаман Стунуку. Крепость Шисги-Нуву представляла собой типичный образец тогдашнего фортификационного искусства тлинкитов: неправильный четырёхугольник, "большая сторона которого простиралась к морю на 35 сажен (65 м). Она состояла из толстых брёвен наподобие палисада, внизу были положены мачтовые деревья внутри в два, а снаружи в три ряда, между которыми стояли толстые брёвна длиною около 10 футов (3 м), наклонённые во внешнюю сторону. Вверху они связывались другими также толстыми брёвнами, а внизу поддерживались подпорками. К морю выходили одни ворота и две амбразуры, а к лесу - двое ворот. Среди этой обширной ограды [находилось]... четырнадцать барабор весьма тесно построенных". Так описывал крепость Ю.Ф. Лисянский. А.А.Баранов также отмечал, что крепость Катлиана была выстроена из "претолстого в два и более обхвата суковатого леса; а шалаши их были в некоторой углублённой лощине; почему и по отдалённому расстоянию, ядра и картечи наши не причиняли никакого вреда неприятелю". Кроме того, в индейских бараборах были "вырыты во всякой [из них] ямы, так што колоши свободно укрываться могли от ядр и пуль, а тем куражась нимало не думали о примирении". После серии бесплодных переговоров, 1 октября 1804 г. русскими был предпринят штурм индейской крепости. Индейцы беспрерывно вели огонь из ружей и фальконетов, но не могли сдержать напора атакующих. Пули летели густо, но, как показывает характер ранений моряков, не прицельно. Меткости много вредили и горячка боя, и сгущавшиеся сумерки. Штурмующие уже собирались поджигать частокол и выламывать ворота, однако тут в ходе битвы произошёл перелом. Кадьякцы и алеуты, а за ними и русские промышленные не выдержали жаркого огня и обратились в бегство. Тлинкиты, видя свой успех, усилили стрельбу и произвели вылазку. Видя такой поворот событий, Лисянский, прикрывая отступление, открыл огонь из судовых орудий. Только это и вынудило тлинкитов оставить преследование и вернуться под защиту стен крепости. Приступ был сорван. Надолго в памяти индейцев остался подвиг, совершённый в этом бою самим Катлианом. Как описывается в преданиях, облачившись в боевую Шапку Ворона и вооружившись кузнечным молотом, поскольку для задуманного им дела он был более пригоден, чем ружьё или кинжал, вождь киксади вошёл в реку по самую голову, так что над водой виднелся лишь шлем в виде вороньей головы с огромным клювом, и, шагая по дну неглубокой Колошенки, двинулся к её устью. Там он внезапно обрушился на врага сзади. Возможно, именно этот манёвр индейского вождя и породил панику среди ополченцев РАК. В сумерках они могли принять появившихся за их спинами воинов за крупные силы неприятеля.

"Шаман киксади предвидел этот фронтальный штурм и посоветовал Катлиану, чтобы воины киксади не стреляли до тех пор, пока алеутские охотники не окажутся прямо под стенами, - говорится в тлинкитском предании, записанном сказителем и собирателем легенд Хербом Хоупом. - Воины киксади показали крепкую военную дисциплину, сдерживаясь и не стреляя, как им и было сказано, пока алеутские охотники не достигли стен. Затем они открыли огонь залп за залпом поверх голов алеутов в ряды русских, которые как раз вошли в пределы досягаемости. Алеуты сломали ряды и стали отступать на запад, где на берегу их ждали байдарки. Их преследовали молодые воины, ринувшиеся из-за форта в самую гущу бегущих. День был тихий и поле боя скоро заволокло густым покровом порохового дыма, так что противникам было трудно различать друг друга. Среди дыма Катлиан и несколько воинов выпрыгнули из Каасдахеен и атаковали русских с тыла. Битва выплеснулась на берег. Воины киксади ринулись из Шис'ги Нуву и преследовали отходящих русских. Киксади видели, как Баранов пал в битве. Они видели, как его вынесли с поля боя. Как только русские достигли кромки воды, пушка с "Невы" открыла огонь, прикрывая отступление последних русских. Русские были вынуждены бросить на берегу свою маленькую пушечку, покидая поле боя". В сражении погибло 3 матросов, 3 русских промышленных и 4 кадьякцев; среди раненых насчитывалось 9 русских промышленных, 6 кадьякцев и 12 человек из экипажа "Невы". Ранен в руку был и сам А.А. Баранов. Потери со стороны индейцев остались не-известны. На следующее утро тлинкиты, воодушевлённые вчерашним успехом, сами принялись обстреливать русские суда из своих пушек, не нанеся им, впрочем, никакого вреда. Лисянский, которому раненый Баранов передал командование экспедицией, ответил на эту дерзость залпами артиллерии "Невы". Бомбардировка произвела на индейцев достаточно сильное впечатление и они вновь заявили о своём желании заключить мир и даже прислали одного аманата. Нехватка боеприпасов и бомбардировка, производимая корабельной артиллерией "Невы", вынудила Катлиана пойти на переговоры. Первоначально он тянул время, надеясь на подход подкреплений, однако никто из союзников не явился на помощь ситкинцам. Тлинкиты начали присылать аманатов и освобождать удерживаемых с 1802 г. пленных кадьякцев. В ночь на 7 октября, опасаясь репрессий со стороны русских, тлинкиты тайно покинули крепость, уйдя через лес и горы на другой берег острова. Их потери с трудом поддаются сколько-нибудь точной оценке. К.Т. Хлебников сообщает, что подле оставленной тлинкитами крепости было найдено до 30 мёртвых тел. Это отчасти согласуется и с устной индейской традицией. По словам тлинкитского сказителя Херба Хоупа только Дом Мыса, из которого он сам был родом, потерял в боях 1804 года около 20 воинов. Крепость была отдана на разграбление алеутам, а затем сожжена. На месте индейского селения был основан Ново-Архангельск - будущая столица Русской Америки.

Отступив, Катлиан продолжал сопротивление. Его воины нападали на отдельные группы алеутских партовщиков. К весне 1805 г. ситкинцы уже выстроили себе новую крепость в проливе Чатам на о. Чичагова. Она была названа Чаатлк'а Нуву - Крепость Маленького Палтуса. Крепость была обнесена валом и частоколом, а единственный подход к ней посуху прикрывала засека из огромных древесных стволов. Русский толмач, вернувшийся из разведывательной поездки, сообщал, что тойоны русским не доверяют, а "новопостроенная ситкинская крепость походит на старую, но гораздо хуже укреплена. Она стоит в мелкой губе и перед ней по направлению к морю находится большой камень". Катлиан явно учёл опыт осенних боёв и постарался по возможности обезопасить себя от грозных пушек "Невы". Однако летом 1805 г. он соглашается вступить в переговоры и прекратить активную вооружённую борьбу. Одной из основных причин, толкнувших его к этому, следует считать отсутствие действенной поддержки со стороны других членов союза куанов. Катлиан прибыл в Ново-Архангельск после полудня 28 июля 1805 г. в сопровождении 11 воинов. Прежде, чем пристать к берегу, он прислал Баранову одеяло из чернобурых лисиц, прося принять его с неменьшей честью, чем его брата. Вытащив каноэ на берег, воины вынесли оттуда вождя на руках. Несмотря на прохладный приём - и кадьякцы и русские видели в нём главного виновника резни - он пробыл в Ново-Архангельске до 2 августа, ведя переговоры с Лисянским и Барановым. "Сперва разговор наш касался до оскорбления, семейством его нам причинённого, а потом начали толковать мы о мире, - описывает эту встречу Ю.Ф. Лисянский. - Кот-леан признал себя виновным во всём и впредь обещался загладить проступок свой верностью и дружеством. После сего г.Баранов отдарил его табаком и синим капотом с горностаями... На Котлеане была синего сукна куяка (род сарафана), сверху коего надет английский фризовый капот, на голове имел он шапку из чёрных лис с хвостом наверху. Он росту среднего, лицом весьма приятен, имеет чёрную небольшую бороду и усы. Его почита-ют самым искусным стрелком, он всегда держит при себе до двадцати хороших ружей..." Таким образом, поход ополчения под началом А.А. Баранова и вмешательство в ход событий судна "Нева" под командованием Ю.Ф. Лисянского привели к распаду союза и переходу инициативы в руки РАК. Следствием этого становится "замирение" большинства враждебных куанов, основание Ново-Архангельска и упрочение русского присутствия на Ситке.

Share this post


Link to post
Share on other sites

ЯКУТАТ И НОВО-АРХАНГЕЛЬСК

Второй этап борьбы (1804-1807) характеризуется неустойчивым равновесием сил, когда противники ведут скорее "войну нервов", чем активные боевые действия. Попытки же восстановить союз между куанами приводят лишь к их кратковременному оживлению и безрезультатным блокадам Ново-Архангельска (1806-1807). Наиболее громким событием этого периода является захват русского поселения в Якутате 20 августа 1805 г. Это со-бытие было вызвано местными причинами и никак не было связано с какими-либо обще-тлинкитскими планами сопротивления, однако вызванное им потрясение было сравнимо с катастрофой 1802 года. Вскоре после возвращения с промысла большая часть партии во главе с Т.С. Демьяненковым была отправлена обратно на Кадьяк. От встреченных по пути индейцев партовщикам стало известно, что Якутатская крепость захвачена тлинкитами. Не вполне ещё поверив этому сообщению, Демьяненков "решился плыть только по ночам или в пасмурную погоду, а днём оставаться на месте". Тем временем волнение на море усиливалось. Прибыв к разорённому селению глубокой ночью, измученные партовщики, "к вящшей горести своей, уверились в справедливости полученных слухов". Страх перед нападением тлинкитов был так велик, что кадьякцы не смели даже пристать к берегу. Но смертельной опасностью грозило им и бурное море, поскольку "обезсиленные продолжительною греблею, многие пришли в совершенное изнеможение". Демьяненков собрал все байдарки и на общем совещании большая часть партии решилась вместе со своим начальником продолжить плавание и добраться до ближайшего относительно безопасного от нападения тлинкитов места - острова Каяк, до которого было ещё более двухсот миль. Гребцы тридцати байдарок, однако, не нашли в себе сил на такой переход. Они заявили, что "решаются плыть к берегу и отдаться в плен и рабство или на мучения и смерть колошам; и как ни горестна им сия разлука, но продолжать плавания [они] не в силах". Но по иронии судьбы уцелели именно они - те, кого все считали обречёнными на гибель. Прочие же, около двухсот пятидесяти человек, погибли в разыгравшейся ночной буре и их чудом спасшиеся товарищи, "плывя далее, находили по берегам выкинутыя байдарки и обезображенные трупы несчастных своих родственников и братьев". Партовщики из этих тридцати байдарок и стали одними из тех, кто доставил в Константиновскую крепость на Нучек страшную весть о судьбе Якутата.

В 1805 г. в Якутатской крепости, согласно наиболее достоверным сведениям, проживало, не считая детей и некоторых женщин, около 60 человек: 28 русских и 35 туземных работников-каюров (из них 15 женщин). Кроме того, частыми гостями русского заселения были и обитавшие неподалёку индейцы, принадлежавшие к небольшому клану тлинкитизированных эяков (угалахмютов) - тлахаик-текуеди или тлухеди. Судя по сохранившимся якутатским преданиям, они нередко привлекались русскими к различным подсобным хозяйственным работам. Вождём этой группы был Танух (Зуб Морского Льва), человек "проворный, находчивый, знающий", пользовавшийся дружеским довери-ем со стороны начальника поселения. Также, как на Ситке и Алеутских островах, русские, взяв аманатов и ощущая себя хозяевами положения, слишком часто позволяли себе гру-бость и насилие в отношениях с аборигенами. Компания так и не уплатила индейцам за землю, уступленную под поселение, хотя Баранов и обещал это сделать. Скучающие поселенцы силой захватывали местных женщин, а натешившись, отсылали их обратно к мужьям. Работники из числа индейцев не получали никакого вознаграждения за свой труд, низводясь тем самым до положения каюров. Наибольшее возмущение вызывал у индейцев рыбный запор, сооружённый русскими на реке Т'авал. Он мешал рыбе проходить на нерест в озёра, расположенные выше по течению. Это создавало для тлинкитов угрозу голода. Кроме того, запор перекрыл реку и для прохода индейских каноэ. Всё это и послужило причиной последовавшей трагедии. План Тануха строился на том, что он сам и его люди имели свободный доступ в крепость и визиты их не вызывали подозрений у русских. Для осуществления замысла Тануха воины тлухеди выбрали день 20 августа 1805 г., когда большинство обитателей крепости отправлялись на рыбную ловлю. Согласно заранее разработанному плану, Танух проник в крепость, убил русского начальника и подал сигнал своим людям, один из которых к тому времени уже убил сторожа у ворот. После этого "каждый индеец убил своего человека" - так лаконично описывает легенда последовавшую резню. Покончив с теми, кто в этот день оставался в селении, индейцы подстерегли возвращавшихся рыболовов и перерезали их. Уцелело лишь несколько человек, включая семью Степана Ларионова, начальника поселения (он был женат на индеанке), которые оказались в плену. Дальнейшие события реконструируются на основании рассказа первого историка Русской Америки К.Т. Хлебникова и на данных индейских и эскимосских преданий.

Лёгкая победа над русскими, одержанная индейцами практически без потерь, воодушевила якутатцев. К победоносным тлахаик-текуеди присоединяются воины из других кланов. Они решают совместно выступить против русских поселений в Чугацком и даже Кенайском заливах. В поход вышло восемь боевых каноэ, в которых разместилось около двухсот воинов. Чтобы не возбуждать преждевременных подозрений, шесть каноэ оставили в устье Медной реки ожидать сигнала к атаке. План нападающих повторял в точности, только с большим размахом, схему захвата Якутатской крепости, что лишний раз подтверждает причастность к его составлению самого Тануха: вождь, пользуясь общеизвестными дружественными связями среди русских, проникает внутрь редута, убивает его начальника и подаёт сигнал воинам, которые и довершают начатое. Два каноэ с семьюдесятью воинами во главе со своим предводителем, прибыли на Нучек. Индейцев беспрепятственно пропустили в крепость. Вождь встретился с её начальником и "объявил, что пришёл торговать с чугачами, как и прежде неоднократно случалось". Начальник, Иван Репин, "не подозревая его ни сколько, принял радушно и позволил заниматься плясками вместе с чугачами". Всё шло по плану и даже старые враги тлинкитов, эскимосы-чугачи, "были рады видеть их, потому что ожидали плясок". Однако, из основного лагеря якутатских воинов сумел бежать невольник-чугач, который, добравшись до Нучека, раскрыл Ре-пину замысел коварных гостей. Начальник тотчас принял меры. Союзные чугачи пригласили индейцев к себе на праздник в посёлок Таухтуюк на Хоукинс-Айленд. Якутатцы согласились, - возможно, чтобы не вызывать лишних подозрений и окончательно усыпить бдительность противника. Это дало возможность чугачам под предводительством своего вождя Апанги собрать силы и ночью индейский отряд был вырезан. Этой же ночью в Константиновской крепости зарезался взятый русскими под стражу тлинкитский вождь (вероятно, Танух).

Воины, уцелевшие после резни в Таухтуюке, добрались до базового лагеря и сообщили там о провале замысла. "Испуганные сим колоши, - повествует далее К.Т. Хлебников, - опасаясь, что чугачи немедленно нападут на них, с поспешностию собрались и, не взирая на бурную погоду, пустились обратно прямо через банку, очень далеко выдававшуюся от устья Медной реки в море. Байдары на банке были разбиты бурунами и большая часть людей утонула; не многие спаслись на Угаляхмутский берег и все те без изъятия [были] перебиты туземцами, враждовавшими с ними исстари". Вскоре после этого вспыхнула вражда между кланом тлухеди и тлинкитами куана Акой в результате чего ослабленные потерями тлухеди были истреблены практически поголовно. Русские пленники оказались в руках акойцев и А.А. Баранову пришлось приложить немало усилий, чтобы добиться их освобождения. На самой Ситке индейцы также упорно не желали складывать оружия. Положение русских на Ситке оставалось весьма шатким, а морской промысел день ото дня становился всё опаснее. Тлинкиты могли ещё смириться с утверждением пришельцев в крепости на месте родового гнезда киксади, но никак не с проникновением чужаков в их самые заповедные охотничьи угодья. Уже в 1805 г. они чинили "беспрестанные препятствия" партии И.А. Кускова в Кековской бухте и в Хуцновском проливе. Ново-Архангельск находился, по сути, на осадном положении. Население его страдало от болезней и нехватки продовольствия. Наконец, 22 марта 1806 г. начался нерест сельди и в крепости появилась свежая пища. Однако весна принесла также новые заботы и новые опасности: для промысла сельди в окрестностях Ново-Архангельска скопились массы тлинкитов. "Пожаловали сюда, - сообщает Н.П. Резанов, - колоши числом более тысячи человек; некоторые были с ружьями, осторожности против них были удвоены". Напряжённую обстановку несколько разрядило появление американского судна "О'Кейн" под командованием Дж. Виншипа. Этот морской торговец, "как старый г.Баранову приятель", постарался облегчить положение колонии: он "отказал колошам с собою в торговле и дав им почувствовать дружеские с Правителем сношения, принудил чрез то всех скорей разъехаться по проливам. Благодаря Бога, что в самое малолюдство не отважились они зделать решительного покушения". В начале июня 1806 г. стало известно, что "чилхатские, хуцновские и акойские на-роды соединились с ситкинцами числом до 3 000 чтоб зделать на нас нападение и посыла-ли тойона осмотреть и заметить ещё силы наши... Нападение было разположено зделать днём, потому что люди наши развлечены работами. Они положили в одно время ударить в три пункта; в лес на рабочих, на эленг отрезать мастеровых и зжечь судно и в то же время третьему отряду броситься на ботах и овладеть крепостью. Ночью посылали они лесом людей, которые взлезши на деревья смотрели не оплошны ли наши часовые, но слыша безпрестанные сигналы уверили их в осторожности". Благодаря заранее полученным сведениям, срочно были приняты меры по укреплению обороны: всего за четыре дня крепость обнесли новым мощным частоколом "и столько же огородились под горою". Стена была закончена как раз к приезду очередного соглядатая. Им оказался считавшийся дружественным "тойон так называемой Жирной [Схатес Толстый?]". Он прибыл в сопровождении двенадцати человек "и говорил здесь речь, что лишась многих родственников сердце его подавлялось горестью, но находит теперь отраду [в том] что прекрасное место родины его процветает и так величественно украшается. Краснобай сей просился в крепость, но не был впущен. Погостя три дни уехал он обратно".

Известия, привезённые Жирным, расстроили все планы индейцев. В итоге "старшины и предводители разных народов передрались между собою с досады, что пропустили удобное время и разъехались по проливам". Однако и после этого тлинкиты продолжали навещать русское заселение, прибывая группами по десять-пятнадцать человек и осматривая при этом "пристально укрепления наши", как отмечал наблюдательный Н.П. Ре-занов. Поселенцам приходилось постоянно держать оружие наготове: "На эленг не иначе ходят, как с заряженными ружьями, так как и в лес для рубки брёвен и зжения уголья и для всех работ берутся равныя предосторожности". Не принесли успокоения и новости, доставленные на Ситку в начале июля американским капитаном Брауном с судна "Ванкувер". Он сообщил, "что нигде в проливах как ни многолюдны жилы не видел он мужеска пола, ни в Хуцнове, ни в Чилихате. Многие из тамошних и ситкинских старшин как слышно отправились в Кайганы уговаривать и их в долю на приз Ново-Архангельска, убеждая что буде не помогут они истребить нас, то мы и в Кайганах водворимся". Лето 1806 г. выдалось настолько горячим, что Н.П. Резанов в письме к директорам РАК от 2 июля, не сдержавшись, взывает с неподдельным отчаянием: "Бога ради приступайте скорее к подкреплению края людьми. Испросите у Государя из Иркутского гарнизона 25 рядовых с барабанщиком и нижними чинами с одним офицером, который мог бы из сержантов заступить, ето можно, лишь бы трезвый и добрый человек был, и 25 или 30 ссыльных и отправить их сюда первым транспортом". На Резанова, как и на прочих колонистов, особенно угнетающе действовал факт отличного вооружения "дикарей", а потому он настойчиво просил и Главное Правление, и лично министра коммерции Н.П. Румянцева позаботиться о доставке оружия, в частности мортир, с помощью которых можно было бы успешно штурмовать тлинкитские крепости: "Одна бомба к ним брошенная понизила б гордость народов сих, которыя выстроя из мачтового в три ряда лесу крепости и имея лучшия ружья и фалконеты считают себя непобедимыми". Весной 1807 г. тлинкиты, "собравшись из Чильхата, Стахина, Хуцнова, Акоя и других мест, под предлогом промысла сельдей", как и в минувшем году, наводнили Ситкинский залив. Заняв мелкие островки, во множестве усеивающие бухту, они "сим положением стращали и угрожали осаждённых". Союзные силы насчитывали около двух ты-сяч воинов на четырёхстах боевых каноэ. Им удалось захватить нескольких алеутов, кото-рых пытались склонить к измене, обещая сохранить им жизнь и даже наградить, если они окажут помощь в захвате русской крепости. Однако пленникам этим, судя по всему, удалось бежать. Особенно ободряло индейцев отсутствие в Ново-Архангельске "уважаемого и страшнаго для них Баранова". Жившие в крепости "колошенские девки" привлекались тлинкитами для сбора сведений о противнике: навещавшие их родственники осведомлялись у них при встрече "о числе... людей и силе крепости". Фактически перекрыты были все пути снабжения Ново-Архангельска продовольствием, поскольку рыболовецким артелям было небезопасно выходить на промысел.

Начальствовавший в крепости И.А. Кусков не имел в своём распоряжении достаточно сил, чтобы открыто выступить против осаждающих, но он быстро нашёл выход из создавшейся ситуации, решив внести раскол в ряды врага. Зная, что "колошами весьма уважается чильхатский тоён", Кусков приглашает этого вождя в крепость, чтобы "употребить его посредником или склонить на свою сторону". Чилкатский предводитель прибыл в Ново-Архангельск со свитой из сорока человек, и в его честь было устроено празднество по типу индейских потлачей. "Гостей сих Кусков честил, ласкал, одаривал и сими средствами склонял удалиться от крепости, дабы избегнуть как говорил он им, и подозрения на их род всегда дружественный, в дурном намерении, о коем носятся слухи". Польщённый оказанным почётом, чилкатец подтвердил свои миролюбивые намерения в отношении русских, самого Кускова назвал другом и вскоре "со всею своею командою удалился от крепости". Дипломатия И.А. Кускова увенчалась полным успехом. Уход воинов Чилката и примирение их вождя с русскими вызвало замешательство среди союзников ("по силе своей сей тоён составлял и главную надежду других колош", как отмечает К.Т. Хлебников). Ополчение распалось, военные отряды разъехались по Проливам, Ново-Архангельск вновь был спасён от казавшейся почти неизбежной гибели.

ПРОТИВОСТОЯНИЕ В ПРОЛИВАХ И УГАСАНИЕ ВОЙНЫ

С 1807-1808 гг. наступает третий этап борьбы, для которого характерен перенос активности индейцев от русских поселений в Проливы - ближе к собственным промысловым угодьям. Главным объектом их нападений, становятся промысловые партии РАК. Тем самым тлинкиты принципиально сменили тактику, и, примирившись с самим фактом присутствия русских в своей стране, перешли к защите клановых промысловых угодий. По словам П.А. Тихменева, тлинкиты "не подавая... предлога к явной вражде... грабили и убивали, в особенности при переездах, служителей Компании по проливам и виновники таких поступков всегда умели так ловко их скрывать, что, несмотря на тщательные разыскания, никогда почти не были уличаемы и дело оканчивалось единственно переговорами с их тоёнами и бесплодными уверениями последних в прекращении неприязненных действий на будущее время". Летом 1807 г. партия Д.Ф. Ерёмина в семьдесят пять байдарок была направлена Кусковым на промысел "с намерением пробраться в Кайганы" (к этому походу, вероятно, относится и упомянутое уже письмо Баранова). Однако, "получив сильное препятствие от колош", партовщики вернулись на Ситку "с малым приобретением". В 1808 г. промысел вёлся под прикрытием судна "Николай" под командованием Х.М. Бенсемана, а для торговли с тлинкитами в Проливы был послан Н.И. Булыгин на "Кадьяке". В результате "партия упромыслила до 1 700 шкур, но мены никакой не могли иметь, потому что колоши не хотели продавать своих бобров". В 1809 г. партия под началом И. Куглинова (племянника А.А. Баранова), хотя и действовала под прикрытием шхуны "Чириков", но спокойно вести промысел не могла, "имея повсюду препятствия от колош". Крупнейшее столкновение произошло в 1810 г., когда партия И.А. Кускова промышляла в районе о.Дандас - у южных пределов страны тлинкитов между угодьями куана Тонгасс и владениями береговых цимшиан. Для прикрытия её действий и торговли с индейцами была выделена "Юнона" под командованием Х.М. Бенсемана и привлечён американец Дж.Виншип на бриге "О'Кейн". Промысел партия вела "будучи беспрестанно угрожаема колошами". Более того, по сведениям К.Т. Хлебникова, американец Сэмюел Хилл, капитан судна "Выдра", "явно оказывал неудовольствие и угрожал г.Кускову, что при случае они [Хилл и другие морские торговцы], соединясь с колошами, употребят все меры воспрепятствовать [русскому промыслу]; и в самом деле, в одно время множество батов с вооружёнными людьми окружили оба наших корабля, и Гель [Хилл] на своём судне лавировал поодаль, будучи в готовности им содействовать. Избегая неприятностей, г.Кусков решился отойти оттоль, потеряв уже при разных случаях убитыми 8 человек алеут. И на обратном походе своём... везде находил исправно вооружённых колош, готовых при малейшей оплошности сделать нападение на отряды". Летом 1818 г. сменивший А.А. Баранова на посту главного правителя колоний капитан Л.А. Гагемейстер предоставил артель алеутов в 44 байдарки французскому судну "Борделе" для совместного ведения промысла. Во главе партовщиков стоял кадьякский тойон Наккан (в крещении Егор). Кадьякцы не хотели идти в опасные воды страны тлинкитов на том основании, что "свирепый народ колоши столь многих из них перебил". Но компанейские власти и командир "Борделе" лейтенант Камилл де Рокфейль уверили их, будто промысел будет вестись на некоем необитаемом острове. Однако вместо этого кадьякцы были доставлены в окрестности о. Принца Уэльского. Тут, в "бухте Кутмик", по просьбе компанейского приказчика партия остановилась на отдых для просушки байдарок, и тут же подверглась внезапному и ожесточённому нападению тлинкитов. При этой атаке едва не погиб и сам командир французского судна К. де Рокфейль.

Лейтенант позднее вспоминал, что 18 июня, когда он наблюдал за приливом, находясь на берегу близ лагеря партовщиков, до слуха его вдруг донеслись звуки выстрелов: "Сперва я полагал, что алеуты упражняются в стрельбе в цель из пистолетов, которыми каждый из них был снабжён [на случай стычки с индейцами], но вскоре я убедился, что это были ружейные залпы... Вид бежавших и спасавшихся алеутов побудил меня... подумать о собственном спасении. Я закричал шлюпке, которая привезла меня на берег и не успела ещё достигнуть судна, чтоб она воротилась. Но мой голос был заглушён в общей суматохе. Я махал платком, но убедившись, что это тщетно, разделся, взял часы в зубы и бросился вплавь. Одновременно судно открыло по туземцам огонь и отправило в направлении лагеря баркас... Когда мне удалось взойти на баркас, из семи его гребцов четверо были ранены... Судно между тем продолжало стрелять по туземцам, которые, запрятавшись в кустарники, не переставали стрелять из ружей. В продолжении всей ночи с судна делали по пять-шесть выстрелов в час". В результате было убито двадцать кадьякцев-мужчин и три женщины, несколько партовщиков пропало без вести - вероятно, были захвачены в плен. По словам Наккана, "число убитых составило почти всю их партию". Промысловикам пришлось "возвратиться назад без всякой пользы". После возвращения, компанейское начальство хотело предоставить де Рокфейлю новую артель кадьякцев - "к величайшей их горести... совершенно против желания и воли их". Однако, тут воспротивились сами французы, наотрез отказавшись возвращаться к столь небезопасному месту, и поход пришлось отменить. В том же 1818 г. "в Фридрихзунде и окрестностях", то есть в весьма опасном рай-оне куана Кэйк-Кую, промышляла партия Д.Ф. Ерёмина в 100 байдарок. Хотя её действия прикрывали Е.К. Юнг на "Финляндии" и Лихачёв на "Платове", правление колоний сочло необходимым выслать для поддержки партовщиков ещё и судно "Открытие" под командованием лейтенанта Я.А. Подушкина. Оно направлялось в Проливы "по причине раздора с колошами". Согласно распоряжению Л.А. Гагемейстера, "судам, кои на сей предмет вооружены и снабжены пушками, орудием, порохом и проч.", должно было "следовать по возможности повсюду за байдарками. "Платову" быть и при самом промысле с партиею, наипаче наблюдать и охранять их должно во время отдохновения, дабы вразплох дикие не учинили бы нападения. Во время ночлега иметь караул из алеут поочередно, но по свойству их надежды большой на их иметь нельзя. Учредить во время ночи из судовых служителей объезды, словом сказать, обезпечить партовщиков, сколько можно, чтоб им, отдыхая, можно бы для работы собраться с новыми силами : За алеутами иметь строгий присмотр, подтверждая им, чтоб не разлучались бы от партии во время ночлега или отдохновения, также чтоб нападением на колош, естьли случится встретиться с ними, не дать повода к отмщению".

Кроме того, по прибытии Подушкин должен был передать Юнгу и Ерёмину указание: "Взять все возможные предосторожности против нападений и удерживать тойона Таихту под видом любезного обращения под надзором, чтобы он не бежал, а тем паче чтобы не вошёл в сношения с другими колошами во вред нашим людям". Лагерь на ночь рекомендовалось обносить рогатками. Упомянутый Таихту, вероятно, содержался русскими в аманатах и использовался в качестве толмача-посредника при переговорах с тлинкитами. Лишь наличие у Ерёмина столь ценных заложников, а также мощное прикрытие со стороны компанейских судов удержало тлинкитов (и в первую очередь кековцев) от нападения на партию. Подобная тактика использовалась компанейскими промышленными и позднее. В 1819 г. промысел в проливе Кросс вела партия в восемьдесят байдарок под началом Т.Н. Тараканова. Её прикрывали "Финляндия" (капитан Е. Юнг) и "Баранов" (капитан П.С. Туманин). В 1820 г. в проливе Чатам промышляло восемьдесят байдарок Д.Ф.Ерёмина под защитой куттера "Баранов" под началом П.С. Туманина и шхуны "Фортуна". В 1821 г. в Проливы также было выслано сто байдарок во главе с Д.Ф.Ерёминым в сопровождении "Фортуны" и "Чирикова". Однако, несмотря на присутствие хорошо вооружённых судов, партии эти "везде и всегда находили от колош сильное препятствие". Тлинкиты упорно отстаивали неприкосновенность своих охотничьих угодий. Даже многочисленные и хорошо вооружённые партии были не в состоянии вести промысел. Показателен пример сезона 1821 г. Главный правитель М.И. Муравьёв описывал события следующим образом: "Колоши всюду преследовали нашу партию, и хотя не делали никакого нападения, но во время промыслу безпрестанно палили: не по людям, которых боялись, но по зверю. Их было много, все очень хорошо вооружены, и решительно сказали, что они никак не отойдут от наших партовщиков и что хотя они не тронут наших людей, но не позволят промышлять нам. Ныне оне точно так же гоняют зверя на ботах, как наши в байдарках, только вместо стрелки служит пуля. Что тут должно было делать? Отогнать силою, но сие неминуемо произвело бы большое кровопролитие. И капитаны не решились, да и алеуты трусили : видя, что толку вовсе нету, и опасаясь, чтоб алеуты не завели с колошами какой-либо ссоры, капитаны решились оставить Чатам-стрейт и пришли в Ситку". Тлинкиты, распугивая каланов стрельбой, избрали тем самым ловкую тактику, по-зволявшую защищать свои промысловые угодья, формально не открывая враждебных действий против русских. В результате, именно эта тактика, подрывавшая экономический фундамент существования Компании, и оказалась наиболее эффективной. Противостояние в Проливах привело, в конечном итоге, к вытеснению из них компанейских партий. В 1818 г. РАК вынуждена была пойти на официальное примирение с ситкинскими кагвантанами по индейским обычаям вплоть до взаимного обмена заложниками.

Тем временем, промысел калана постепенно сокращался, как из-за истребления животных, так и по причине противодействия тлинкитов. Компания не могла более существовать только за счёт добычи морского зверя. Новые обстоятельства требовали приступить к более всестороннему освоению края, больше внимания уделяя торговым связям с аборигенами. Становятся ненужными большие промысловые партии, а значит отпадает и необходимость в создании укреплённых опорных пунктов. Потому продвижение РАК на юг и вглубь страны тлинкитов практически прекращается. Единственным новым русским поселением на их территории становится редут Святого Дионисия в дружественном куане Стахин - скорее торговая фактория, чем база промышленников. На смену промыслу мало-помалу приходит торговля и, как следствие, исчезает большинство причин, вызывавших вооружённые конфликты. Взаимная враждебность постепенно угасает, причём ни одна из сторон не может с полным на то правом причислить себя к победителям. Тлинкиты так и не достигли своей главной цели - изгнания русских со своих земель. Но и РАК не добилась своего - ей не удалось сломить сопротивление тлинкитов и поставить их в полную зависимость, как то случилось с населением Кадьяка и Алеутских островов. Война, в которой не одержала верх ни одна из сторон, закончилась взаимоприемлемым, если не взаимовыгодным, компромиссом. Российско-Американская Компания всё же сумела закрепиться на юго-восточном побережье Аляски, получая прибыль, как от торговли, так и от эксплуатации природных ресурсов края. Тлинкиты же, извлекая выгоду из торговли с русскими, сумели отстоять и свои основные охотничьи угодья, и политическую независимость. Кроме того, ловко играя на противоречиях между русскими, англичанами и американцами и пользуясь преимуществами буферного положения, они распространили своё влияние на ряд племён материковой Аляски. Помимо этого, им отчасти даже удалось достичь желаемой цели - к 1821 г. русские промысловые партии были практически вытеснены из Проливов, полностью вернувшихся под контроль тлинкитских кланов. В том же 1821 г. главный правитель М.И. Муравьёв позволил тлинкитам вернуться на место их родового поселения у стен Ново-Архангельска. Помимо стремления улучшить отношения с индейцами, он рассчитывал ещё и на то, "что имея под своими пушками жён и детей их и всё имущество, гораздо легче будет содержать их в узде и узнавать все их замыслы".

Война, вспыхнувшая в результате столкновения двух различных экономических, политических и культурных укладов медленно сошла на нет. Жаркие схватки в Проливах сменились глухим противостоянием, затянувшимся на десятилетия. Однако конфликтов, сравнимых по размаху с событиями 1802-1818 гг., более не возникало, несмотря на всю сложность и противоречивость дальнейших русско-тлинкитских взаимоотношений. Несомненно, что обе стороны сделали надлежащие выводы из произошедшего и впредь стара-лись в отношениях между собой придерживаться определённых правил. Но взаимная настороженность в этих отношениях оставалась неизбежной составляющей всей последующей истории Русской Америки.

ПОЗДНЕЙШИЕ СТОЛКНОВЕНИЯ С ТЛИНКИТАМИ

По словам К.Т. Хлебникова, "колоши после поражения их... остались всегдашними для нас врагами. Меры кротости, снисхождения и одолжения, ныне со стороны колониального начальства в обращении с ними употребляемые, воздерживают их от явной вражды; но сердце их, наполненное мщением, жаждет открыть только удобный к тому случай. Доныне отличные из них, пресыщаясь угощениями, твердят, что не намерены делать зла; но при первом каком-либо неудовольствии или ссоре... хватаются за ружья и кинжалы... они столь умны, что никогда не начинают открыто действия; хотя несколько раз случалось, что при малейших случаях, вооружась, скрывались за корни дерев и кусты [вокруг крепости] и ожидали последствий... Злейшие из них каждогодно занимаются планами о нападении на крепость... Они твердят, что мы заняли места, где жили их предки, лишили их выгод от промысла зверей, пользуемся в лучших местах рыбной ловлей". Примером подобных конфликтов может служить случай, описанный Иннокентием Вениаминовым: "В Ситхе в 1824 г. ...по одному случаю произошла размолвка между русскими и колошами, которая столь была немаловажна, что все русские стояли под ружьём и... фрегат "Крейсер" был готов открыть неприятельские действия против колош по первому сигналу из крепости; а колоши ещё ранее взялись за ружья и засели за пнями и колодами, некоторые расположились даже под самыми пушками крепостной будки и тем заняли дорогу к одному дому за крепостию, подле коего обыкновенно бывали переговоры и торговля. И тогда некто г.Носов (прикащик Компании) пошёл по этой дороге для переговоров с колошенскими тоэнами, один, вооружённый только саблею; то один храбрый колоша, стоявший на самой дороге, тотчас прицелился в него. Но г.Носов, не обращая на него внимания, шёл прямо и подошед к прицеливавшемуся колоше, дал ему такую оплеуху, что тот и с ружьём полетел в грязь, а г.Носов продолжал свой путь не оглядываясь. И колоша, как ни было это ему досадно и обидно, тем более, что товарищи его начали над ним смеяться, но не смел предпринимать ничего противу своего врага и обидчика". Старая вражда хоть медленно, но уходила в прошлое. Однако, при всём том, в Ново-Архангельске никогда не забывали тщательно выставлять караулы и, из предосторожности, отбирать ружья у приезжих тлинкитов. Число гостящих в крепости индейцев, а особенно тойонов, строго учитывалось каждый день обходным караулов. "В крепости и по судам, - отмечал К.Т. Хлебников, - пушки всегда заряжены картечью и осматриваются каждонедельно. Люди, отправляемые в лес и в Озёрский редут, обыкновенно ездят с заряженными ружьями... всякий знает, что мы имеем таких неприятелей, которые всякую минуту смотрят, нет ли у нас какой оплошности, и буде случится, тогда можем погибнуть все". Стычки с тлинкитами, то и дело вспыхивавшие на протяжении все истории существования Русской Америки, вполне подтверждают эти слова. Наиболее серьёзное обострение русско-тлинкитских отношений приходится на первую половину 1850-х гг. В это время правление колоний во главе с Н.Я. Розенбергом допустило ряд важных просчётов в своей "индейской политике". Сократилась торговля с тлинкитами, их стали реже нанимать на компанейские работы, а зимой 1850/51 г. в ответ на случайные ссоры между индейцами на русскими, Розенберг пригрозил вообще прекратить торговлю. Возмущённые тлинкиты уже утром следующего дня предприняла правильно организованное нападение на Ново-Архангельск. Явившись с заранее заготовленными лестницами, индейские воины ринулись на штурм артиллерийское башни - "Колошенской батареи", - выдвинув одновременно отряд против крепостной стены. Личное вмешательство Н.Я. Розенберга с трудом предотвратило крупное кровопролитие.

Но вслед за этим был допущен ещё один просчёт - для усиления обороны Ново-Архангельска в его порт был отозван вооружённый пароход "Николай I", который обычно вёл торговлю с индейцами в проливах архипелага Александра. Расценив это, как враждебный ход русских, тлинкиты начали совершать нападения на рыбаков и даже устраивали грабительские вылазки против компанейских складов в самом Ново-Архангельске. В начале февраля 1852 г. от крещёных тлинкитов стало известно о новых планах по захвату столицы Русской Америки. Нападение удалось предотвратить путём усилением бдительности. В марте 1852 г. с попустительства Розенберга в "колошенском селении" разыгралась кровавая трагедия - ситкинские тлинкиты во главе с крещёным тойоном Александром Якваном предательски перебили приехавших к ним для заключения мира тлинкитов куана Стахин. Стахинцы винили русских в пособничестве своим врагам и это привело к нескольким вооружённым столкновениям. Крупнейшим из них стало нападение 14 июня 1852 г. стахинского военного отряда на компанейский посёлок у Горячих Ключей в 20 верстах от Ново-Архангельска. Отдельные столкновения и даже убийства продолжались и после того, как незадачливого Н.Я. Розенберга сменили на посту главного правителя А.И. Рудакова, а затем и С.В. Воеводский. Желая предотвратить ссоры между тлинкитами и русскими, Воеводский запретил индейцам свободный вход в Ново-Архангельск для торговли. В ответ индейцы отказались поставлять русским дрова и продовольствие. Гарнизон крепости в это время получил подкрепление - вместе с Воеводским весной 1854 г. сюда прибыло 22 военных моряка, а в сентябре того же года сюда было переброшено около сотни солдат 14-го си-бирского линейного батальона. Это лишь ненадолго отсрочило открытое столкновение с тлинкитами.

10 марта 1855 г. тлинкиты напали на часового у дровяного сарая и тяжело ранили его в голову. Воеводский потребовал от индейцев изгнать виновников нападения. В ответ вооружённые тлинкиты явились под стенами Ново-Архангельска. Чтобы сдержать их было дано два холостых выстрела. Но это лишь разъярило индейцев. Они немедленно ринулись на приступ, начали рубить палисад, атаковали порт и выслали отдельный отряд для нападения на город со стороны леса. Захватив "колошенскую церковь", индейцы превратили её в свой опорный пункт для обстрела Ново-Архангельска. Перестрелка продолжалась около двух часов. В ходе боя погибло 7 русских и 15 человек было ранено. Потери индейцев составили не менее 50 человек (среди них были также женщины и дети, попавшие под огонь русской артиллерии). Осознав невозможность захватить город, тлинкиты пошли на мирные переговоры и выдали заложников. Несколько участников боя 11 марта были позднее награждены орденами и медалями: знак отличия Военного ордена получил матрос Михаил Васильев, серебряные медали с надписью "За храбрость" вручили морякам Ивану Иванову и Григорию Ларионову, солдату Роману Чебукину и служащему РАК Александру Нюланду. Прапорщик Алексей Баранов получил орден Св. Анны 4-й степени. Эти шесть человек стали единственными русскими людьми, получившими боевые награды за участие в военных действиях на Амери-канском континенте. Известие о продаже Аляски в 1867 г. вызвало среди тлинкитов возмущение. По их мнению, русские не имели никакого права продавать их землю, которой никогда не владели. Тем не менее, передача колоний прошла без волнений со стороны индейцев. Одной из причин тому, несомненно, было то, что первые десять лет Аляска находилась под непосредственным управлением Военного департамента США. Военные реагировали быстро и жёстко. В январе 1869 г. на Ситке часовым был застрелен один из тлинкитов куана Кэйк. В отместку кековцы убили двух белых торговцев. Тотчас после этого генерал-майор Джефферсон К. Дэвис выслал против куана Кэйк вооружённый пароход "Сагино". Индейцы бежали из селения до его прибытия и военным оставалось только сжечь покинутые дома. В том же году солдаты из форта Врангель обстреляли селение куана Стахин, чтобы добиться выдачи индейца, обвиняемого в убийстве белого. Для американских военных это были не более чем полицейские акции, хотя тлинкиты расценивали их, как открытую войну.

Ситуация значительно обострилась в 1877 г., когда армейские части были выведены из Аляски для действий против индейцев-неперсе в Айдахо. На Ситке тлинкиты тотчас разрушили армейские постройки и открыто объявили о непризнании факта продажи их земель. "Русские украли эту страну у нас и, забрав отсюда большую часть пушнины, продали её бостонцам за много денег, - говорил вождь кагвантанов Аннахуц. - Теперь американцы раздосадованы, поняв, что русские их обманули. Они [теперь тоже] оставили эту страну и мы рады сказать, что спустя так много лет жестокой борьбы, мы вернули себе нашу страну". Ситуация становилась напряжённой и это лучше всего ощущала "русская" часть населения Ситки - в основном потомки креолов. Помня о событиях прошлого, они с не-малым беспокойством ожидали их неизбежного повторения, готовясь оказать сопротивление. Когда в феврале 1877 г. поползли слухи о намерении тлинкитов вырезать белых обитателей Ситки, военные власти смогли быстро набрать среди "русских" две роты ополчения по 25 человек в каждой, в то время, как "американская" часть населения не смогла сформировать и одной роты. В 1878 г. положение обострилось ещё более. Пятеро киксади, нанятые матросами на американское судно, утонули. Клан остался недоволен размером выплаченного возмещения. Среди погибших были близкие родственники молодого вождя клана, носившего родовое имя Катлиан. А в январе 1879 г. ещё двое киксади оказались арестованы по обвинению в убийстве американца. Разъярённый Катлиан открыто угрожал убить в отместку за всё пятерых американцев. Переговоры не смогли умиротворить тлинкитов и 6 февраля 1879 г. дюжина возбуждённых киксади приблизилась к частоколу. Положение спасло исконное соперничество тлинкитских кланов. Путь киксади преградили кагвантаны во главе с Аннахуцем. После нескольких мелких стычек, в ходе которых один индеец был убит, а сам Аннахуц ранен, киксади отступили. Вскоре по просьбе белых жителей Ситки сюда прибыло британское военное судно "Оспрей". После этого о каком-либо продолжении сопротивления речи больше не шло.

***

Спустя двести лет после сражения у крепости Шисги-Нуву, 2-3 октября 2004 г. была, наконец, проведена и официальная церемония примирения между кланом киксади и Россией (перемирие 1805 г., заключённое между Катлианом и Барановым без соблюдения всех тонкостей "индейского протокола" тлинкитами не учитывалось). В церемонии, согласно требованию клана киксади и благодаря сотрудничеству Службы Национальных Парков, Библиотеки Конгресса, российских историков и Культурного Центра Индейцев Юго-Востока Аляски, принимала участие проживающая в Москве И.О. Афросина - прямой потомок главного правителя колоний А.А. Баранова. Официальная церемония проводилась на поляне, рядом с тотемным столбом военного вождя киксади Катлиана, вырезанным и установленным в 1999 г. Под историей давней вражды была, наконец, подведена последняя черта.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Николай Болховитинов

Русские на Гавайях (1804-1825)*

Гавайские (Сандвичевы) острова были открыты в 1778 г. 3-й экспедицией Дж. Кука, которая в дальнейшем посетила русское поселение на Уналашке и Петропавловскую гавань на Камчатке. С тех пор сказочный архипелаг поражал воображение любого наблюдательного путешественника, которому доводилось посетить жемчужину Тихого океана.

Несмотря на завистливые взоры иностранных мореплавателей, гавайский король Камеамеа (1752-1819), которого иногда называли Наполеоном или Петром Великим Полинезии, сумел отстоять свою независимость и к концу XVIII в. стал правителем всего архипелага, за исключением двух северных островов — Кауаи и Ниихау, где укрепился его соперник — Каумуалии.[1] Правда, в 1794 г. Джордж Ванкувер уговорил его заручиться покровительством британского короля и поднять английский флаг, а для большей «неоспоримости» прав Георга III на «обладание Сандвичевыми островами» установил медную доску с соответствующей надписью.[2] Британское правительство благоразумно отказалось от «подарка» Ванкувера. Не располагая в период войн в Европе сколько-нибудь значительными силами для активной деятельности в районе Гавайских островов, Великобритания сосредоточила свое внимание на Австралии и прилегающей к ней части Полинезии.

Между тем к началу XIX в. в этом районе усиливается влияние предприимчивых «бостонских корабельщиков», которые постепенно превратили острова в главную базу своей посреднической торговли между Русской Америкой, Калифорнией и Китаем. В качестве примера можно сослаться на деятельность капитана Джозефа О'Кейна (O'Cain), который несколько раз посещал русские колонии в Америке и установил деловые контакты с А.А.Барановым.[3]

1. Русские знакомятся с Гавайскими островами

Хотя косвенные связи с Гавайями существовали еще в конце XVIII в., прямое знакомство русских с островами произошло лишь в июне 1804 г., когда «Надежда» и «Нева» под командованием И.Ф. Крузенштерна и Ю.Ф. Лисянского посетили архипелаг в ходе своего кругосветного путешествия. Участники экспедиции Ю.Ф. Лисянский, И.Ф.Крузенштерн, Н.П. Резанов, Н.И. Коробицын, Ф.И. Шемелин, Г.И. Лангсдорф, В.Н. Берх и др. не только оставили ценные наблюдения о состоянии хозяйства, обычаях и жизни островитян, но и пополнили «Кунсткамеру» в С.-Петербурге многочисленными экспонатами.[4]

Наиболее ценные наблюдения оставил командир шлюпа «Нева» Ю.Ф. Лисянский, посвятивший описанию архипелага более 70 страниц первого тома своего «Путешествия» (большую часть гл. VII «Плавание от островов Вашингтоновых до островов Сандвичевых», гл. VIII «Описание островов Сандвичевых, а особливо острова Овиги», гл. IX «Царствование Гаммамеи», а также краткий словарь гавайского языка).[5]

Хотя Лисянский находился на Гавайских островах менее двух недель (с 8 по 20 июня 1804 г.), он сумел составить весьма обстоятельное представление о состоянии хозяйства, торговли, обычаев и жизни островитян, а также успешной деятельности энергичного короля Камеамеа I. «Нева» побывала и на острове Отувай (Кауаи), где русский корабль посетил говоривший по-английски король Каумуалии (Томари), жаловавшийся, что европейцы редко посещают его владения.

Лисянский подарил ему «байковое одеяло и многие другие безделицы», но король был заинтересован в полосовом железе, красках,[6] а главное — в защите от своего соперника Камеамеа.

«Желательно было ему, — писал приказчик РАК Н.И. Коробицын, — чтоб мы пристали своим кораблем к его острову для защищения ево от короля Томи-оми, по каковой причине» он даже выражал желание «согласиться поступить своим островом в подданство России».[7]

Во время пребывания «Невы» на Гавайях между командой и островитянами завязались торговые связи. Одежду, топоры, железо русские моряки обменяли на свиней, фрукты, в полной мере оценив значение архипелага в качестве продовольственной базы для Камчатки и Русской Америки. Участник экспедиции В.Н. Берх отмечал позднее, что каждую осень целесообразно посылать корабль из Камчатки на Гавайские острова, где он мот бы оставаться на всю зиму, а в мае возвращаться назад с грузом продовольствия.[8]

По свидетельству современников, особую страсть Камеамеа питал к приобретению морских кораблей. В его распоряжении находилось полтора десятка различных судов, среди которых были не только мелкие катера и тендеры, но даже большие трехмачтовые корабли. Живую заинтересованность он проявлял и в установлении торговых связей.

Узнав о том, что русские колонии испытывают недостаток в продовольствии, король дал знать А.А.Баранову, что готов каждый год посылать в Ново-Архангельск торговое судно с грузом свиней, соли, сладкого картофеля и других продовольственных товаров, если в обмен будут получены «шкуры морских бобров по разумной цене».[9]

Интересные соображения о перспективах развития связей между Гавайскими островами и Русской Америкой высказал Н.П. Резанов в письме Н.П. Румянцеву от 17 (29) июня 1806 г. «Король Сандвичевых островов Тооме-Оме-о предложил г. Баранову дружбу свою... Купил до 15 одномачтовых судов.., а ныне купил у американцев трехмачтовое судно. Штурман Кларк... два года как поселился на Сандвичевых и имеет там жену, детей и разные заведения. Он бывал несколько раз в здешних местах, был обласкан Александром Андреевичем и, зная нужды здешнего края, столь много наговорил королю своему, что тот послал трактовать о торговле, и буде позволено... Тооме-Оме-о хочет быть в Ново-Архангельске, положив основание торгу; он обещает возить сюда произведения свои в плодах хлебного дерева, кокосах, игнамах (тропические растения со съедобными клубнями. — Н.Б.), таре, древесных веревках, свиньях, и хлебе… а получать отсюда тики, холсты, железо и лес для кораблестроения. Будущий год положит основание странному торгу сему, но жаль, что г. Баранов не удержим здесь».[10]

В том же 1806 г. по своей собственной инициативе смелое путешествие из Калифорнии к Сандвичевым островам на шхуне «Св. Николай» предпринял служащий РАК Сысой Слободчиков. Камеамеа «принял русских весьма благосклонно и послал Баранову, о делах которого он много слышал от американцев, в знак особенного уважения почетный шишак (т.е. шлем. — Н.Б.) и плащ из разноцветных птичьих перьев». Слободчиков приобрел также необходимое продовольствие «в обмен на бывшие с ним меха» и в августе 1807 г. сумел благополучно добраться до Русской Америки.[11] Сообщая о заслугах «служащего компании передовщика Слободчикова... в мореходстве и правлении поручаемыми ему отрядами», руководство РАК отмечало, что он был «столько решителен и смел для пользы общей, что купил пришедшее... бостонское суденышко и договоря штурмана оного на службу компании, пустился на нем к Сандвичевым островам, чтобы осмотреть и узнать положение их и выгоды, какие впредь для компании можно получить. Быв же тамо, познакомился с одним тех островов королем, снискал его ласку, выгодно поторговался и удачно и благополучно возвратился на Кадьяк».[12]

Осенью 1808 г., воспользовавшись пребыванием в Ново-Архангельске шлюпа «Нева» под командованием лейтенанта Л.А. Гагемейстера, правитель Русской Америки решил провести более обстоятельное ознакомление с архипелагом, договориться с Камеамеа о торговле, узнать от «бостонских корабельщиков» о последних событиях в Европе и попытаться найти к северо-западу от Гавайев острова, которые якобы были открыты испанцами еще в XVII в. В инструкциях А.А. Баранова командиру «Невы» предписывалось «обратиться наперво в Сандвичевские острова для достаточного запасения жизненной не токмо для экипажа, но и для здешнего края, ежели будет возможность, провизии, где и промедлить бурливое время года», собрать обстоятельные сведения о политическом положении, а затем обратить все внимание «на важнейший предмет поисков не открытых никем доселе островов» между Гавайями, Японией и Камчаткой.[13]

Гагемейстер собрал сведения о положении на островах и их потенциальном значении для снабжения русских владений продовольственными товарами. Он считал вполне возможным покупку на островах земельного участка или даже захват их, для чего было бы достаточно двух кораблей.[14]

В дальнейшем, находясь на Камчатке, Гагемейстер направил Н.П. Румянцеву проект основания на Гавайях сельскохозяйственной колонии. Для этого на первое время следовало отправить всего два десятка русских и примерно столько же для их защиты при одной пушке и башни-блокгауза.[15] Хотя проект Гагемейстера получил поддержку Главного правления РАК,[16] никакого отклика в правительстве он не нашел. В условиях разрыва с Англией основание колонии на далеких Гавайских островах представлялось явной авантюрой.

Уже само длительное пребывание на Гавайях хорошо вооруженной «Невы» дало повод современникам и последующим историкам предположить, что русские хотят захватить острова или, по крайней мере, основать там свою колонию. Так, Арчибальд Кэмпбелл утверждал, что на борту «Невы» находился «сруб дома» (a home in frame) и что русские намеревались «основать на Сандвичевых островах поселение».[17] Иностранные шкиперы не замедлили распустить слухи, будто русские хотят прийти и завладеть островами.[18] Более того, известный американский историк Г.Г. Бэнкрофт утверждал, что Баранов прямо инструктировал Гагемейстера «основать поселение», а «копия его инструкций сохранилась в Ситкинском архиве».[19] Последнее является очевидной мистификацией, поскольку в «Ситкинском архиве» документов за 1803-1816 гг. практически не сохранилось. В то же время сами инструкции в 1987 г. были опубликованы, и в них об устройстве поселения на Гавайях ничего не говорилось.

2. Авантюра доктора Шеффера (1815-1819)

Попытка русских закрепиться на одном из Гавайских островов действительно имела место, но произошло это несколько лет спустя, после того как в конце января 1815 г. у берегов Кауаи потерпел крушение корабль «Беринг» (капитан Джеймс Беннет), находившийся там по поручению А.А. Баранова для покупки продовольствия.[20] Выброшенный на берег корабль вместе с грузом, который оценивался в 100 тыс. руб., был, по утверждению Беннета, захвачен королем Каумуалии и местными жителями. Именно эти обстоятельства послужили поводом для отправки на Гавайи осенью 1815 г. доктора Г.А. Шеффера (1779-1836).[21]

Трудно сказать, чем руководствовался А.А. Баранов, когда остановил свой выбор на докторе Шеффере. Быть может, он рассчитывал, что специальность врача, а также знание иностранных языков помогут Шефферу в выполнении его миссии. Однако скорее всего в колониях просто не оказалось в то время другой кандидатуры. Первоначальные цели экспедиции Шеффера остаются не совсем ясными. Вернувшись в Ново-Архангельск летом 1815 г., капитан Беннет настаивал на необходимости отправить на Гавайские острова вооруженную экспедицию. Два других американских капитана (Смит и Макнейл) также убеждали Баранова в целесообразности такого шага. По отзыву Г.А. Шеффера, А.А. Баранов неоднократно совещался с ним по этому поводу и они решили, что лучше всего было бы попытаться достичь дружественного соглашения с гавайцами.[22]

В инструкциях, которыми А.А. Баранов снабдил Г.А. Шеффера в начале октября 1816 г., доктору поручалось завоевать расположение короля Камеамеа и первоначально заниматься только учеными изысканиями. Лишь после этого Шеффер должен был поставить вопрос о возмещении причиненного ущерба. В качестве компенсации предполагалось получить сандаловое дерево, которое надлежало подготовить ко времени прихода русских судов. При благоприятных условиях Шеффер должен был также добиться торговых привилегий и монополии на вывоз сандалового дерева, подобной той, которую получили в свое время американцы Дейвис и братья Уиншип. Одновременно Баранов посылал специальные подарки, серебряную медаль и личное письмо, адресованное Камеамеа, в котором ставился вопрос о возмещении убытков в связи с захватом груза «Беринга» и подтверждались полномочия Шеффера действовать в качестве представителя компании. Баранов отмечал также, что Русская Америка и Гавайи территориально ближе всего расположены друг к другу и поэтому они особенно заинтересованы в установлении дружественных взаимоотношений. Вместе с тем в конце письма содержалась и скрытая угроза предпринять с согласия Камеамеа собственные меры против Каумуалии, если последний откажется удовлетворить предъявленные ему справедливые требования.[23] Что в данном случае имелось в виду, стало ясно из инструкций А.А. Баранова командиру корабля «Открытие» лейтенанту Я.А. Подушкину от 15 (27) февраля 1816 г. После того как все мирные средства будут исчерпаны, Каумуалии надлежало дать урок и показать в виде «острастки» военную силу, по возможности, однако, избегая человеческих жертв. И если удастся одержать победу, то в этом «удобном случае» А.А. Баранов рекомендовал «уже и остров тот Атувай взять именем государя нашего имп. всероссийского во владение под державу его».[24]

Предпринимая столь ответственный шаг, А.А.Баранов действовал, насколько можно судить по известным нам материалам, на свой страх и риск, надеясь на старое правило, что победителя не судят. Впрочем, события развернулись так, как вряд ли кто мог предполагать.

В начале октября 1815 г. на борту американского корабля «Изабелла» (капитан Тайлер) доктор Шеффер отправился на Гавайи, куда прибыл примерно через месяц. Судя по записям самого Шеффера, уже в самом начале ему пришлось столкнуться с активным противодействием американцев, которые явно опасались утратить свои привилегии и влияние на островах. Некоторые американские капитаны или шкиперы — Дж. Эббетс, У. Хант, «старый Джон Юнг, давно живущий на сем острове в качестве губернатора и имеющий великое влияние на короля», — уверили Камеамеа и «других лучших островитян», что прибытие Шеффера и «ожидаемые им вскоре из Ново-Архангельска суда суть неприязненные намерения русских, почему письмо с медалью... было не распечатано и возвращено».[25]

Шефферу пришлось проявить немалую изобретательность, чтобы хоть в какой-то мере рассеять опасения короля. В этом, несомненно, ему помогли и его медицинские знания. «Я имею все основания ожидать, что мне удастся добиться возвращения ценного груза стоимостью около 20 тыс. пиастров, — восторженно доносил предприимчивый доктор Главному правлению компании в начале 1816 г. — Мне уже удалось завоевать дружбу и доверие великого короля Камеамеа, которого я в настоящее время лечу от болезни сердца. Мне также удалось вылечить его любимую жену, королеву Каауману, от жестокой лихорадки».[26]

Надо сказать, что «журнал», записки и донесения доктора Шеффера о его пребывании на Гавайских островах являются уникальными, но не вполне достоверными источниками. Кроме того, их содержание в литературе излагается иногда с новыми ошибками. Так, в цитируемом выше письме Шеффер отмечал, что вылечил Каауману от «жестокой лихорадки», а в английском переводе в публикации Р. Пирса это превратилось в «желтую лихорадку» (yellow fever). В журнале Шеффера (запись от 1 января 1816 г.) говорится о том, что «у короля была простуда и лихорадка» (the king had a cold and fever), а в донесении в С.-Петербург от того же числа Шеффер пишет о «болезни сердца» (heart trouble). В изложении же Главного правления компании эта болезнь превратилась в «простудную горячку».[27]

Коль скоро «доктор медицины» допускал странную небрежность в диагнозе своих пациентов, то в изложении некоторых других обстоятельств своего пребывания на Гавайях его воображение, как мы увидим, накладывало более значительный отпечаток на действительные события, особенно там, где говорилось о бесчисленных коварных кознях врагов и собственных заслугах Шеффера. Вместе с тем, Шеффер не был лишен наблюдательности. Он отмечал, например, недовольство жителей существующим положением и политикой правительства. Более двух третей плантаций на островах принадлежало королю, который часто требовал невыполнимые подати (медные гвозди для строительства судов и т.п.). Местные жители уклонялись от работы не только из-за «естественной лени», но также потому, что никто из них не мог быть хозяином своей собственности.

Необычайный восторг у Шеффера вызвали природные условия Гавайев, особенно острова Оаху, который мог бы быть «раем». Хлеб на островах «родился на деревьях и на земле», каждый человек может приготовить любую еду — ананасы, бананы, сахарный тростник, апельсины, лимоны растут повсюду, на островах множество дикого и домашнего скота, в океане — изобилие рыбы и т.д.[28]

Получив разрешение на устройство фактории, а также земельные участки на островах Гавайи и Оаху, Шеффер «осмотрел их и нашел способнейшими к возделыванию для многих предметов, изобильными разными строевыми лесами и сандальным деревом, водой, рыбой, дикими быками и прочим». Он «выстроил Домик и рассадил табак, кукурузу, дыни, арбузы, тыквы и другие полезные растения».[29] Деловая активность доктора Шеффера, а также интерес к сандаловому дереву еще более усилили подозрения американцев, которые стали называть его «русским шпионом». Агенты Хаита и Эббетса, по утверждению Шеффера, не только распространяли всякие небылицы, но даже покушались на его жизнь. В результате Шеффер предпочел отправиться на остров Оаху, где и провизии больше, «и жители лучше расположены к иностранцам».[30]

В мае 1816 г. у берегов острова Оаху появились русские корабли: сначала «Открытие» под командованием Я.А. Подушкина, а затем неожиданно «Ильмена» (капитан У. Уодсворт), которая возвращалась из Калифорнии и зашла на острова для срочного ремонта. На борту этого судна находилась партия алеутов, возглавлявшаяся Т. Таракановым. У предприимчивого доктора оказалось, таким образом, довольно значительное число служащих компании, которых он мог использовать для осуществления своих планов.

По собственной инициативе Шеффер задержал «Ильмену» в Гонолулу, поручил присмотр за организованной им факторией Петру Кичерову, а сам вместе с Я.А. Подушкиным отправился на корабле «Открытие» к острову Гавайи для переговоров с Камеамеа по поводу груза «Беринга». Камеамеа явно не торопился удовлетворять требования доктора Шеффера. Сначала он попытался уклониться от встречи, а затем попросил подождать еще два дня, после чего «он пошлет с нами человека на Кауаи, чтобы потребовать возвращения нашей собственности, хотя Хант говорил ему, что русские оставили «Беринг» на Кауаи только для того, чтобы иметь повод для захвата...» Что касается торговых вопросов, король вообще не шел ни на какие уступки. Не разрешил он и постройку склада на острове Оаху, хотя подтвердил, что Шеффер может в любое время использовать там половину его собственного помещения для товаров».[31]

Видя, что переговоры с Камеамеа не сулят ему особых успехов, Г.А. Шеффер решил не теряя времени следовать к острову Кауаи. 16 (28) мая 1816 г. корабль «Открытие» бросил якорь у берегов этого острова. Началась самая удивительная и важная часть гавайской экспедиции доктора Шеффера. 21 мая (2 июня) 1816 г. Шеффер, казалось, достиг невероятного. В торжественной обстановке Каумуалии — «король островов Сандвичевских, лежащих в Тихом Северном океане, Атуваи и Нигау, урожденный принц островов Овагу и Мауви» — смиренно просил «Его величество государя императора Александра Павловича... принять его помянутые острова под свое покровительство» и обещал навсегда быть верным «российскому скипетру». В тот же «исторический» день было подписано еще одно соглашение, по которому Каумуалии обязался не только возвратить спасенную часть груза «Беринга», но и предоставить Российско-американской компании монополию на торговлю сандаловым деревом. Компания получила также право беспрепятственно учреждать во владениях Каумуалии свои фактории.[32]

Утратив всякое чувство реального, Г.А. Шеффер 1 (13) июля 1816 г. заключил еще и «тайный трактат», по условиям которого Каумуалии выделял 500 человек для завоевания «ему принадлежавших и силою отнятых» островов Оаху, Ланаи, Науи, Малокаи «и прочие», а общее руководство экспедицией поручил бравому доктору медицины. «Король дает доктору Шефферу, — указывалось в трактате, — бланк на оную экспедицию и всякую помощь для строения крепостей на всех островах, в коих крепостях и будут русские командиры, так, как в гавани Ганаруа (Гонолулу) на острове Вагу» (Оаху). Особо оговаривалось, что Российско-американская компания получила от короля «половинную часть» принадлежавшего ему Оаху, а также «все сандальное дерево» на этом острове. Каумуалии обязывался заплатить «за все, что он получил и еще получит, как-то: за арматуру и амуницию брига и шхуны и прочие реквизиции — сандальным деревом и откажет себе во всякой торговле с гражданами союзного штата Америки» (т.е. Соединенными Штатами). Со своей стороны, доктор Шеффер брал на себя обязательство «завести фабрики и лучшую экономию, через которую бы здешние жители просветились и обогатились».[33]

Главной причиной неожиданного успеха Шеффера на острове Кауаи явилась давняя вражда между двумя гавайскими королями. Опираясь на покровительство и помощь России, Каумуалии рассчитывал не только утвердить свою независимость от Камеамеа, но и отвоевать некоторые другие острова. В соответствии с данным обещанием Г.А. Шеффер купил для Каумуалии шхуну «Лидия», а также договорился о приобретении большого вооруженного корабля «Авон», принадлежавшего американцу И. Виттимору, за 200 тыс. пиастров, подлежащих оплате А.А.Барановым. В свою очередь, Каумуалии давал «свое королевское слово, что Российская Американская компания сверх трех грузов сандального дерева, что король и должен за полученные товары и судно по первому трактату, заключенному сего года мая 21 числа, обязуется платить пять лет кряду сколько можно Российской компании: всякий год нарубать сандального дерева для рекомпенсации компании без всякого другого платежа».[34]

6 (18?) сентября 1816 г. И. Уитмор на корабле «Авон» отплыл в Ново-Архангельск. На борту корабля находился сын А.А. Баранова Антипатр, с которым Шеффер отправил подлинники соглашений, заключенных с Каумуалии.[35] Желая как можно скорее оповестить о своих успехах петербургское начальство, доктор Шеффер направил копии соглашений на другом американском судне в Кантон и далее через Западную Европу в С.-Петербург. Описывая свои сказочные достижения на Гавайских островах, Шеффер одновременно просил прислать из С.-Петербурга два хорошо вооруженных корабля с надежной командой. Военный фрегат, по мнению доктора, был бы весьма полезен для защиты интересов России у северо-западных берегов Америки.[36]

Не считаясь с реальными возможностями, Шеффер развернул на Гавайских островах и, в первую очередь на острове Кауаи, кипучую деятельность. При «благоприязненном расположении» Каумуалии предприимчивый доктор «в продолжении 14 месяцев выстроил на Атувае с помощью данных от короля островитян в Вегмейской долине несколько домиков для фактории и завел сады, а для магазина король дал каменное строение; по его же приказанию старшины провинции, в которой гавань Ганнарей, торжественно сдали оную Шефферу с населяющими оную 30 семействами. Он осмотрел сию гавань, реку Вагмею, озера и все местоположение, заложил на трех возвышенностях крепости, назвав одну Александровской, другую Елизаветинской и третью именем Барклая, а долину Ганнарейскую по желанию короля наименовал по своему имени Шефферовой... К строению оных крепостей король давал своих людей. Сия провинция изобильна малыми речками, богатыми рыбами, поля, горы и вообще местоположение пленительное, почва же земли благонадежнейшая к насаждению винограда, хлопчатой бумаги, сахарного тростника, которых он несколько и насадил, заводя сады и огороды для многих нежных плодов. Урожай оных удостоверил Шеффера о великой пользе, которую сие место и вообще все острова приносить могут России, и даже вычислил интерес из того урожая, который он видел от своего насаждения».[37]

Расчеты Г.А. Шеффера на одобрение его действий на Сандвичевых островах, а главное — на реальную помощь А.А. Баранова и петербургского начальства не оправдались. Когда осенью 1816 г. И. Уитмор прибыл в Ново-Архангельск, правитель русских владений в Америке покупку корабля «Авон» «не апробовал и от платежа отказал». Получив подлинники соглашений Шеффера и ознакомившись с его донесениями, «А.А. Баранов немедленно написал ему, что не может без разрешения главного правления одобрить заключенные им условия», и запретил «входить в каковые-либо дальнейшие спекуляции».[38]

В начале декабря 1816 г. у берегов Гавайских островов появился совершавший кругосветное путешествие бриг «Рюрик» под командованием О.Е. Коцебу. Поскольку Шеффер давно уже распустил слухи о скором приходе к нему на помощь русского военного корабля, Камеамеа приказал выставить на берегу целое войско — около 400 человек, вооруженных ружьями. С большим трудом Коцебу удалось убедить короля в дружественных намерениях русских, и 24 ноября (6 декабря) 1816 г. состоялась его встреча с Камеамеа, «обратившим на себя внимание всей Европы». Благоприличием, непринужденностью и ласковостью в обращении король сразу же вселил «величайшую к нему доверенность». Когда Камеамеа начал жаловаться на действия доктора Шеффера, Коцебу поспешил заверить короля, что Александр I «отнюдь не имеет желания овладеть островами».[39]

С редкой наблюдательностью и чувством юмора О.Е. Коцебу описал нравы и обычаи жителей Гавайских островов и, в частности, обращал внимание на своеобразное влияние европейской моды. Местные жители, по отзыву Коцебу, «в странном смешении представляли то матроса, то модного щеголя... Мода до такой степени здесь владычествует, что даже низшего состояния люди почитают необходимостью носить что-либо из европейской одежды: иной ходит в одной рубашке, другой — в панталонах, а третий щеголяет в одном жилете. Нет сомнения, что американцы скупают в городах своих вышедшие из моды платья и продают оные здесь с большим барышом».[40]

Во время своего пребывания на Гавайских островах О.Е. Коцебу установил самые дружественные отношения с островитянами, а покидая 14 (26) декабря 1816 г. Гонолулу, «велел солютовать крепости 7-ю пушечными выстрелами... Таким образом, европейский обычай введен на Сандвичевых островах». Находившийся на Гавайях вместе с Коцебу естествоиспытатель А.Шамиссо, оценивая международное и внутреннее положение островов, пришел к заключению, что «Сандвичевы острова останутся тем, что доныне были: вольным портом и торговым местом для всех плавателей по сим морям. Если какая-нибудь иностранная держава вздумала бы овладеть сими островами, то для соделания такового предприятия ничтожным не нужно бы ни завистливой бдительности американцев, присвоивших себе почти исключительно торговлю на сих морях, ни же надежного покровительства Англии... Народ сей не покоряется иностранцам, он же слишком силен, слишком многочисленен и слишком любит войну, чтобы возможно было истребить оный...».[41]

Несмотря на торжественные соглашения, заключенные с Каумуалии, положение Г.А. Шеффера становилось все более затруднительным. Уже в сентябре 1816 г. под угрозой применения силы была оставлена фактория на Оаху, а затем американские капитаны предприняли попытку (правда, без успеха) спустить русский флаг в селении Ваимеа (остров Кауаи).[42] Ситуация еще более осложнилась, когда стало известно, что рассчитывать на поддержку А.А. Баранова и О.Е. Коцебу не приходится.

«Почти все мореходы Соединенных Американских Штатов, — указывал Т. Тараканов и другие служители Российско-американской компании, — имеющие торговлю на норд-вестовом береге.., старались прежде и теперь замышляют побудить индейцев на Сандвичевых островах к произведению революции. На острове Атувае именем тамошнего короля Томари (так в русских документах именовался Каумуалии. — Н.Б.) и его таенов в 1816 году завели они факторию для противодействия русским и Российско-американской компании, для чего и купили у короля земли, плантации и все сандальное дерево, сколько оного находится на том острове; и чего король не требовал за то от них, все заплатили. Сверх того откупили и всю годовую провизию, как-то: сухую тару, соль, кокосовые орехи и прочее, что король обязался контрактом доставить русским за груз на 12 тыс. рублей таких товаров, какие ему будут потребны».

Надеясь сохранить свои позиции на острове Кауаи, Г.А. Шеффер обратился к служащим Российско-американской компании с призывом взяться за оружие и «показать, что русская честь не так дешево продается». 11 июня 1817 г. бравый доктор медицины сообщал А.А. Баранову, что «весь народ» с ним согласен удержаться на Кауаи, «покуда от Вас придет помощь», и что он занимает «здешний остров теперь во имя нашего великого государя».[43]

Вскоре, однако, стало ясно, что общее соотношение сил складывалось явно не в пользу Шеффера. Излагая последующие события на острове Кауаи, служащие компании доносили, что граждане Соединенных Штатов ложно объявили, что «американцы с русскими имеют войну, угрожая притом, что если король Томари не сгонит вскорости с Атувая русских и не снимет российского флага, то придут к оному 5 американских судов и убьют как его, так и индейцев. Тогда те самые американцы, кои находились в русской службе, взбунтовались против русских. Когда же вспыхнула на острове революция, то американец Виллиам Воздвит (William Wadsworth?), бывший капитаном на нашем бриге «Ильмень», убежал к индейцам на берег. Индейцы, соединясь с американцами, всех русских отправили с берега на наши суда... Противиться врагам нашим нам никак не было возможно; силы наши были слабы, а американцы и англичане, бывшие в нашей службе, все нам изменили, кроме Жорч Юнга (George Young), бывшего начальником судна «Мирт-Кадьяк», оставшегося на нашей стороне. Но как судно сие находилось в весьма худом... положении и на нем нельзя было отважиться пуститься в столь дальний путь, каков путь от Сандвичевых островов до Ситхи; почему и положили мы общим согласием переместить Жорч Юнга на бриг «Ильмень» и отправить оный с нужными бумагами к Ситхе, а на «Мирт-Кадьяке» пустились к острову Вагу, дабы там можно было сколько-нибудь оный поправить и потом следовать к Ситхе». Судя по журналу Шеффера, это произошло 17(29) июня 1817 г.[44]

С огромным трудом полузатонувший «Кадьяк» добрался до Гонолулу. Выпалив из пушки и подняв белый флаг, Шеффер запросил разрешения срочно войти в гавань. Только через девять дней, 1(13) июля 1817 г. терпящий бедствие «Кадьяк» был наконец допущен во внутреннюю гавань. «Американские капитаны, — с горечью писали Т. Тараканов и его товарищи по несчастью, — ...считают за ничто, если русское судно потонет и люди в оном погибнут, лишь бы только удалось им получить лишнее полено сандального дерева». Хотя и с опозданием, Г.А. Шеффер наконец понял, «что рецепт — уступить и убраться домой — гораздо спасительнее и здоровее, нежели ратоборствовать и возложить на меч руку, привыкшую к ланцету».[45]

Трудно сказать, как сложилась бы судьба незадачливого завоевателя «края вечной весны», если бы в Гонолулу не зашел американский корабль «Пантер» под командованием капитана Льюиса, который из чувства признательности Шефферу за оказанную год назад медицинскую помощь согласился «отвезти его по спопутности в Кантон». Оставив на острове Оаху большую группу русских и алеутов во главе с Таракановым, Шеффер 7(19) июля 1817 г. навсегда покинул Гавайские острова. Его сопровождали всего два человека — алеут Г. Изкаков и служитель компании Ф. Осипов.[46] Так закончилась гавайская часть авантюры доктора медицины. Впереди предстояли новые баталии, но место их действия — канцелярии чиновничьего С.-Петербурга, куда в августе 1817 г. стали поступать первые известия об удивительных происшествиях на далеких Тихоокеанских островах.

Сообщения о событиях на Гавайях появились летом 1817 г. и в иностранных газетах, которые сопроводили их различными спекуляциями по поводу активности России на Тихом океане и в Калифорнии. Так, лондонская «Морнинг кроникл» в номере от 30 июля 1817 г., ссылаясь на немецкую газету, сообщала о переговорах России по поводу уступки Калифорнии с целью приобретения монополии в тихоокеанской торговле. Здесь же приводилось сообщение американской газеты «Нэшнл адвокейт» о присоединении русскими одного из островов («недалеко от Сандвичевых островов») и постройке на нем укреплений. «Мы скоро обнаружим эту нацию с ее славным (renown) и активным правительством во всех частях света». Этот же отрывок, помещенный в газете «Курир», стал предметом внимания и в русском Министерстве иностранных дел.[47] 22 сентября (4 октября) 1817 г. краткое сообщение о присоединении одного из островов в Тихом океане с ссылкой на американские газеты было помещено в «Северной почте». Подробную записку о Сандвичевых островах с приложением письма от правителя селения Росс И.А. Кускова от 12(24) августа 1816 г., в котором описывались успехи Г.А. Шеффера и сообщалось о вступлении Каумуалии в русское подданство, составил известный морской историк и географ В.Н. Берх.[48]

14(26) августа 1817 г. Главное правление РАК получило победную реляцию Г.А.Шеффера с острова Кауаи. Просьба Каумуалии о принятии им русского подданства открыла перед директорами компании соблазнительные перспективы, и они были не прочь воспользоваться неожиданной удачей для распространения своего влияния на Гавайские острова. Не решаясь, однако, действовать самостоятельно, правление сочло необходимым немедленно известить о случившемся царское правительство и, если возможно, заручиться его поддержкой и одобрением. В результате уже на следующий день, 15(27) августа 1817 г., директора компании В.В. Крамер и А.И. Северин направили Александру I всеподданнейшее донесение, в котором сообщали, что «король Томари письменным актом передал себя и все управляемые им острова и жителей в подданство Вашему императорскому величеству». Донесение Шеффера и акт короля Томари пересылались на «всемилостивейшее» императорское усмотрение.[49] Примерно аналогичное донесение Крамер и Северин два дня спустя направили руководителю ведомства иностранных дел Нессельроде.[50] Но если руководство РАК было убеждено в целесообразности присоединения тихоокеанской жемчужины, то царское правительство, и в первую очередь К.В. Нессельроде, а также российский посол в Лондоне Х.А. Ливен придерживались иного мнения.[51]

Сообщая в феврале 1818 г. об окончательном решении Александра I по вопросу о Сандвичевых островах, Нессельроде писал: «Государь император изволит полагать, что приобретение сих островов и добровольное их поступление в его покровительство не только не может принесть России никакой существенной пользы, но, напротив, во многих отношениях сопряжено с весьма важными неудобствами. И потому Его величеству угодно, чтобы королю Томари, изъявя всю возможную приветливость и желание сохранить с ним приязненные сношения, от него помянутого акта не принимать, а только ограничиться постановлением с ним вышеупомянутых благоприязненных сношений и действовать к распространению с Сандвичевыми островами торговых оборотов Американской компании, поколику оные сообразны будут сему порядку дел». Министру внутренних дел О.П. Козодавлеву поручалось довести это решение до сведения компании и «дать ей предписание, чтобы она от такового правила не отступала». В заключение Нессельроде отмечал, что «последующие затем донесения, полученные Вашим превосходительством от доктора Шеффера, доказывают нам, что необдуманные поступки его подали уже повод к некоторым неблагоприятным заключениям», и сообщал, что император «соизволил признать нужным дождаться наперед дальнейших по сему предмету известий».[52]

Современному читателю решение Александра I может показаться совершенно неожиданным, малообоснованным и даже нелепым. Как могло случиться, что царское правительство категорически отказалось от приобретения тихоокеанской жемчужины? Разве оно не стремилось к расширению своих границ и влияния? Может быть, оно просто не разобралось в выгодах, которые давало это новое приобретение для интересов России на Дальнем Востоке, в Америке и на Тихом океане? И откуда у царя вдруг обнаружилась такая удивительная сдержанность и осторожность?

Прежде всего следует сказать, что решение царского правительства никак нельзя считать неожиданным. Со времени получения первых донесений Г.А. Шеффера прошло более полугода. За это время и Главное правление компании, и Министерство иностранных дел собрали разнообразный дополнительный материал, в результате чего было составлено довольно детальное представление о существе дела. Показательно также, что проект письма Нессельроде Козодавлеву был не только формально утвержден Александром I, но и носил следы тщательной правки, смысл которой сводился к тому, чтобы облечь категорический отказ принять Каумуалии под покровительство России в возможно более вежливую форму, изъявив ему «всю возможную приветливость и желание сохранить с ним приязненные сношения».

Отметим также, что одновременно с сообщением о решении Александра I Нессельроде направил Козодавлеву «в подлиннике записку, составленную послом нашим в Англии графом Христофором Андреевичем Ливеным как о Сандвичевых островах вообще, так и помянутых двух островах особенно... Из сей записки Ваше превосходительство в полном виде усмотреть изволите все соображения, кои Его Величество изволил принять по сему предмету в уважение».[53] Мы имеем, таким образом, прямое указание, что основную роль в принятии этого решения сыграло мнение Министерства иностранных дел, и в частности соображения, изложенные в записке Х.А. Ливена.

Наконец, самое главное заключается в том, что решение Александра I по гавайскому вопросу в целом соответствовало консервативному курсу политики России на Тихоокеанском севере, а также принципу легитимизма, которому строго следовало царское правительство после 1815 г. в Европе и Америке. Речь, конечно, идет совсем не о том, что царское правительство не стремилось в эти годы к экспансии. Однако приверженность доктринам «легитимизма», «международного права» и проч. заставляла Александра I и К.В. Нессельроде очень осмотрительно относиться к открытым захватам как на Тихом океане, так и на Северо-Западе Америки (в частности, в Калифорнии). Тем самым в С.-Петербурге явно рассчитывали связать руки своему главному сопернику — Великобритании — в отношении восставших испанских колоний в Америке. Не желало царское правительство и какого-либо обострения своих отношений с Соединенными Штатами, с которыми в это время предполагали начать переговоры о привлечении их к Священному союзу.

Тем временем в Европу приехал и главный герой гавайской авантюры — доктор Шеффер. Добравшись в конце июля 1818 г. до «Гельсинора», он узнал от русского посланника в Дании, что Александр I отправился на конгресс в Аахен. Предприимчивый доктор тотчас выехал в Берлин «для всеподданнейшего поднесения мемория о событиях, с ним случившихся на помянутых островах», а в С.-Петербург направил сопровождавшего его «промышленного» Ф. Осипова, который представил обстоятельный отчет директорам Российско-американской компании.[54]

Встретиться с Александром I и лично вручить ему «Мемуар о Сандвичевых островах» Шефферу не удалось. Зато настойчивый доктор сумел в сентябре 1818 г. передать эту записку обоим руководителям русского ведомства иностранных дел — И.А. Каподистрии и К.В. Нессельроде.[55] Шеффер рекомендовал царскому правительству захватить не только остров Кауаи, но и весь архипелаг.

По мнению Шеффера, «для произведения сего в действие потребно токмо два фрегата и несколько транспортных судов. Издержки за сие будут одним годом вознаграждены от произведений, особенно же сандалом, растущим на Атувае, Ваге и Овайге, который скоро и верно распродается в Кантоне». Любопытно, что бравый доктор без малейшего смущения предлагал свою кандидатуру в качестве руководителя военной экспедиции. «Я обязанностью почту произвести в действие сие предприятие и покорить Вашему императорскому величеству все Сандвичевы острова, буде благоволите мне оное поверить, и, хотя я и не воинского звания, однако ж оружие мне довольно известно и притом имею столько опытности и мужества, чтобы отважить мою жизнь для блага человечества и пользы России...»

Во время конгресса в Аахене ни царь, ни его министры не имели ни желания, ни возможности заниматься обсуждением грандиозных проектов доктора Шеффера. Поэтому было решено отложить рассмотрение его записки до возвращения Александра I в С.-Петербург, а пока подготовить дополнительные материалы. Пересылая 1(13) ноября 1818 г. копию памятной записки Шеффера из Аахена в Россию, граф Нессельроде просил своего помощника по министерству П.Я. Убри собрать необходимые сведения с тем, чтобы после возвращения императора в С.-Петербург можно было представить ему «детальный доклад».[56]

В дальнейшем рассмотрением предложений доктора Шеффера занимались несколько ведомств и организаций (Министерство иностранных дел, Департамент мануфактур и внутренней торговли, Российско-американская компания), и в результате вновь был проанализирован весь комплекс вопросов, связанных с политикой России на Северо-Западе Америки и на Дальнем Востоке.

Итог обсуждения оказался, однако, столь же негативным, как и прежде. Даже «при самых благоприятных обстоятельствах», указывал К.В. Нессельроде, император отказался принять Каумуалии «с подвластными ему островами в подданство Российской империи», а «ныне Его императорскому величеству тем менее признает за нужное переменять означенное правило, что самые последствия доказали, до какой степени оно основательно, и опыт подтверждает, сколь мало должно надеяться на прочность такового водворения».[57]

Таков был петербургский финал гавайского спектакля в постановке доктора Шеффера. Он обошелся Российско-американской компании примерно в 200 тыс. руб. — капитал по тем временам весьма значительный. Представляя свои соображения в Департамент мануфактур и внутренней торговли «насчет увольнения доктора Шеффера», руководители компании отмечали, что он был послан «для выручки награбленного на Атувае компанейского имущества средствами, сообразными с пользой компании», но вместо этого заключил с Каумуалии различные конвенции, купил «для него на счет компании военное судно для употребления к отнятию других островов... и даже взял на себя управление его войсками, что, может быть, и было главной причиной, что... он был и выгнан с Атувая с потерей всего на нем заведенного».[58] Попытки компании привлечь Шеффера к ответственности и заставить хотя бы частично возместить убытки ни к чему не привели. Сам Шеффер никаких средств не имел, и со своей стороны, засыпал Главное правление требованиями выплатить ему жалованье и покрыть расходы в пути.

В конечном итоге РАК сочла за лучшее дать свое согласие на «увольнение» доктора в Германию. «Правление компании имеет честь донести, — писали Крамер и Северин в октябре 1819 г., — что оно с доктора Шеффера никакого взыскания по экспедиции Сандвических островов делать не может, потому что видит его в таком положении, по которому нет надежды получить удовлетворение, почему и считает его свободным».[59]

Существенные изменения к началу 20-х годов XIX в. произошли и на самих Гавайских островах. 8 мая 1819 г. в возрасте около 70 лет скончался Камеамеа — самый известный из всех гавайских вождей и один из выдающихся государственных деятелей своего времени. Летом 1821 г. Лиолио, сын Камеамеа, перевез Каумуалии с острова Кауаи на остров Оаху, где с этого времени он фактически был почетным пленником, что, впрочем, не помешало ему жениться на вдове Камеамеа — знаменитой Кааумана.[60]

3. Деятельность П. Добелла и завершение «гавайского романа»

Новую и, насколько нам известно, последнюю попытку склонить царское правительство к присоединению Сандвичевых островов предпринял П. Добелл, назначенный русским консулом в Манилу.[61] Отправившись к месту назначения из Петропавловского порта в октябре 1819 г., Добелл был вынужден зайти на два месяца на Гавайские острова, чтобы произвести ремонт своего корабля. Во время пребывания на островах зимой 1819-1820 гг. консул обнаружил, что новый король Камеамеа II «имел большие несогласия с непокорными вассалами», в том числе и со своим первым министром «по прозванию Питт» (Каланимоку).[62] Вмешательство «генерального консула величайшего и могущественнейшего императора» содействовало провалу заговора непокорных князей, после чего Камеамеа II приказал своему секретарю написать Александру I письмо и отправить вместе с Добеллом специальные подарки — одежду и головной убор из перьев, а также лодку, изготовленную местными жителями.

В письме императору Александру король жаловался на действия Российско-американской компании, которая сначала пыталась захватить один из принадлежавших ему островов, а затем «купила» у Каумуалии остров Кауаи. «Но поелику король Тамарей есть данник наш, то он и не имел никакого права продавать остров сей», — писал Камеамеа II и далее просил Александра I оказать ему «помощь и покровительство... для поддержания власти и престола», который оставлен его отцом, скончавшимся 8 мая 1819 г.[63]

Когда Добелл спросил короля, не убили и не обидели ли русские кого-либо из его подданных, то получил заверение, что во время пребывания на островах они вели себя хорошо. Консул сообщал далее, что первоначально местные жители встретили русских очень доброжелательно, но «капитаны иностранных судов и англичане, поселившиеся на островах, завидуя этому предпочтению, начали интриговать с губернатором и вождями индейцев с тем, чтобы их изгнать». После того как П. Добелл рассеял «подозрения и страхи сандвического короля», тот его заверил, «что русские могут приезжать жить и торговать на островах, как и все другие нации, и что их будут хорошо принимать».[64]

За время своего пребывания на Гавайях П. Добелл основательно ознакомился с природными условиями островов, а также собрал сведения об их внутреннем и международном положении. «Климат Сандвичевых островов, — писал Добелл, — есть, может быть, самый умеренный и здоровый из всех мест Южного океана; почва столь плодородна, что три жатвы маиса или кукурузы бывают в один год». В полной мере наблюдательный консул оценил и исключительные выгоды стратегического положения островов, подчеркивая, что они «должны сделаться центральным складочным местом торговли европейской, индийской и китайской с северо-западными берегами Америки, Калифорнией и частью Южной Америки, равно с Алеутскими островами и Камчаткой».[65]

К месту своего назначения в порт Манилу П. Добелл прибыл только 28 марта (9 апреля) 1820 г. и провел там около трех месяцев. Расчеты консула на необычайную выгодность торговли с Филиппинами не оправдались. Он выехал в Макао, где возобновил свое знакомство с агентом шведской Ост-Индской компании А. Лунгстедтом, который одно время жил в России и неоднократно оказывал содействие торговым интересам Российско-американской компании в Кантоне. Именно А. Лунгстедт осенью 1817 г. приютил доктора Шеффера, бежавшего с Гавайских островов, и затем помог ему выехать из Макао в Рио-де-Жанейро.[66] Теперь же он ознакомил П. Добелла с пространным мемуаром о Гавайских островах, «составленным главным образом на основе информации, полученной от доктора Шеффера». Полностью разделяя мнение А. Лунгстедта о выгодах присоединения Гавайских островов к России, П. Добелл переслал 1(13) ноября 1820 г. этот «мемуар» в С.-Петербург, сопроводив его своими комментариями.[67]

Сопоставление нескольких отрывков из этого «мемуара» с текстом записки, которую Г.А.Шеффер представил И.А. Каподистрии и К.В. Нессельроде от своего имени осенью 1818 г., обнаруживает дословное совпадение. Г.А. Шеффер сделал лишь дополнительные замечания в заключительной части документа, а также указал в заглавии, что записка представляется императору Александру I. Рассчитывая на одобрение своего проекта, Г.А. Шеффер, по всей видимости, не хотел делить славу со своим соавтором. П. Добелл в этом смысле оказался гораздо добросовестнее. Во всяком случае, он сделал все от него зависящее, чтобы записка о Гавайских островах попала в руки К.В. Нессельроде в том виде, в каком она была ему сообщена А. Лунгстедтом.[68]

П. Добелл специально отмечал, что описание А. Лунгстедта составлено очень обстоятельно и содержит исключительно точные сведения. Со своей стороны, консул подчеркивал, что, если уж начинать операцию, необходимо сразу же занять четыре главных острова архипелага. Для этого, по его мнению, требовалось 5 тыс. солдат и моряков, а также 300 казаков. Экспедиция должна тайно отправиться на Гавайские острова с Камчатки на 2 кораблях (60 и 40 пушек), 4 фрегатах и 2 бригантинах «под предлогом доставки колонистов и провианта». Понимая, что Россия не очень нуждается в расширении своих и без того огромных владений, П. Добелл отстаивал «абсолютную необходимость» нового приобретения для существования старых русских владений. При этом заработало и богатое воображение консула: «В руках России эти острова превратятся в самые богатые острова Востока; предоставленные же самим себе, они станут пристанищем пиратов». Под властью России острова будут средоточием всей тихоокеанской торговли (le riche depot de tout le commerce de la mer Pacifique) и т.д.[69]

Грандиозные перспективы, которые рисовал в своем донесении П. Добелл, не могли уже произвести на царское правительство какого-либо впечатления. На конгрессе в Лайбахе весной 1821 г. царю и К.В. Нессельроде, по-видимому, вообще было не до проектов, относящихся к далеким Гавайским островам. Канцелярия подготовила, правда, краткое резюме сделанных предложений,[70] но какого-либо ответа на свои реляции П. Добелл так и не получил.

В течение некоторого времени П. Добелл продолжал посылать К.В. Нессельроде письма, в которых убеждал царское правительство одобрить проект, предложенный в донесении от 1(13) ноября 1820 г., и овладеть Гавайскими островами. «Мы неизменно надеемся, что Его императорскому величество соблаговолит одобрить предложения г-на Лунгстедта о захвате этих островов русскими войсками, которые я имел честь переслать Ваше превосходительству», — писал П. Добелл К.В. Нессельроде 28 декабря 1820 г. (9 января 1821 г.) из Макао.[71] И на этот раз никакого ответа не последовало. Царское правительство не хотело даже обсуждать уже отвергнутые ранее предложения.

Несмотря на полный провал авантюры Шеффера и совершенно недвусмысленное решение Александра I, Главному правлению РАК очень не хотелось окончательно отказаться от соблазнительной идеи утвердить свое влияние хотя бы на одном из Гавайских островов. В инструкциях, подписанных Булдаковым, Крамером и Севериным в августе 1819 г., правителю русских колоний в Америке предписывалось без промедления послать на остров Кауаи «нарочитую экспедицию», с тем чтобы «ласковым» обхождением и богатыми подарками склонить Каумуалии к установлению дружественных связей «и согласить его на позволение поселиться русским преимущественно на острове Онегау» (т.е. Ниихау). «Всего же лучше, — не останавливаясь перед явным нарушением «высочайшей воли», писали петербургские директора, — ежели бы он сей остров продал компании... Приобретение сего острова тем важно для компании, что он есть самый ближайший к колониям и, будучи малолюден, менее представляет опасности от кичливости жителей». Для выполнения этого плана правление рекомендовало избрать «такого человека, которого рассудок, твердость характера, добрые и оборотливые качества могли бы достигнуть до желанного успеха». «Все вышеизложенное, — по заключению петербургских директоров, — есть токмо эскиз, но настоящий в обширности план действий на Сандвичевских островах по ближайшим... о них сведениям и сообразно монаршей воле» поручалось «обработать» самому Л.А. Гагемейстеру.[72] Пришедшие на смену А.А. Баранову морские офицеры Л.А. Гагемейстер, С.И. Яновский и особенно М.И. Муравьев относились к проектам установления русского влияния на Гавайских островах все более критически и совсем не торопились приступать к практическому осуществлению «эскиза» Главного правления. Показательно, что М.И. Муравьев, получив повторное указание принять «к исполнению»[73] инструкцию от 12(24) августа 1819 г., позволил себе 16(28) января 1821 г. направить в С.-Петербург соображения о совершенной бесполезности торговых связей с Гавайскими островами. «Чтобы иметь торговлю с Сандвичевыми островами, — писал М.И. Муравьев, — сперва надо знать, что мы можем продавать им. И что можем брать взамену своих товаров?.. Торговля с Калифорнией для хлеба и доставки пушных товаров в Россию — вот статья, на что нужно обратить внимание и сим ограничиться».[74]

Некоторое время спустя отказалось от своих проектов и руководство компании в С.-Петербурге. 15(27) марта 1821 г. Булдаков, Крамер и Северин, по сути дела, признали Гавайские острова сферой преобладающего влияния американских интересов. Поскольку американцы «оказали большие успехи в своих интригах в единую свою пользу, то, кажется, нам нет надежды иметь от сих островов пользы, тем паче что воля государя есть, чтобы мы пользовались на оных не иначе, как и прочие иностранцы. Словом сказать: о получении от Томари удовлетворения и утверждения с ним или с другим королем будущих связей Вам должно определить.., которая всех благонадежнее, и чтоб не по пустому посылать туда суда, стоящие в один вояж от 30 до 40 т. р. расхода».[75]

В дальнейшем, ознакомившись с донесениями М.И. Муравьева, правление выразило полное согласие с мнением «о невыгоде заводить торговые связи с Сандвическими островами» и рекомендовало «все силы направить к распространению торговых связей с Калифорнией, особливо же в настоящее время, когда гишпанское владычество в Америке по обеим сторонам экватора прекращается: следовательно, и закон о недопущении иностранцев торговать в сей области потерял свою силу».[76]

Поздравляя Камеамеа II с вступлением на престол, М.И. Муравьев писал: «В моем отечестве, так и во всех землях, покойный родитель Ваш славился гостеприимством к иностранцам, строгой справедливостью и уважением собственности всех и каждого, и я надеюсь, что сии добродетели и далее будут украшать Вас и отдаленное Ваше потомство». Одновременно с письмом правитель русских владений в Америке послал Камеамеа II подарки — два зеркала, «изнутри вызолоченную чашку для особы, которая Вам всех любезней». Поскольку корабль «Кадьяк» все еще находился на острове Оаху «в ветхом состоянии», Муравьев предлагал королю «располагать оным», а если он будет продан, «то деньги, за него вырученные», поручал передать «г. Мику, капитану брига "Араб"».[77]

В 1820 г. на Гавайях появились американский консульский агент и первая партия миссионеров. Все более активно действовали торговцы сандаловым деревом, а затем и американские китобои.[78] «Политические отношения народа и короля, — доносил М.И. Муравьев в С.-Петербург в начале 1822 г., — остаются те же: король мотает, народ страдает, а американцы наживаются, только ненадолго; сандальное дерево доставать час от часу труднее, и, следовательно, платеж за него возрастает... Некоторые американцы (например, Девис) живут там более 15 лет.., они имеют очень много способов и в познании местных обстоятельств, и в связях, но, если кто другой без сих выгод захотел что-либо там закупить, он верно будет обобран и обманут».

Общий вывод, к которому приходил правитель русских владений в Америке, звучал совершенно недвусмысленно: «...Я, право, не знаю, чем Сандвичевы острова нам могут быть полезны, а паче при нынешних обстоятельствах. Шеффер сыграл смешную комедию, за которую компания очень дорого заплатила, и я не думаю, чтобы можно было возобновить ее; иметь же просто пристанище на пути и там запастись свежей провизией никакого препятствия нет и не будет».[79]

Показательно, что с 1807 по 1825 г. на острове Оаху побывало не менее 9 торговых судов РАК,[80] не считая ряда кругосветных экспедиций, снаряжавшихся правительством.

Дальнейшие сношения компании с Гавайскими островами ограничивались по отзыву П.А. Тихменева, «приобретением там при удобном случае продовольственных запасов и в особенности соли».[81] Время от времени «край вечной весны» посещали русские кругосветные экспедиции. На островах побывали О.Е. Коцебу, В.М. Головнин и многие другие известные русские мореплаватели, неизменно отмечавшие благожелательное отношение местного населения. Коцебу, вновь побывавший на островах в 1824-1825 гг., указывал, что островитяне принимали русских мореходов «предпочтительно перед всеми жившими здесь европейцами, везде и все нас ласкали. И мы не имели ни малейшей причины быть недовольными».[82] В свое время профессор С.Б. Окунь выдвинул тезис о том, что попытка Г.А. Шеффера овладеть Гавайскими островами явилась якобы «реализацией тщательно продуманного плана, разработанного Российско-американской компанией и одобренного правительством».[83]

Последующие исследования не подтвердили этой точки зрения. Никакого «продуманного плана» вообще не существовало. Более того, документальные источники бесспорно свидетельствовали о серьезных различиях в позиции РАК (первого правителя Русской Америки А.А. Баранова, а также Главного правления в С.-Петербурге) и царского правительства в лице Александра I, К.В. Нессельроде и Х.А. Ливена. Сторонники расширения русского влияния в бассейне Тихого океана и Северной Америке постепенно утрачивают свое влияние, и в политике России после 1815 г. начинают преобладать охранительные и консервативные тенденции.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Примечания

[1]Подробно см. Тумаркин Д.Д. Вторжение колонизаторов в «край вечной весны». — М., 1964. — С. 88—110; Kuykendall R.Ј. The Hawaiian Kingdom, 1778—1854. Foundation and Transformation. Honolulu, 1947. — P. 29—60.

[2]Ванкувер Г. Путешествие в северную часть Тихого океана и вокруг света... — Т. I—VI. — СПб., 1828—1833. — Т. V. — С. 54—55, 100—101 и др.

[3]Barratt G. Russia in Pacific Waters, 1715—1815. — Vancouver, 1981. P. 126; idem. The Russian View of Honolulu, 1809—26. Ottawa, 1988. — P. 349—350.

[4]Сравнительно недавно «русское открытие» Гавайских о-вов стало предметом специальной монографии Г. Баррета, в которую вошли отчеты восьми очевидцев, побывавших на островах в 1804 г. См. Barratt G. The Russian Discovery of Hawaii: The Ethnographic and Historic Records. — Honolulu, 1987.

[5]Лисянский Ю.Ф. Путешествие вокруг света в 1803,4,5 и 1806 годах, по повелению е.и.в. Александра Первого на корабле Неве... — Ч. 1—2. — СПб., 1812. Указ. соч. С. 164—236. К сожалению, новое издание «Путешествия» (М., 1947. — ОГИЗ) содержит сокращения и литературную обработку, что снижает научную ценность книги.

[6]Лисянский Ю.Ф. Указ. соч. Указ. соч. С. 185.

[7]Русские открытия в Тихом океане и Северной Америке в XVIII—XIX веках / Ред. вст. ст. А.И. Андреева. — М.—Л., 1944. — С. 175 (Записки приказчика РАК Н.И. Коробицына).

[8]Берх В.Н. Нечто о Сандвичевых островах // СО. — 1818. — Ч. 13. — С. 158—163.

[9]Langsdorff G.H. Bemerkungen auf einer Reise um die Welt in den Jahren 1803 bis 1807. — Band 1—2. — Frankfurt—am—Main, 1812. — Bd. 1. — S. 168.

[10]Взгляд в историю — взгляд в прошлое / Сост. А.Н.Николюкин. — М.: Прогресс, 1987. — С. 76—77.

[11]Тихменев П.А. Историческое обозрение образования Российско-американской компании и деятельности её до настоящего времени. - СПб., 1861. Ч.1. С. 26; Русская Америка в «Записках» Кирила Хлебникова. М., 1985. — С. 47.

[12]Записка Булдакова М.М. Н.П.Румянцеву, 2 декабря 1809 г. // Российско-американская компания и изучение Тихоокеанского Севера. - М., 1994. — С. 203.

[13]А.А.Баранов — Л.А.Гагемейстеру, ноябрь 1808 г. // К истории Российско-американской компании. Красноярск, 1957. —С. 161—162.

[14]Изложение писем Гагемейстера от 1 (12) мая 1809 г. и 20 июня (2 июля) 1809 г. см. Pierce R.A. Russian's Hawaiian Adventure, 1815—1817. — Berkeley and Los Angeles, 1965. — P. 37—40 (далее: RHA). Практическим результатом экспедиции было приобретение около 1200 пудов соли, а также «порядочный запас сандалового дерева». Тихменев П.А. Указ. соч. — С. 166.

[15]Л.А.Гагемейстер — Н.П.Румянцеву, 18 июня 1809 г. // Российский государственный исторический архив (далее: РГИА). — Ф. 13. — Оп. 1. — Д. 287. — Л. 56—59.

[16]Главное правление Российско—американской Компании (далее: ГП РАК) — Александру I, 5 ноября 1809 г. // Там же. — Л. 64.

[17]Campbell A. A Voyage Around the World, from 1806 to 1812, in Which Japan, Kamchatka, The Aleutian Islands and the Sandwich Islands Were Visited. — Roxbury, 1825. — P. 81, 86.

[18]Тумаркин Д. Д. Указ. соч. — С. 138.

[19]Bancroft H.H. — Р. 491 note.

[20]Об обстоятельствах гибели «Беринга» см. Журнал капитана Дж. Беннета с 8 января по 3 февраля 1815 г. // Архив внешней политики Российской Империи (Далее: АВПРИ). — Ф. К. — Д. 2804. —Л. 115—121.

[21]Шеффер Георг Антон (Georg Anton Schaffer) — «доктор медицины... хирургии... и повивального искусства, родился в Вирцбурге и произведен в сие звание в Геттингенском университете 1—го сентября 1808» — поступил на русскую службу, в 1809 г. «помещен при московской полиции», с 1812 по 1813 г. участвовал «в воинских предприятиях», а затем «отправился в звании лекаря на флоте в американские российские колонии» (Г.А.Шеффер — О.П.Козодавлеву, 8 (20) апреля 1819 г. // РГИА. — Ф. 18. — Оп. 5. — Д. 1209. — Л. 21—22). Несколько иные данные приводит Р.Пирс (RHA. — Р. 5—6) со ссылкой на E.Schaeffer (Sao Paulo) и «Revista Genealogica Latina». — Sao Paulo, 1959; «Revista Suedamerika». — Buenos Aires, 1960. В ходе последующего изложения используются работы: Болховитинов Н.Н. Авантюра доктора Шеффера на Гавайях в 1815—1819 гг. // Новая и новейшая история (Далее: ННИ). — 1972. — № 1. — С. 121—137. (The Adventures of Doctor Schaffer in Hawaii, 1815—1819 / Translated by Igor V. Vorobyoff // The Hawaiian Journal of History. — Vol. 7. — 1973. — P. 55—78); Он же. Русско-американские отношения, 1815—1832. — М., 1975. — С. 86—131.

[22]См. Журнал доктора Шеффера (январь 1815 г. — март 1818 г.) // RHA. — Р. 157.

[23]А.А. Баранов — Г.А. Шефферу, 1 (13) октября 1815 г. // Петербургский филиал архива РАН (Далее: ПФА РАН). — Р. IV. — Оп. 1. — Д. 1012. — Л. 80—82; А.А. Баранов — Камеамеа [около 1 октября 1815 г. ?] // RHA. — N 4. — Р. 44—46.

[24]А.А. Баранов — Я.А. Подушкнну, 15 (27) февраля 1816 г. // ПФА РАН. — Р. IV. — Оп. 1. — Д. 1012. — Л. 82—87.

[25]Извлечения из журнала доктора Шеффера // Красный архив (Далее: КА). — 1936. — Т. 5 (78). — С. 170—171.

[26]Г.А.Шеффер — ГП РАК, 1 января 1816 г. // RHA. — Р. 60; BL, P—N 14, Les Russes aux iles Hawaii. — P. 44.

[27]RHA. — P. 60, 164; РГИА. — Ф. 18. — On. 5. — Д. 1239. — Л. 35—37; КА. — 1936. — T. 5 (78). — С 171.

[28]См. Журнал доктора Шеффера // RHA. — Р. 170—171, 172—173 etc.

[29]КА.— 1936.— Т.5(78). — С. 171; Хлебников К.Т. Жизнеописание Александра Андреевича Баранова, Главного правителя российских колоний в Америке. – СПб, 1835. —С. 163.

[30]См. Доклад Т.Тараканова Л.А. Гагемейстеру, 12 (24) февраля 1818 г., а также Журнал доктора Шеффера // RHA. — Р. 95—100, 168—170; Хлебников К.Т. — 1835. — С. 163—164.

[31]Журнал доктора Шеффера. Запись 11 (23) мая 1816 г. // RHA. — Р. 173.

[32]Акт о принятии королем Каумуалии русского подданства от 21 мая (2 июня) 1816 г. и «контракт» от того же числа см.: АВПРИ. — Ф. Гл. Архив 1—10. — Д. 17. — Л. 4, 32; КА. — 1936. — Т. 5 (78). — С. 165—166. Подробное описание торжеств по случаю принятия королем Каумуалии покровительства России, сопровождавшихся поднятием русского флага, пушечной пальбой и криками «ура», содержится в журнале доктора Шеффера, дневниковых записках Подушкина, а также донесении служащих Российско—американской компании. См. RHA. — Р. 69, 102, 175—176; РГИА. — Ф. 18. — Оп. 5. — Д. 1231. — Л. 43.

[33]«Тайный трактат» от 1 (13) июля 1816 г. // АВПРИ. — Ф. Гл. Архив 1—10. — Д. 1. — Л. 33 и cл.

[34]Контракт о покупке корабля «Авон» от 22 августа (3 сентября?) 1816 г. // АВПРИ. — Ф. Гл. Архив 1—10. — Д. 1. — Л. 37.

[35]Журнал доктора Шеффера // RHA. — Р. 183.

[36]Г.А.Шеффер — ГП РАК, август 1816 г. // RHA. — Р. 74—75.

[37]Извлечение из журнала доктора Шеффера // РГИА. — Ф. 18. — Оп. 5. — Д. 1239. — Л. 35—37; КА. — 1936. — Т. 5 (78). — С. 172. Уже в донесении А.А.Баранову от 25 ноября (н.ст.?) 1816 г. Шеффер писал: «У меня здесь одна крепость каменная и 2 земляные с палисадниками почти готовы и дожидают народ из Ситхи». См. ПФА РАН. — Р. Г/. — Оп. 1. —Д. 1012. —Л. 91—92. Одну из крепостей (Fort Elizabeth) намечено восстановить.

[38]См. мнение Совета РАК от 26 марта (7 апреля) 1818 г. // РГИА. — Ф. 18. — Оп. 5. — Д. 1231. — Л. 19—20; КА. — 1936. — Т. 5 (78). — С. 167—168; Тихменев П.А. — Ч. 1. — С. 187—188.

[39]Коцебу О.Е. Путешествие в Южный океан... — Ч. I—III. — СПб., 1821—1823. — Ч. П. — С. 23—29.

[40]Там же. — С. 50.

[41]Шамиссо А. Наблюдения и замечания естествоиспытателей экспедиции... // Коцебу О.Е. Путешествие в Южный океан... — Ч. III. — С. 300—301. Ссылаясь на английское издание, Р. Пирс приписывает эти слова О.Е. Коцебу. (См. RHA. — Р. 183.)

[42]См. Журнал доктора Шеффера // RHA. — Р. 183.

[43]Т.Тараканов и др. — ГП РАК, 7(19) июля 1817 г. // АВПРИ. — Ф. Гл. Архив1—10. — Д. 1. —Л. 82—87; РГИА. —Ф. 18. — Оп.5. — Д. 1231. — Л. 42—46; в англ. переводе см. RHA. — Р.101—106. Обращение Г.А. Шеффера, Т. Тараканова, Дж. Лига и др. от 1 июня 1817 г., Г.А.Шеффер — А.А.Баранову, 11 июня (н. ст.?) 1817 г. // ПФА РАН. — Р. IV. — Оп. 1. — Д. 1012. — Л. 93, 94—95.

[44]RHA. — Р. 202—203.

[45]Головнин В.М. Путешествие вокруг света, совершенное на военном шлюпе «Камчатка» в 1817, 1818 и 1819 годах. — М., 1965. — С. 205.

[46]Наряду с цитировавшимся донесением служащих РАК от 7(19) июля 1817 г. см. также Журнал Шеффера и его письма А.А.Баранову // ПФА РАН. — Р. IV. —Оп. 1. —Д. 1012.—Л. 109, 125—126;RHA. — Р. 106—108, 205—206. Судьба оставшихся на острове алеутов и русских промышленников известна из записок Коцебу О.Е., побывавшего в Гонолулу еще раз, в октябре 1817 г., и книги П.Тихменева. Застав Тараканова «с командою в самом жалостном положении», Коцебу снабдил «сих несчастных людей провизией на целый месяц». В 1818 г. «Тараканов со своими людьми заключил условие с американцем Джонсом о принятии их к нему на судно для следования на общий промысел у калифорнийских берегов и таким образом пришел в Ново—Архангельск». (Коцебу О.Е. Путешествие в Южный океан... — Ч. П. — С. 244; Тихменев П.А. Указ. соч. - С. 191).

[47]«The Morning Cronicle». — 30.VII.1817; RHA. — P. 122—123; «The Courier». — 30.VII.1817; АВПРИ. — Ф. Гл. Архив 1—10. — Д. 1. — Л. 3.

[48]«Северная почта», 22.IX (4.Х).1817. — № 76. Записка В.Н.Берха о Сандвичевых островах, август 1817 г. // RHA. — Р. 113—122; Сын Отечества. - 1818. —Ч. 13. — С. 158—163.

[49]ГП РАК — Александру 1,15 (27) августа 1817 г. // РГИА. — Ф. 18. — Оп. 5. — Д. 1231.— Л. 2.

[50]ГП РАК — К.В. Нессельроде, 17 (29) августа 1817 г. // АВПРИ. Ф. Гл. Архив 1—10. — Д. 1. — Л. 1; донесение Шеффера от августа 1816 г. // Там же. — Л. 2 (нем.).

[51]Во всех деталях позиция русского правительства и РАК в отношении Гавайских о-вов рассматривается в упомянутых выше работах Н.Н. Болховитинова.

[52]К.В. Нессельроде — О.П. Козодавлеву, «Москва, февраля 24 дня 1818» // РГИА. — Ф. 18. — Оп. 5. — Д. 1231. — Л. 12—13. На проекте отношения к министру внутренних дел царская помета: «Быть по сему. Февр. 23 дня 1818» и делопроизводственная надпись: «Подп. 24 февр. И отпр. к г. Убри с почтой из Москвы» // АВПРИ. — Ф. Гл. Архив 1—10. — Д. 1. —Л. 62—63.

[53]К.В. Нессельроде — О.П.Козодавлеву, 24 февраля (8 марта) 1818 г. // АВПРИ. — Ф. Гл. Архив 1—10. — Д. 1. — Л. 65.

[54]Г.А.Шеффер — ГП РАК, Хельсингер, 30 июля 1818 г. // RHA. — Р. 124—125; доклад Ф.Осипова Главному правлению РАК // Ibid. — Р. 125—134; ГП РАК — О.П.Козодавлеву, 23 августа (4 сентября) 1818 г. // РГИА. — Ф. 18. — Оп. 5. — Д. 1231. — Л. 41—42.

[55]Г.А. Шеффер — И.А. Каподистрии, Берлин, 10 сентября 1818 г. (получ. 11 (23) октября 1818 г.) //АВПРИ. — Ф. Гл. Архив 1—10. — Д. 1. — Л. 95—96 с приложением «Memoire sur les iles de Sandwich, presents a Sa Majestd l'Empereur de toutes les Russes par Mr. Schuffer Assesseur de College» // Там же. — Л. 97—102. Такая же записка была передана Нессельроде 12 сентября 1818 г., когда царский сановник находился в Берлине (см. Г.А. Шеффер — К.В. Нессельроде, Берлин, 12 сентября 1818 г. // Там же. — Л. 103—104, 105—110). В литературе записку Шеффера принято датировать февралем 1819 г. (КА. — 1936. 5 (78). — С. 173—177; Тумаркин Д.Д. Вторжение колонизаторов ... — С. 160; RHA. — Р. 28 etc.). Между тем уже в сентябре 1818 г. оригинал этой записки был передан руководителям русского МИД. Сличение французского подлинника записки с русским переводом, опубликованным Окунем С. Б., не оставляет сомнений в том, что речь идет об одном и том же документе (русский текст см. РГИА. — Ф. 18. — Оп. 5. — Д. 1239. — Л. 1 —6).Составлена же записка была еще раньше, осенью 1817 г., Г.А.Шеффером и А. Лунгстедтом в Макао (АВПРИ. — Ф. К. — Д. 2804. — Л. 23—26).

[56]К.В. Нессельроде — П.Я. Убри, Аахен, 1 (13) ноября 1818 г. // АВПРИ. — Ф. Гл. Архив 1—10. — Д. 1. — Л. 113.

[57]К.В. Нессельроде — О.П.Козодавлеву, 24 июня (б июля) 1819 г. // КА. — 1936. — Т. 5 (78). — С. 185—186. Проект письма утвержден Александром I в Царском Селе «июня 21—го дня 1819 года» // АВПРИ. — Ф. Гл. Архив 1—10. — Д. 1. — Л. 143 и далее.

[58]Протокол заседания Совета РАК 17 (29) мая 1819 г. // РГИА. — Ф. 18. — Оп. 5. — Д. 1209. — Л. 28. В публикации Р. Пирса слово «увольнение» ошибочно переведено как «отъезд» (departure) // RHA. — Р. 29, 138.

[59]ГП РАК — департаменту мануфактур.., 6 (18) октября 1819 г. // РГИА. — Ф. 18. — Оп. 5. — Д. 1209. — Л. 76.

[60]Kuykendall R.S. — Р. 29, 62—65, 74—76; Коцебу О.Е. Путешествие в Южный океан... — Ч. II. — С. 25, 32 и т.д.

[61]Подробнее о П. Добелле и его деятельности в России см. Болховитинов Н.Н. Выдвижение и провал проектов П. Добелла (1812—1821) // Американский ежегодник. —1976. — М., 1976. — С. 264—282.

[62]Добелл П. Путешествия и новейшие наблюдения в Китае, Маниле и Индо—Китайском архипелаге... — Ч. II. — СПб., 1833. — С. 116 и далее.

[63]Подлинник письма Камеамеа II Александру I от 25 января 1820 г. см. АВПРИ. — Ф. К. — Д. 2804. — Л. 17—18. Письмо было опубликовано П. Добеллом в приложении к его книге «Путешествия и новейшие наблюдения...» — Ч. П. — С. 261—265 (с ошибочной датой 25 марта 1820 г.).

[64]П. Добелл — К.В. Нессельроде, Манила, 20 июня (1 июля) 1820 г. // АВПРИ. — Ф. К. — Д. 2804. — Л. 8.

[65]Добелл П. Указ. соч. — Т. П. — С. 126—128.

[66]См. Журнал доктора Шеффера, 26 августа — 25 ноября 1817 г. // RHA. — Р. 210—215.

[67]П. Добелл — К.В. Нессельроде, Макао 1 (13) ноября 1820 г. // АВПРИ. — Ф. К. — Д. 2804. — Л. 28—32. Впервые на предложение П. Добелла и А. Лунгстедта в отношении Гавайских о-вов обратил внимание Ф.А. Голдер, использовавший в своей статье не известные ранее материалы из архива МИД России (см. Golder F.A. Proposals for Russian Occupation of the Hawaiian Islands //The Hawaiian Islands Ed. by A.P. Taylor and R.S. Kuykendall. — Honolulu, 1930. — P. 46—48).

[68]АВПРИ. — Ф. K. — Д. 2804. — Л. 51—56 (Duplicata, N 7195), 41 и др. Дубликат донесения от 1 (13) ноября 1820 г. был получен в Лайбахе (Люблянах) 13 (25) апреля 1821 г., даже ранее, чем основной текст дошел до С.-Петербурга.

[69]П. Добелл — К.В. Нессельроде, Макао, 1 (13) ноября 1820 г. // АВПРИ. — Ф. К. — Д. 2804. — Л. 29—30.

[70]АВПРИ. — Ф. К. — Д. 2804. — Л. 41—42.

[71]П. Добелл — К.В. Нессельроде, 20 ноября (2 декабря) 1820 г. и 28 декабря 1820 г. (9 января 1821 г.) // АВПРИ. — Ф. К. — Д. 2804. — Л. 38 и 94.

[72]ГП РАК — Л.А. Гагемейстеру, а не в бытность его — занимающему его должность», 12 (24) августа 1819 г. // NARS. — RRAC. — R. 1. — Р. 245—248. Тумаркин Д.Д. (Вторжение колонизаторов ... — С. 163) цитирует этот документ по копии без даты (Российский государственный архив ВМФ. — Ф. 213. — Оп. 1. — Д. 135. —Л. 1—7); Р.Пирс публикует копию инструкции без указания подписей (RHA. — Р. 141—146).

[73] ГП РАК — М.И.Муравьеву, 23 января (4 февраля) 1820 г. № 90 // National Archives and Records Service (Далее: NARS). — Records of Russian American Company (Далее: RRAC). — R. 2. — Р. 34.

[74]М.И.Муравьев — ГП РАК, 16 (28) января 1821 г. // Ibid. — R. 27. — Р. 152.

[75]ГП РАК — М.И. Муравьеву, 15 (27) марта 1821 г., № 177 // NARS. — RRAC. — R. 2. — Р. 186—187; BL. — P—N 14. — Les Russes aux iles Hawaii. — P. 119.

[76]ГП РАК — М.И.Муравьеву, 28 февраля (12 марта) 1822 г., № 151 // NARS. — RRAC. — R. 3. — P. 83; Внешняя политика России: 1802—нач. XX века: Сб. документов Российского МИД. — М., 1975. - T. 12. — С 453—454.

[77]М.И.Муравьев — королю Сандвическому, 27 мая (8 июня) 1821 г. // NARS. — RRAC. — R. 27. — P. 226—227.

[78]Тумаркин Д.Д. Гавайский народ и американские колонизаторы. 1820—1865. — М., 1971. — С. 34, 50—68 и др.

[79]М.И. Муравьев — ГП РАК, 15 (27) января 1822 г. // NARS. — RRAC. — R. 27. — Р. 295—296; BL. — P—N 14. — Les Russes aux iles Hawaii. — P. 119—120.

[80]Barratt G. The Russian View of Honolulu, 1809—1826. — P. 350.

[81]Тихменев П.А. Указ. соч. — С 192.

[82]Коцебу О.Е. Путешествие вокруг света... на военном шлюпе. Предприятие в 1823,24,25 и 26 годах... — СПб., 1828. — С. 147. В более полном виде Коцебу издал отчет о своем путешествии на немецком языке в Вейнере в 1830 (Bd. 1—2). Подробно о Сандвичевых о-вах см. Коцебу О. Новые путешествия вокруг света в 1823—1826 гг. — Пер. с нем. Д.Д. Тумаркина. — 2—е изд. — М, 1981. — С. 241—294.

[83]Царская Россия и Гавайские острова, пред. С. Окуня // КА. — 1936. — Т. 5 (78). — С. 161. Еще более категоричную формулировку С.Б. Окунь дал позднее в монографии. «Тщательно продуманный план экспансии на Тихом океане» был не только одобрен, но и разработан самим царским правительством (см. Окунь С.Б. Российско-американская компания. М., 1939. С. 145).

* Перекликается с работой А.Зорина Первопроходец Тимофей Тараканов (прим. Saygo)

Андрей Гринев

Американская эпопея Александра Баранова

Роль Александра Андреевича Баранова, первого главного правителя российских колоний в Новом Свете, в становлении Русской Америки была исключительно велика. Память о нем чтут в нынешнем 49-м штате США: имя Баранова носит остров, река, озеро, музей на о. Кадьяк, гостиница в столице штата Аляска г. Джуно. Особенно много названий, связанных с его именем, приходится на г. Ситка - бывший Ново-Архангельск (Ситха). В 1989 г. здесь был открыт памятник Баранову, подлинному "строителю Русской Америки".

На Аляске знают Баранова лучше, чем на родине, где только в недавние годы возрос интерес к этой исторической личности. В России его почти полностью затмила фигура основателя Русской Америки - Г. И. Шелихова, о котором написаны десятки книг, статей и заметок. Однако вклад Баранова в историю Русской Америки никак не меньше, чем Шелихова, чьи мечты и планы он пытался воплотить в жизнь, делая для этого порой невозможное. Еще в прошлом веке первый биограф Баранова К. Т. Хлебников писал: "Если славят отважного Ермака и Шелихова, то Баранов станет, конечно, не ниже их; ибо он удержал и упрочил завладения Шелихова... Шелихов, можно сказать, делал только свои предположения; но Баранов докончил оныя и все привел в исполнение" (1). В отечественной историографии оценка Баранова весьма неоднозначна: от восторженных отзывов до сурового порицания. Эта интереснейшая личность еще ждет своего исследователя.

Родился Александр Андреевич в небогатой мещанской семье старинного русского городка Каргополя Олонецкой губ. 23 ноября 1746 года. Отец его - Андрей Ильич- содержал здесь небольшую торговую лавку. В детстве Александр не получил систематического образования, хотя и был обучен грамоте, математике и азам немецкого языка. Кроме того, благодаря природному уму, энергии и любознательности он уже в более зрелые годы смог приобрести обширные знания и практические навыки в самых различных областях - от геологии, химии, кораблестроения до истории, географии и политики.

Маленький Каргополь был "тесен" для предприимчивого Александра Баранова, и он отправился искать торгового счастья в Москву и Петербург, где вел свои дела до 1780 года. С этого года он перебрался в Иркутск, где приобрел стекольный и водочный заводы, занялся подрядами и откупами. За успешную деятельность в Сибири Баранов был награжден похвальной грамотой правительства, получив, таким образом, почетное звание именитого купца.

В Иркутске он познакомился с известным мехоторговцем Г. И. Шелиховым и его семьей. Между шили сложились дружеские отношения: Шелихову удалось заинтересовать Баранова своими обширными планами торгово- политической экспансии России в северной части Тихого океана. Вернувшись с Аляски, Шелихов очень нуждался в опытном и энергичном правителе своей Северо-Восточной Американской компании. Он неоднократно предлагал Баранову эту должность, но тот, занятый собственными проектами по развитию пушной торговли с чукчами, отклонял все предложения "колумба росского". Однако вскоре купеческое счастье отвернулось от Александра Андреевича. В августе 1790 г., почти разоренный, он вынужден был заключить контракт с Шелиховым, превратившись фактически в наемного управляющего его компании (22).

В августе 1790 г. Александр Андреевич отправился из Охотска на галиоте "Три Святителя" на о. Кадьяк, где в Трехсвятительской гавани находилось главное селение Северо-Восточной компании в Америке. До Кадьяка судно, однако, не дошло: во время осеннего шторма оно было выброшено на берег о.Уналашка Алеутской гряды, но люди и большая часть груза были спасены. Баранову пришлось провести на острове тяжелую и голодную зиму 1790/91 года.

Кое-как перезимовав на Уналашке, Баранов на кожаной байдаре отплыл на Кадьяк, послав одновременно часть своих людей на двух байдарах исследовать и описать северное побережье полуострова Аляска. Только в конце июня 1791 г. новый главный правитель смог добраться до Трехсвятительской гавани. К этому времени поселение, основанное здесь еще в 1784 г. Шелиховым, пришло в полный упадок из-за сильного землетрясения 1788 г., оседания грунта и высоких приливов. Поэтому Баранову пришлось подыскать новое место для "столицы" Русской Америки- залив Чиниак на восточном берегу Кадьяка, где с весны 1792г. русские промышленники под его руководством начали строить новое селение Павловская Гавань.

Основными задачами Баранова как "хозяйского главного правителя" были организация и контроль за пушным промыслом. Ведь именно добыча ценной пушнины (прежде всего калана, чьи шкурки высоко ценились в Китае) являлась главным стимулом колонизации русскими промышленниками Алеутских островов и Аляски.

Помимо чисто хозяйственных забот, перед Барановым стоял целый комплекс сложных проблем: исследование новых территорий и утверждение над ними власти России, налаживание взаимоотношений с иностранными купцами и главными соперниками- промышленниками компании Лебедева-Ласточкина, закрепившимися к этому времени на полуострове Кенай. Последних необходимо было "упредить" и успеть занять новые промысловые угодья, так как в местах прежней интенсивной охоты пушной зверь был почти полностью выбит. С этой целью в мае 1792 г. Баранов лично отправился в залив Принс-Уильям на двух байдарах с 30 русскими промышленниками в сопровождении 300 кадьякцев на 150 байдарках для основания там новой фактории.

Изучая залив Принс-Уильям и знакомясь с его обитателями- эскимосами чугачами, Баранов достиг окрестностей о. Хинчинбрук. Здесь он повстречал бот "Св. Симеон" под командованием Г. Г. Измайлова, который весной и летом 1792 г. по его заданию исследовал акваторию Тихого океана к югу от Кадьяка, стремясь найти здесь неизведанную землю. На протяжении нескольких лет Баранов не терял надежды обнаружить в этом районе мифическое "пушное Эльдорадо", год за годом посылая сюда свои корабли.

Лагерь Баранова на о. Хинчинбрук в ночь с 20 на 21 июня подвергся неожиданному нападению индейцев тлинкитов, обитавших южнее по побережью залива Аляска. Сам правитель едва не был убит в начале сражения. Его спасла лишь железная кольчуга, которую он всегда носил под одеждой. Битва продолжалась до рассвета: индейцы предприняли несколько атак, но в конце концов вынуждены были бежать. Баранов снялся с лагеря и поспешил на Кадьяк. От основания нового поселения в заливе Принс-Уильям в этом году пришлось отказаться (4).

В 1793г. Баранов возвел Воскресенский редут на южном побережье полуострова Кенай, где была создана верфь и в 1794 г. спущен на воду 22-х пушечный трехмачтовый корабль "Феникс". Построил это судно поручик екатеринбургского полка англичанин Джеймс Шилдз, служивший в компании Шелихова в качестве морехода и кораблестроителя. Баранов активно помогал ему в оснащении судна.

Интенсивная "строительная программа" Баранова вызывала недовольство промышленников, так как работы над обустройством Воскресенского редута и "Феникса" отвлекали их от главного занятия- приобретения пушнины у туземцев. Лишь благодаря железной воле и личному мужеству Баранову удавалось держать в узде промышленников.

Тяжело складывались его отношения и с миссионерами, выступившими с обличениями царившего в колониях разврата и пьянства (Баранов и сам гнал водку из ягод). Особенно раздражали правителя попытки монахов облегчить участь зависимых туземцев, страдавших от притеснений русских промышленников, поскольку тем самым подрывалась сложившаяся система эксплуатации и, следовательно, экономическая база российской колонизации. Главный правитель, правда, не отрицал бедственного положения коренного населения в колониях, но менять что-либо радикально в их участи не желал. Впрочем, от эксплуатации и лишений страдали и русские промышленники, среди которых в марте 1795 г. начались волнения из-за многочисленных злоупотреблений, обсчетов и других махинаций Г. И. Шелихова. Баранову и на этот раз с трудом удалось погасить недовольство людей, признав справедливость ряда их претензий. Ему стоило немалого труда склонить уговорами наиболее трудолюбивых и порядочных работников остаться в Америке дольше предусмотренного в контрактах срока; для поощрения в службе правитель вынужден был награждать и одаривать мореходов и туземцев за собственный счет.

К этому времени отношения между бывшими друзьями - Шелиховым и Барановым - испортились. Методы ведения Шелиховым дел, его мелочное корыстолюбие и интриги вызвали протесты Баранова. Узнав, что "колумб росский" собирает о нем "крамолы и клеветы", не гнушаясь тратить водку ради добычи "компромата", Баранов с возмущением писал своему патрону: "Напрасно вы силитесь политикою скрыть от меня в душе вашей происходящие... долг присяги только к монаршим интересам, честь и предписания, с государственными предметами соединенные, удержали меня остаться и истощить еще силы на службу отечеству, а не действие взаимных наших постановлений, кои во многих частях со стороны вашей разрушены"(4). Лишь смерть Шелихова в июле 1795 г. предотвратила неизбежный окончательный разрыв.

Весной того же года Баранов решил основать поселение в Якутате, хотя попытка окончилась тогда неудачей из-за саботажа некоторых его подчиненных, испугавшихся враждебности местных индейцев тлинкитов. Необходимость этого шага диктовалась как политическими соображениями (закрепление за Россией этого участка американского побережья), так и экономическими - русским нужна была база для отдыха и снаряжения байдарочных флотилий, шедших на промысел в проливы архипелага Александра. В июле 1796 г. Баранов основал в Якутате крепость и поселение, куда были доставлены посельщики с семьями, а осенью отправил отсюда зимовавшего здесь унтер-офицера Корпуса горных инженеров Дмитрия Тарханова для исследования месторождений меди в бассейне р. Коппер (5).

Начался регулярный промысел калана в проливах архипелага Александра, что скоро дало свои результаты: объем добычи пушнины существенно вырос. Успехи Баранова явно контрастировали с неудачами конкурентов - "лебедевцев", тяжелое положение которых вынудило их оставить в 1797 г. Константиновскую, а в 1798 г.- Николаевскую крепость на полуострове Кенай. Эти укрепленные фактории были немедленно заняты людьми Баранова, который, таким образом, фактически превратился в правителя всех русских колоний на Аляске.

Уход "лебедевцев" в Охотск совпал по времени с окончательным слиянием различных купеческих компаний в Соединенную Американскую компанию, где ведущую роль играли наследники Шелихова, его компаньон И. Л. Голиков и группа иркутских купцов. Фигурально выражаясь, монополия победила по обе стороны Тихого океана. Она была окончательно закреплена в 1799 г. после создания на базе Соединенной компании под эгидой царского правительства единой монопольной Российско- Американской компании (РАК). Решением руководства компании Баранов был назначен главой Кадьякского отдела, то есть территории всей южной Аляски, где находились в то время русские колонии. Восточные Алеутские острова вошли в Уналашкинский отдел, во главе которого был поставлен иркутский купец Емельян Ларионов. Несмотря на формальное равенство правителей отделов Ка-дьякский явно доминировал по всем параметрам, и именно на его руководство хозяева компании возлагали задачу территориальной экспансии не только в Америке, но даже на Курильских островах. Однако у Баранова явно не хватало людей, средств и судов для выполнения всех амбициозных планов. Не без иронии он писал, что провозглашать на бумаге прожекты совсем не то, что воплощать их в жизнь, "ибо комнатная теория пылких умоначертаний не всегда бывает в опытности таковою" (6).

В год образования Российско-Американской компании Баранов решил упрочить русские владения в Новом Свете и обосноваться на о. Ситха (совр. Баранова) в самом сердце архипелага Александра. Создание там крепости было еще одним шагом в продвижении русских на юг вдоль американского побережья к Нутке- заливу на западном берегу о. Ванкувер. Открытый еще в 1778 г. Джеймсом Куком, залив Нутка был, по выражению К. Т. Хлебникова, "целью желаний" Александра Андреевича, стремившегося подчинить власти России все северо-западное побережье Америки.

С присущий ему энергией Баранов взялся за дело и в июле 1799г. заложил на Ситхе первые строения Ново-Архангельской (Михайловской) крепости. Несмотря на некоторые успехи этот год в истории Русской Америки был отмечен рядом трагедий, одной из которых стала гибель корабля "Феникс", шедшего из Охотска на Кадьяк.

В конце мая 1800 г. Баранов возвратился на Кадьяк, где столкнулся с противодействием и интригами враждебной коалиции, состоявшей из миссионеров, переводчика Осипа Прянишникова и морехода подпоручика Гаврилы Талина. Зимой 1800/01 г. конфликт между Барановым и членами духовной миссии достиг своего апогея: монахи требовали от правителя дарования зависимым туземцам их прежней "вольности", на что он пойти, разумеется, не мог, поскольку в таком случае само существование русских колоний, державшихся в основном на принудительном труде туземцев, оказалось бы под большим вопросом. Баранов не был преднамеренно жесток в отношении местных жителей, но не являлся и поборником прав человека и свобод личности: порядок, царивший в России и ее колониях, его вполне устраивал.

Расширяя и укрепляя владения России в Америке, Баранов зачастую не щадил ни себя, ни других, действуя в соответствии с принципом "народ для империи, а не империя для народа". Подобные представления о патриотизме вообще характерны для России. Конечная цель оправдывала средства и цену ее достижения. Труд, здоровье, а порой и жизнь отдельных людей и целого поколения туземных и русских работников Российско- Американской компании были принесены Барановым в жертву государству. Впрочем, нельзя судить его слишком строго: он был сыном своего времени и общества, лишь последовательно и твердо выполнявшим возложенные на него этим обществом функции.

Кое-как утихомирив монахов, правитель принялся за свои обычные хозяйственные дела: формирование и отправку на промысел байдарочных флотилий, строительство, финансовые отчеты и т. п. Между тем, из Европы приходили тревожные вести о непрекращающийся череде наполеоновских войн, в которые неизменно втягивалась и Россия. Баранов не на шутку опасался набега вражеского рейдера на русские колонии в Америке. И удар был нанесен, но не европейцами, а индейцами. В июне 1802 г. тлинкиты, подстрекаемые и вооруженные американскими торговцами, захватили и уничтожили Михайловскую крепость на о. Ситха и промысловую партию в проливе Фредерик архипелага Александра. Эти тяжелые потери значительно ослабили Российско-Американскую компанию. По мнению самого Баранова, из-за утраты Ситхи дальнейшее продвижение на юг становилось невозможным. Требовалось срочно предпринять вторичное завоевание острова, иначе весь район архипелага Александра мог полностью выйти из-под контроля России (7).

По иронии судьбы, в несчастный для колоний 1802 год Баранову была доставлена именная золотая медаль на ленте ордена Св. Владимира, которой его наградил Павел I еще в 1799 году. Кроме того, в том же году Баранов получил повышение: директоры РАК назначили его главным правителем всех русских колоний в Америке, подчинив ему Уналашкинский отдел (западные Алеутские острова управлялись Охотской конторой РАК). А чтобы усилить административный вес и политическую значимость этого поста, компания добилась от императора присвоения Баранову чина коллежского советника (8). Учитывая его происхождение, это была большая, хотя и заслуженная милость, ведь этот чин давал право на потомственное дворянство и был равнозначен званию полковника.

Несмотря на сильное желание вернуть Ситху уже в 1803 г. Баранов ограничился подготовкой военной экспедиции против тлинкитов, заложив для этого два судна в Якутате и значительно усилив гарнизон крепости. В апреле следующего года в поход против индейцев было мобилизовано 120 русских и 900 туземцев на 400 байдарках. Партию возглавил сам правитель на боте с символическим названием "Ермак" в сопровождении еще одного судна, выстроенного в Якутате (9). Маршрут флотилии пролегал не прямо к Ситхе, а проходил по множеству проливов архипелага Александра: главный правитель хотел продемонстрировать мощь русского оружия и неотвратимость возмездия как можно большему числу "бунтовщиков". На месте бывшего индейского селения на берегу удобной Ситхинской бухты был заложен Ново-Архангельск- будущая "столица" Русской Америки (с 1808г.). За "реконкисту" Ситхи Александр Андреевич был награжден орденом Св. Анны второй степени.

Хотя уже летом следующего, 1805, года между тлинкитами и Барановым был заключен формальный мир, индейцы все-таки захватили крепости и селения в Якутате. Весть о разорении Якутата, где были убиты и попали в плен более трех десятков русских и кадьякцев, не сломила главного правителя: едва узнав о падении Якутата, он немедленно приказал снарядить судно и всего с 25 промышленниками хотел идти мстить индейцам. Лишь уговоры прибывшего в Ново-Архангельск с инспекцией камергера Н. П. Резанова заставили его отказаться от этой рискованной затеи.

Колонии Резанов застал в бедственном положении: остро не хватало самых необходимых вещей и продовольствия, а из Охотска вороватые приказчики РАН слали Баранову всякий хлам (10). Ничего удивительного, что при таком снабжении Баранов вынужден был значительную часть припасов и товаров закупать с американских купеческих кораблей, приходивших на северо-западное побережье для торговли с индейцами. Кроме того, недостаток годных для мореплавания судов заставлял Баранова заключать контракты о совместном промысле с американскими капитанами, чьи суда должны были прикрывать байдарочные флотилии во время промысла от возможного нападения индейцев. Первый такой контракт был заключен в 1803 году. Вместе с американцами русские промышленники и кадьякцы-партовщики доходили до юга Калифорнии, а в 1807 г. промышленник Сысой Слободчиков побывал даже на Гавайских островах, где был радушно встречен знаменитым полинезийским королем Камеамеа I. Последний, уже прослышав о подвигах Баранова от американских уапитанов и желая завязать с ним знакомство и взаимовыгодную торговлю, послал ему в подарок вместе со Слободчиковым королевский плащ и шлем, украшенный красными и желтыми перьями, который хранится ныне в петербургской кунсткамере.

Александр Андреевич пользовался уважением и американских капитанов, многие из которых были его друзьями. Один из них, Джон Д'Вулф, вспоминал: "У него острый ум, непринужденные манеры и умение держать себя... Он пользуется величайшим уважением индейцев (кадьякцев.- А. Г.), смотрящих на него со смешанным чувством любви и страха" (11). Чтобы убедить индейцев в своем сверхъестественном могуществе, Баранов, имея под платьем кольчугу, специально давал пленным тлинкитам лук и стрелы и приказывал им стрелять прямо ему в сердце. Стрелы всегда отскакивали от невредимого Баранова, вызывая почтительный ужас индейцев.

Предприимчивый главный правитель неоднократно пытался завязать торговлю в Азии с Филиппинами, Кантоном (Гуаньчжоу) и Японией при посредничестве иностранных корабельщиков, но все они закончились неудачей. Это происходило частично по вине недобросовестных американских торговцев.

Трудная, полная лишений жизнь русских промышленников в колониях, помноженная на тяжелый характер главного правителя, порой вызывала их протест. Наиболее серьезная ситуация сложилась в 1809 г., когда голодные и недовольные суровыми наказаниями "работные" устроили заговор с целью убийства Баранова, его детей, некоторых капитанов судов РАК и лояльных правителю туземных вождей. Заговорщики намеревались после этого захватить судно и отправиться на нем к о. Пасхи или южным полинезийским островам. К счастью для главного правителя, некоторые из участников заговора выдали ему все планы, и тогда он сам во главе вооруженного отряда неожиданно явился на тайное собрание и арестовал всех "мятежников".

Хронический недостаток продовольствия и желание устроить еще одно русское поселение к югу от Ситхи заставили Баранова обратить внимание на берега солнечной Калифорнии, где также в изобилии водился калан. В 1812 г. его помощник И. А. Кусков неподалеку от нынешнего г. Сан- Франциско заложил крепость Росс (Форт-Росс) в соседстве с испанскими поселениями и миссиями. Основание Росса, который планировался как сельскохозяйственная база русских колоний, явилось, пожалуй, последней "политической" удачей Александра Андреевича. Конец его карьеры на посту главного правителя Русской Америки ознаменовался двумя неприятными эпизодами: конфликтом с американским торговцем У. Хантом и лейтенантом М. П. Лазаревым, а также небезызвестной авантюрой доктора Антона Шеффера. Первый инцидент имел место в порту Ново- Архангельска в июне 1815 г., когда Баранов под довольно вздорным предлогом пытался обыскать бриг американца, а затем фактически захватил его, буквально взяв на абордаж. При этом престарелый правитель сам руководил "операцией", что привело к ссоре с Лазаревым- командиром корабля РАК "Суворов", который целиком встал на сторону Ханта.

При попытке Баранова отстранить Лазарева от командования офицеры корабля решили самовольно покинуть Ново-Архангельск как раз в ту ночь, когда в доме Александра Андреевича шел пир в честь его примирения с Хантом. При выходе "Суворова" из бухты на рейд он был обстрелян из пушек по приказу нетрезвого правителя. Оставшийся на берегу из экипажа "Суворова" доктор Шеффер вскоре по указанию Баранова отбыл на Гавайские острова по делам РАК, где, значительно превысив данные правителем полномочия, едва не присоединил часть Гавайского архипелага к Российской империи. Однако неблагоприятное стечение обстоятельств и интриги проживавших на островах американцев привели в апреле 1817 г. к позорному краху всех начинаний пылкого доктора, которые обошлись РАК более чем в 200 тыс. руб. убытка (12).

Неудача Шеффера рикошетом ударила по Баранову. К этому времени директо-ры компании твердо решили сменить его на посту главного правителя. Одним из существенных аргументов было то, что с 1809г. Баранов не посылал финансовых отчетов в Главное правление РАК. Впрочем, он продолжал регулярно высылать меха на миллионные суммы, несмотря на то, что поддержка колоний со стороны директората компании носила порой чисто символический характер. По подсчетам К. Т. Хлебникова, только в период с 1806 по 1818г. Главному правлению поступило пушнины на 15 млн руб., в то время как из России было переслано в колонии товаров лишь на 2,8 млн руб., то есть в 5 раз меньше (13). Сам Баранов также многократно просил директоров компании найти ему замену.

Передача управления колониями состоялась 11 января 1818 г., однако проверка финансовой отчетности и опись товаров, строений и капиталов затянулись до осени. Всесторонняя ревизия не выявила никаких серьезных злоупотреблений, хотя у Баранова было более чем достаточно возможностей для личного обогащения за счет компании. Он так и не скопил значительного состояния, предпочитая раздавать средства нуждающимся родственникам и знакомым или жертвуя их на церковь, училище или в пользу бедных.

В ноябре 1818 г. Баранов, ставший уже при жизни живой легендой, навсегда покинул Русскую Америку на корабле "Кутузов", отправившись в Россию. Простившись с Аляской, Александр Андреевич так и не смог достичь родных берегов: тяготы и лишения 28 лет пребывания в колониях сказались на его здоровье - после непродолжительной болезни он скончался на борту судна 16 апреля 1819 года. Тело первого главного правителя Русской Америки было опущено, согласно морскому обычаю, в воды Зондского пролива.

Примечания

1. ХЛЕБНИКОВ К. Т. Жизнеописание Александра Андреевича Баранова, Главного правителя Российских колоний в Америке. СПб. 1835, с. 187.

2. Договор между Г. И. Шелиховым и А. А. Барановым от 15 августа 1790 г. В кн.: Русские экспедиции по изучению северной части Тихого океана во второй половине XVIII в. М. 1980, с. 277-280.

3. Там же, с. 37-38.

4. ТИХМЕНЕВ П. А. Историческое обозрение Российско-американской компании и действий ее до настоящего времени. СПБ. 1863. Ч. 2, прил., с. 100.

5. См. Советская этнография, 1987, N 4, с. 88-100.

6. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. 341, on. 888, д. 121, л. 7 об.

7. См.: ГРИНЕВ А. В. Индейцы тлинкиты в период Русской Америки (1741- 1867гг.). Новосибирск. 1991, с. 114-124; К истории Российско-Американской компании. Красноярск. 1957, с. 124-125.

8. Российский государственный исторический архив, ф. 13, on. 1, д. 50, л. 1- 1 об.

9. ХЛЕБНИКОВ К. Т. Ук. соч., с. 78-80; ЛИСЯНСКИЙ Ю. Ф. Путешествие вокруг света в 1803, 4, 5 и 1806 годах. СПб. 1812, Ч. 2, с. 10-11, 15.

10. АВПРИ, ф. Гл. Архив 1-7, on. 6, д. 1, п. N 35, л. 3 об.- 4.

11. Россия и США. М. 1980, с. 273.

12. Российский государственный архив Военно-морского флота ф. 1152, on. 1, д. 2, л. 40-42; см. также БОЛХОВИТИНОВ Н. Н. Русско-американские отношения. 1815- 1832. М. 1975, с. 86-131.

13. ХЛЕБНИКОВ К. Т. Ук. соч., с. 188.

Share this post


Link to post
Share on other sites

А.В. Зорин

Индейское восстание 1824 г. в миссиях Верхней Калифорнии

Северная или Верхняя Калифорния (Alta California) начала осваиваться испанцами сравнительно поздно и колонизация была здесь делом рук не конкистадоров, а монахов-францисканцев. Исполняя волю короля Карла III, они явились сюда в 1769 г. во главе с братом Хуниперо Серра. Со стороны светских властей ему оказывал поддержку новоназначенный губернатор ещё неосвоенных земель дон Гаспар де Портола. На протяжении нескольких последующих десятилетий цепочка миссий упорно тянулась вдоль тихоокеанского побережья всё дальше и дальше на север, образуя населённую и подчиняющуюся испанской власти зону вокруг Королевской дороги — El Camino Real. Для защиты миссий и удержания военного контроля над колонизируемыми землями строились крепости-президио. Когда Хуниперо Серра скончался в 1784 г., его стараниями в Калифорнии между Сан-Диего и Монтереем возникло уже девять миссий и четыре президио. Строительство их продолжалось вплоть до первых десятилетий XIX в.

Возведение миссий преследовало несколько целей. Во-первых, самим фактом своего существования они подкрепляли претензии Испании на эти обширные территории. Во-вторых, выстроенные близ удобных гаваней, миссии становились ядром для развития будущих городов. И, наконец, разработанная францисканцами система миссий должна была «цивилизовывать» окрестных индейцев, превращать их в добрых работящих христиан, верных подданных Его Католического Величества.

Путешественники XIX века, посещая миссии, словно попадали в XVI век, во времена первых конкистадоров. Так Ф.П. Литке, плававший под началом капитана В.М. Головнина на шлюпе «Камчатка», писал он подневольных индейцах Калифорнии: «они не имеют никакой собственности. Всё, что они имеют, — от миссии; всё, что они делают, — для миссии. С восхождением солнца их поднимают и гонят к молитве, потом на работу; около полудня они обедают, а потом опять идут на работу; пред захождением солнца загоняют их всех в их хлева. Мужчины исправляют все до земледелия относящиеся работы, женщины прядут шерсть и шьют. Вся их одежда состоит в куске ткани или одеяле (тут же в миссии делают они), который они обвязывают около себя. Пища их лучше, нежели как бы того по сравнению ожидать было можно; но за сие должны они единственно быть благодарны благословенной земле своей. Каждую субботу убиваются несколько быков (которые в великом множестве пасутся в окрестностях миссии безо всякого присмотра...); семейным раздаётся мясо на целую неделю и соль для присоления оного, чтобы оно не испортилось; холостым же и незамужним варится кушанье в общей кухне. В сем мясе и маисе состоит пища их. Детей учат миссионеры петь и играть на некоторых инструментах и больше ничему; ни один из индейцев не знает грамоты ... переводчик наш уверял нас, что их бьют за всякую безделицу, а чтобы мы в сем не сомневались, то показал нам плеть, которую он, находясь в числе смотрителей, всегда при себе носит ... Если который-нибудь из них убежит, то тотчас посылаются в погоню за ним солдаты и горе ему, если он будет пойман. Впрочем, если ему удается уйти, то стараются вместо его захватить других, в чем почти всегда успевают»{1}.

Учитывая насаждение подобных порядков, неудивительно, что основание миссий и продвижение испанцев по Верхней Калифорнии то и дело сталкивалось с сопротивлением местного населения. Первые серьёзные волнения среди новокрещёных относятся уже к осени 1775 г., когда бежавшие из миссии Сан-Диего индейцы Франсиско и Карлос смогли собрать в окрестных горах около 800 воинов. В полночь 4 ноября они обрушились на миссию, разгромив её до основания и убив при этом священника брата Луиса Хайме. Солдаты из находившегося неподалёку президио сумели, однако, отразить направленный на них удар и вскоре миссия смогла оправиться от разорения. В июле 1781 г. индейцы-юма, обитавшие на берегах Колорадо, атаковали новопостроенные на их землях миссии Ла Пурисима Консепсьон и Сан-Педро-и-Сан-Пабло. Возглавлял воинов вождь Палма. Разгромив миссии, индейцы напали на небольшой отряд под командованием дона Фернандо Ривера-и-Монкада и полностью его уничтожили. Рота солдат во главе с Педро Фагесом, прибыв на место резни, захоронила тела погибших, но не смогла выследить захватить Палму и его сторонников{2}.

Однако, как правило, столкновениями с индейцами были отмечены только начальные этапы «освоения» новых территорий. В начале XIX в. основная часть Верхней Калифорнии была уже «умиротворена» и здесь текла размеренная жизнь колониального захолустья. Русский путешественник А.П. Шабельский, посетивший Калифорнию в 1823 г., писал: «Все миссии Калифорнии построены одинаково … Самое лучшее место занимает церковь; рядом с церковью находится дом для монахов и казарма, где живут солдаты и здание похожее на обитель, в котором отцы закрывают на ночь индейских незамужних женщин. Деревня состоит из нескольких квадратных домов, сделанных из обожженной глины; в каждой комнате живет семья; между индейской деревней и жилищем всегда ставят большой крест. Иногда в миссии живет больше тысячи индейцев, за которыми чаще всего присматривают два монаха и охраняет группа солдат, состоящая из трех или четырех человек; такого количества вполне достаточно, чтобы поддержать порядок среди робких индейцев»{3}.

Стычки с непокорными племенами происходили теперь в районе Сан-Франциско и к северу от него. Именно там, между Сан-Рафаэлем и Санта-Круз, в 1820-х гг. действовал знаменитый Помпонио — беглый новокрещёный индеец из Сан-Франциско. Он был схвачен в начале 1824 г. и 6 сентября расстрелян по приговору военного трибунала{4}. Но на юге всё было спокойно. Тем неожиданнее для местных властей было то, что произошло весной 1824 г. в уже, казалось бы, давно и прочно освоенных районах около миссий Ла Пурисима, Санта-Инес и Санта-Барбара.

Времена были смутные и беспокойные. В 1822 г. В Калифорнии стало известно о свержении в Мексике испанской власти и в сентябре этого года отцы Мариано Пайерас и Антонио Родригес подняли над миссией Ла Пурисима флаг новой независимой республики. После этого была принесена присяга на верность мексиканскому правительству, священники отслужили торжественную мессу, а вечером было устроено празднество. Однако, вслед за этим светлым днём быстро наступили унылые будни. Революционные волнения привели к расстройству финансов, военные силы Калифорнии оказались без жалованья и, нередко, без снабжения провиантом. Обеспечить себя солдаты стремились за счёт индейцев францисканских миссий. Жизнь индейцев-чумашей, обитавших вокруг президио Санта-Барбара, становилась всё труднее. Они были теперь вынуждены снабжать продовольствием не только свои миссии, но и военный гарнизон, солдаты которого обращались с ними грубо и жестоко.

«Индейцы постоянно выполняют тяжелые работы, у них нет никакой собственности, — сообщает А.П. Шабельский, посетивший Калифорнию накануне восстания. — Очень мало у кого я видел соль и какие-нибудь посевы; святые отцы дают им только рубашку и шерстяную накидку, которую они оборачивают вокруг тела; эти вещи изготовлены в миссиях индейцами.

Некоторое время назад только монахи радовались тому, что индейцы работают; из-за волнений в Испании король не отправляет уже 12 лет деньги на содержание Калифорнии, поэтому губернатор и коменданты вынуждены требовать от монахов продовольствие и принадлежности необходимые солдатам; напрасно монахи напоминали о человеческих и божественных законах; их скупость уступила силе необходимости; с этого времени миссии кормили и одевали солдат; деньги, которые приходили от продажи вещей, делились между святыми отцами и офицерами.

Подобное управление Калифорнией привело к самым печальным последствиям для страны; индейцы вели чрезвычайно убогую жизнь, потому что у них не было никакой собственности и ни одной причины, ради которой им стоило больше работать; солдаты, привыкшие к безделью, считали работу самой большой бедой; собственностью обладали только монахи и офицеры, кроме того, военные не хотели ничем заниматься»{5}.

Положение усугубляли и перепады климата — необычайно суровая зима 1816-1817 гг. и страшная засуха 1820-1821 гг. Всё это создавало питательную почву для самых невероятных и тревожных слухов. Любая искра могла вызвать вспышку кровавого восстания.

Источники

Источниковая база для исследования причин, хода и результатов восстания 1824 г., небогата. Материалы официального расследования, проводившегося сразу после подавления восстания, не сохранились или же до сих пор не выявлены, а Г. Бэнкрофт даже предполагал, что таких документов не существовало вовсе{6}. Мемуаристы, «старые калифорнийцы», писавшие о восстании спустя многие годы, опирались преимущественно на собственную память. В их повествованиях отчётливо заметна тенденция к романтизации, преувеличению размаха и значимости событий, свидетелями которых они были в молодости. Сочинения Мариано Гуадалупе Вальехо, Хуана Батисто Альварадо, Антонио Мария Осио, Антонио Риполла, Ангустиас де ла Герра Орд и ряда других испаноязычных старожилов были изучены и проанализированы Г. Бэнкрофтом, рассказ которого о восстании базируется в основном именно на этих источниках. Рукописи некоторых из них были позднее изданы отдельными книгами на английском языке{7}.

Документация Российско-Американской компании содержит интересные, но крайне скупые сведения о ходе восстания и о роли, сыгранной в нём отдельными русскими дезертирами. В первую очередь среди русских источников следует назвать документы из архива К.Т. Хлебникова, а также упоминания о русско-калифорнийском сотрудничестве при подавлении восстания в переписке главного правителя колоний{8}.

Устные индейские предания, относящиеся к данному периоду, стали известны сравнительно недавно, после изучения полевых материалов американского этнографа Джона П. Харрингтона, работавшего в начале ХХ в. среди индейцев-чумашей. Рассказы о восстании 1824 г. были записаны со слов людей, которые родились спустя годы после этих событий и сами слышали о них от старшего поколения. Мария Соларес из чумашей-инесеньо и Луиса Игнасио из чумашей-барбареньо рассказывали преимущественно о том, что происходило в миссиях, откуда были родом их предки (Санта-Инес и Санта-Барбара), уделяя основное внимание не общему ходу восстания, а историям об отдельных людях, причастных к этим событиям. Рассказ Луисы Игнасио более краток, но при этом гораздо более конкретен. Повествование Марии Соларес более детально, однако при этом и более запутанно, наполнено легендарными фантастическими эпизодами. Тем не менее, эти предания содержат уникальную информацию, позволяющую взглянуть на историю восстания со стороны его непосредственных участников{9}.

Причины, цели и предводители

Учитывая разнородный характер источников, содержащих сведения о восстании 1824 г., неудивительно, что при воссоздании общего хода событий исследователь сталкивается с целым рядом противоречивых и неясных известий. В первую очередь это касается причин восстания, вопроса о его предводителях и проблемы участия в нём беглых русских промышленных и моряков.

Калифорнийские мемуаристы, в первую очередь Мариано Вальехо и Хуан Альварадо, утверждали, что восстание было тщательно спланировано и проводилось под руководством вождя Пакомио — образованного индейца из миссии Ла Пурисима, искусного ремесленника, который замыслил изгнать белых из Калифорнии и ради этого создал обширный тайный союз между индейцами миссий и свободными племенами. По словам Мариано Вальехо, это был «высокий, хорошо сложенный красивый человек, достаточно умный, энергичный и храбрый, чтобы без содрогания встретить любую опасность. С детства он впечатлил отцов миссий своей смышлёностью и они дали ему хорошее образование, — обучили читать и писать, а также ремеслу плотника. Ремесленник, обучавший его, говорил ему, что он смог бы хорошо обеспечить себя своим искусством в Европе, но Пакомио говорил, что предпочитается оставаться в Калифорнии, ибо чувствует, что призван тут для великих дел. Он не говорил, какие великие дела имеет в виду, но ходил к солдатам в миссии, чтобы те показали ему, как обращаться с саблей и мушкетом. Целью жизни же Пакомио было восстание, которое изгнало бы всех белых мужчин и женщин из его любимой Калифорнии. Тайно рассылал он гонцов к вождям всех свободных индейских племён, дабы те подошли ближе к миссиям, чтобы облегчить общее нападение. Сам же он посетил все миссии в том районе, чтобы сплотить индейцев вокруг своего дела. Наконец, он разослал своим союзникам весть о начале восстания в один и тот же день 19 марта 1824 г. … Но гонцы к северным племенам были перехвачены и это весьма дурно сказалось на планах Пакомио»{10}.

Однако рассказ Вальехо о Пакомио и ходе восстания содержит ряд неточностей и явных преувеличений, а в сохранившихся архивных материалах индеец Хосе Пакомио упоминается лишь как один из мятежников, наказанных после подавления восстания по приговору суда. В других мемуарных источниках предводителем восстания именуется некий метис по имени Патрисио{11}. Исходя из этого, можно предположить, что история о «заговоре Пакомио» относится в большей своей части к области «мифологии фронтира». Повести о тайных планах индейцев объединиться и восстать в один день, вырезав всех бледнолицых на своей территории, были довольно широко распространены в ранней историографии Северной Америки. Подобные истории рассказывались о Короле Филиппе, Понтиаке, Текумсе и других индейских вождях. Основанием для распространения таких легенд служили некоторые реальные события, связанные с крупными индейскими восстаниями и войнами, когда действительно происходили массовые единовременные атаки индейцев на поселения белых: войной против конфедерации поухаттанов в 1644 г., войной ямасси, восстанием тускарора.

Недостоверность рассказа о «заговоре Пакомио» подтверждается и самим ходом восстания. Оно вовсе не началось единовременно в нескольких миссия, но поступательно охватило три ближайших друг к другу: из Санта-Инес перекинулось в Ла Пурисима и оттуда в на другой день в Санта-Барбару. Никаких слаженных действий восставшие не предпринимали. Если одни из них собрались в Ла Пурисима и держали там оборону, то другие бежали вглубь материка. Часть индейцев, не желая быть замешанными в беспорядки, вообще предпочла спастись бегством как от солдат, так и от восставших. Известия Вальехо о прибытии на подмогу Пакомио крупных сил свободных индейцев с севера не выдерживает критики при сравнении с описанием событий в документах их непосредственных участников. Таким образом, Пакомио вряд ли может претендовать на роль великого объединителя индейских племён Калифорнии, какую приписывают ему некоторые мемуаристы.

Ещё одним претендентом на роль организатора и руководителя восстания является беглый русский промышленный Прохор Егоров. Эта версия особенно популярна в отечественных научно-популярных работах. Действительно, дневники К.Т. Хлебникова и основанная на его сведениях документация РАК называют Прохора Егорова главарём восставших. К сожалению, там не сообщается, ни о том, когда и по какой причине этот промышленный бежал из селения Росс, ни о том, где именно он поселился среди индейцев — у независимых племён или же в миссиях{12}. Сведения об этом человеке вообще крайне скудны и неясны, а роль его требует дальнейшего отдельного изучения. Известно, что промышленный Прохор Егоров прибыл в Калифорнию на борту брига «Головнин» в декабре 1820 г. Его имя значится также и в списке населения колонии, составленным И.А. Кусковым в октябре 1821 г. Таким образом, побег Егорова произошёл, скорее всего, в 1822 г.{13} Иных сведений об этом человеке в документах РАК пока не выявлено. Учитывая практически полное молчание о нём в испаноязычных источниках и в индейских преданиях, следует признать, что вряд ли Прохор Егоров был верховным, а уж тем более единственным, предводителем повстанцев.

И, наконец, собственно индейские предания вообще ничего не говорят о людях, которые возглавляли восставших. Согласно этим рассказам, восстание произошло стихийно и спонтанно, будучи спровоцировано злонамеренными слухами, которые распускались одним из индейцев{14}.

К числу предводителей восстания следует отнести индейцев, понёсших наказание по приговору суда, руководивших сдавшимися группами и группами беглецов, а также людей, упоминаемых в мемуарах и документах, как вождей повстанцев. Список их имён довольно обширен: Пакомио (Хосе Пакомио), Патрисио, Мариано, Бенито, Бернабе, Андрес, Хайме Хосе, Хосе Судон, а также русские Прохор Егоров и, возможно, некий «моряк Алексей». Если принять во внимание сведения Мариано Вальехо о причастности к восстанию свободных племён, то к списку следует добавить ещё упоминаемых им вождей Чальпинича и Мариано. Таким образом, становится ясно, что какое-либо единое руководство движением отсутствовало, а масса восставших на деле представляла собой совокупность отдельных групп, каждая из которых имела своего предводителя. Это лишний раз свидетельствует о стихийности и слабой организованности восстания.

Относительно непосредственных причин, толкнувших индейцев к выступлению, помимо уже упомянутых провокационных слухов и планов всеобщего освобождения Калифорнии, назывались притеснения, которые терпели индейцы миссий от размещённых там на постой мексиканских солдат. В ряде случаев прямо утверждалось, что восставшие индейцы были разгневаны на солдат, а на священников их ненависть не распространялась{15}. Об этом же прямо говорили и сами францисканцы. По их словам, восстание вызвали солдаты, притесняя индейцев и заставляя их бесплатно работать на себя{16}.

Вопрос о роли в восстании русских и, особенно, Прохора Егорова, вряд ли будет в ближайшее время удовлетворительно разрешён, чему причиной крайняя скудость информации. Из сообщений К.Т. Хлебникова неясно, когда Прохор Егоров бежал из Росса, где он нашёл себе прибежище — у свободных индейцев или же в миссиях, а если в миссиях, то в какой из них? О русских ничего не упоминается в индейских преданиях, а испаноязычные источники говорят о том бегло и без подробностей. Так Мариано Вальехо сообщает, что в ходе карательной экспедиции капитана Пабло де ла Портилья был захвачен в плен «русский моряк по имени Алексей, который бежал с некоего китобойного судна и жил с индейской женщиной в племени птолме». Этот беглец имел при себе множество различных инструментов, владел искусством обработки золота и серебра, почему и считался индейцами «великим чародеем». Будучи схвачен, он изображал сумасшедшего и потому содержался в одной камере с «другим безумцем, русским кадьякцем по имени Панталеон [Пантелеймон?]». В конечном итоге оба они были высланы на Ситку на борту судна «Камчатка»{17}. Упоминание русского «китобойного судна» и высылки на борту «Камчатки» заставляет несколько усомниться в точности сведении Вальехо, по крайней мере, в их датировке. Впрочем, в записках К.Т. Хлебникова сообщается, что вскоре после подавления восстания в форт Росс вернулся беглый Родион Шабанов и несколько беглых матросов с корабля «Крейсер», которых поместили на борт идущего на Ситку судна «Байкал»{18}. Возможно, среди этих людей и находился Алексей, упоминаемый в записках Вальехо.

Более важным представляется приводимое Г. Бэнкрофтом упоминание о некоем русском, который, по словам о. Бласа Ордаса, обучал индейцев владению огнестрельным оружием. Это упоминание относится к марту 1824 г. и касается индейцев, бежавших вглубь страны после сожжения миссий{19}. Рассказ Ордаса о русском в индейском лагере у Сан Эмигдио на озере Буэнависта хорошо сочетается со сведениями К.Т. Хлебникова, который сообщает, что индейцы и Прохор Егоров бежали на остров посреди большого озера и там сопротивлялись посылаемым против них карательным отрядам. Несомненно, в обоих случаях говорится об одном и том же человеке и об одной и той же группе повстанцев. Однако, это не даёт оснований называть Прохора Егорова единственным или главным предводителем индейцев и приписывать ему ведущую роль в организации восстания. Вполне вероятно, что он (а, вероятно, и некоторые другие русские беглецы) активно участвовал в мятеже, однако не столько как «вождь», сколько в роли «военного инструктора». Не исключено, что он относился к числу наиболее непримиримо и решительно настроенных повстанцев, а гибель его связана с внутренней борьбой среди индейцев, большая часть которых летом 1824 г. уже стремилась к примирению и возвращению в миссии.

Таким образом, следует признать, что движение индейцев-чумашей, охватившее весной-летом 1824 г. три францисканские миссии и прилегающую к ним территорию, было стихийным взрывом накопившегося за предшествующие несколько лет недовольства, не имело перед собой чётких целей и было лишено эффективного руководства. Учитывая эти моменты и обобщая накопившийся к настоящему времени материал, можно предпринять ещё одну попытку реконструкции хода событий весны-лета 1824 г., когда индейцы Калифорнии подняли одно из крупнейших восстаний в своей истории.

Восстание, 21-22 февраля 1824 г.

Спустя девяносто лет после описываемых событий Мария Соларес, индеанка из группы чумашей-инесеньо (бывших обитателей миссии Санта-Инес), рассказывала этнографу Джону Харрингтону, что причиной волнений послужил ризничий из Санта-Инес (sacristan), который однажды сообщил индейцам, что священники намерены наказать их за тайное исполнение языческих обрядов: «В следующее воскресенье они явятся, чтобы наказать вас всех, и мужчин и женщин». После этого он отправился к священнику и заявил, будто в то же самое следующее воскресенье индейцы намерены расстрелять всех миссионеров из луков. Испуганный священник послал за солдатами, чтобы охранять миссию. Тогда провокатор снова явился к индейцам и предостерёг их, что в воскресенье нельзя ходить в церковь, поскольку священники очень сердит, а солдаты убьют любого индейца, который появится поблизости. Индейцы крайне встревожились. Одни из них говорили, что священник не сможет повредить им, поскольку их защитит магическая сила. Другие советовали сначала пойти к церкви и проверить, правду ли сказал им ризничий. И когда один из них отправился туда, солдат выстрелил и ранил его в левое бедро. Тогда индейцы восстали и послали вестника в миссию Ла Пурисима, объявить, что началась война{20}.

Так говорится в устном чумашском предании. Согласно испанским источникам, толчком к восстанию послужила порка, которой 21 февраля по приказу капрала Коты подвергся в миссии Санта-Инес индеец из миссии Ла Пурисима. Подобные наказания давно не практиковались и разъярённые чумаши атаковали солдат и принялись поджигать постройки миссии. Источники ничего не сообщают о числе погибших, однако единогласно говорят о полном разорении миссии. «Миссия Санта Инесс разорена до основания, все строения преданы огню, при чём погибло 3500 фанег пшеницы, 2200 фанег кукурузы и 350 мешков соли и жира», — говорится в дневнике К.Т. Хлебникова{21}. Исходя из контекста его рассказа, можно предположить, что именно среди чумашей-инесеньо находился и беглый русский промышленный Прохор Егоров.

Согласно одним сведениям, священник миссии Санта-Инес сумел бежать в президио Санта-Барбара. Индейцы погнались за ним, но он стал отстреливаться и убил одного из преследователей. Другие источники утверждают, что отец Франсиско Хавьер Уриа в момент восстания отдыхал (было время сиесты) и был поднят ризничим, принёсшим тревожную весть о мятеже. Тогда падре схватил мушкет, двумя выстрелами убил двух нападающих, а третьему перебил пулей руку. Благодаря этому ему удалось пробиться к солдатам, которые оборонялись на площади. В другом варианте этой истории говорится, что отец Уриа и солдаты всю ночь оборонялись в доме священника, убив нескольких индейцев. Наутро прибыл сержант Анастасио Карильо во главе небольшого отряда и повстанцы бежали в Ла Пурисима. По словам А. де ла Герра Орд, Карильо сразился с индейцами и даже захватил в плен несколько их главарей. Рассказывалось также, что индейцы не имели ничего против падре, будучи озлоблены исключительно против солдат. Поэтому. Увидев, что пламя добралось до церкви, они бросились тушить её, но было уже поздно. Не исключено, что в этих поздних историях смешались между собой эпизоды, происходившие в разных миссиях{22}.

Тем временем, чумаши-пурисименьо, узнав о восстании, вооружились и тоже выступили против солдат. Восстание в Ла Пурисима началось в тот же день 21 февраля после полудня, когда сюда дошли известия из Санта-Инес. Из письменных источников известно, что солдаты оказали упорное сопротивление индейцам. Капрал Тибурсио Тапиа во главе четырёх или пяти человек всю ночь храбро защищал священников и семьи. Лишь одна из женщин была в это время ранена нападавшими. Однако, после того, как у солдат закончился порох, они были вынуждены сдаться. Поутру Тапиа и падре Блас Ордас послали гонца в Санта-Инес, чтобы остановить продвижение отряда Карильо — была опасность, что в противном случае индейцы перебьют солдатские семьи. Неизвестно, каков был ответ сержанта, но вскоре солдатам и членам их семей было позволено уйти в разорённую миссию Санта-Инес вместе с падре Ордасом. Второй священник, падре Родригес, остался со своей индейской паствой{23}.

Известно, что в миссии Ла Пурисима погибло четверо белых людей. Двое из них, Долорес Сепульведа и Рамон Сотело, были путниками, остановившимися здесь накануне по дороге из Лос-Анджелеса. В бою погибло также семеро индейцев (по крайней мере, именно столько было похоронено спустя два дня).

Овладев миссией и захватив заложников, пурисименьо призвали обитателей Санта-Инес присоединиться к ним: «Вождь Ла Пурисима (wot) послал гонца в Санта-Инес, прося, чтобы все инесеньо, мужчины и женщины, пришли в Ла Пурисима и если их убьют, то все они умрут вместе{24}. Инесеньос же говорили: «Если они будут стрелять в меня, вода выльется из пушки; если они будут стрелять в меня, пуля не войдёт в мою плоть»{25}. Судя по всему, восстание привело к оживлению традиционных индейских верований, вышедших наружу из-под покрова насаждаемой францисканцами христианизации. Некоторые инесеньо отказались уходить в Ла Пурисима. Вскрыв бочонок бренди, они устроили пьянку, во время которой опрокинули свечи на ящик со свечным салом. Начался пожар, охвативший целый ряд домов. Все пьяницы погибли в огне{26}.

В миссии Санта-Барбара о восстании стало известно утром 22 февраля. Чумаши-барбареньо, во главе которых стоял Андрес, пришли в возбуждение. Женщины и дети стали укрываться в окрестных холмах. Это не укрылось от местных священников, Антонио Риполла и Хайме. Падре Риполл отправился в президио, чтобы предостеречь капитана Хосе де ла Герра-и-Норьега и заручиться его помощью. Однако, пока он находился в президио, чумаши вооружились и собрались, громко исчисляя все те несправедливости и притеснения, которые они претерпели от солдат. Ходил также слух, что восставшие инесеньо и пурисименьо грозятся убить всех, кто откажется к ним присоединиться. Падре Риполл как мог старался успокоить их и ему было сказано, что никто не пострадает, если войска будут отведены. Индейцы требовали, чтобы солдаты сдали оружие и ранили двух человек, которые отказывались разоружиться. Ворвавшись в жилище отца Риполла, повстанцы разграбили его, захватив все находившиеся там деньги. Некоторые добрались до запасов спиртного, что привело к пьяным дебошам и даже убийствам. Луиса Игнасио в своём рассказе упоминает, что «в этот самый день индейский мальчик (она не знает его имени) был убит пьяным индейцем, пьяным от виски, украденного в доме священника миссии»{27}. Видя, что волнения усиливаются, капитан де ла Герра-и-Норьега вывел своих солдат, которые открыли огонь. Сражение продолжалось около трёх часов. Индейцы укрывались за постройками миссии, сражаясь не только луками и стрелами, но также и ружьями. В бою четверо солдат было ранено, а индейцы потеряли двух человек убитыми и трёх ранеными. Исход боя оказался неясным. Солдаты отступили в президио, а индейцы, нагруженные захваченной в миссии добычей, укрылись в холмах. Падре Хайме они увели с собой и долго уговаривали присоединиться к ним. Когда священник отказался, они дали ему лошадь и позволили вернуться в миссию{28}.

Среди обитателей миссии не было единства. Некоторые барбареньо, не желая участвовать в восстании, решили бежать из этого опасного места. Во главе их был 43-летний Хосе Судон (Ка-му-ли-йа-тсет) — «капитан» индейского селения. К ним присоединились также 52-летний Хосе Венадеро (Си-ли-на-ху-вит), Паисано, Лауденсио и ещё четверо мужчин. Все они были в миссии рыбаками и умели управляться с каноэ. Когда стемнело, они пробрались в гавань Ла Патера близ острова Мескальтитлан и снарядили каноэ для плавания. С ними туда явились и члены их семей. Всего группа беглецов насчитывала около 50 человек. Всем им удалось отплыть, оставшись незамеченными как повстанцами, так и солдатами. Судон взял курс на остров Санта-Круз, куда каноэ и прибыли утром следующего дня. Здесь беженцы провели не менее 11 недель, дожидаясь, пока не утихнут волнения на материке{29}.

Видя, что повстанцы уходят из миссии, солдаты осмелели. Прапорщик Хосе Майторена вывел вечером своё подразделение из стен президио и в последующие день-два его люди попросту грабили дома индейского селения. Протесты священников никого не останавливали. Несколько индейцев, не решившихся покинуть свои жилища, было убито. Священники направляли к беглецам послания, уговаривая их вернуться, однако те отказывались, уходя всё дальше и дальше глубь материка в направлении Туларес.

Осада Ла Пурисима, 16-17 марта 1824 г.

Тем временем, тревожные известия достигли Монтерея, где начались срочные сборы сил для подавления восстания. Удалось сформировать отряд, в состав которого вошло 16 артиллеристов, 23 кавалериста, 35 пехотинцев и 35 союзных индейцев. Командование экспедицией было поручено лейтенанту Мариано Эстраде и прапорщику (альфересу) Франсиско де Гаро{30}. Им было поручено выступить против бунтовщиков, координируя свои действия с капитаном Хосе де ла Герра-и-Норьега. Однако, по неизвестным причинам, им так и не удалось объединить свои силы.

Отряд Эстрады выступил 14 марта из Сан-Луис-Обиспо и ранним утром 16 марта приблизился к Ла Пурисима. Вправо и влево от основного маршрута движения лейтенант выслал кавалерийские разъезды под началом капралов Альвисо и Эспиносы. Им следовало разведать местность и по возможности отрезать противнику пути к отступлению. Остальной отряд, подойдя ближе к постройкам миссии, около восьми утра открыл огонь по засевшим там индейцам из мушкетов и четырёхфунтовой пушки. Силы индейцев, по сведениям атакующих, составляли около 400 человек (Вальехо уверяет, что под началом Пакомио находилось до 2000 воинов). Повстанцы стойко отстреливались, используя не только ружья и стрелы, но даже пушку и фальконеты. Но пушкари они были неопытные и потому индейская артиллерия не причиняла осаждающим особого вреда. По некоторым сведениям пушка вообще взорвалась после первого же выстрела, убив несколько человек. Натиск солдат заставил осаждённых подумать об отступлении, однако кавалерийские разъезды успешно отрезали индейцам возможные пути к бегству. Тогда они обратились за помощью к падре Родригесу, умоляя его вмешаться и добиться прекращения огня.

Этот эпизод является центральным в рассказе Мариано Вальехо. Ошибочно называя связывая с осадой Ла Пурисимо имена капитана де ла Герра и некоего падре Викторио, он говорит, что, приблизившись к миссии, солдаты нашли забросанные ветками и листвой трупы Долорес Сепульведы и Рамона Сотело. Предав их христианскому погребению, войска начали обстрел. Пакомио открыл ответный огонь, но пушка, заряженная двойным количеством пороха, взорвалась, убив шестерых индейцев. Видя, что сдержать наступление противника невозможно, Пакомио отправился в церковь, где находился священник. Падре относился к предводителю повстанцев, как к сыну и молился о том, чтобы сражение прекратилось. Пакомио схватил священника за горло и вскричал: «Довольно молитв! Ступай и умри с нами». Он вытащил старика наружу, где гуще всего падали пули, и велел обратиться к осаждающим с требованием прекратить огонь. Услышав призыв священника, солдаты перестали стрелять. Ночью вождь собрал своих людей в церкви, пал перед священником на колени и молил о прощении за то, что подверг его опасности. Падре заверил вождя, что если индейцы сдадутся, то он добьётся для них помилования. Однако Пакомио не согласился с этим и решил под покровом темноты увести своих людей в местность под названием Лагуна. Одновременно он вручил священнику ключ от тюрьмы, где содержались пленные солдаты и миссионеры, взяв с него слово, что двери будут открыты только утром. Священник сдержал обещание и затем ходатайствовал перед военными властями о помиловании индейцев{31}.

Неизвестно, насколько реальны драматические детали рассказа Вальехо, но вмешательство падре Родригеса действительно остановило сражение примерно в половине десятого вечера. Священник сначала направил лейтенанту Эстраде письмо, а затем явился к нему лично. К этому времени в бою было ранено трое солдат (один смертельно), а индейцы потеряли 16 человек убитыми и большое количество людей ранеными. У сдавшихся повстанцев было изъято 16 мушкетов и два фальконета. В своём рапорте лейтенант особо отметил отвагу, проявленную в сражении его адъютантом добровольцем Франсиско Пачеко, помогавшим обслуживать пушку, а также отметил заслуги артиллеристов Мануэля Флореса и Октавиано Гутьерреса, пехотинцев Санта Аны, Диаса, Леонардо Виргена и Антонио Родригеса. Позднее Пачеко был награждён чином прапорщика{32}.

По версии Вальехо, армейский командир отправился вместе со священником в Лагуну и предложил Пакомио выдать убийц Сепульведы и Сотело, а самому вождю перебраться со своей семьёй в Монтерей. После обсуждения, повстанцы приняли эти условия. Вождь лично явился в солдатский лагерь, чтобы утвердить соглашение. После этого воины сложили оружие и вернулись в Ла Пурисима, а Пакомио в сопровождении лейтенанта Эстрады отбыл в Монтерей. Здесь он и провёл оставшиеся годы жизни, став мирным и почтенным гражданином, которого даже избрали членом городского правления (ayutamiento){33}.

На самом деле после сдачи мятежниками оружия Эстрада провёл заседание военно-полевого суда, приговорив к расстрелу семь человек, признанных виновными в убийстве Сепульведы и Сотело. Согласно рассказу Марии Соларес, «солдаты в Ла Пурисима были более свирепы [чем в Санта-Инес] и они захватили семерых индейцев-пурисименьо, связали им руки за спиной, завязали им глаза и расстреляли. Один из них поднялся, после того, как в него выстрелили. Солдаты выстрелили в него опять и он упал. Священник молился, когда солдаты стреляли. Это было после полудня. Но индеец, который упал, ещё был жив. Солдаты сказали: «В чём дело, почему этот человек не умер?» Они осмотрели его и нашли, что он имел амулет из плетёных волос вокруг шеи, это было причиной, почему он не умер. Они порвали это и выстрелили в него опять и человек умер»{34}.

Четверо предводителей восстания — Пакомио, Мариано, Бенито и Бернабе — были приговорены к десяти годам заключения в президио и к последующему изгнанию из провинции. Ещё восемь индейцев были приговорены к восьми годам содержания в президио. Падре Риполл утверждал, что Эстрада нарушил данное им обещание помиловать всех сдавшихся мятежников. Что же касается Пакомио, которого Вальехо считает главным предводителем и организатором восстания, то, вероятно, он действительно закончил свою жизнь вполне благополучно. По крайней мере, известно, что в 1836 г. в Монтере действительно проживал со своей семьёй 40-летний плотник по имени Хосе Пакомио. Вероятно, отбыв срок заключения, бывший предводитель повстанцев действительно сменил место жительства и вернулся к своему прежнему ремеслу{35}. Иной была судьба других вождей. В январе 1826 г. двое из них, Бенито и Бернабе, сумели совершить успешный побег из места своего заточения. К сожалению, сведений об их дальнейшей участи не сохранилось{36}.

Подавление восстания, март-июнь 1824 г.

После сражения у Ла Пурисима основной очаг восстания был подавлен. Однако, ещё оставалось ликвидировать угрозу со стороны повстанцев, бежавших в район Туларес. В своём письме на имя губернатора дона Луиса де Аргельо от 21 марта падре Блас Ордас с тревогой сообщает, что мятежники находятся на ранчо Сан-Эмигдио, где некий русский обучает их владению огнестрельным оружием. В этом же районе «язычниками», среди коих находился один христианин, было убито два человека, в том числе американец по имени Дэниел. К этой группе намерены присоединиться индейцы, бежавшие из миссии Сан-Фернандо, а обитатели миссий Сан-Буэнавентура и Сан-Габриэль находятся в состоянии, близком в открытому бунту. Упомянутым русским был, скорее всего, Прохор Егоров. По словам К.Т. Хлебникова, после уничтожения миссии Санта-Инес индейцы бежали на остров посередине большого озера. Судя по всему, тут имеется в виду озеро Буэнависта, вокруг которого разворачиваются события завершающей фазы восстания, описанные в испанских документах{37}.

Губернатору Аргельо опасения падре Ордаса, однако, показались преувеличенными и 31 марта, на основании рапортов с мест, он пишет, что беглые индейцы Санта-Барбары рассеялись и постепенно возвращаются к своим жилищам. Поэтому лейтенант Эстрада получает приказ вернуться в Монтерей. Но на местах всё обстояло не столь безоблачно. Капитан де ла Герра вскоре рапортует, что высланный им отряд из 80 человек под командованием лейтенанта Нарсисо Фабрегата имел два столкновения с мятежниками у озера Буэнависта и ранчо Сан-Эмигдио — соответственно 9 и 11 апреля. В бою у Сан-Эмигдио сержант Карлос Карильо убил 4 индейцев, захватил 13 лошадей, а трое гражданских добровольцев из его отряда получили ранения.

Индейцы обстреливали отряд на марше и братья Домингес были ранены стрелами при прохождении местности Кахон де Увас{38}. Захваченный в плен индеец был убит на месте, потому что солдаты не хотели утруждать себя охраной пленника. Сам Фабрегат выдержал пятичасовое сражение у озера Буэнависта, не потерял ни одного человека убитым или раненым, но был вынужден отвести свои силы обратно в Санта-Барбару. Оправдывая своё отступление, он ссылался на пыльную бурю, помешавшую правильному ведению военных действий. Эти сведения хорошо согласуются с рассказом К.Т. Хлебникова о том, что военные дважды пытались подавить сопротивление индейцев, укрывшихся у «большого озера»{39}.

В индейских рассказах о событиях 1824 г. говорится, что бежавшие из Санта-Барбары повстанцы были радушно приняты группами йокутов, проживавших в Туларе вокруг озера Буэнависта. Беглецы были измучены долгим странствием, они страдали от голода и болезней, многие из них умерли в пути. В рассказе Луисы Игнасио говорится: «Они оставались в Туларе четыре месяца. Тулареньос хорошо приняли индейцев Санта-Барбары. Другое племя, живущее за тулареньос, дало индейцам Санта-Барбары много вещей и прекрасно с ними обращалось, даже лучше, чем сами тулареньос»{40}. По предположению Тревиса Хадсона, этим гостеприимным племенем могли быть тюбатулабал или китанемук. Индейские лазутчики, посланные в эти места губернатором Аргельо, сообщали, что беженцы в изобилии снабжены продовольствием, но спиртное у них иссякло, что холостые и женаты живут вместе и что проводят время не в молитвах, а в азартных играх.

Несмотря на то, что карательные экспедиции не достигли своей цели, было ясно, что военные не откажутся от мысли покарать бунтовщиков. Это привело к расколу среди повстанцев. Среди них всё громче звучали голоса тех, кто призывал к сдаче и примирению с белыми. Наиболее влиятельным из них был 33-летний Хайме Хосе. «Этот Хайме, индеец, который был врачом, певцом и наставником … говорил им, что если они не вернутся назад, то солдаты будут сражаться с ними прямо здесь. Женщины плакали, думая, что их всех убьют. Хайме поддерживал их и убеждал вернуться», — рассказывает Луиса Игнасио{41}. Этот раскол, вероятно, вылился в открытые столкновения между сторонниками сдачи и непримиримыми воинами. Именно тогда, судя по всему, был убит Прохор Егоров. Беглому русскому промышленному нечего было терять. Он не собирался сдаваться местным властям. Иного способа покончить с влиянием русского у Хайме Хосе не было, и противостояние кончилось убийством.

Между тем, калифорнийские власти собирали силы для решительного удара. Губернатор дон Луис де Аргельо воспользовался пребыванием в Калифорнии российского фрегата «Крейсер», чтобы обратиться за помощью к главному правителю Русской Америки М.И. Муравьёву. Тот охотно откликнулся на это обращение, направив в Калифорнию бриг «Араб» с грузом оружия и боеприпасов. Этими действиями Российско-Американская компания рассчитывала улучшить отношения с местными властями и обезопасить колонию Росс от возможного нападения индейцев в случае расширения восстания. Кроме того, поставка оружия являлась выгодной коммерческой операцией.

«Я получил письмо от губернатора Верхней Калифорнии на фрегате «Крейсер», где он меня убедительно просит прислать ему пороху, ибо оне имеют в оном большую нужду, — сообщал М. И. Муравьёв в Петербург 26 апреля 1824 г. — Индейцы бунтуют и уже две миссии совершенно разорены, а монахи и испанцы варварски убиты или живыя сожжены. Главное правление конечно уверено, что мы для собственной своей пользы и даже существования должны всеми способами защищать поселения испанцев в Калифорнии, а паче миссии … и мы будем иметь случай сбыть довольное количество пороху и ружей очень выгодно и между тем услужим соседям»{42}.

Новая экспедиция в район Туларес была организована уже в конце мая, вероятно, после получения российской помощи. Командование ею было поручено лейтенанту Пабло де ла Портилье. Под его началом находились лейтенант Валле во главе 50 человек из Монтерея и лейтенант Ибарра с отрядом, набранным на юге. В целом силы Портильи насчитывали 130 человек. Отца Антонио Риполла пригласили стать капелланом, но он отказался, заявив, что скорее умрёт, чем станет свидетелем грядущих ужасов. Вместо этого он настойчиво просил губернатора даровать мятежникам всеобщую амнистию (indulto). В конечном итоге это ему удалось.

2 июня Портилья выступил из Санта-Барбары, а Валле из Сан-Мигеля. Оба отряда объединились 8 июня у Сан-Эмигдио{43}. В лагере беженцев в это время царил разброд. Многие хотели вернуться в миссии, но опасались наказания за бунт. Навстречу Портилье вышел Хайме Хосе и вступил в переговоры от имени беглецов. Со стороны лейтенанта переговоры велись через двух новокрещёных тулареньос. Портилья объявил о помиловании, дарованном губернатором. Индейцы всё ещё продолжали колебаться, но обещали дать окончательный ответ в ближайшие дни. Встреча, назначенная на 11 июня, ничего не дала из-за туманных и тревожных слухов, которые ходили среди индейцев.

Пылкий лейтенант Ибарра, теряя терпение, начал уже грозить прямым нападением на упрямых бунтовщиков, если они не сдадутся на следующий день. Наконец, 16 июня Портилья вместе со сдавшимися индейцами, тронулся в обратный путь, уполномочив вождя Андреса остаться позади и собрать последних 40 человек, рассеявшихся по окрестностям. Сдавшимся повстанцам даже было позволено оставить при себе своё оружие, чтобы они могли отразить возможное нападение «язычников». Среди пленников, согласно сведениям Мариано Вальехо, был и «русский моряк по имени Алексей», из-за своего искусства ремесленника пользовавшийся среди индейцев репутацией волшебника.

Портилья вернулся в Санта-Барбару 21 июня и этот день считается окончанием восстания 1824 г. До русской колонии Росс это известие дошло 2 июля. Под этим числом К.Т. Хлебников записал в своём дневнике, что «закон и порядок в Калифорнии полностью восстановлены», индейцы сдались благодаря объявленному им помилованию, а в ходе столкновений за всё время восстания погибло 8 испанских солдат{44}. Учитывая, что в Ла-Пурисима было убито четверо белых, при осаде этой миссии погиб один солдат, и ещё двое белых погибло у Сан-Эмигдио, можно предположить, что в ходе карательных экспедиций в район озера Буэнависта солдаты потеряли убитыми одного человека. Если же принимать слова Хлебникова о погибших «солдатах» буквально и относить их только к военным, то общее число погибших возрастает до 13 человек. Известия о том, что некоторые «монахи и испанцы варварски убиты или живыя сожжены», были, скорее всего, получены М.И. Муравьёвым от Луиса де Аргельо. Губернатор, возможно, сам не имел ещё точных сведений о потерях или же сознательно преувеличивал ужасы индейского восстания, чтобы наверняка заручиться помощью русских. Любопытно, однако, что в предании, записанном со слов Луисы Игнасио, утверждается, будто один человек действительно был сожжён в ходе восстания — это был якобы тот самый ризничий, который спровоцировал бунт. Впрочем, Мария Соларес в своей версии предания, прямо говорит, что ризничий был лишь арестован и заключён под стражу, а ни о каком сожжении она ничего никогда не слышала{45}. Скорее всего, истории о сожжённых людях относятся к разряду слухов, сопровождавших восстание. Число погибших в ходе восстания индейцев точно не установлено. Суммируя упоминаемые в источниках потери, можно сказать лишь то, что в ходе волнений было убито не менее 30 индейцев.

После того, как волнения затихли и большинство повстанцев вернулись на места своего прежнего жительства, власти подвели некоторые итоги. Войска, участвовавшие в подавлении восстания, были награждены двойным жалованьем (которого, впрочем, так и не получили). У индейцев миссий было изъято всё оружие, переданное на хранение в президио. В октябре 1824 г. начала работать комиссия по расследованию причин восстания (капитан де ла Герра, Арус и Хосе Антонио Карильо). Никаких документов, оставшихся от деятельности этой комиссии, к сожалению, не сохранилось. В июле 1825 г. прапорщик Майторена возбудил против некоторых помилованных повстанцев из Ла Пурисима уголовное дело по обвинению в краже вещей, пропавших во время беспорядков.

Спустя несколько лет, в 1834 г., мексиканские власти приступили к осуществлению на практике закона о секуляризации миссий. Хозяевами миссий были объявлены трудившиеся там индейцы. Они также получили право продавать причитающиеся им земли, постройки и другое имущество. Вскоре произошло то, чего и следовало ожидать. Неподготовленные к управлению сложным хозяйством и не желающие продолжать жизнь в миссиях, индейцы продавали свалившееся нежданно им на голову имущество и расходились, подчас даже не дожидаясь получения денег. Одни из них вернулись к старому образу жизни, другие стали служить новым хозяевам. Постройки миссий использовались в самых разных целях — от складов до казарм. После присоединения Калифорнии к Соединённым Штатам миссии были возвращены католической церкви. Однако вернуть прошлое было невозможно. Старый уклад францисканских миссий навсегда канул в Лету.

Примечания

1. Шур А.А. К берегам Нового Света. – М., 1971. С.143-144.

2. Knill, Harry & Elsasser, Albert B., ed. Great Indians of California by Mariano G. Vallejo, Padre Francisco Palou and H.H. Bancroft. – Santa Barbara, 2008. Р.8-13.

3. Schabelski A. Voyage aux colonies russes de l’Amérique, fait à bord du sloop de guerre l’Apollon, pendant les années 1821,1822 et 1823. – St. Petersbourg, 1826. Р.84.

4. Bancroft H.H. The Works of Hubert Howe Bancroft. Vol. XIX. California. 1801-1824. – San Francisco, 1885. Р.537.

5. Schabelski A. Voyage aux colonies russes de l’Amérique, fait à bord du sloop de guerre l’Apollon, pendant les années 1821,1822 et 1823. – St. Petersbourg, 1826. Р.85-86.

6. Bancroft H.H. The Works of Hubert Howe Bancroft. Vol. XIX. California. 1801-1824. – San Francisco, 1885. Р.527.

7. Ord, Angustias de la Guerra. Occurrences in Hispanic California. Washington, D.C., 1956; Geiger, Maynard. Fray Antonio Ripoll’s Description of the Chumash Revolt at Santa Barbara in 1824 // Southern California Quarterly, 52 (4); Knill, Harry & Elsasser, Albert B., ed. Great Indians of California by Mariano G. Vallejo, Padre Francisco Palou and H.H. Bancroft. – Santa Barbara, 2008.

8. Khlebnikov K.T. The Khlebnikov Archive. Unpublished Journal (1800-1837) and Travel Notes (1820, 1822 & 1824). – University of Alaska Press, 1990; Россия в Калифорнии: русские документы о колонии Росс и российско-калифорнийских связях, 1803–1850. – Т. I. – М., 2005.

9. Blackburn, Thomas. The Chumash Revolt of 1824: A Native Account // Journal of California Anthropology. 1975, # 2 (2); Hudson, Dee Travis. Chumash Canoes of Mission Santa Barbara: the Revolt of 1824 // Journal of California Anthropology. 1976, # 3 (2); Hudson, Dee Travis. The Chumash Revolt of 1824: Another Native Account from the Notes of John P. Harrington // Journal of California Anthropology. 1980, # 2 (1).

10. Knill, Harry & Elsasser, Albert B., ed. Great Indians of California by Mariano G. Vallejo, Padre Francisco Palou and H.H. Bancroft. – Santa Barbara, 2008. Р.38. К числу ошибок в рассказе Вальехо следует отнести даже саму датировку восстания, которое на самом деле началось не 19 марта, а 21 февраля 1824 г.

11. Bancroft H.H. The Works of Hubert Howe Bancroft. Vol. XIX. California. 1801-1824. – San Francisco, 1885. Р.527.

12. Khlebnikov K.T. The Khlebnikov Archive. Unpublished Journal (1800-1837) and Travel Notes (1820, 1822 & 1824). – University of Alaska Press, 1990. Р.153, 156.

13. Россия в Калифорнии: русские документы о колонии Росс и российско-калифорнийских связях, 1803–1850. – Т. I. – М., 2005. С. 415, 428.

14. Blackburn, Thomas. The Chumash Revolt of 1824: A Native Account // Journal of California Anthropology. 1975, # 2 (2). Р.223-224; Hudson, Dee Travis. The Chumash Revolt of 1824: Another Native Account from the Notes of John P. Harrington // Journal of California Anthropology. 1980, # 2 (1). Р.123.

15. Boulé,Mary Null. Mission Santa Inés. – Vashon, WA, 1988. Р.15.

16. Bancroft H.H. The Works of Hubert Howe Bancroft. Vol. XIX. California. 1801-1824. – San Francisco, 1885. Р.527-528.

17. Knill, Harry & Elsasser, Albert B., ed. Great Indians of California by Mariano G. Vallejo, Padre Francisco Palou and H.H. Bancroft. – Santa Barbara, 2008. Р.42.

18. Khlebnikov K.T. The Khlebnikov Archive. Unpublished Journal (1800-1837) and Travel Notes (1820, 1822 & 1824). – University of Alaska Press, 1990. Р.156.

19. Bancroft H.H. The Works of Hubert Howe Bancroft. Vol. XIX. California. 1801-1824. – San Francisco, 1885. Р.533.

20. Blackburn, Thomas. The Chumash Revolt of 1824: A Native Account // Journal of California Anthropology. 1975, # 2 (2). Р.223-224.

21. Khlebnikov K.T. The Khlebnikov Archive. Unpublished Journal (1800-1837) and Travel Notes (1820, 1822 & 1824). – University of Alaska Press, 1990. Р.153.

22. Bancroft H.H. The Works of Hubert Howe Bancroft. Vol. XIX. California. 1801-1824. – San Francisco, 1885. Р.528-529; Hudson, Dee Travis. The Chumash Revolt of 1824: Another Native Account from the Notes of John P. Harrington // Journal of California Anthropology. 1980, # 2 (1). Р.125; Boulé,Mary Null. Mission Santa Inés. – Vashon, WA, 1988. Р.15.

23. Bancroft H.H. The Works of Hubert Howe Bancroft. Vol. XIX. California. 1801-1824. – San Francisco, 1885. Р.529.

24. Мария Соларес рассказывает, что вестник из Ла Пурисима на пути в Санта-Инес повстречал испанца на отличном коне. Он прицелился в испанца из лука и заставил его спешиться и раздеться, а потом убил его. Одевшись в платье убитого и сел на его коня. Проезжая мимо корраля, где содержался небольшой табун, индеец заарканил одного из коней. Тут к нему приблизился некий Валентин, «один из храбрейших испанских солдат». Он поинтересовался, по какому праву чумаш седлает чужого коня, и заметил кровь на его сбруе. Призвав на помощь других солдат, Валентин попытался схватить индейца, но тот вскочил на коня и бежал. Согласно легенде, он просто исчез и спустя миг появился на вершине соседнего холма (Blackburn, Thomas. The Chumash Revolt of 1824: A Native Account // Journal of California Anthropology. 1975, # 2 (2). Р.224.).

25. Blackburn, Thomas. The Chumash Revolt of 1824: A Native Account // Journal of California Anthropology. 1975, # 2 (2). Р.224.

26. Ibid. P.227.

27. Hudson, Dee Travis. The Chumash Revolt of 1824: Another Native Account from the Notes of John P. Harrington // Journal of California Anthropology. 1980, # 2 (1). Р.124.

28. Hudson, Dee Travis. The Chumash Revolt of 1824: Another Native Account from the Notes of John P. Harrington // Journal of California Anthropology. 1980, # 2 (1). Р.124-125; Bancroft H.H. The Works of Hubert Howe Bancroft. Vol. XIX. California. 1801-1824. – San Francisco, 1885. Р.530.

29. Hudson, Dee Travis. Chumash Canoes of Mission Santa Barbara: the Revolt of 1824 // Journal of California Anthropology. 1976, # 3 (2). Р.13-14.

30. Bancroft H.H. The Works of Hubert Howe Bancroft. Vol. XIX. California. 1801-1824. – San Francisco, 1885. Р.531.

31. Knill, Harry & Elsasser, Albert B., ed. Great Indians of California by Mariano G. Vallejo, Padre Francisco Palou and H.H. Bancroft. – Santa Barbara, 2008. Р.40-41.

32. В рассказе Марии Соларес, как и в мемуарах Вальехо, утверждается, что карательной экспедицией командовал капитан Норьега. Подойдя к Ла Пурисима, он выслал к чумашам парламентёра с предложением сдачи, но индейцы отвергли предложение и выстрелом пробили шляпу капитана и даже сбили его с коня (Blackburn, Thomas. The Chumash Revolt of 1824: A Native Account // Journal of California Anthropology. 1975, # 2 (2). Р.227).

33. Knill, Harry & Elsasser, Albert B., ed. Great Indians of California by Mariano G. Vallejo, Padre Francisco Palou and H.H. Bancroft. – Santa Barbara, 2008. Р.41.

34. Blackburn, Thomas. The Chumash Revolt of 1824: A Native Account // Journal of California Anthropology. 1975, # 2 (2). Р.224

35. Bancroft H.H. The Works of Hubert Howe Bancroft. Vol. XIX. California. 1801-1824. – San Francisco, 1885. Р.528.

36. Bancroft H.H. The Works of Hubert Howe Bancroft. Vol. XIX. California. 1801-1824. – San Francisco, 1885. Р.537.

37. Bancroft H.H. The Works of Hubert Howe Bancroft. Vol. XIX. California. 1801-1824. – San Francisco, 1885. Р.533; Khlebnikov K.T. The Khlebnikov Archive. Unpublished Journal (1800-1837) and Travel Notes (1820, 1822 & 1824). – University of Alaska Press, 1990. Р.153.

38. Солдаты, участвовавшие в этой экспедиции, сложили о том песню, где рассказывалось о подвигах каждого из них:

El Sargento Don Carlos

Por la Trinidad

Se vistlo de guerra

Con mucha crueldad… и т.д.

(Bancroft H.H. The Works of Hubert Howe Bancroft. Vol. XIX. California. 1801-1824. – San Francisco, 1885. Р.534).

39. Bancroft H.H. The Works of Hubert Howe Bancroft. Vol. XIX. California. 1801-1824. – San Francisco, 1885. Р.534; Khlebnikov K.T. The Khlebnikov Archive. Unpublished Journal (1800-1837) and Travel Notes (1820, 1822 & 1824). – University of Alaska Press, 1990. Р.153.

40. Hudson, Dee Travis. The Chumash Revolt of 1824: Another Native Account from the Notes of John P. Harrington // Journal of California Anthropology. 1980, # 2 (1). Р.124.

41. Hudson, Dee Travis. The Chumash Revolt of 1824: Another Native Account from the Notes of John P. Harrington // Journal of California Anthropology. 1980, # 2 (1). Р.124-125.

42. Россия в Калифорнии: русские документы о колонии Росс и российско-калифорнийских связях, 1803–1850. – Т. I. – М., 2005. С.518.

43. Маршрут движения Портильи известен из его журнала боевых действий. Вначале отряд прибыл в Сан-Буэнавентура, где оставался до 5 июня. Затем поднялся на 15 лиг по реке Санта-Клара к ранчо Камулос. Затем ещё на 3 лиги вверх по реке к ранчо Сан-Хавьер, преодолел вершину Сарриа Сан-Норберто, вышел через 5 лиг к Эспириту-Санто. Перевалив через холмы, Портилья вышел к арройо Тиноко и оттуда прибыл в Аламос, пройдя 8 лиг. Пересёк равнину мимо Салинас де Кортес, вошёл Каньада де Увас и дошёл доСанта-Тереса-де-Хесус, пройдя ещё 6 лиг. Через 3 лиги он миновал Кахон и вышел на равнину к озеру Мисхамиу, пройдя 6 лиг к северу. Оставив озеро справа, отряд по равнине дошёл до Сан-Эмигдио в 9 лигах от устья Кахон де Увас и в 5-6 лигах от озера. Лагерь мятежников располагался тогда у Митоеха, а ранчерия индейцев-тулали на озере. Обратный путь проходил через Малапика, Каниуп, Кайам, Каситес Сан-Пабло, Сегуайа или ручей Сан-Гервасио, вниз по ручью до реки Санта-Инес, вниз по реке на 3 лиги до ранчо Синегас или Тринидад, к Сан-Рок и ещё через пол-лиги к миссии Санта-Барбара (Bancroft H.H. The Works of Hubert Howe Bancroft. Vol. XIX. California. 1801-1824. – San Francisco, 1885. Р.535).

44. Khlebnikov K.T. The Khlebnikov Archive. Unpublished Journal (1800-1837) and Travel Notes (1820, 1822 & 1824). – University of Alaska Press, 1990. Р.153. Согласно версии Вальехо, Портилья совершил гораздо более громкие подвиги, ибо ему пришлось столкнуться с огромными силами в 5000 воинов под началом вождей Мариано и Чальпинича, которые спешили с севера на подмогу Пакомио. Портилья разгромил их в ходе «долгого жестокого сражения» (Knill, Harry & Elsasser, Albert B., ed. Great Indians of California by Mariano G. Vallejo, Padre Francisco Palou and H.H. Bancroft. – Santa Barbara, 2008. Р.42). Однако эти сведения не находят подтверждения в иных источниках (в том числе и в дневнике самого Портильи).

45. Hudson, Dee Travis. The Chumash Revolt of 1824: Another Native Account from the Notes of John P. Harrington // Journal of California Anthropology. 1980, # 2 (1). Р.123; Blackburn, Thomas. The Chumash Revolt of 1824: A Native Account // Journal of California Anthropology. 1975, # 2 (2). Р.227.

Библиография

Bancroft H.H. The Works of Hubert Howe Bancroft. Vol. XIX. California. 1801-1824. – San Francisco, 1885.

Blackburn, Thomas. The Chumash Revolt of 1824: A Native Account // Journal of California Anthropology. 1975, # 2 (2).

Boulé, Mary Null. Mission Santa Inés. – Vashon, WA, 1988.

Hudson, Dee Travis. Chumash Canoes of Mission Santa Barbara: the Revolt of 1824 // Journal of California Anthropology. 1976, # 3 (2).

Hudson, Dee Travis. The Chumash Revolt of 1824: Another Native Account from the Notes of John P. Harrington // Journal of California Anthropology. 1980, # 2 (1).

Knill, Harry & Elsasser, Albert B., ed. Great Indians of California by Mariano G. Vallejo, Padre Francisco Palou and H.H. Bancroft. – Santa Barbara, 2008.

Khlebnikov K.T. The Khlebnikov Archive. Unpublished Journal (1800-1837) and Travel Notes (1820, 1822 & 1824). – University of Alaska Press, 1990.

Schabelski A. Voyage aux colonies russes de l’Amérique, fait à bord du sloop de guerre l’Apollon, pendant les années 1821,1822 et 1823. – St. Petersbourg, 1826.

Россия в Калифорнии: русские документы о колонии Росс и российско-калифорнийских связях, 1803–1850. – Т. I. – М., 2005

Шур А.А. К берегам Нового Света. – М., 1971.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Андрей Гринёв

Золото Русской Америки: Несостоявшийся Клондайк

"Русской Америкой" принято называть бывшие российские колонии в Новом Свете, которые ныне составляют 49-й штат США Аляску. Колонии эти начали формироваться во второй половине XVIII в., а в 1867 г. были проданы Соединенным Штатам. Об их истории уже немало написано как у нас в стране, так и за рубежом. Тем не менее ряд аспектов исторического прошлого Русской Америки нуждается в дальнейшем исследовании, в частности вопрос о попытках отыскать золото в заокеанских владениях России. Правда, эта тема уже привлекала внимание отечественных и зарубежных ученых, но специальных работ по ней до сих пор не было. Исследователи затрагивали ее либо в общем контексте геологических изысканий русских в Новом Свете, либо описывая знаменитую "золотую лихорадку" на Аляске на рубеже XIX-XX вв., т.е. когда эта территория уже несколько десятилетий входила в состав США. Так, еще в 1915 г. весьма компетентный горный инженер Е.Н. Барбот де Марни опубликовал работу о золотодобыче на Аляске.[1] Однако его интересовало в первую очередь современное со стояние золотодобывающей отрасли, а не история поисков золота в период Русской Америки. Хотя он и упоминал этот сюжет, но рассмотрел его довольно поверхностно и не без некоторых неточностей.

Спустя год после выхода работы Е.Н. Барбота де Марни, известный американский историк Фрэнк А. Голдер написал специальную статью о разработке полезных ископаемых Аляски до 1867 г.[2] Главное внимание он уделил описанию разведки и добычи каменного угля на п-ве Кенам, хотя бегло упоминал о попытках русских обнаружить золото на территории своих колоний. Аналогичным образом был рассмотрен вопрос о поисках золота в Русской Америке и в опубликованной относительно недавно статье Е.А. Кириллова.[3] Актуальность проблемы заключается не только в том, что она далеко недостаточно изучена в отечественном и зарубежной историографии, но и по причине многочисленных спекуляций вокруг "золотого фактора", который, по мнению некоторых ученых, явился одной из существенных причин продажи Аляски США.

Но прежде чем приступить непосредственно к рассмотрению основных аспектов интересующей нас темы, обратимся к краткой предыстории вопроса. Россия, которая на протяжении столетий не имела собственных золотоносных месторождений, была вынуждена постоянно импортировать драгоценный металл из-за границы, расплачиваясь за него мехами, зерном, воском и другими продуктами своего традиционного экспорта.[4] Особенно обострилась "золотая проблема" в эпоху Петра I в связи с расширением международных связей страны и многочисленными войнами, которые вел император. Государственная казна остро нуждалась в постоянном пополнении золотом. По мнению Ф.А. Голдера, одной из причин, побудившей Петра I в 1725 г. снарядить Первую Камчатскую экспедицию под командованием В.Й. Беринга для открытия земель на Тихоокеанском Севере, был поиск в Америке благородных металлов.[5] Правда, в самой инструкции императора капитану Берингу об этом ничего не говорилось.[6]

Однако в дальнейшем такая задача прямо указывалась в проектах русских географических исследований в Новом Свете. Так, в октябре 1732 г. генерал-инспектор флота вице-адмирал Н.Ф. Головин предлагал императрице Анне Иоанновне направить на Тихий океан три военных корабля для развития там отечественного мореплавания и открытия новых земель. Головин писал: "В изыскании же Америки может быть следующая великая государственная польза: ибо имеются там мины (месторождения. А.Г.) пребогатые, как серебряные, так и золотые, о которых еще неведомо".[7] В инструкции Сената В.Й. Берингу от 28 декабря 1732 г. об организации Второй Камчатской экспедиции также говорилось, что в задачу ее участников входит исследование минеральных богатств новооткрытых земель: "Там же, где возможно и случай допустит: спуская на натуральную землю с конвоем пристойным рудознатцов, о коих прежде упомянуто, велеть осматривать, не найдутся ль где богатые металлы и минералы, и буде есть, то брать руды и делать малые, а потом, по надежде и свидетельству смотря, и большие пробы и описывать такие места особо".[8] Однако ни эта, ни последующие правительственные экспедиции не смогли обнаружить в Америке месторождений золота.

После того как в ходе Второй Камчатской экспедиции в 1741-1742 гг. были открыты Юго-Восточная Аляска и Алеутские острова, сюда для добычи ценной пушнины потянулись сибирские купцы и промышленники. Камчатская администрация нередко направляла на их суда своих представителей казаков или сержантов из состава местного гарнизона, которые обязаны были следить за поведением команды и способствовать приведению в российское подданство местных жителей. Кроме того, "государевы слуги" должны были по возможности искать полезные ископаемые на тихоокеанских островах. Так, Большерецкая канцелярия в инструкции казаку С.Т. Пономареву, отправившемуся в 1758 г. на Алеутские острова на купеческом судне "Св. Иулиан", требовала "наведываться и сыскивать земных и морских куриозных и иностранных вещей и золотых и серебряных руд".[9]

Позднее известный купец Г.И. Шелихов, основавший в 1784 г. первое постоянное русское поселение в Америке на о. Кадьяк, также проявлял определенный интерес к минеральным богатствам края. В 1794 г. он писал главному правителю своей компании в Америке А.А. Баранову о необходимости заняться в колониях поисками полезных ископаемых, в частности серебра.[10] В том же году на Кадьяк прибыл унтер офицер Корпуса Горных инженеров (пробирный мастер) Дмитрий Тарханов, присланный Шелиховым специально для геологических исследований в Русской Америке. Однако за четыре года пребывания в колониях Тарханову не удалось обнаружить здесь признаков серебра или золота: дело в том, что его изыскания проходили в районах, где отсутствовали месторождения этих металлов.[11]

Неудача Тарханова, равно как и сложные проблемы колонизации Юго-Восточной Аляски в 1790х 1820х годах[12], надолго парализовали интерес русских к дальнейшему поиску золота в Америке. Их привлекало прежде всего "мягкое золото" ценная пушнина (в первую очередь шкурки калана), с большой прибылью сбывавшаяся в России и Китае. Поэтому руководство образованной в 1799 г. под императорским патронажем Российско-американской компании (РАК), которой были подчинены российские колонии на Аляске, длительное время воздерживалось от организации дорогостоящих геологических экспедиций. Именно доминирование пушного промысла и торговли являлось, как считал Ф.А. Голдер, главной причиной, по которой РАК не вела широких геологоразведочных работ и горных разработок. По мнению американского ученого, существовало лишь два фактора, вынудившие компанию обратить наконец серьезное внимание на горнорудные разработки и на поиски золота в колониях. Это, во-первых, сокращение добычи калана вследствие его беспощадного истребления и, во-вторых, открытие золота в Калифорнии в 1848 г.[13] Однако эти утверждения американского историка не совсем корректны, поскольку популяция калана у Северо-Западного побережья Америки и в Калифорнии значительно истощилась уже к концу 1810-х годов, но никаких геологических изысканий администрация русских колоний в те годы не предпринимала. Что же касается калифорнийской "золотой лихорадки", то она действительно несколько активизировала поиски золота, но соблазн отыскать его гипотетические месторождения в колониях возник у Главного правления (ГП) РАК задолго до 1848 г.

Толчком, пробудившим интерес руководства компании к поискам золота в Русской Америке, было открытие и разработка в 1820х годах первых российских золотоносных месторождений на Урале. В послании от 31 марта 1831 г. главному правителю колоний барону Ф.П. Врангелю директора РАК прямо указывали на это обстоятельство и рекомендовали ему начать геологоразведочные работы в колониях. "Нет сомнения, писали они, что в колониях наших находятся многоразличные минералы и руды различных металлов, но Компания не имеет об оных ни малейших сведений. Впрочем известно, что в некоторых местах наших колоний и в особенности на Американском берегу около Якутата находятся минералы, содержащие золото и что горы на сем берегу вообще состоят из таких каменных пород, которым, по мнению ученых, обыкновенно сопутствуют золотоносные пески, каковыя в недавнем времени открыты в Пермской, а потом и в некоторых других Губерниях, почему и заключают о существовании таковых песков и в наших колониях. Со своей стороны Главное Правление Компании не может ни утверждать, ни опровергать сего предположения, но, тем не менее, желало бы по крайней мере иметь понятия и подробныя сведения о свойстве и породах вообще ископаемых предметов, находящихся в наших колониях".[14]

На это послание директоров компании Врангель отвечал: "... В удовлетворении желания Гл.[авного] Пр.[авления] иметь сведения о породах камней в колониях разослан мною циркуляр по всем конторам о присылке минералов с подведомственных им мест".[15] Не отрицая наличия потенциальных запасов полезных ископаемых в недрах российских колоний, главный правитель все же достаточно скептически отозвался о попытках их разработки из-за недостатка средств и людей. Особые трудности с геологическими исследованиями могли возникнуть как раз в районе залива Якутат, берега которого населяли воинственные индейцы-тлинкиты (в русских документах их называли "колюжи" или "колоши"). Врангель писал: "Поелику Компания уже давно оставила сношения с сим местом, обитаемым Колошами, колониальное начальство не определяет надежных средств производить там обстоятельныя описи по I сей части. Оно со своей стороны решается даже утверждать, что при на стоящем положении Колоний, при недостатках в рабочих людях, при накопившемся значительном числе неспособных, дряхлых, при скудном снабжении Колоний нужными товарами и припасами, при малолюдстве Алеут (зависимых от русских туземных работников. А.Г.) и непокорности Колош, здешнее начальство встречается с большими затруднениями поддерживать обыкновенный ход промышленности (добычи пушнины. А.Г.) и имеет основательные причины сомневаться в полезности отыскания металлов. Впрочем оно будет действовать согласно желанию Глав. Прав. Именно о Якутате я могу уведомить Гл. Прав., что в собрании минералов Г. [на] Хлебникова[16] находятся и Якутатские камни, между коими находятся блестящие, именно колчеданы, но не все то золото, что блестит, и мне весьма любопытно знать, кто из ученых заприметил в том признаки золота. Всего вероятнее, что мнение сие основывается на замечаниях какого-либо морехода или промышленного (промышленника. А.Г.), не имеющего понятия о минералогии".[17]

Еще до получения этого отзыва Ф.П. Врангеля, ГП РАК в новом послании от 31 июля 1831 г. уведомило его, что не теряет надежды найти золото в колониях. Для успеха предприятия директора выслали на корабле "Америка" образцы золотоносных пород и песков из Пермской губернии и коллекцию минералов для геологического кабинета в Ново-Архангельске, "столице" российских колоний в Америке на о. Ситха (ныне о. Баранова).[18] Весной 1832 г. директора направили Врангелю очередное послание, в котором вновь настоятельно просили заняться поисками драгоценного металла в Русской Америке. Правда, их энтузиазм несколько остыл после получения цитировавшегося выше донесения главного правителя. В ответ директора писали ему: "Конечно, не настало еще для нас время промышлять золото, а может быть, и нет его в наших колониях, но теперь и дело не о том, чтобы прямо приступить к приискам, но нужно исподволь об оных наведываться".[19] Эти документальные свидетельства опровергают сложившееся в историографии мнение о том, что РАК выступала против поисков золота в своих американских колониях, по крайней мере до 1848 г.[20]

Объективные трудности и неотложные проблемы, связанные с организацией пушного промысла - основы экономики Русской Америки, не позволяли местному начальству уделять достаточно средств для организации широких геологоразведочных работ в колониях. Это понимали и директора РАК, с озабоченностью сообщая Врангелю, что доходы компании в последние годы заметно сократились: если в 1825 г. Новоархангельская контора получила чистой прибыли 75 429 руб., то в 1831 г. "последовало от расходов чистаго убытка 391 097 рублей".[21] Таким образом, обострение экономической ситуации в начале 1830-х годов заставило РАК отложить попытки найти в колониях золото на неопределенный срок. Уже в депеше от 14 апреля 1833 г. директора компании предписывали Врангелю начать золотодобычу только при уверенности в ее рентабельности и "когда вы будете иметь к тому способы и лишних людей, так чтобы за поисками металлов ни в коем случае не могло последовать остановки и помешательства в колониальных делах".[22]

Проблема поиска золота в Америке стала вновь актуальной для РАК лишь спустя 15 лет. Это было связано с открытием в январе 1848 г. золотых россыпей в долине р. Сакраменто и началом знаменитой калифорнийской "золотой лихорадки", а также с прибытием в апреле того же года на Аляску поручика Корпуса Горных инженеров П.П. Доронина - первого и, пожалуй, единственного русского профессионального геолога, специально занимавшегося разведкой золотых месторождений на Аляске. На это обстоятельство следует указать особо, поскольку и до и после него в российских колониях в разное время также служили другие представители горного ведомства. Так, несколько лет (1853-1862) в Русской Америке трудился брат предпоследнего главного правителя колоний финляндского горного инженера Ивана Васильевича (Йохана Хампуса) Фуругельма бергмейстер[23] Енох Ялмар Фуругельм, участвовавший кстати в начале 1850-х годов в экспедиции к золотым приискам в Куусамо на севере Финляндии. Но он занимался в Русской Америке не поисками золота, а в основном каменноугольными разработками на п-ве Кенай.[24] Некоторые представители горного ведомства вообще не работали по своей основной специальности, а служили в качестве управляющих на различных ступеньках административного аппарата колоний. Например, еще в 1803-1816 гг. Кадьякскую контору РАК возглавлял берг-гешворен Иван Иванович Баннер[25], а в июне 1840 г. начальником Озерского редута вблизи Ново-Архангельска был назначен находившийся на службе РАК с 1838 г. цейх-шрейбер 1 -го класса Иона Гаврилов.[26]

Что касается горного инженера П.П. Дорошина, то он уже в июне 1848 г., т.е. спустя несколько месяцев после прибытия в Русскую Америку, пытался искать золото в окрестностях Ново-Архангельска на о. Ситха. Но начавшаяся среди туземных рабочих эпидемия кори прервала начатые было работы.[27] А вскоре Дорошин был отправлен главным правителем колоний М.Д. Тебеньковым для геологических изысканий на п-ов Кенай, где обнаружил в устье р. Какну признаки золота. Однако горный инженер тогда не располагал временем и средствами для детальной геологической разведки и вынужден был возвратиться в Ново-Архангельск.[28]

Когда в декабре 1848 г. сюда пришло известие об открытии богатейших калифорнийских золотых россыпей, главный правитель направил Дорошина с группой старателей в Калифорнию для участия в добыче благородного металла. 3(15) января 1849 г. корабль РАК достиг Сан-Франциско, откуда Дорошин с инструментами и провизией отправилось на шлюпке вверх по р. Сакраменто к золотым месторождениям. Его сопровождало 4 русских и 6 нанятых в Ново-Архангельске индейцем тлинкитов.[29] Однако партия Дорошина пробыла на приисках недолго. Из-за наплыва старателей цены на все товары в Калифорнии неимоверно выросли, но главная трудность заключалась в служащих компании которых часто с трудом удавалось удержать от побегов и нарушения должностного порядка.[30] Поэтому добыв 11 фунтов 53 золотника (бо лее 4,2 кг) золотого песка, намытого в р. Юбь в период с 26 февраля по 16 апреля, Дорошин был вынужден свернуть работы и возвратиться на судно РАК, доставившее его партию в Ново-Архангельск.[31]

Калифорнийская "золотая лихорадка" очень ярко продемонстрировала совершенно разные подходы к разведке и добыче золота русскими и американцами. Если последние делали ставку прежде всего на личную предприимчивость и заинтересованность, то русские действовали исключительно под эгидой Российско-американской компании, которая стремилась держать ситуацию под своим контролем и всячески сдерживать частную инициативу. Именно это различие и предопределило и значительной мере успехи американской колонизации и недостатки российской, что в конечном счете привело к продаже Аляски США.

Золото, добытое Дорошиным, вместе с золотым песком, полученным от продажи товаров РАК в Калифорнии в 1849 г., было доставлено на корабле компании "Ситха" в июне 1850 г. в Петербург. Его общий вес составил 157 фунтов 853/4 золотника (64,5 кг). После переплавки на петербургском Монетном дворе калифорнийского золотого песка из него было получено 3 пуда 8 фунтов 81 золотник и 26 долей чистого золота на 43 979 руб. 63 коп. и 16 фунтов 16 золотников и 21 доля серебра на сумму 367 руб. 93/2 коп.[32]

Калифорнийская "золотая лихорадка" оживила интерес колониального начальства к поискам драгоценного металла в Русской Америке. весной 1850 г.Д. Тебеньков доносил в Главное правление РАК, что вновь отправил на шхуне "Тунгус" П.П. Дорошина с партией старателей из 6 европейцев, 2 креолов (метисов) и 4 тлинкитов на п-ов Кенай “для разведки вверх по реке Какну и впадающим в нее рекам золота, признаки коего Г.[-н] Дорошин нашел в разливе устья реки Какну, в бытность его в 1848 году в Кенайском (Кука. - А.Г.) заливе для разведки каменного угля".[33] Сам Дорошин позднее писал об этом: "В 1850 году я отправлен был в Кенайский залив для разведок золота, которого весьма мелкие блестки были найдены мною там еще в первое лето пребывания в колониях, в 1848 г. Я оставил порт Ново-Архангельск 19 апреля, а возвратился туда 22 сентября. Но в этот, по-видимому, значительный период времени собственно разведкой рабочие мои заняты были только 49 дней. Остальное время потеряно было в заходах в Нучек (залив на о. Хинчинбрук. - А.Г.), к острову Кочеку и в Воскресенскую губу (на п-ве Кенай. - А.Г.), в затруднительном подъеме на р. Какну и медленных переносах провизии и вещей самими рабочими".[34]

На следующий год работы на п-ве Кенай были продолжены. Дорошин сообщал: "В 1851 году я вышел из Ново-Архангельска 26 апреля, а возвратился туда 18 октября, зайдя на обратном пути и в Нучек и в Павловскую гавань (на о. Кадьяк. - А.Г.). В это лето рабочих дней было 66; большая же часть остального времени опять прошла в переносах провизии и инструментов на спинах рабочих. В оба раза партия моя состояла из 12 человек".[35]

Таким образом, в течение двух полевых сезонов П.П. Дорошин провел геологическую разведку с помощью шурфов в верховьях нескольких рек на п-ве Кенай. Почти повсюду горный инженер обнаружил признаки золота, но в очень незначительном количестве - не более 16 долей (0,704 г.) на 100 пудов песка (1638 кг). "Эти скудные результаты, -писал он, - охладили г. [-на] главного правителя колонии к золоту: он прекратил поиски. А это совершенно отняло у меня средства к открытию стоящих разработки россыпей, но не потушило надежды, что может явиться здесь другой инженер и по проложенной уже тропе, с обширными средствами, будет счастливее меня".[36]

Индейцы-танаина, обитавшие на п-ве Кенай, о золоте, видимо, ничего не знали. Дорошин отмечал, что в их языке отсутствует даже слово для обозначения драгоценного металла, хотя самородная медь была им хорошо известна. "Как бы ни скудны, по-видимому, результаты двухгодичных разведок моих в горах Кенайских, - писал П.П. Дорошин, - но они представляют самое положительное основание дальнейшим усилиям и надеждам к отысканию россыпей с уважительным содержанием благороднаго металла".[37] Совершенно справедливо геолог указывал на ничтожность исследованной им территории Русской Америки: "Следовательно], разведка золота в колониях лишь начата, а при обстоятельствах, которыми я должен был довольствоваться, она не может быть окончена и в несколько десятков лет".[38] Надо сказать, что в целом Дорошин избрал верное направление поисков - месторождение золота на п-ве Кенай, хотя и не очень значительное, было обнаружено там позднее уже в американский период истории Аляски.[39]

Первоначально, после депеш М.Д. Тебенькова от 14 мая 1849 г. о находках признаков золота и обнаружении пластов каменного угля на п-ве Кенай, руководство РАК в Петербурге проявляло определенную заинтересованность в дальнейших геологических изысканиях. В ответном послании директора РАК писали М.Д. Тебенькову: "Относительно золота, что хотя Главное Правление и не ожидает значительных результатов от разработки этого металла, присутствие котораго в некоторых частях (колоний. - А.Г.) по-видимому не подлежит сомнению, однако, тем не менее, находит необходимым поручить Колониальному начальству командировать Горного Инженера (Дорошина. - А.Г.), если бы паче чаяния это не было уже зделано Вашим Благородием, с партиею надежных служителей и с приличными инструментами на верховья р. Какну и притоков ея, для изследования золотоноснаго свойства сих рек и производства там, если окажется возможным или годным, опыта промывки золота. В этом отношении необходимо изследовать устья, а в случае надобности, и верховья других рек, протекающих в Колониях".[40]

В случае успеха геологической разведки и обнаружения значительных запасов золота на п-ве Кенай ГП РАК готово было даже увеличить контингент рабочих в колониях, о чем сообщало новому главному правителю капитану 2-го ранга Н.Я. Розенбергу в депеше от 4 августа 1851 г. Правда, при этом правление компании призывало к экономии и осторожности: "Что же касается до производства промывки (золота. -А.Г.) в большом объеме, то Главное Правление поручает Вашему Высокоблагородию приступить к этим работам только в таком случае, если предвидимая добыча золота покрывает те экстренные расходы Компании, которые будут ей предстоять в этом случае на содержание усиленных отрядов Компанией на Кенайском полуострове, как для производства работ, так и для охранения самого полуострова. В заключение Главное Правление поручает Вашему Высокоблагородию дело о золотых промыслах в Колониях содержать, по возможности, в тайне, чтобы слухи о том не дошли до иностранцев, стекающихся в Калифорнию, и вместе с тем принять, по местным соображениям, самыя действенныя меры к тому, чтобы все количество добываемаго золота поступило в кассу Компании".[41]

Однако после получения из колоний сведений о неудачных попытках Дорошина в 1850-1851 гг. обнаружить существенные золотые россыпи на п-ве Кенай руководство компании в послании на имя Н.Я. Розенберга предписало: "Находя, что результаты двух летних экспедиций Г.[-на] Дорошина не подают основательных надежд к отысканию золота в значительном количестве, Главное Правление в разрешение депеши Вашего Высокоблагородия от 29-го ноября 1851 года за № 837, поручает Вам оставить дальнейшие поиски золота, а обратить средства Колоний на лесную, ледяную и рыбную промышленность, продолжая только разведку каменного угля, и то небольшими партиями".[42]

Уже по возвращении в Россию П.П. Дорошин в 1855 г. подал ГП РАК свой отчет, в котором ратовал за дальнейшие геологические исследования в колониях. Он все еще был полон оптимизма и, сообщая о многочисленных залежах каменного угля, писал: "А если прибавлю к этому, что англичане разрабатывают на острове Королевы Шарлоты (к югу от русских колоний. - А.Г.) жильное золото, то я имею полное право искренне сожалеть, что обстоятельства не дозволили мне ознакомиться ни с островом Ситхой, ни с другими ему соседними. Я не сомневаюсь в открытии полезных ископаемых на этих островах, - и в таком случае здесь могут существовать самыя выгодныя горныя работы".[43] Однако в разгар Крымской войны и пусть формальной, но все же блокады колоний со стороны англо-французского флота руководству РАК было явно не до усиления горных разработок.

По мнению многих исследователей, дальнейшие поиски золота в Русской Америке не получили поддержки со стороны РАК не только по причине нежелания нести дополнительные немалые расходы и отвлекать служащих от пушного промысла, но из-за опасения привлечь внимание англичан из соседних британских владений в Канаде и особенно американских старателей, которые могли наводнить Аляску в поисках драгоценного металла.[44] Подобные опасения, как указывает академик Н.Н. Болховитинов со ссылкой на архивные документы, разделяло и царское правительство, направившее специальный запрос своему посланнику в Вашингтон с целью собрать информацию и обдумать возможные шаги для предотвращения потенциального нашествия в российские колонии зарубежных старателей.[45]

Действительно, у царских властей и руководства Российско-американской компании был резон опасаться подобного развития событий: пример Калифорнии был наиболее яркой иллюстрацией того, что могло произойти на Аляске в случае обнаружения там крупных месторождений золота. В этом случае утрата не только контроля над ситуацией в колониях, но и потеря самих колоний становились вполне реальным сценарием последующих событий. Тем более, что с начала 1850-х г волна американских и британских старателей в поисках благородного металла начала продвигаться вдоль тихоокеанского побережья всё дальше на север от Калифорнии к границам Русской Америки. Так, 1850 г. ими было обнаружено золото на островах Королевы Шарлотты непосредственно к югу от российских колоний, а в 1858 г. в Британской Колумбии началась настоящая "золотая лихорадка" после открытия богатых золотых россыпей на р. Фрейзер. Британскому губернатору пришлось нелегко, когда в районы приисков хлынули тысячи агрессивных американских старателей, многие из которых открыто требовали присоединения этой территории к США.[46]

Вполне естественно, то все эти факты не могли не привлекать внимания администрации соседних российских колоний и высшего руководства РАК в Петербурге. Правда, помимо потенциальной опасности наплыва иностранных старателей в Русскую Америку в начале 1860-х годов Главное правление еще в большей степени заботил вопрос о дальнейшем продлении исключительных привилегий компании на эксплуатацию природных богатств Аляски. Срок окончания этих привилегии истекал в 1862 г., и руководство РАК стремилось во что бы то ни стало сохранить за собой монополию на пушной промысел и торговлю в российских колониях в Новом Свете - главные источники своих доходов. Эта проблема и определяла позицию Главного правления относительно минеральных ресурсов Русской Америки. Так, в черновой записке, предназначенной для главы правительственного Статистического комитета А.Г. Тройницкого, директора РАК отмечали, что в колониях есть признаки золота, которые обнаружены в северной части п-ва Кенай и на островах в окрестностях Ново-Архангельска. Но компания почти не занималась разработкой полезных ископаемых, уделяя основное внимание добыче пушнины. Директора следующим образом объясняли свою позицию: "Разработка других статей в местах пустынных, враждебных, часто необитаемых и отдаленных, не принесла бы не толь ко никакой выгоды, но послужила бы напротив погибелью многим искателям приключений".[47] В целом в этот период ГП РАК выступало против поисков и добычи золота в Русской Америке. Директора компании следующим образом аргументировали свою позицию в этом вопросе: 1) прииски золота вызовут приток авантюристов всех мастей, что повлечет за собой дополнительные расходы колониальной администрации и чревато выходом ситуации из-под контроля; 2) старатели распугают пушного зверя - основной источник богатств компании, да к тому же "развратят" местных туземцев; 3) земли, богатые полезными ископаемыми, могут быть изъяты у компании и переданы в казну.[48]

Впрочем не все члены высшей управленческой элиты РАК выступали равнозначно против поисков золота в колониях. Некоторые, наоборот, связывали их успешное развитие с разработкой золотоносных приисков. Так, бывший главный правитель Русской Америки в 1840-1845 гг., а затем член ГП РАК, контр-адмирал А.К. Этолин считал, что успешная народная колонизация Аляски бесперспективна в силу отдаленности края и сурового климата и лишь открытие богатых золотых месторождений могло бы привлечь сюда население. По этому поводу он писал: "Прииски должны бы быть очень богаты, чтобы нашлись желающие заняться их разработкою, ввиду тех огромных расходов, которые нужны будут для устройства там и снабжения края всеми необходимыми к тому средствами и запасами".[49] С этим мнением был полностью солидарен находившийся на службе РАК капитан-лейтенант Ф.К. Верман[50] и главный правитель Русской Америки в 1859-1863 гг. И.В. Фуругельм.[51] Таким образом, позиция руководства компании не была столь однозначной в отношении поиска и разработки золотоносных месторождений, как это обычно трактуется в научной историографии.

Трудности освоения минеральных богатств края подчеркивал в своем отчете и ревизор компании в 1860-1861 гг. действительный статский советник С.С. Костливцов. Он указывал, что поскольку РАК занята почти исключительно пушным промыслом, она уделяла мало внимания иным отраслям колониального хозяйства, чему препятствовал и недостаток рабочих рук. Вывод Костливцова гласил: "По всем этим причинам нельзя ожидать, что Компания и на будущее время, без значительного увеличения своего капитала, могла иметь достаточно средств и времени для свободнаго действия по разысканию минеральных богатств в недрах колониальных земель".[52] По его мнению, "минеральные богатства Американского материка несомненны ... а между тем почва этого материка вовсе не исследована". Правда, по словам ревизора, уже известно об огромных запасах меди и каменного угля, попадаются и признаки золота, а кроме того, в колониях была обнаружена нефть, выделяющаяся из земли в бухте Студеной на восточном берегу п-ва Аляска.[53]

Таким образом, как справедливо указывал еще Ф.А. Голдер, мнение о том, что русские игнорировали минеральные богатства Аляски, не соответствует действительности. К концу существования Русской Америки там уже было найдено золото, медь и уголь.[54] Однако ГП РАК не решалось вкладывать капитал в горные разработки, не будучи уверенным в экономической отдаче: дорогостоящие эксперименты с добычей каменного угля на п-ве Кенай принесли компании почти одни убытки. По этой же причине, отмечали директора РАК, компания не разрабатывала золотых месторождений в этом районе.[55] Кроме того, до 1866 г. правительством не был решен вопрос о продлении ее монопольных привилегий на территории заокеанских владений России, а это делало позицию РАК довольно шаткой и не позволяло производить долговременных капиталовложений. Вместе с тем при благоприятных условиях компания не прочь была заняться добычей золота, причем не только на своей, но и на чужой территории. Когда в верховьях р. Стикин (в русских документах - Стахин), чье устье находилось в российских владениях, а основное течение располагалось в Британской Колумбии, было найдено золото, РАК, хотя и с некоторой задержкой, постаралась извлечь выгоду из этого открытия. Остановимся подробнее на этом сюжете, поскольку в отечественной историографии он изложен далеко не должным образом.

Первые золотоискатели появились в верховьях Стикина летом 1861 г. и намыли там немного золота. По словам опытного старателя-француза из Канады Александра Шокуэтта (который до этого добывал золото в Калифорнии, а затем на р. Фрейзер), прииски на Стикине выглядели достаточно обнадеживающими. Сам он смог намыть на речных берегах золотого песка на 40 долл., который привез с собой в столицу Британской Колумбии - Викторию на о. Ванкувер.[56]

Обнаружение золота в бассейне Стикина взбудоражило местную прессу. Вслед за заметкой об открытии золота в газете "Британский колонист" появилась воинственная статья. В ней говорилось, что хотя русские и владеют прибрежной полосой земли, это не может быть препятствием для британских золотоискателей в силу англо-русской конвенции 1825 г. о границах в Северной Америке.[57] Если русские власти в Ново-Архангельске будут мешать транзиту старателей по Стикину, писала газета, британская сторона сможет прибегнуть к военно-морской силе для соблюдения условий договора 1825 г. и с помощью нескольких военных судов заставить "русского грифона вести себя совершенно любезно". Имея страну, богатую золотом, продолжала газета, англичане должны владеть и соседним с ней берегом даже путем аннексии в состав Британской Колумбии.[58]

Видимо, воинственный пыл газетчиков подогревал грезы о новом британском Эльдорадо, так как никакого реального противодействия со стороны российской администрации действиям английских золотоискателей не было. Более того, еще в 1840 г. вся материковая полоса побережья в юго-восточной части Русской Америки от залива Портленд-Ченнел до мыса Спенсер была отдана в аренду британской Компании Гудзонова залива (КГЗ) по соглашению с РАК в 1839 г. (очередной раз контракт был продлен в 1859 г.).[59]

Тем не менее подобные статьи в английской прессе не на шутку встревожили администрацию РАК. Главный правитель И.В. Фуругельм в депеше от 16 мая 1862 г. сообщал в Петербург, что 3 мая он послал своего заместителя капитана 2-го ранга князя Д.Паксутова на пароходе "Великий Князь Константин" для ознакомления с обстановкой в районе устья р. Стикин и для выяснения вопроса о возможности участия РАК в добыче золота. 15 мая Максутов возвратился в Ново-Архангельск и донес главному правителю, что первое судно с английскими золотоискателями прибыло к устью Стикина еще в марте 1862 г. В конце апреля здесь скопилось уже около 20 британских шхун со старателями, которые также устремились к приискам в верховьях реки. Их примерное местоположение выяснилось в результате расспросов местных тлинкитов: "По словам Колош Стахинского селения, - писал Фуругельм, - ближайшее место, где найдено золото в большом количестве, находится от устья р. Стахин на 7 дней ходу, т.е. не далее 200 верст, если положить самый большой суточный переход в 30 верст".[60]

В донесении от 24 августа 1862 г. Фуругельм сообщал в Главное правление, что после возвращения своего помощника он направил 4 июня на стикинские прииски инженер-технолога П.П. Андреева с партией из 11 человек на тлинкитском каноэ, который возвратился в Ново-Архангельск 20 числа.[61] На приисках Андреев пробыл всего 4 дня, за которые ему удалось намыть лишь 5 золотников (26 г.) золотаесторождение на Стикине оказалось бедным и располагалось не ближе 165 миль (264 км) от побережья в верховьях реки: лучшие участки давали не более 5 долл. в день.[62] Андреев донес Фуругельму, что между прибывавшими к устью Стикина иностранцами и местными индейцами часто вспыхивали ссоры, которые порой сопровождались грабежами и даже убийствами золотоискателей.[63] Особенно встревожило главного правителя сообщение о том, что тлинкиты уверяли иностранцев, будто бы совершают свои преступления по приказу русского колониального начальства. Для предотвращения дальнейших беспорядков Фуругельм отправил к устью Стикина вооруженный пароход "Александр I" под командованием капитан-лейтенанта B.C. Хохлова.[64]

Обострение обстановки в устье Стикина, убийства и грабежи британских подданных встревожили и английскую сторону: контр-адмирал ; сэр Томас Мэйтлэнд послал военный шлюп "Дивэстэйшн" ("Devastation") под командованием Дж.У. Пайка для переговоров с Фуругельмом в Ново-Архангельск. Они прошли успешно: стороны договорились координировать свои усилия по пресечению возможных конфликтов в устье реки и любую англо-русскую конфронтацию на побережье.[65] В отличие от воинственных колонистов и золотоискателей официальные британские власти и руководство КГЗ стремились сохранять достаточно доброжелательные отношения с русскими перед угрозой экспансии со стороны США на Северо-Западном побережье Америки.

Чтобы окончательно убедиться в бесперспективности золотых приисков на Стикине, И.В. Фуругельм в начале мая 1863 г. вновь отправил туда партию старателей под руководством П.П. Андреева на зашедшем в Ново-Архангельск военном корвете "Рында". 8(20) мая корабль прибыл к устью Стикина. Отсюда вверх по реке для разведки была отправлена на байдаре партия, состоявшая из лейтенанта корвета А. Перелешина, инженера П.П. Андреева, американского профессора У.П. Блэйка, шести матросов и лоцмана-тлинкита. Байдара возвратилась 19(31) мая без одного матроса, утонувшего в стремнинах реки в 128 милях от ее устья, и без индейского лоцмана, дезертировавшего на обратном пути. 23 мая (4 июня) корабль снялся с якоря и отправился в Ново-Архангельск, прихватив туда в качестве пассажиров 8 английских золотоискателей, которых затем доставили в Викторию.[66]

Сопровождавший экспедицию Андреева на прииски в 1863 г. профессиональный геолог Ульям Блэйк оставил довольно подробное описание бассейна Стикина. Он был взят на борт корвета "Рында" еще во время посещения Японии, где работал в качестве корреспондента одной из калифорнийской газет, и возвратился на нем в США. Участником экспедиции на Стикин Блэйк стал по любезному приглашению капитана корвета В.Г. Басаргина. По данным американского профессора, к весне 1863 г. прииски здесь были почти уже полностью выработаны, а из 90 золотоискателей, зимовавших на Стикине, 9 человек умерло от цинги и лишений; остальные же намеревались вскоре покинуть негостеприимный край. Блэйк отмечал, что индейцы принесли им несколько довольно крупных золотых самородков с севера, с р. Таку, впадавшей в океан в русских владениях.[67] Но эта информация американского геолога не заинтересовала ни администрацию русских колоний, ни руководство РАК, хотя именно вблизи устья этой реки впоследствии (в 1880 г.) было обнаружено одно из богатейших месторождений драгоценного металла и возник город Джуно - столица современного штата Аляска.

Ознакомившись с результатами похода Андреева к верховьям Стикина, Фуругельм направил в Главное правление депешу, в которой призывал отказаться от дальнейших попыток разрабатывать золото в британских владениях из-за очень сильного течения реки, трудностей навигации, отдаленности приисков и слабого выхода золота. Не случайно, как указывал Фуругельм, британские старатели уже практически оставили этот район.[68] На этот вопрос об участии РАК в добыче стикинского золота оказался фактически закрыт.

В то время как в колониях происходили эти события, в столичных чиновничьих кабинетах стикинская "золотая лихорадка" привлекла самое пристальное внимание. Этому весьма способствовали запросы администрации российских колоний в Петербург об инструкциях в случае обнаружения золота в российских владениях и воинственные статьи в британской колониальной прессе, о которых шла речь выше. Администрация Русской Америки, скованная предписанием царского правительства избегать каких-либо открытых столкновений с иностранцами, просило прислать на Аляску военное судно для защиты, в случае необходимости, интересов РАК.[69]

Однако на запрос Главного правления компании управляющий Министерством финансов М.Х. Рейтерн (к ведомству которого относилась РАК) в записке от 31 августа 1862 г. сообщал, что рассчитывать на быструю присылку военного судна компания не может, поскольку этот вопрос еще требует согласования в Петербурге; следовательно, колониальное начальство должно полагаться только на собственные силы. Рейтерн настоятельно рекомендовал руководству РАК: "...При невозможности открытого и решительного сопротивления (которого предписано всеми мерами избегать) действиям золотоискателей допустить добывание золота в наших владениях с известною платою в пользу Компании".[70] Видимо, исходя из этой рекомендации, главный правитель колоний Фуругельм распорядился "принять меры к противудействию намерениям иностранцев селиться в наших владениях для покупки от дикарей (индейцев. -А.Г.) пушных промыслов, под предлогом разыскания золота, и об установлении с них платы за право добывать золото в наших владениях, если оно будет ими найдено".[71]

"Золотая лихорадка" на Стикине в 1862 г. вызвала серьезную озабоченность у царского правительства и дипломатического корпуса.Х. Рейтерн в специальной записке вице-канцлеру от 31 января 1863 г. отмечал, что не решился выносить "стикинский вопрос" на заседание Государственного совета империи, поскольку, как писал министр финансов, это "было бы неудобно, по причине вопросов внешней нашей политики, которыя могут быть при этом слишком гласно затронуты".[72] А российский посланник в Лондоне барон Ф.И. Бруннов, извещенный обо всех обстоятельствах дела, в секретном письме главе МИД князю A.M. Горчакову от 14(26) ноября 1862 г. подчеркивал, что для РАК было бы лучше добровольно уступить территорию, на которую претендуют англичане. Оптимальным вариантом он считал продолжение аренды или даже продажу спорной земли Компании Гудзонова залива, под контролем которой в то время находилась Британская Колумбия.[73] Это мнение влиятельного царского дипломата не могло не сказаться в дальнейшем на позиции правительства в вопросе о будущем Русской Америки и, очевидно, подтолкнуло саму Российско-американскую компанию к попыткам продать КГЗ всю Юго-Восточную Аляску.[74] Эта территория не представляла большой ценности для РАК, так как пушной зверь здесь был уже почти полностью истреблен, а население состояло из воинственных индейцев-тлинкитов и хайда-кайгани. Последовавший отказ англичан от приобретения Юго-Восточной Аляски опровергает распространенный в отечественной историографии тезис об экспансионистской политике Великобритании в отношении Русской Америки.[75] На самом деле Англия была скорее заинтересована в сохранении российских колоний для противовеса растущего влияния США, которых она рассматривала как агрессора и своего наиболее вероятного соперника на Тихоокеанском Севере.[76]

Новое соглашение между РАК и КГЗ о продлении контракта об аренде материковой полосы Юго-Восточной Аляски до июня 1865 г. было утверждено царем 22 февраля 1863 г.[77] Директора РАК специально подчеркивали, что согласно прежде заключенному и ныне продленному контракту только русские имели право на добычу золота на арендованной территории в случае его обнаружения там.[78] Британская сторона пошла на это соглашение, поскольку после завершения эфемерной "золотой лихорадки" на Стикине и ухода из этого района старателей торговля здесь стала опять приносить прибыль Компании Гудзонова залива.[79] В целом краткая эпопея со стикинским золотом продемонстрировала в полной мере всю шаткость положения российских колоний и пренебрежительное отношение к ним (и к Российско-американской компании) со стороны царского правительства.[80]

В отечественной историографии проблему влияния стикинской "золотой лихорадки" на ситуацию вокруг Русской Америки довольно подробно рассмотрел профессор С.Б. Окунь. Однако сведения, приводимые на страницах его работ, не всегда точны. Так он указывал, что золото было обнаружено в районе границы между Британской Колумбией и Русской Америкой, что совершенно не соответствовало истине, поскольку на самом деле они находились в глубине британских владений. СБ. Окунь писал далее: "Из колоний сообщали, что некоторые иностранные подданные при помощи губернатора Виктории собираются ходатайствовать об утверждении за ними заявок на золотоносные участки на русской территории".[81] Откуда автор позаимствовал эти малодостоверные данные - неизвестно, так как никакой сноски на соответствующие документы он не дал. Наконец, явно ошибочным выглядит его утверждение о том, что, узнав об открытии золота якобы на русской территории, руководство РАК "обнаружило свою полную растерянность" и, пытаясь скрыть правду от правительства, поставляло ему весьма противоречивые сведения.[82] Анализ соответствующих донесений в Петербург главного правителя колоний И.В. Фуругельма не позволяет прийти к подобному заключению. Кроме того, именно в этот период Главное правление РАК целиком состояло из генералов и адмиралов, для которых введение правительства в заблуждение было немыслимо по служебным соображениям и означало крах их военной и политической карьеры.

С открытием золота в Калифорнии, а затем в Орегоне и Британской Колумбии закономерно возникал вопрос о наличии этого металла в недрах Русской Америки. По данным Ф.А. Голдера, в 1863 г. не кто иной, как российский посланник в Вашингтоне барон Эдуард Стекль привлек внимание царского правительства к этой проблеме. В 1865 г. он опять писал в Петербург, что консультировался с выдающимся американским геологом профессором Э. Уитни, который с уверенностью утверждал, что в недрах Аляски должно быть золото, аргументируя это сходством геологического строения ее территории и Северо-Западного побережья Америки, где к этому моменту уже было обнаружено золото. Уитни даже сам хотел поехать на Аляску для исследований, и посланник, со своей стороны, настаивал, чтобы именно ему было поручено это дело. Если бы профессору Уитни было позволено провести геологические исследования, полагал Голдер, возможно, минеральные ресурсы Аляски стали бы известны гораздо раньше, чем это произошло в действительности.[83] Рассказывая об этом эпизоде, он, однако, не сделал никаких ссылок на источник информации, хотя явно использовал при написании своей статьи русские документальные материалы.

Обнаруженное нами в архиве письмо от 17(29) октября 1865 г. российского посланника в Вашингтоне Э.А. Стекля к управляющему Министерством финансов М.Х. Рейтерну позволяет уточнить некоторые аспекты этого сюжета. Итак, Стекль писал Рейтерну, что открытие золота в Калифорнии и мексиканском штате Сонора было причиной при тока туда людей и капиталов, бурного экономического развития края Калифорнийский профессор Э. Уитни, открывший месторождения золота, серебра, меди и ртути в горах Сьерра-Невада, во время встречи со Стеклем в Нью-Йорке сообщил последнему, что по его убеждению, основанному на многолетнем изучении месторождений золота, серебра, платины, меди и свинца от Мексики до Британской Колумбии, недра Русской Америки должны быть богаты этими металлами. Стекль отмечал далее, что до сих пор российские колонии приносили мало пользы государству, но, по мнению посланника, "могут принести значительные доходы, если ученое предположение осуществится и мы допустим разработку золотых приисков, устранив совершенно монополию[84], всегда мешавшую преуспеянию подобного рода предприятий". На вопрос Стекля о возможном посещении в будущем Русской Америки, американский ученый не исключил такой возможности в дальнейшем.[85]

В правительственных кругах идеи Стекля были встречены достаточно благосклонно. Так, сам начальник Корпуса Горных инженеров генерал-лейтенант Г.П. Гельмерсен посчитал необходимым просить профессора Уитни изучить геологию Русской Америки и представить затем доклад и карту своих исследований российской стороне.[86] Лишь последовавшая вскоре продажа Русской Америки США прервала наметившееся сотрудничество геологических служб двух стран по изучению минеральных ресурсов Аляски.

Приведенные данные говорят о том, что даже убежденность в наличии значительных золотых запасов в недрах колоний не остановило в дальнейшем Э.А. Стекля от активного лоббирования продажи Аляски США в царском правительстве. Это обстоятельство вызывает дополнительные подозрения в действительной роли российского посланника в Вашингтоне в подготовке и проведении этой акции.[87] Вместе с тем по крайней мере часть правительственных кругов империи была не прочь привлечь американцев к исследованиям минеральных богатств Русской Америки. Таким образом, документы опровергают миф, получивший широкое распространение в отечественной и зарубежной историографии, будто бы царские власти, зная о золотых богат