607 сообщений в этой теме

Поскольку все заинтересованные лица с историей Имджинской войны и так знакомы, то речь, вероятно, пойдет о частностях, мимоходом затронутых ранее в других темах. Поэтому для затравки небольшая статья, обнаруженная в архиве makkawity (он же Константин Асмолов).

К вопросу о трактовке Имджинской войны в книге Стивена Тёрнбулла

Стивен Тёрнбулл (Stephen Turnbull) сотрудник отдела Восточно-Азиатских исследований Лидского университета Великобритании, широко известен за рубежом как специалист по военной истории средневековой Японии и ее воинской традиции.

Его книга «Самураи. Военная история» , первое издание которой вышло в 1977 г., является очерком японской военной истории как истории японского воинского сословия с момента его зарождения до его падения во второй половине Х1Х века. В 1996 г. вышло второе, исправленное, ее издание, а интервале между ними Тёрнбулл опубликовал более восьми книг, в которых в той или иной степени затрагивается история самурайского сословия или связанной с ним средневековой японской воинской традиции.

«Самураи. Военная история» считается одним из лучших обобщающих исследований по затронутой теме и, собственно, первым большим исследованием по этой теме, переведенным у нас. Книга написана живым и образным языком, легко читается. Но мы хотели бы проанализировать не книгу в целом, а остановиться на той ее главе, которая посвящена корейской кампании 1592–1598 гг., известной в отечественной историографии под названием «Имджинская война», и которая представляет самостоятельный интерес.

Дело в том, что история собственно корейской воинской традиции, исследованием которой я занимаюсь с 1986 г., на Западе малоизвестна, и посвященные ей работы в основном касаются ее взаимодействия с иными традициями, главным образом, с японской. И потому считающиеся классикой работы Тёрнбулла там весьма популярны и были неоднократно рекомендованы мне в ходе подготовки моей кандидатской диссертации, посвященной корейской воинской традиции в период с VI по XVII вв. К сожалению, в то время труды Тёрнбулла оказались мне недоступны, и вот лишь сейчас ко мне в руки попал вышедший в 1999 г. в Санкт-Петербурге русский перевод второго издания книги «Самураи. Военная история», который заставил меня взяться за перо, ибо данный там очерк корейской воинской традиции и Имджинской войны страдает достаточно большим количеством слабых мест, анализу которых и посвящена эта рецензия.

Начнем с того, что, прекрасно зная японские реалии, автор плохо представляет себе реалии средневековой Кореи, что хорошо видно даже из вступления, в котором Тёрнбулл пишет: «Между Японией и Китаем лежит Корея, гордая независимая страна, объединившаяся в 1392 году. Она все еще была китайским протекторатом, но тем не менее считала себя равной Японии. Отношения между Кореей и Японией долгие годы оставались довольно прохладными, главным образом из-за набегов японских пиратов» (с. 294).

Напомним Тёрнбуллу историю Страны Утренней Свежести. Корея являлась единым государством со времени образования Объединенного Силла, то есть с 668 г., а 1392 год есть год установления в ней династии Ли. Хотя корейский ван считался вассалом китайского императора, говорить о системе отношений, аналогичных европейскому понятию “протекторат”, было бы крайне неверно. Действительно обладавший слабым политическим лидерством корейский ван был, тем не менее, абсолютным монархом, свободным в выборе как внешней, так и внутренней политики.

Под словами же “считала себя равной Японии” Тёрнбулл, возможно, подразумевал то, что послы корейского вана, находившегося в иерархии владык на ранг ниже китайского императора, вели переговоры с представителями сёгуна, чей статус внутри Японии также был на ранг ниже императорского, но в этом случае речь идет о действительном равенстве дипломатических рангов согласно нормам протокола.

По-видимому, автор не до конца представляет себе ситуацию с японскими морскими пиратами вако. Это были не набеги дюжины-другой разбойников, а воинские отряды, которые могли насчитывать две-три тысячи человек и углубляться на территорию Кореи на 25–30 км. И немало известных корейских военачальников, в числе которых и Ли Сонге, основатель династии Ли, выдвинулось в борьбе с ними.

Что же до корейско-японских отношений, то из поля зрения Тёрнбулла выпали и факты карательных экспедиций корейского флота на Цусиму в 1389 и 1420 гг. (Хальберт, том 1, сс. 289, 304 ) и положение “лиц японской национальности” в городах на юге Кореи, особенно – их восстание 1510 г., после которого корейский двор предпринял по отношению к ним ряд репрессивных мер.

Далее. По мнению Тёрнбулла, корейское общество состояло только из двух классов: аристократии, сравниваемой им с изнеженной японской аристократией периода Хэйан, («только без самураев, способных ее защитить») и рабов (с. 297).

Безусловно, в Корее, где общество управлялось не аристократией, а превратившимися в аристократию чиновниками, не существовало сословия профессиональных военных, аналогичного самурайскому сословию в Японии или рыцарскому сословию в Европе (условно). Однако отсутствие военного сословия далеко не всегда говорит о слабости армии или военной мощи страны. Ситуация, когда защита страны лежит на плечах военного сословия, является лишь одним из вариантов военной организации армии, не характерным ни для Кореи, ни для Китая.

Особенности корейской воинской традиции автор, к сожалению, знает еще хуже, чем корейское общество. По его мнению, как по своему вооружению, так и по организации, корейская армия конца XVI в. значительно уступала японской.

Как человека, в течение относительно долгого времени занимавшегося историей корейского оружия, меня более всего позабавил пассаж о том, что корейские мечи были «короткими обоюдоострыми колющими кинжалами» (с. 297) и абсолютно жалкими по сравнению с японскими клинками. Откуда Тёрнбулл это взял, непонятно. Традиционная форма корейского меча сложилась к ХII в., и по длине корейские мечи того времени не уступали японской катане, да, собственно, и формой клинка от нее тоже не отличались (хотя качеством, безусловно, да), что, кстати, хорошо видно на приведенной в книге в качестве иллюстрации ксилографии, где японцы атакуют убегающее корейское войско, ибо последнее вооружено мечами, не уступающими японским по длине и имеющими ту же форму (с.313).

Корейские короткие клинки для ближнего боя имели общую длину от 60 до 85 см., в то время как клинки индивидуальных бойцов (командиров) имели рукоять длиной 30 см. и лезвие длиной около 1 м. Прямые обоюдоострые варианты среди них действительно есть, но те клинки, которые есть в экспозиции Музея Корейской Военной Академии (и которые я там видел своими глазами), имеют длину от 82 до 92 см., из которых 22,6 см. приходится на рукоять. При этом обоюдоострый клинок XVI в. (так называемый «меч семи звезд» – см. «Каталог», с. 21) –принадлежащий адмиралу Ли Окки и, судя по виду клинка, бывший его рабочим, а не церемониальным, оружием, имеет длину клинка 69,2 см.

Если же речь идет о том типе прямого обоюдоострого меча, который известен под названием «ингом», то имеющиеся в Музее Корейской Военной Академии образцы этого оружия XVI-XVII вв. имеют общую длину от 115,6 до 134,4 см. при ширине клинка в 5-6 см., являясь достаточно грозным оружием, которое держали преимущественно двумя руками, и его тоже «жалким» назвать сложно.

О прочем оружии Тёрнбулл говорит очень мало, разве что упоминая о вере корейцев в несокрушимость цепа как оружия всадников. Выбор именно такого оружия, действительно, не мог не обратить на себя внимание, а сбивание цепом определенного числа искусственных голов входило в программу экзаменов корейского военного чиновника (Хальберт, том 1, с.358.). При этом досадно, что Тёрнбулл упустил из виду тактико-технические характеристики корейского лука, который, в отличие от японского, был составным композитным и превосходил дайкю (несмотря на большие размеры последнего) как по дальнобойности, так и по убойной силе. Бамбуковая стрела, выпущенная из такого лука, летела на 180 метров (металлическая на 560) (откуда такие пречудесные сведения? - прим. Saygo) и была способна поражать мишени (Асмолов, том 2, с. 174). Для сравнения: известные состязания в буддийском Храме Тридцати Трех Пролетов включали в себя не стрельбу по мишеням, а заключались в том, что выстреливший по настильной траектории должен был просто коснуться стрелой занавеса на противоположном конце галереи, длина которой была 140 м.

Заметим, что корейские луки ХVI-ХVII вв., присутствующие как в Музее Корейской Военной Академии в Сеуле, так и в Музее Антропологии и Этнографии в Санкт-Петербурге, имеют длину от 127,5 до 187 см.

Кстати, именно то, что корейский народ все-таки более или менее сохранил свою традицию стрельбы из лука, было связано и с отсутствием у корейской армии мушкетного вооружения. Против корейских доспехов мушкетная пуля не имела значительного преимущества перед стрелой, которая очень часто несла на себе зажигательный заряд (Тёрнбулл тоже часто упоминает такие «огненные стрелы»). Кроме того, лук отличается большей скорострельностью, а в условиях сражения на море фитильное ружье значительно чаще отказывает из-за ветра и сырости.

Заметим, что убойное расстояние мушкетов, которыми была вооружена японская армия, составляет 200 м. Пеший воин в доспехах и при оружии, не говоря уже о всаднике, пробегает это расстояние менее, чем за минуту (другой вопрос – что он способен сделать в ближнем бою после подобного забега, а также, какое отношение этот пассаж имеет к корейцам, учитывая упоминаемое ниже их стремление оттянуть рукопашную до последнего момента, а желательно – даже не вступать в нее. Впрочем, это мои соображения и правкой не являются!) что фактически исключает возможность второго выстрела по нему, так как перезарядка мушкета требует большего времени, чем изготовка к ближнему бою. Этим объясняется постановка стрелков в три шеренги, создание противоконных заграждений и так далее.

Не совсем четко представляет себе Тёрнбулл и защитное вооружение корейского воина. По его словам, «в качестве доспехов офицеры и кавалерия носили длинные кафтаны, укрепленные кожей и металлическими заклепками, которые надевались поверх кольчуги, и простой кожаный или железный шлем» (с. 298). Заметим, что кожаный кафтан поверх кольчуги является сам по себе достаточно неплохим вариантом бронирования. Однако наиболее часто в корейской армии использовались не кольчуги, а так называемые бригантинные доспехи, в которых металлические пластинки или чешуйки крепились к кожаной или тканевой основе изнутри с помощью металлических заклепок. Скорее всего, Тёрнбулл принял их за кожаный доспех, неверно истолковав их изображение на рисунках или гравюрах. Хотя бригантинный доспех отличается от японского по конструкции, он предохраняет от меча или стрелы, пожалуй, не хуже. Впрочем, Тёрнбулл прав относительно того, что японская армия, особенно ее рядовой состав, была лучше оснащена защитным вооружением, ибо большая часть корейских пехотинцев вообще могла не иметь никаких доспехов.

Вызывает сомнение и декларируемый Тёрнбуллом факт о том, что первые фитильные мушкеты были преподнесены корейскому вану японскими послами в августе 1579 года, и что именно в это время корейцы впервые увидели ружьё. Представляется, что, хотя корейская армия и не была оснащена ружьями европейского образца, корейцы имели достаточное представление об огнестрельном оружии. Известно, что первые учебные артиллерийские стрельбы состоялись в Корее в 1356 г., еще в период Корё, а в 1377 г. был создан Департамент пороховой артиллерии. Начиная Х1V в., в Корее было создано несколько трудов, посвященных технике изготовления и применения пушек, а также – процессу изготовления черного пороха. Первый корабль, оснащенный артиллерийским вооружением, был построен в 1389 г. для борьбы с вако. Более того, заметим, что по уровню насыщенности войск артиллерией и разработанности этого вида вооружения на момент начала Имджинской войны Корея превосходила Японию. Среди разнообразных видов этого огнестрельного оружия было и малокалиберное, аналогичное ружьям.

Корейскую армию Тёрнбулл считает толпой, полностью лишенной патриотизма. По его мнению, от военной службы стремились откупиться все, кроме самых бедных. Действительно, защита страны лежала тогда на плечах многочисленной, но слабоуправляемой, армии, набираемой за счет реестровых списков. В начале правления династии Ли армия комплектовалась на основе всеобщей воинской повинности, которая рассматривалась крестьянами как одна из многочисленных повинностей в общем списке. Это усугублялось тем, что солдат часто использовали не для несения военной службы, а на общественных работах. В 1537 г. практика откупа от службы в армии была узаконена и превращена в военный налог («кунпхо»), введение которого на общем фоне кризиса корейской бюрократической системы окончательно развалило армию, которая стала страдать от недоукомплектованности и большого числа «мертвых душ».

Значительно лучше Тёрнбулл знает корейский флот, демонстрируя большой пиетет по отношению к Ли Сунсину и кораблю-черепахе (кобуксону). Но продиктовано это отношение не столько данными японских источников, сколько книгой Андервуда о корейских кораблях, в которой талантливому корейскому адмиралу посвящена специальная глава. Правда, и в этом вопросе у Тёрнбулла есть некоторые недочеты, – бомбы метались не из катапульт, как считает Тёрнбулл, а из орудий типа «вангу», подобных мортире и применяемых, согласно Бутсу, в Корее чаще, чем в Китае или Японии. О популярности корейской мортиры упоминает и Хальберт (том 1, с. 408).

Далее. Тёрнбулл пишет, что большинство японских кораблей имело «один квадратный парус и весла в дополнение к нему, поскольку не могли лавировать» (с.306) без весел. Этим Тёрнбулл объясняет слабость японского флота по сравнению с корейским. Но, согласно известным ему данным Андервуда, корейские корабли также ходили под квадратным парусом, хотя имели большие размеры, большее число мачт и отличались лучшей маневренностью. Средний корейский военный корабль периода Имджинской войны имел две мачты, водоизмещение 100-200 тонн и от 20 до 32 весел, каждым из которых одновременно управляло от 2-х до 6-ти гребцов. Он имел до 10 м. в высоту и 20-ти в длину, мог брать на борт более 200 человек команды и был оснащен артиллерийским вооружением, состоящим от 12 до 70 орудий. Дело было не столько в парусах, сколько в разном выборе тактики морского боя.

Отметив слабое знакомство автора с корейской воинской традицией, теперь коснемся описания им собственно хода войны. Многие детали, приведенные Тёрнбуллом, нам малоизвестны, а его трактовки отдельных событий часто отличаются от принятых у нас.

Тёрнбулл приводит подробные сведения о составе и организации японской армии, из которых становится понятно, что корейская экспедиция была задумана Хидэёси не для того, чтобы избавиться от политических конкурентов. Все основные противники Хидэёси остались в Японии. С другой стороны, Тёрнбулл разделяет тезис о том, что Хидэёси нужно было как-то задействовать большое количество хорошо подготовленных воинов, которые после объединения страны оказались своего рода балластом.

Тёрнбулл неоднократно подчеркивает неготовность Кореи к войне, слабость и некомпетентность корейских военачальников, несовершенство корейской армии. Однако эти его представления основаны или на японских источниках, или на элементарном незнании фактов. Так, Тёрнбулл пишет, что «корейские послы пришли к выводу, что война между двумя странами неизбежна» (с.295), и предупредили Китай о неизбежности агрессии. В действительности страна во многом оказалась не готовой к войне именно из-за поразившей общество фракционной борьбы. Посольство в Японии собрало богатую и достоверную информацию, но принадлежащие к противоборствующим придворным фракциям посол и его заместитель из принципа прислали отчеты противоположного содержания, так что, не зная, кому верить, двор остановился в нерешительности – и время для подготовки страны к войне было упущено. Достаточно громоздкая корейская бюрократическая машина не успела осуществить должный комплекс приготовлений, а после начала вторжения – быстро и эффективно собрать войска, которые были разбиты японцами по частям.

Тёрнбулл правильно характеризует рельеф Кореи как идеальный для ведения партизанской войны и абсолютно точно показывает неготовность японской армии к такому типу военных действий главным образом потому, что японского крестьянина обычно не волновали сражения между даймё, и он никогда не выступал в качестве противостоящей им силы. Однако, будучи очарован великими героями и выдающимися сражениями, автор книги почти не придает значения роли «Армии справедливости», чьи сражения кажутся ему мелкими стычками. Действительно, хотя отряды Ыйбён существовали в среднем 2-4 месяца, до первого серьезного столкновения с японцами, они сыграли очень важную роль, не позволив армии вторжения закрепиться на захваченной территории и обеспечить себе тылы.

Тёрнбулл дает любопытное, не встречавшееся ранее, описание битвы под Пхеньяном и его захвата армиями Кониси и Курода, но не упоминает о попытке контратаки, предпринятой войсками трех южных провинций Кореи, а о незаурядном генерале Ким Доннёне говорит только как об «одном корейском полководце», который изрядно потрепал армию Укита Хидэиэ, но был обвинен завистливыми соперниками в предательстве был казнен раньше, чем успел доказать свою невиновность (с.309). Впрочем, говоря о корейских военачальниках, он называет по именам только Вон Гюна и Ли Сунсина, о которых пишет Андервуд, а приводя многочисленные примеры японской воинской доблести, к сожалению, не упоминает о героизме защитников крепостей Чинджу и Хэнджу или мужестве воинов Ыйбён. О неудаче Курода Нагамаса под крепостью Юнан и катастрофе, которая постигла армию Мори Тэрумото под крепостью Чинджу, Тёрнбулл упоминает одной строкой, а о том, что японская армия не смогла взять находящуюся в непосредственной близости от Сеула горную крепость Хэнджу, не упоминает вовсе.

Несколько странно в его интерпретации выглядит сражение 5 июня 1592 г., в котором объединенная армия Като и Кониси нанесла поражение основным силам корейской армии, руководимой генералами Ли Илем и Син Ипом. Тёрнбулл не понимает, почему корейская армия не блокировала горный проход Чорён, а решила дать битву в котловине, ограниченной двумя горными проходами. Битву он описывает, как начавшуюся с мушкетного огня, за которым последовала рукопашная схватка. Между тем, генерал Ли Иль, принявший решение давать битву на равнине, был человеком малокомпетентным, привыкшим воспринимать японцев как массу дезорганизованной пехоты, над которой вооруженная цепами корейская кавалерия должна была одержать победу. Именно желанием использовать преимуществ кавалерии на открытой местности и продиктована его стратегия, не рассчитанная на японскую конницу и японских стрелков из мушкетов.

Из работы Тёрнбулла складывается несколько неверное впечатление о характере японского блицкрига. Отмечая продвижение японцев темпами, высокими даже для современной войны (20-25 миль в сутки), он выпускает из виду то, что с самого начала в тылу у японцев оказался значительный плацдарм - провинция Чолла, ворота в которую – крепость Чинджу – были с трудом взяты японцами только в конце первого этапа войны. Говоря о взятии этой крепости несколько позже (с.329), Тёрнбулл обращает большее внимание на применение Като Киёмаса так называемых «вагонов-черепах», представляющих собой аналог «виней», под прикрытием которых солдаты смогли сделать брешь в стене и взять крепость штурмом, но при этом не упоминает, что корейцам все-таки удавалось поджигать эти покрытые кожей фургоны при помощи пропитанных жиром смоляных факелов.

С другой стороны, Тёрнбулл уделяет внимание нескольким битвам, в которых японцы наносили поражения не корейским, а китайским войскам. Данные об этих битвах обычно отсутствуют в корейской «патриотической историографии», стремящейся принизить роль китайской армии в Имджинской войне.

Что же касается морских сражений войны, то Тёрнбулл несколько преувеличивает сложность переброски войск через море, не замечая, что от Японии до Цусимы расстояние больше, чем от Цусимы до Кореи, и что в хорошую и ясную погоду корейский берег оттуда даже различим. Придерживаясь мнения Андервуда, Тёрнбулл считает, что если бы во время высадки армия вторжения натолкнулась на корейский флот, судьба войны, возможно, была бы решен сразу и бесповоротно.

Тёрнбулл прав относительно того, что в Японии военный корабль рассматривался только как платформа для самураев, и ставка делалась на абордаж. Между тем, корейцы придерживались китайской тактики морского боя, делающей акцент на уничтожении противника на расстоянии с помощью артиллерии и стрелкового оружия. Тактика морских сражений Ли Сунсина очень хорошо демонстрирует этот факт.

Хотя Тёрнбулл специально не подчеркивает этот факт, он приводит данные о численном составе кораблей с обеих сторон, из чего становится ясно, что в большинстве морских сражений на стороне корейского флота, кроме тактического и технического преимуществ, было и численное. Собрав под свое крыло остатки прочих эскадр (Вон Гюна, Ли Окки и других), Ли Сунсин двигался вдоль береговой линии и методично топил все, что двигалось под японским флагом. Тёрнбулл описывает несколько его морских сражений, упоминая, в частности, о том, что в сражении у Сучхона адмирал Вакидзака Ясухару сумел взять на абордаж один из кобуксонов (с.317), после чего рассерженный Ли Сунсин уничтожил вражеский флот артиллерийским огнем и «огненными стрелами». Согласно корейским источникам, Ли Сун Син не потерял ни одного корабля.

Несколько отличается и трактовка сражения при Танханпхо, где 13 июля 1592 г. Ли Сунсин разбил флот адмирала Курусима Митиюки. Согласно Тёрнбуллу, японский адмирал получил более десяти стрел и, будучи смертельно раненым, совершил сэппуку, став единственным погибшим в ходе кампании адмиралом. Согласно же докладу Ли Сунсина двору и его дневниковым записям, японский адмирал был застрелен из лука лично Ли Сунсином при попытке прорваться к корейскому флагману для ближнего боя.

Интересна и трактовка Тёрнбуллом сражения при острове Хансандо, где, по его мнению, был уничтожен не просто основной японский флот, а второй эшелон армии вторжения, которая должна была двигаться через Корею уже на Китай. Хотя он абсолютно точен в том, что после этого сражения от планов завоевания Китая японцам пришлось отказаться, но весь второй эшелон японской армии к этому времени уже находился в Корее.

Тёрнбулл хорошо описывает оборону Пхеньяна и отступление войск Кониси Юкинага в феврале 1593 г., а также действия Като Киёмаса и Кобаякава Такакагэ, приведшие к победе над китайской армией под Пёкчэгваном 25 февраля 1593 г. При описании последнего сражения, которому российские и корейские историки обычно не уделяют особого внимания, он отмечает, что в победе сыграли свою роль и преимущества самураев как бойцов, и грамотная тактика, когда китайскую кавалерию заманили на грязевой склон, где ряды ее расстроились, лошади увязли в грязи, а всадники стали легкой добычей японцев. Правда, и здесь Тёрнбулл почему-то говорит о преимуществах катаны как более длинного оружия, и поет славу крестообразным наконечникам японских копий, которыми самураи сталкивали противников с седел. Китайские копья, особенно оружие всадников, также имели достаточное число дополнительных элементов, позволяющих сталкивать противников с седла. Дело скорее в том, что китайская кавалерия значительно уступала японской. Не имеющие развитой традиции коневодства, китайцы никогда не имели своей хорошей конницы. Так, если китайский кавалерист не падал с коня при галопе, это уже считалось его достоинством.

Несколько иначе, чем принято в нашей отечественной историографии, Тёрнбулл повествует и о японо-китайских переговорах. Главным уполномоченным он называет Кониси Юкинага и абсолютно не говорит о том, как каждая из переговаривающихся сторон старательно дезинформировала свое начальство, считая, что, затягивая время, даёт возможность своей армии подготовиться и обмануть противника.

В описании разгрома японцами корейского флота у острова Коджедо Тёрнбулл тоже не учитывает ряд моментов. Во-первых, он не упоминает о шторме, в который попал корейский флот перед битвой; во-вторых, Вон Гюн, хотя и был завистником и пьяницей, тем не менее, не был бездарем и пытался добиться единых действий армии и флота, но ему было отказано вышестоящим начальством под тем предлогом, что армия должна была дожидаться китайцев, в результате чего корейский флот был вынужден действовать самостоятельно и был разбит. Тёрнбулл следует стандартному образу этого полководца, рисуя Вон Гюна как пьяницу и бездаря, который из-за своей некомпетентности отменил все нововведения своего предшественника Ли Сунсина. Вон Гюн был значительно старше Ли Сунсина, принадлежал к полководцам старой школы и из-за логики фракционной борьбы просто не мог не отменить действия человека, принадлежащего к другой группировке.

Второй период войны Тёрнбулл описывает как главным образов борьбу японцев с китайцами в укрепленных фортах, особенно выделяя взятие Като Киёмаса города Намвон или оборону японцами крепости Ульсан, когда 5000 японцев в условиях голода, холода и жажды противостояли 80-тысячной китайской армии. Он упоминает о битве при Сочхоне 30 октября 1598 г., в которой японцы разбили китайские войска (собственно, пресловутая «могила ушей» в Киото составлена из трофеев, добытых в этом сражении) (с.336), но не упоминает ни о поражении японцев в сухопутном сражении под Чиксаном, ни о выдающейся победе корейского флота в Мённянском проливе, где 12 кораблей Ли Сунсина наголову разгромили значительно превосходящий их численностью и мощью японский флот.

Чуть-чуть по-другому описывает Тёрнбулл и сражение при Норянджине. Наша историография рисует его как отчаянную попытку последних японских войск прорвать корейскую блокаду. Тёрнбулл же описывает это как битву корейского флота с прикрывавшей отход армии Кониси флотской группой Симадзу, которая не только смогла обеспечить проход японских войск, но и выйти из битвы с 50-ю своими кораблями.

Тёрнбулл не уделяет значительного внимания роли китайской армии, хотя и отмечает, что китайская помощь Корее, во-первых, истощила силы самого Китая и сделала его впоследствии легкой добычей манчжуров, а во-вторых, усилила зависимость Кореи от Китая. Он даже упоминает о том, что после Имджинской войны в Корее остался китайский гарнизон, состоящий из более чем 30 000 воинов. С другой стороны, описываемые им победы японцев над китайскими войсками в этой войне обычно малоизвестны российскому читателю, так как масштабы китайской помощи Корее в этой войне как наша, так и корейская, историография старалась замалчивать. Между тем, на втором этапе войны китайский контингент в Корее насчитывал 140 тысяч человек, и достаточно часто они принимали решения первыми.

Интересно, что, анализируя итоги войны, Тёрнбулл считает, что вторжение китайцев было для Кореи таким же бедствием, что и высадка японцев. По его мнению, если бы «китайцы не явились, чтобы разделить с корейской армией ее и без того скудные запасы, Корея могла бы превратиться в один огромный военный лагерь. Тогда освобождение Северной Кореи стало бы лишь вопросом времени» (с. 337). Эта точка зрения достаточно любопытна. Представляется, что Корея, безусловно, могла бы освободиться своими собственными силами, но это могло занять больше времени и обойтись еще большей кровью. Кроме того, появление китайских войск было закономерным ответом как на вассальные отношения корейского вана с Китаем, так и на неприкрытые заявления Хидэёси, что Корея – лишь ступень к завоеванию всего остального мира. Здесь отчасти понятно, что, говоря о втором этапе Имджинской войны, которую европейские историки часто воспринимают как японско-китайскую войну на корейской территории, он бессознательно сравнивает ее с Корейской войной 1950-1953 гг., которая тоже быстро переросла из межкорейского конфликта в противостояние войск двух тогдашних мировых систем.

Причины победы японской армии Тёрнбулл объясняет не столько наличием у нее огнестрельного оружия, сколько высокой боевой подготовкой воина-самурая (в отличие от, допустим, южнокорейских исследователей, которые уделяют преувеличенное внимание мушкетам). Он не выделяет каких-либо конкретных причин провала японского вторжения в Корею, как бы не акцентирует на них внимание, поскольку для него важно продемонстрировать самурайскую доблесть. Однако, можно заметить, что среди факторов, повлиявших на исход кампании (кроме действий корейского флота под командованием Ли Сунсина), он отмечает неготовность японской армии к ведению малой, антипартизанской войны на сложном рельефе местности (именно это, а не сам по себе факт массовой патриотической борьбы, на чем акцентируют внимание корейцы), суровую корейскую зиму, провал системы снабжения войск и некоторую неорганизованность, вызванную соперничеством между японскими командирами.

Тёрнбулл уделяет слишком большое внимание взаимоотношениям между командирами. Это проявляется и тогда, когда он описывает бессилие корейского военного руководства, и когда он рассказывает о соперничестве между командирами японских отрядов (например, между Кониси Юкинага и Като Киёмаса, которое постоянно подчеркивается). Между тем, по его же собственным словам, все сколько-нибудь значительные сражения были проведены этими полководцами совместно. Интересно и то, что, постоянно развивая тему соперничества Като и Кониси, Тёрнбулл не упоминает историю о двойном агенте Ёсиро, в результате интриги которого был смещен со своего поста и разжалован в рядовые адмирал Ли Сунсин.

Жаль, что автор не рассматривает Имджинскую войну с точки зрения взаимодействия двух воинских традиций – японской и корейской. Первая на тот момент была лучшей в Азии, если не во всем мире, по уровню индивидуальной подготовки воина-самурая. Это была хорошо организованная и обученная армия, оснащенная огнестрельным оружием и руководимая полководцами высокой личной храбрости и тактического мастерства. Однако, потерпев ряд сокрушительных поражений на первом этапе войны, корейская воинская традиция сумела выработать эффективные контрмеры против нее, в результате чего оказалось значительно сложнее применять сильные стороны японской системы организации и ведения боевых действий. Рельеф местности и тактика корейской армии способствовали ведению малой войны, к которой японцы оказались не готовы, и хотя большинство крупных полевых сражений было выиграно японцами, общего хода войны это не изменило. Корейская стратегия активной обороны в городах продемонстрировала свое преимущество перед осадной техникой японцев, которые достаточно поздно включили в свои военные действия серьезную осаду укрепленных каменных замков с применением не только штурма или блокады. Это видно хотя бы по тому, что создание виней или сооружение насыпи, которые Тёрнбулл описывает как смелые изобретения японских полководцев, являются достаточно классическими примерами осадной техники как Европы, так и средневекового Китая. Для корейцев, переживших в свое время монгольское нашествие, такая техника отнюдь не была новинкой. Зато корейцы хорошо использовали такие слабые места японской системы, как флот и более слабую оснащенность артиллерией, в то время как наличие у японцев мушкетов не сыграло решающей роли. В отличие от японского, корейский способ ведения боя – ведение его на дистанции, что в условиях осады крепостей и морского боя оказывалось значительно более выгодным, чем стремление японцев сблизиться для рукопашной.

Интересно то, что корейская воинская традиция функционировала как бы независимо от воли командиров. Хотя корейский «генеральный штаб» не разрабатывал специальный план, рассчитанный на заманивание японцев на свою территорию с последующим подрезанием врагу коммуникаций с помощью Ыйбён и флота, с одновременным привлечением внешней помощи, весь ход войны сложился так, что корейская воинская традиция как бы сама определила наилучший вариант противостояния японской. Корейская воинская традиция оказалась гораздо более гибкой, и в промежутке между двумя периодами войны успела осуществить больший комплекс инноваций, чем японская (хотя японцы тоже, допустим, пытались оснастить все свои суда пушками). Вследствие этого она оказалась значительно лучше подготовлена к противостоянию японской традиции на втором этапе войны, в ходе которого японцы добились значительно меньших успехов.

Несколько более понятными становятся как выводы, так и ошибки Тёрнбулла после анализа источников, на которые он опирался. Кроме собственно японских источников, написанных с точки зрения (с позиции) армии вторжения и воспевающих ее героизм, Тёрнбулл использовал только три-четыре источника, в той или иной мере непосредственно характеризующих корейскую воинскую традицию. Это работы: Aston W. G. Hideyoshi’s invasion of Korea . Transcriptions of. the Asiatic Society of Japan. 9. 1878-1888.; Boots J. L. Korean Weapons and Armour. Transcriptions of the Korea Branch of the Royal Asiatic Society. 23.1934.; Sadler A. L. The Naval campaign in the Korean War of Hideyoshi. Transcriptions of. the Asiatic Society of Japan.. 2nd Ser. 14. 1937.; Underwood. H.H Korean boats and Ships. Transcriptions of the Korea Branch of the Royal Asiatic Society. 23.1934. Пользовался он также “некоторыми ценными корейскими материалами”, которыми его снабдил некий доктор Кембриджского Университета М. Тондж ( вероятно, ошибка переводчика – скорее всего, Тонг).

Большая часть этих работ, в первую очередь труды Бутса и Андервуда, были использованы и мною при подготовке кандидатской диссертации. Должен заметить, что сведения о изогнутой форме корейского меча, сложившейся в Корее к ХII веку, или о том, что корейский композитный лук натягивается сложнее, чем дайкю, в работе Бутса присутствуют, и непонятно, почему эта информация не была принята к сведению Тёрнбуллом. Поэтому иногда создается впечатление о его предвзятом отношении к источникам.

Заметим, что в предисловии к изданию 1996 г. Тёрнбулл говорит о том, что он исправил некоторые ошибки предыдущего издания, но все эти ошибки были «второстепенные, касающиеся в основном дат и некоторых терминов» (с.8). Следовательно, серьезной дополнительной работы по изучению корейской воинской традиции того времени Тёрнбулл при подготовке этого издания не предпринимал, и такие достаточно известные профессионалам англоязычные труды, как двухтомная «История Кореи» Х. Б. Хальберта (1905), где Имджинской войне уделено весьма значительное место, работа историка и журналиста Пак Юнхи «Admiral Yi Sun-Shin and his Turtleboat Armadа” (1978), или перевод на английский язык дневниковых записей Ли Сунсина и его докладных записок двору, опубликованный еще в 1981 г. Ха Тэхуном , остались вне поля его зрения. Возможно, если бы Тёрнбулл использовал и эти источники, его взгляд был бы более объективным.

Подытоживая вышесказанное, можно сказать следующее. Выход у нас этой книги, базирующейся преимущественно на японских источниках, достаточно интересен тем, что она знакомит российского читателя с точкой зрения на эту войну, принятой в Японии и на Западе, приводя значительное количество неизвестных широкой аудитории фактов и материалов. С одной стороны, это интересно для общего развития, так как советская историография, равно как и историография как Севера, так и Юга Кореи, воспринимают эту войну только как борьбу корейского народа против японской агрессии. С другой стороны, автор недостаточно владеет информацией о том, что представляли собой корейское общество и корейская армия конца XVI века, поэтому его работа оказывается как бы однобокой, и в качестве историографического материала изучать ее надо скорее как дополнительную литературу после ознакомления с работами, отражающими классическую точку зрения.

Таким образом, работа Тёрнбулла, при всех ее достоинствах, к сожалению, отражает традиционное понимание Кореи как маленького, забитого (забытого) государства между двумя сверхдержавами. Так писали о Корее в Европе в начале века, когда эта страна была абсолютно не известна на Западе и не исследована, и очень жаль, что рудименты подобного подхода проявляются и по сей день. Ведь именно подобный подход, построенный на незнании корейских реалий, сохранился и после Второй мировой войны, став причиной раздела страны и последующих бед, обрушившихся на полуостров.

Используемая литература

Asmolov , Konstantin V.. Korean Military Tradition: Historical Evolution and reasons for Decline. - Major Issues in History of Korean Culture. Proceedings of the 3d International Conference in Korean Studies (Moscow, December 17-20, 1996). Pp. 124-128. М., 1997.

Boots J. L. Korean Weapons and Armour. Transcriptions of the Korea Branch of the Royal Asiatic Society. 23.1934

Collection of the Korea Army Museum. Korea Military Academy, Seoul, 1996

Hulbert’, Homer B. The History of Korea 2 vols. NY, 1962

Imjin Chanch’o. Admiral Yi Sun-sin’s memorials to Court. Translated by Ha Tae-hung. Yonsei University Press, Seoul, Korea, 1981

Nanjung Ilgi. War diary of Admiral Yi Sun-sin. Translated by Ha Tae-hung. Yonsei University Press, Seoul, Korea, 1977

Park Yune-hee. Admiral Yi Sun-Shin and his Turtleboat Armadа” . Seoul, 1978

Underwood. H.H Korean boats and Ships. Transcriptions of the Korea Branch of the Royal Asiatic Society. 23.1934.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах


Предменее предлагаю обсуждать Имджинскую войну здесь.

Лучше сначала просмотреть это:

http://www.aurora.mybb2.ru/viewtopic.php?t=1392&start=0

http://www.aurora.mybb2.ru/viewtopic.php?t=589&start=0

http://www.aurora.mybb2.ru/viewtopic.php?t=1422

http://www.aurora.mybb2.ru/viewtopic.php?t=1419&start=0

http://www.aurora.mybb2.ru/viewtopic.php?t=1409&start=0

http://www.aurora.mybb2.ru/viewtopic.php?t=1416&start=0

http://www.aurora.mybb2.ru/viewtopic.php?t=1420

http://www.aurora.mybb2.ru/viewtopic.php?t=761&start=0

Много вопросов не придется обмусоливать с нуля - всюду были максимально для шапочного знакомства с темой использованы первоисточники.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Кстати как раз новость от Константина Асмолова - он утверждает, что дневники Ли Сунсина "Нанчжун ильги" уже переведены на русский и скоро будут изданы.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Да, Олег Пироженко их перевел. Мне кидал для вычитки, но времени нет.

Олег проделал огромную работу. Молодец.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Здравствуйте!

Подскажите, пожалуйста, о каком корейском военачальнике говорит Стивен Тёрнбулл в книге "Самураи. Военная история". 1999, стр. 309-310:

"Продвижение Укита, по странной случайности, не обошлось без происшествий, ибо по пути из Пусана его армия была изрядно потрепана одним корейским полководцем, который, однако, сам вскоре пал жертвой завистливого соперника. Соперник обвинил своего коллегу в предательстве и доложил обо всем вану. Таковы уж были перипетии корейской политики, что командир, который с самого начала войны впервые что-то смог сделать для своей страны, предстал перед палачом, и тот выполнил свою «жизненно важную функцию» прежде, чем герой сумел доказать свою невиновность".

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Вот японского знаю - Укита Хидэиэ

Ukita_Hideie.jpg

В конечном итоге Укита Хидэиэ пошел против Токугавы Иэясу, был разбит и кончил дни свои в изгнании.

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Напомните по датам - когда сие произошло (брать в руки опус тёрнбулла нет ни малейшего желания)?

Можно попробовать посмотреть в "Иджо силлок" - обычно смещение и казнь военачальника фиксировалась.

P.S. перевод Пироженко приобрел. 752 рубля в "Фаластере".

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Таким образом, работа Тёрнбулла, при всех ее достоинствах, к сожалению, отражает традиционное понимание Кореи как маленького, забитого (забытого) государства между двумя сверхдержавами. Так писали о Корее в Европе в начале века, когда эта страна была абсолютно не известна на Западе и не исследована, и очень жаль, что рудименты подобного подхода проявляются и по сей день. Ведь именно подобный подход, построенный на незнании корейских реалий, сохранился и после Второй мировой войны, став причиной раздела страны и последующих бед, обрушившихся на полуостров.

Это общая беда для всех "неимперских народов", то есть тех народов, которые в последние века были слабыми или воспринимались такими - увы, традиция сильна штука и людям привычно именно так думать и творить, а не изучать что-то новое. Этому мешает и инерция, и имперское мышление - люди привыкли в лучшем случае плакать вместе с армянами на случай Геноцида (хотя некоторым даже не до этого), но они на штыки принимают любую идею о том, что те же армяне когда-то были в лидерах или добились выдающихся военных успехов.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Таким образом, работа Тёрнбулла, при всех ее достоинствах, к сожалению, отражает традиционное понимание Кореи как маленького, забитого (забытого) государства между двумя сверхдержавами.

Работа Тёрнбулла плоха не потому, что "отражает традиционное понимание", а потому, что Тёрнбулл берется писать о том, о чем имеет смутное представление.

Просто он в определенных издательствах является "списилистом" по ДВ и пользуется этим крайне беззастенчиво.

А так - в Корее славных военных страниц пересчитать хватит 2 рук, и как была она забитым/забытым государством, так и осталась. И это - не "имперская пропаганда", а вполне себе самоуничижения из собственно корейских источников: "Наше восточное захолустье", "Забытый Небом угол к востоку от моря" и т.д.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Чжан Гэда

Спасибо, что откликнулись.

Событие произошло до того, как войска Укита Хидэиэ вступили в Сеул (16 июня 1592 г.).

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Вот первая запись за 13 день 4 лунного месяца 25 года правления государя Сонджо (1592). Все подряд нам не особо интересно, берем последний абзац, о событиях после падения Пусана и Тоннэ:

Враги в конце концов пошли по 2 разным дорогам и поэтому окружные города (пу) Кимхэ, Мирян и прочие пали. Пёнса (воинский чин) И Гак возглавил было войска, но первым же и бежал. Не знавший в течение 200 лет войны народ во всех округах и уездах лишь прислушивался к сплетням, пугался и разбегался. Только пуса (градоначальник) Миряна Пак Чин и правый пёнса Ким Сонъиль вышли против врага из Чинджу и сражались. [Ким] Сонъиль приказал аджану (младший офицер) И Джонъину застрелить вражеского главаря, ехавшего на белом коне, и в конце концов враги отступили.
1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Что интересно, имеем несколько персонажей, оказавших сопротивление японцам, но ни один не подходит - все они упоминаются и в 26, и в последующих годах правления Сонджо.

За весь 4-й лунный месяц более ничего сравнимого нет.

Без точной даты сложно.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Враги в конце концов пошли по 2 разным дорогам и поэтому окружные города (пу) Кимхэ, Мирян и прочие пали. Пёнса (воинский чин) И Гак возглавил было войска, но первым же и бежал. Не знавший в течение 200 лет войны народ во всех округах и уездах лишь прислушивался к сплетням, пугался и разбегался. Только пуса (градоначальник) Миряна Пак Чин и правый пёнса Ким Сонъиль вышли против врага из Чинджу и сражались. [Ким] Сонъиль приказал аджану (младший офицер) И Джонъину застрелить вражеского главаря, ехавшего на белом коне, и в конце концов враги отступили.

Молодцы, однако, корейцы. Из этих командиров никого не казнили?

Может есть какая-нибудь информация в воспоминаниях Лю Соннена?

У Тёрнбула даты этого события как и имени корейского военачальника нет. Вот полностью абзац:

"16 июня к ним присоединились Курода Нагамаса и Укита Хидэиэ с восьмой дивизией; последнего Хидэёси послал со своим войском, чтобы тот взял на себя функции главнокомандующего, как только падет Сеул. Дивизии прибывали одна за другой, и Укита приступил к выполнению указов Хидэёси, касавшихся приведения страны к повиновению. Эти приказы разграничивали сферу влияния командиров каждой из японских дивизий. Кониси и Като следовало раздельно продолжать продвижение на север, первому – по прежнему маршруту вплоть до китайской границы, там, где она проходит по реке Ялу (Амноккан), второму – к северо-востоку, где Корея граничит с Маньчжурией. Остальные дивизии должны были разойтись из Сеула в разные стороны, а войска Укита остаться в столице в качестве гарнизона. Продвижение Укита, по странной случайности, не обошлось без происшествий, ибо по пути из Пусана его армия была изрядно потрепана одним корейским полководцем, который, однако, сам вскоре пал жертвой завистливого соперника. Соперник обвинил своего коллегу в предательстве и доложил обо всем вану. Таковы уж были перипетии корейской политики, что командир, который с самого начала войны впервые что-то смог сделать для своей страны, предстал перед палачом, и тот выполнил свою «жизненно важную функцию» прежде, чем герой сумел доказать свою невиновность".

Изменено пользователем foliant25
1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Нет, как я и говорил, они действуют и в 1593 году, и даже далее - многие дожили до следующего царствования.

Надо даты пересчитывать, чтобы прикинуть, когда по лунному календарю взяли Сеул. Тогда надо будет отсматривать ВСЕ документы из "Иджо силлок", но гарантии обнаружения имени нет.

Более того, непонятно, откуда взял эту информацию сам Тёрнбулл (за что его книги и не любят профессионалы).

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Продвижение Укита, по странной случайности, не обошлось без происшествий, ибо по пути из Пусана его армия была изрядно потрепана одним корейским полководцем

Знать бы еще дату и место, или хотя бы маршрут от Пусана до Сеула!

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Ли Чен Вон не упоминает о таком событии, хотя победа над японцами в первые дни вторжения была бы ему сильно в масть:

http://militera.lib.ru/h/imdin/03.html

Еще надо Халберта смотреть - 99%, что Тёрнбулл что-то тиснул именно из этого источника, но это мне надо на съемном диске искать.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Кстати, о том, как корейцы "помнили" Имджинскую войну - ширма с изображением, трактуемым как "битва за Пхёньян в 1593 году". Обратите внимание на вооружение обеих сторон...

post-19-0-26608300-1408645063_thumb.jpg

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Нет, как я и говорил, они действуют и в 1593 году, и даже далее - многие дожили до следующего царствования. Надо даты пересчитывать, чтобы прикинуть, когда по лунному календарю взяли Сеул. Тогда надо будет отсматривать ВСЕ документы из "Иджо силлок", но гарантии обнаружения имени нет. Более того, непонятно, откуда взял эту информацию сам Тёрнбулл (за что его книги и не любят профессионалы).

О дате (по лунному календарю) вступления в Сеул -- ИСТОРИЯ КОРЕИ (с древнейших времён до наших дней). Том 1. Издательство "Наука", Москва, 1974, стр. 221 (абзац целиком):

"Военное положение продолжало ухудшаться; вражеские войска двигались в глубь страны. Назначенные для обороны столицы Ким Мёнвон и Ли Янвон не справились со своей задачей и бежали. В начале 5-го месяца японские войска вошли в Сеул без боя. Военачальники трёх южных провинций собрали около 50 тыс. войск, чтобы освободить столицу, однако в районе Ёнина были разгромлены. Объясняя причины этого поражения, Лю Соннен в своих воспоминаниях отметил бездарность и некомпетентность военачальников, которые, «хотя и была велика численность войск, не обеспечили единства командования, не знали, как правильно использовать местность, а движение войск рассматривали чуть ли не как прогулку в весенний день»."

Спросить бы Тёрнбула, где он взял информацию о маленькой победе корейского военачальника и о его казни. Однако, нет (на русском точно) и упоминания об успехе корейцев, которыми командовали пуса Миряна Пак Чин и правый пёнса Ким Сонъиль. А информация благодаря Вашему переводу из "Иджо силлок" об этом успехе корейцев, как видим, есть. Наверное, дело в недостаточном знании источников пишущих на эту тему авторов.

Изменено пользователем foliant25

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Ли Чен Вон не упоминает о таком событии, хотя победа над японцами в первые дни вторжения была бы ему сильно в масть: http://militera.lib.ru/h/imdin/03.html Еще надо Халберта смотреть - 99%, что Тёрнбулл что-то тиснул именно из этого источника, но это мне надо на съемном диске искать.

Ли Чен Вон, по моему, ставил другую задачу -- показать бездарность и безответственность корейской знати, и героическую борьбу простого народа против японских захватчиков. Если бы автор рассказал даже о небольших успехах корейских военачальников, то он противоречил бы сам себе. Цитата:

"В чем же причины побед врага в первые два месяца войны? …

В-четвертых, господствовавшее сословие в Корее — «янбаны», которые в течение 200 лет привыкли к беспечной, беззаботной жизни, мало беспокоились об обороне страны и совершенно не были подготовлены к сопротивлению. [13]

Беспрепятственное продвижение японцев вглубь страны в первый период войны явилось результатом безответственности этих «янбанов» и их бездарности в руководстве государственными делами."

Книги Халберта, к сожалению, у меня нет.

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Кстати, о том, как корейцы "помнили" Имджинскую войну - ширма с изображением, трактуемым как "битва за Пхёньян в 1593 году". Обратите внимание на вооружение обеих сторон...

Не знаю года создания этого изображения. Точно, что уже после войны. Представлены китайские и корейские воины, угадываются как бы японские воины (лысоватые персонажи) – без огнестрела и знамёна "левые"... Но ведь и в СССР (и в других странах), часто изображали в кино и на картинах (на рисунках в книгах), мягко говоря, не точно немецко-фашистские войска (униформу и технику).

Да и историки часто (и в мелочах и в большом) ошибаются, -- то мушкеты(!) конкистадоров у них палят в Теночтитлане, то Милош Обилич султана в шатре предательски закалывает, то эллинистическим боевым слонам уши полностью красные накрасят, то Ганнибалу пристраивают вместо нумидийской конницы мавританскую конницу с колонны Траяна…

А перед корейцами, помимо прочих их заслуг, шляпу можно снять за громадину "Иджо силлок". Интересно сколько примерно страниц (в А4) этого труда посвящено событиям этой семилетней войны с японцами.

Изменено пользователем foliant25

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

В А4 сложно считать - они умнее. Они это оцифровали, причем выложили как оригинальный текст в современном наборе, так и перевод на современный корейский язык + сканы страниц оригинала. Как-то раз именно скан с оригинала мне очень помог.

О дате (по лунному календарю) вступления в Сеул -- ИСТОРИЯ КОРЕИ (с древнейших времён до наших дней). Том 1. Издательство "Наука", Москва, 1974, стр. 221 (абзац целиком):

Дата есть (по солнечному календарю) - прибытие в Сеул японских войск произошло в промежуток между 10 и 13 июня. Первые японцы вошли в не обороняемый Сеул 10 июня.

Надо делать пересчет в лунный календарь и отслеживать данные по "Иджо силлок" в рамках между высадкой в Пусане и занятием Сеула.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

У этих авторов говорится о мае.

Ли Чен Вон: "2 мая японские агрессоры захватили столицу Кореи -- Сеул, в котором обосновался командующий оккупационными войсками Укида Хидэё"./Укита Хидэиэ/

У Искендерова А. А. Тоётоми Хидэёси. 1984, стр. 314: "Уже 3 мая, т. е. спустя примерно 20 дней с момента высадки первого японского десанта, японские войска под командованием Кониси Юкинага, продвигаясь со скорость 20-25 км в сутки, достигли Сеула и, не встретив никакого сопротивления, вошли в город через его восточные ворота. Через несколько часов в столицу через её южные ворота вошли войска второй дивизии под командованием Като Киёмаса, которая двигалась на столицу с юго-запада. вскоре подошли войска третьей дивизии под командованием Курода Нагамаса, который двигался на Сеул с запада".

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

У Ли Чен Вона просто не переделаны дни лунного календаря в дни солнечного. Июнь - это 5-й месяц по лунному календарю.

Это часто в корейских книгах - они традиционно забывают переставить даты для европейцев. Очень часто приходится нудно высчитывать даты по Цыбульскому, составляя параллельные таблицы.

Т.ч. без книги Цыбульского мы бы померли.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Надо делать пересчет в лунный календарь и отслеживать данные по "Иджо силлок" в рамках между высадкой в Пусане и занятием Сеула.

Очень большая просьба -- сделайте, пожалуйста. Эпизод интересный, но недоступный.

В книге (Ли Сунсин. Военный дневник (Нанчжун ильги) / вступит. статья, пер. с ханмуна, коммент. и прил. О.С. Пироженко. -- М. : Наука -- Вост. лит., 2013.) на стр. 37:

"В 29-й день 4-го месяца было принято решение об эвакуации вана и правительства на север. Официально провозгласив принца Кванхэгуна наследником, на рассвете 30-го числа ван в сопровождении сотни придворных покинул столицу, что спровоцировало бунт и погромы в Сеуле. Японские войска вошли в Сеул, не встретив сопротивления, в 3-й день 5-го месяца, менее чем через три недели после начала войны".

Изменено пользователем foliant25

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Из упомянутой выше книги (стр. 334-335):

25-й год правления вана Сончжо -- 1592 г.

13-й день 4-го месяца -- 23 мая -- Начало японского вторжения, захват японцами Пусана и Тоннэ

23-й день 4-го месяца -- 2 июня -- Начало действия одного из первых партизанских отрядов под командованием Квак Чэу

29-й день 4-го месяца -- 8 июня -- Принц Кванхэгун объявлен наследником престола

30-й день 4-го месяца -- 9 июня -- Эвакуация двора из столицы Кореи Сеула

3-й день 5-го месяца -- 12 июня -- Вступление японских сил в Сеул

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас

  • Похожие публикации

    • Ханин З. Я. Японские парии
      Автор: Saygo
      Ханин З. Я. Японские парии // Вопросы истории. - 1973. - № 7. - С. 128-137.
      1. Проблема сегрегации в современной Японии
      В наши дни искушенный читатель, интересующийся Японией, знает или, во всяком случае, может знать многое о жизни этой страны. Ежегодно в мире на разных языках публикуется немало книг, статей и очерков, посвященных буквально всем аспектам истории и современного положения Японии. Однако о японских париях - низших социальных группах за пределами Японии знают крайне мало1. А на Японских островах эта проблема стала исследоваться лишь после второй мировой войны. Может быть, дискриминация париев в общественной жизни современной Японии - малоприметное и незначительное явление? Или же парии не играли какой-либо заметной роли в истории страны? В русле ответа на эти вопросы стоит и проблема отношения к ним разных слоев японского общества.
      Позицию официальных буржуазных кругов по этому поводу можно выразить далеко не безобидным софизмом: "Раз наше законодательство запрещает у нас всякую сословную дискриминацию, значит, у нас нет никакой особой социальной и политической проблемы". В данном случае власти нарочито исходят из ложной посылки, что все стороны жизни японского общества определяются существующими в стране юридическими уложениями2 и, значит, отсутствуют условия для дискриминации париев, а посему не существует какой-то особой проблемы. Официальные круги Японии практически самоустранились от участия в решении этой проблемы, что, по сути дела, способствует дискриминации париев, именуемых в современной Японии буракумин3. Власть имущие, монополистические буржуазные круги солидаризируются с официальным курсом по отношению к буракумин и "не замечают" этой социальной проблемы.
      Однако буракумин вполне отчетливо ощущают остроту дискриминации. Обеспокоенность этой части общества сложившейся ситуацией нашла свое выражение в возрождении после второй мировой войны Союза освобождения бураку (Бураку Кайхо домэй), объединяющую усилия тех людей, которые в разных сферах общественной жизни ведут борьбу за решение проблемы сегрегации париев. Существуют некоторые объективные обстоятельства, позволяющие по-разному оценить явления дискриминации буракумин. Дело в том, что значительная доля этого явления относится скорее к сфере социальной психологии, анализировать которую всегда особенно сложно. Она, как подводная часть айсберга, обычно скрыта от наблюдателя. Поэтому трудно представить подлинные масштабы подобного явления. Как, например, социально и политически оценить чувства человека, лишенного возможности получить образование, квалификацию или продвинуться по служебной лестнице лишь потому, что он житель бураку? Или как измерить глубину боли девушки, от которой отвернулся жених, узнав, что она происходит из буракумин? Какова общественная значимость фактов оскорбления людей, которые практически не могут свободно селиться среди "добропорядочных" японцев, общаться с ними, передвигаться беспрепятственно по стране и т. д.4?
      Отношение к буракумин определяется в первую очередь традициями и предрассудками, возникшими и сформировавшимися за многие столетия до появления нынешнего поколения японцев. Старые предрассудки продолжают программировать сознание и сферу чувств миллионов людей, создавая привычный стереотип недостойного, порочного жителя бураку, в большой степени нагнетая такую атмосферу, при которой сотни тысяч жителей бураку изолируются от остального населения страны. Но в практике дискриминации японских париев имеется и надводная, вполне осязаемая часть. Например, городские кварталы, населенные буракумин, представляют собой по преимуществу трущобы, а сельские бураку - наиболее нищие и запущенные деревни. В поселениях париев обычно более низкий, чем в среднем по стране, уровень медицинского обслуживания, меньше школ, хороших дорог и зеленых насаждений, наибольшая скученность. Не удивительно, что среди жителей бураку уровень здоровья и продолжительность жизни ниже, чем в среднем по стране. Около 70% буракумин проживает в настоящее время вне городов. Лишь 40% сельских жителей бураку имеет небольшие участки земли, в среднем до 3 тан5 на хозяйство, причем, как правило,худшего качества и наименее удобно расположенные6. Для сравнения укажем, что подавляющая часть японских крестьян владеет наделами от 0,5 до 3 те земли7. К аренде земли на кабальных условиях и к различным побочным заработкам вынуждены прибегать почти все жители сельских бураку.
      На промышленных предприятиях буракумин чаще всего используются на самых низкооплачиваемых, трудных и опасных видах работ, не требующих особой квалификации: грузчики, уборщики мусора, дорожные рабочие и т. д. Даже на крупнейших, по-современному оборудованных предприятиях их могут подчеркнуто изолировать от остальных рабочих. Так, на судостроительных верфях в Хиросиме администрация предприятий выдает рабочим - буракумин защитные каски особой расцветки, что позволяет любому определить социальную специфику их хозяев. Для этих рабочих на предприятиях порой оборудуются специальные душевые помещения, особые расчетные конторы и т. д.8. Несмотря на промышленный бум последних десятилетий, в Японии среди буракумин неизменно сохраняется большое число безработных и полубезработных. (И это в то время, когда в страну ввозят рабочих-иностранцев.)
      Значительная часть жителей бураку перебивается временными заработками. По-прежнему среди буракумин довольно распространены и старые, традиционные виды их деятельности в рамках кустарного производства - изготовление обуви, изделий из бамбука, соломы, мелкое кожевенное производство и мелочная торговля вразнос. Общая численность жителей бураку в наши дни определяется исследователями по-разному: в пределах от 1,3 млн. до 3 млн. человек, а число их поселений - от 4 до 6 тысяч9. При этом особо отмечается, что около 1 млн. выходцев из бураку проживает вне своих поселений10. Таким образом, очевидно, не менее 3 % всего населения Японии отнесено к категории людей "второго сорта".
      История низших социальных групп, поставленных в положение отверженных, чрезвычайно сложна и противоречива. Она насчитывает многие сотни лет. Поэтому сегрегация париев уже давно стала хронической и весьма болезненной проблемой японского общества. Сегодня предубежденный японец отличает жителей бураку от остального населения страны не по их "оскверненности" (с точки зрения буддийских догм, парии занимались "грязными" видами работ), а следуя живучей традиции, приписывавшей буракумин разные отрицательные врожденные качества (лень, нечистоплотность, трусость, коварство и т. п.).
      Как свидетельствует история японских париев, социальный предрассудок обладает большой жизнестойкостью. Одна из причин этого заключается в том, что предрассудок формируется не на основе анализа и точного знания объективной реальности, а в сфере веры путем априорного восприятия определенных реалий. В связи с этим социальный предрассудок, будучи суждением, оторванным от живой, постоянно меняющейся реальности, лишен способности к быстрой эволюции и потому крайне живуч. Отрицательный стереотип жителя бураку, появившийся на основе указанных выше предрассудков, как раз и способствует столь долго воспроизводству традиционного отношения к отверженной части населения Японии.
      Но не социальный предрассудок определяет сегрегацию японских париев: даже самый предубежденный японец признает, что ленивые, нечистоплотные, коварные и т. п. люди имеются не только среди буракумин. Изоляция части жителей страны и наделение их всяческими отрицательными качествами сегодня в общих чертах определяются старой традицией - социально и психологически обособлять жителей бураку от остального населения. Социальная традиция, хотя бы и такая явно отрицательная, как сегрегация жителей бураку, нередко обладает огромной внутренней силой. Имеющая многовековую практику, она может оказаться даже более эффективной, чем юридические акты властей, особенно те из них, которые не были подкреплены желанием воплотить их в жизнь11.
      По какому же признаку осуществляется сегрегация и дискриминация париев? Ответить на этот вопрос совсем не легко, особенно в историческом ракурсе рассмотрения этого явления. В самом деле, если за пределами Японии с неизбежной дозой удивления узнают о феномене "буракумин", то тот факт, что японские парии никогда не отличались от остального населения страны ни в расовом, ни в национальном, ни в религиозном отношениях, явно озадачивает. В отличие от многих других капиталистических стран, где дискриминация части населения обычно осуществляется на "готовой" базе - расовой, национальной или религиозной, в Японии в силу имманентных закономерностей развития социально-антагонистического общества это явление выкристаллизовывалось путем внутреннего размежевания. Именно поэтому внешние признаки сегрегации никогда не были в этой стране четкими и неизменными. Линия раздела между париями и остальным населением Японии всегда определялась скорее подспудными социально-экономическими и политическими процессами развития страны, а внешне выражалась в правовых ограничениях первых, а также в традициях и предрассудках, содержание которых на протяжении истории в какой-то степени менялось.
      В течение многих столетий основным признаком сегрегации париев была "оскверненность" этих людей "грязью" крови и смерти. Это распространялось на скотобоев, могильщиков, кожевников и т. п. Однако сейчас больше, чем когда-либо ранее, принцип "оскверненности" не может рассматриваться логически обоснованным признаком дискриминации. Прежде всего среди буракумин почти не осталось профессиональных скотобоев и кожевников, а убоем скота и кожевенным производством, ничуть не оскверняя себя, занимаются многие тысячи "чистых" японцев. Да и догмы буддизма уже давно не играют столь значительной роли в определении характера социальных отношений в стране, как это было в период феодализма. Но сегрегация буракумин тем не менее продолжается. По какому же признаку она осуществляется? Чем отличаются буракумин от остальных японцев? В наши дни практически ничем. Единственный сохранившийся до сих пор признак - это то, что какая-то часть населения проживает или когда-то проживала в особых поселениях, так называемых токусю бураку, большинство которых были созданы в конце периода междоусобных войн (XVI в.) и в начале эпохи правления дома Токугава (XVII в.). Именно поэтому сегрегация париев в современной Японии воспринимается не более как традиция, подкрепленная комплексом предрассудков.
      Возникает вопрос: каким же образом в наши дни узнают, кто житель бураку?12. В современной Японии выходцы из бураку могут на какое-то время скрыть свое происхождение, что многие и пытаются сделать, в первую очередь те сотни тысяч буракумин, которые расселились по стране и живут далеко за пределами своих бураку. Однако надолго завуалировать это редко кому удается. Дело в том, что при любом официальном столкновении с обществом, например, при поступлении в учебное заведение или на работу, при женитьбе, переезде, поселении в новой квартире и при многих других обстоятельствах, от человека требуют предъявления личных документов и поручительств от его родных, соседей или знакомых, вследствие чего почти обязательно устанавливается его социальный статус. Жителей бураку иногда определяют и по фамилиям, которые нередко образуются от названий их родных бураку. Вместе с тем сотни тысяч париев не намерены и сами скрывать и не скрывают свой социальный статус: они по- прежнему продолжают жить в "особых поселениях", а порой даже с вызовом подчеркивают свое происхождение, стремясь хотя бы в такой форме защитить собственное человеческое достоинство13. Кроме того, желание буракумин сохранить сословное единство объясняется надеждами на то, что их сложные социальные и экономические проблемы окажется более возможным решить в рамках бураку, в кругу "своих" людей.
      Приведенные здесь сведения дают некоторое представление о той грани, которая отделяет буракумин от остального населения страны. Чтобы обнаружить подлинные истоки рассматриваемого явления, следует обратиться к далекому прошлому Японии.
      2. Немного истории
      Проблема происхождения японских париев остается еще далеко не решенной и во многом спорной14. По истории париев сохранилось немного надежных источников, причем часть из них носит довольно случайный характер и отображает не слишком существенные стороны жизни социальных низов. В поисках истоков тех основных черт, которые были характерны для положения буракумин как последней модификации японских париев, - социальной сегрегации, фиксации круга презираемых занятий, комплекса унизительных предрассудков, правовых ограничений и т. д. - обратимся к истории различных низших групп общества, сменявшихся на протяжении многих веков на истерической арене феодальной Японии15.
      В простейших формах проблема дискриминации (имеются в виду такие ее элементы, как предрассудки и презрение по отношению к "чужакам", экономические и правовые ограничения) возникла при первобытнообщинном строе, когда началось обособление в его рамках каких-то привилегированных групп. Уже тогда в социальной психологии закрепилась идея противопоставления "мы" и "они", при которой "они" могли считаться "не вполне людьми"16. Древнейшие китайские, корейские и японские источники зафиксировали на рубеже и в первые века нашей эры наличие в Японии крупных племенных объединений, нередко воевавших между собой: племена ва, эбису, кумасо и другие17. Советский исследователь С. А. Арутюнов резонно замечает, что в этом случае представители кумасо могли восприниматься людьми ва как "инородцы"18, "чужаки", к которым те относились с презрением. В наиболее сильном племенном объединении древности ва, кроме вождя и его окружения, знати и "простого народа", источники отмечают наличие еще одной социальной группы, так называемых сэйко - рабов-ремесленников, принадлежавших родовой знати19. По-видимому, традиция социального объединения по профессиональному признаку восходит здесь именно к ней.
      Известно, что в первые века нашей эры на Японские острова с материка разными путями попало значительное число корейцев и китайцев, обладавших специальными навыками и знаниями: гончары, шелководы, кузнецы, седельщики, ювелиры, зеркальщики, корабелы, ткачи, портные, вышивальщики, лекари, учителя, астрономы, правоведы, архитекторы, живописцы. Эти нужные племенной знати люди иногда переселялись на Японские острова добровольно, но чаще всего попадали сюда в качестве пленников, захваченных во время походов на материк, особенно частых в III-VI веках20. Пытаясь решить проблему происхождения "отверженности" в Японии, некоторые японские исследователи и общественные деятели обращались именно к этому историческому факту, который, казалось бы, логично и просто все объяснял21. Появление в стране групп иноземцев связывалось ими с неизбежностью возникновения при этом комплекса отрицательных предрассудков и с изоляцией "чужаков" или же с механическим привнесением пренебрежения к ремесленникам и торговцам, существовавшего тогда на прежней родине попавших на Японские острова китайцев и корейцев22.
      Однако известные нам факты исключают приемлемость для Японии теории происхождения париев на этнической основе. Дело в том, что оказавшиеся на Японских островах китайцы и корейцы практически не составили там отдельной социальной группы и не были изолированы от общества по этническому признаку. Большинство из них вошли в уже давно существовавшее объединение так называемых бэ - зависимых от знати ремесленников-крестьян, потомков представителей родов-данников. Труд бэ целиком принадлежал их господам, но по своему реальному положению они были скорее крепостными, чем рабами23. Однако, даже будучи бэ, китайцы и корейцы как более квалифицированные мастера в меньшей степени, чем остальные члены этой группы, занимались сельскохозяйственным производством. Они играли заметную роль во многих сферах хозяйственной жизни первых государственных образований Японии: в военном деле, строительстве, делопроизводстве24. Кроме того, потомки чужеземцев вошли не только в состав бэ, но и в состав хэймин ("простого народа"), знати и высокопоставленных чиновников25.
      Таким образом, мы не можем констатировать какого-то особого пренебрежения к китайцам и корейцам, их этнической отчужденности. Отношение к ним определялось не их происхождением, а скорее тем социальным статусом, которого они смогли добиться на новой родине. Да и процесс ассимиляции вообще исключил в конце концов элементы этнической обособленности. Но проблема дискриминации все же сохранялась в стране и позднее.
      Во второй половине VII в. население страны было разделено на две неравные части: на большинство полноправных, "благородных" (рё, или рёмин) и меньшинство неполноправных, "презираемых", "подлых" (сэн, или сэммин). Таким образом, впервые было юридически зафиксировано деление японского общества по принципу "достойности". Сэммин - объединение сословного характера, отделенное от остального общества, само не было социально единым. Оно состояло из 5 замкнутых подсословий, в значительной степени различавшихся между собой по правам, экономическим возможностям и социальному рангу. В состав сэммин входили слуги и рабы, за которыми были закреплены обязанности по обслуживанию императорских могильников, дворца, чиновничьего аппарата, представителей знати и бюрократии. По формам зависимости они делились на государственных и личных, причем положение последних было несравненно более тяжелым. Несмотря на большие различия между ними, для остального общества все 5 групп сэммин представляли сравнительно единое сословное целое, низкое и презираемое. Это подчеркивалось обязанностью всех сэммин носить платье лишь желтого цвета, что сразу исключало для "благородных" сомнения в определении социального статуса первых26. Различными запретами на самоуправление, на установление прямых деловых контактов и унизительными предрассудками сэммин были поставлены гораздо ниже основной части трудового населения страны - крестьян27. Такое положение сэммин в обществе подчеркивалось также переводом в их состав провинившихся лиц и преступников, что считалось суровым наказанием.
      Весьма низкое место в системе социальной иерархии занимали в то время еще две группы - дзакко и томобэ, которые формировались по профессиональному признаку. Эти объединения ремесленников-крестьян по своему реальному положению и отношению к ним окружающих были близки к сэммин, хотя формально относились к "благородным". Об этом, в частности, свидетельствует возможность наказания рёмин переводом его в состав дзакко или томобэ28. Сэммин, дзакко и томобэ имели черты сходства с возникшими впоследствии объединениями париев - низкий социальный статус, правовые ограничения, презрительные оценки их человеческих качеств, но во многом и отличались от них. Первые обладали правом заниматься сельским хозяйством, при определенных условиях могли рассчитывать на переход в состав рёмин, их реальное положение в обществе в основном определялось юридическими нормами, а не традициями и предрассудками. Так, известны случаи привлечения крестьян для выполнения некоторых повинностей сэммин.
      Структура феодального общества в Японии, естественно, не оставалась неизменной: постепенно модифицировались формы землевладения, положение крестьян, ремесленников и низших социальных групп. При этом трансформация, и весьма серьезная, низших слоев общества была не каким-то исключительным феноменом, а закономерным следствием перемен во всей феодальной структуре страны. К X-XI вв. чрезвычайно централизованная социально-экономическая и политическая система,, опиравшаяся в значительной мере на законодательство второй половины VII в. по существу, потерпела крах. Возникла и окрепла новая, в значительной степени децентрализованная структура, базой которой стало поместное землевладение. С развитием поместий (сёэнов) постепенно формировались и новые низшие социальные группы, в какой- то мере изолированные от общества и презираемые, а также отличавшиеся от уже распавшихся объединений сэммин, дзакко и томобэ. Но своему положению они оказались гораздо ближе возникшим впоследствии буракумин. То были группы сандзё-но тами (люди сандзё) и каварамоно (жители кавара).
      Термином "сандзё" определялись включенные в поместные владения запущенные участки земли, покинутые крестьянами и, следовательно, не обеспечивавшие налогами и податями государственную казну29. Присоединяя эти участки к своим владениям, администрация сёэнов селила на них, в частности, бродяг - бывших крестьян, ремесленников, а также потомков сэммин, дзакко и томобэ. Жители этих новых поселений и назывались сандзё-но тами. Почти полностью лишенные возможности заниматься сельскохозяйственным производством, они освобождались от налогов и других повинностей, определяемых владением землей. Однако это вовсе не делало их жизнь более легкой, чем жизнь крестьян. Они привлекались к выполнению трудовых повинностей, которые были не только чрезвычайно тяжелыми, но в соответствии с буддийскими догмами рассматривались как "оскверняющие", унижающие человека: к захоронению трупов, уборке нечистот, сдиранию шкур с животных, производству изделий из кожи и т. д. Словом "кавара" (буквально "пойма реки") также обозначали свободные от налогового обложения участки земли, не включавшиеся во владения феодалов и крестьян. Чаще всего это были совершенно бесплодные, непригодные для сельского хозяйства, покрытые галькой участки прибрежной полосы вдоль реки. Селившиеся в период раннего средневековья в этих кавара бродяги оказывались в положении относительно независимой, но наиболее нищей части населения страны. Производительный труд был для них не доступен. Поэтому многие каварамоно оказались вынужденными добывать себе средства к существованию нищенством, какими-либо примитивными публичными представлениями, а многие женщины становились профессиональными гадалками, проститутками и пр.
      С постепенным включением поселений кавара в состав сёэнов социальные и профессиональные различия между каварамоно и сандзё-но тами значительно стирались, и они составили, по существу, единое, презираемое по признаку "оскверненности" сословное объединение30. Оно было настолько презираемым и изолированным, что сюда нередко направлялись неизлечимо больные (например, прокаженные) или в качестве сурового наказания - преступники из числа "достойных". В некоторых материалах той эпохи описывается, как в г. Нара из окрестных поселений приходили за подаянием нищие - каварамоно и прокаженные. Им обычно довольно охотно подавали милостыню. Однако их и боялись, особенно прокаженных, полагая, что они несут столь страшную кару за порочность, недостойное поведение и грехи31.
      Усиление процесса традиционной сегрегации низших групп и презрения к ее представителям выразилось, в частности, в том, что в XIII-XIV вв. за ними закрепились названия эта (что буквально означает "много грязи", причем здесь имеется в виду идея не только физического, но и нравственного осквернения) и хинин (не человек). В течение длительного времени эти слова были почти синонимами. Но к XV-XVI вв. они стали употребляться для обозначения двух групп париев, в социальном и профессиональном отношениях все более различавшихся между собой32.
      Существенной особенностью положения японских париев становились традиционные ограничения в выборе видов деятельности. Им отвели определенную роль в сфере хозяйственной и культурной жизни страны, но лишили права владеть землей, заниматься сельскохозяйственным производством. Последнее же в условиях феодализма неизменно являлось показателем определенной добропорядочности, социальной надежности и даже респектабельности. Парии имели право на занятия некоторыми видами ремесла и торговли, которые рассматривались тогда как довольно низкие и в какой-то мере сомнительные виды деятельности. Однако при всем том реально складывалась следующая ситуация. Во-первых, ограничения, обязывавшие париев заниматься точно зафиксированными видами "низких" работ, практически обернулись для них гарантиями своеобразных монополий, которые обеспечивали им некоторые материальные выгоды. Во-вторых, отодвинутые, как считали феодальные власти, на самые задворки социальной и экономической жизни страны, группы париев в действительности играли все более заметную роль в процессе нормального функционирования всего хозяйственного механизма общества. Достаточно указать, например, на далеко не полный перечень занятий, доступных японским париям в XV в.: убой скота, кожевенное производство, некоторые виды строительного, кузнечного и горного дела, производство обуви, военного снаряжения (доспехов, колчанов, тетив и т. д.), изделий из бамбука, соломы, гончарных и фарфоровых, рытье колодцев, разбивка садов и парков, малярные, транспортные, дорожные и ирригационные работы33.
      Таким образом, японские парии практически оказались занятыми в разнообразных и важных сферах хозяйственной жизни страны и играли в них существенную роль. Столь большое многообразие в доступных им видах занятий убедительно свидетельствует о несостоятельности суждения о том, что единственной причиной образования явления "отверженности" в Японии послужили якобы лишь буддийские представления об "оскверненности грязью" смерти и крови.
      Низшие социальные группы страны сыграли также достаточно заметную роль и в развитии различных жанров простонародных представлений. Артистическая деятельность в условиях феодальной Японии считалась "недостойной", "низкой", и именно это сделало ее сравнительно доступной для париев34. В их среде постепенно сформировались постоянные, даже наследственные артистические труппы, специализировавшиеся в самых разных жанрах: танцах, пении, речитативном декламировании популярных сочинений, акробатике, жонглировании, кукольных представлениях, хождении по канату, дрессировке животных (в основном обезьян), показе фокусов, игре на музыкальных инструментах.
      В XV-XVI вв. завершился распад поместной, сёэнной системы: возникли крупные автономные владения, принадлежавшие новым феодальным сюзеренам, так называемым даймё. Процесс формирования этих владений сопровождался кровопролитными войнами между наиболее мощными даймё, которые привели к значительным политическим и социальным переменам, в том числе и в низших слоях общества. Прежние узы зависимости париев от владельцев сёэнов слабели. Вместо этого над ними устанавливалось более прочное и беспощадное господство со стороны усиливавшихся даймё. Стремясь упрочить свои экономические и военные позиции в длительной борьбе с враждебными феодалами, многие даймё создавали чаще всего в пределах или вблизи своих крепостей, городов особые поселки, куда по их приказу свозили париев из разных районов их владений. Жителей этих поселков прежде всего обязали удовлетворять военные потребности даймё: производить доспехи, конскую сбрую, колчаны, тетивы. Кроме того, им вменили в обязанность, причем в большем объеме, чем прежде, служить феодалам в качестве шпионов, доносчиков, охранников, тюремщиков и палачей. Они же должны были первыми отбивать нападения крестьян в случае их восстаний. Закрепление за париями подобных "полицейских" повинностей еще более углубило пропасть между ними и остальным населением. Наряду с этим неизменно сохранялись и их традиционные повинности.
      Новые поселения париев, называвшиеся бураку, пополнялись и за счет бродяг, нищих, провинившихся или разорившихся крестьян, ремесленников и торговцев35. Во время создания в XVI-XVII вв. большинства существующих до наших дней бураку в среде париев в полном соответствии с общими закономерностями развития страны усилился процесс классового расслоения. Многочисленные эдикты даймё, а также сегунов в период Токугава имели своей главной целью как можно дольше сохранить сословную разъединенность народа, изолированность буракумин. Были регламентированы разные стороны жизни париев и юридически закреплены те социальные традиции, которые просуществовали впоследствии сотни лет.
      3. Кто же они, японские парии?
      Чтобы попытаться ответить на этот вопрос, недостаточно ограничиться лишь общим рассмотрением современного положения буракумин и истории отдельных социальных групп, находившихся в условиях определенной изоляции от остального населения Японии. Для этого совершенно необходимо установить закономерности развития дискриминации, связывающие все данные группы в единое целое. В классовом обществе, где закрепляются социальное неравенство, сословный и классовый антагонизм, появляются на разных исторических стадиях социальные группы, в положении которых сказываются все противоречия, отрицательные черты существующей системы в наиболее концентрированном виде - эксплуатация, презрение и нетерпимость к угнетенным и их сегрегация. На дно общества могут быть отброшены группы, изолированные по самым разным признакам (расовому, национальному, религиозному и др.). В Японии такие признаки "не сработали": не оказалось достаточных объективных условий. Поэтому потребность феодального общества в подобных группах была реализована там особым способом.
      Существовавшие в феодальной Японии социальные группы, поставленные ниже остальных слоев общества, - бэ, сэммин, дзакко, томобэ, сандзё-но тами, каварамоно, эта, хинин, буракумин - в своей основе, несомненно, связаны между собой: на протяжении многовековой истории в их положении постепенно накапливались черты, которые и составили явление "отверженности". Не следует думать, что здесь существовала обязательная наследственная связь; что сэммин, например, - это обязательно потомки бэ, а предками каварамоно являлись только сэммин, хотя в какой-то мере такая связь также имела место. Скорее всего каждая новая модификация низших групп общества формировалась на базе уже сложившихся, характерных для положения прежних объединений, социальных и политических правовых норм, традиций и предрассудков. Даже самый факт неизбежности создания новых групп, после распада по каким-то причинам старых, свидетельствует об этой закономерности и связи. Если в глубокой древности формирование низших социальных объединений главным образом определялось волей знати и законоположениями властей, то с ХII-ХIII вв. оно все больше зависело от складывавшихся традиций и предрассудков. Последние, казалось, превращались в независимую общественную силу, которая способствовала формированию из низших социальных групп объединений "классических" париев. Сегрегация отверженных в Японии явилась закономерным результатом постепенной, многовековой трансформации низших социальных групп феодального общества, эволюционировавших в соответствии с его основными социальными принципами. В процессе этой эволюции некоторые особенности положения низших групп исчезали, но вместе с тем накапливались те черты, которые постепенно и составили комплекс "отверженности". А особую роль в этом отношении сыграли буддийские идеи "осквернения", освящавшие японский вариант сегрегации части населения страны.
      В связи с этим многие специфические черты развития подобного явления в Японии определялись тем, что "линия раздела... между сэммин и обычным народом не была точно определена, и, кроме того, мерка оценки ее не была неизменной"36. Это, например, такие специфические особенности, как последовательное возникновение на протяжении многовековой истории разных презираемых групп, заметно отличавшихся друг от друга; параллельное существование объединений, даже в какой-то степени противопоставленных друг другу по правам, экономическим возможностям и их социальным оценкам; обычная практика пополнения групп отверженных представителями "благородных" сословий, а при определенных условиях - право на переход париев в состав "народа". Несмотря на эту специфику, в японском обществе довольно четко определяются представители низших социальных групп - париев. Вначале это происходило благодаря юридическому закреплению социального размежевания, впоследствии традиции социального и политического остракизма, способствовавшие воспроизведению групп париев, определили новые способы внешнего выражения сегрегации: кожаные значки на одежде, ночные фонарики. Наконец, в наши дни внешние признаки для выделения буракумин почти исчезли, но возможностей для осуществления постоянной их изоляции осталось еще немало.
      Выясняя вопрос о происхождении "отверженности" в Японии, следует остановиться на роли буддийских догм об "оскверненности" в процессе формирования дискриминации. Эта роль, хотя и важная, часто несколько преувеличивается37. У нас нет оснований считать их единственным источником "отверженности". В действительности представления об "осквернении" живодерством существовали на Японских островах до того, как туда в VI-VII вв. проник буддизм38. Возможно, тогда они были связаны с тотемизмом отдельных родов39, но практически еще не влияли заметно на характер социальных отношений. После VII в. догмы буддизма в течение долгого времени также не оказывали сколько-нибудь значительного воздействия на идеологическое закрепление положения низших социальных групп. Лишь с XI-XII вв. с уменьшением эффективности правового барьера между "народом" и париями функцию инструмента в осуществлении сегрегации довольно успешно стали выполнять глубоко укоренившиеся в сознании широких народных масс буддийские представления об "осквернении". Эти представления освящали складывавшиеся социальные отношения. Между тем идея "осквернения" никогда не была источником и основным признаком сегрегации. Она просто "удачно" подошла к давно развивавшемуся в стране социальному процессу. Но ее роль нельзя и преуменьшать: формы "отверженности" в Японии в том виде, в каком они просуществовали в течение многих веков, складывались именно под влиянием соответствующих идей буддизма.
      Итак, правильнее всего считать японских париев закономерным продуктом своеобразной эволюции многих элементов феодального общества Японии на протяжении сотен лет. Проблема сегрегации париев - существенная и неотъемлемая часть истории Японии и ее современной действительности. Среди участников движения за освобождение буракумин в настоящее время ведутся ожесточенные споры относительно возможных способов решения данной проблемы. Прогрессивные силы страны высказываются в пользу значительных социально-экономических, политических и идейных перемен, без которых трудно будет устранить из жизни общества сохраняющееся в нем такое социальное зло, как сегрегация париев.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. На русском языке о них см.: Катаяма Сэн. Движение эта - мощный фактор революционной борьбы японского пролетариата. "Коммунистический Интернационал", 1923, N 26/29; Симадзаки Тосон. Нарушенный совет. М. - Л. 1931; Б. Горбатов. В Японии и на Филиппинах. М. 1953; 3. Я. Ханин. Из истории происхождения дискриминации в Японии. "Страны и народы Востока". Вып. VI. М. 1968; его же. Проблема сэммин и ее изучение. "История, культура, языки народов Востока". М. 1970.
      2. Об этом можно судить, например, по следующему отрывку из официального заявления, помещенного в газете "Фукуре симпо" вскоре после принятия в 1889 г. первой конституции: "Есть люди, которые говорят о том, что необходимо расширить права син хэймин (новых граждан - так с 1871 г. после формальной отмены сегрегации стали называть париев. - 3. X.). Однако мы совершенно не понимаем, какие их права нам следует расширить. Они и так уже стали равными со всеми и вместе с нами, со всем народом пользуются всеми правами и свободами. По второй статье конституции и им предоставлены все права и свободы, личные и имущественные. И в этом они ни на волосок не отличаются от нас. Более того, в законодательстве всей структуры нашей Японской империи вы не найдете и следа ущемления их прав или ограничения их свобод" (цит. по: "Бураку мондай сэмина". (Семинар по проблемам бураку"). Т. IV. Киото. 1969, стр. 29). По существу, эта точка зрения властей осталась неизменной и поныне, хотя и в новой конституции, принятой после второй мировой войны, оказалось необходимым в качестве актуальной задачи подчеркнуть запрет всякой сословной дискриминации (ст. 14,18 и 22 конституции) (см. "Современная Япония". М. 1968, стр. 502 - 503).
      3. Буракумин - жители бураку (поселков).
      4. Разумеется, невозможно описать бесконечное множество ситуаций, в которых подчеркивается "неполноценность" жителей бураку.
      5. 1 тан приблизительно равен 0,1 га.
      6. Иноуэ Киёси. Бураку мондай-но кэнкю. (Изучение проблем бураку). Киото. 1965. Приложение, стр. 24.
      7. 1 тё приблизительно равен 1 га. "Современная японская деревня". Сборник. М. 1964, стр. 39.
      8. "Труд", 11. V. 1969. стр. 129
      9. Ватанабэ Хироси. Микайхо бураку-но ситэки кэнкю. (Исследование истории не освобожденных поселков). Токио. 1963, стр. 4;Тодзё Такаси. Бураку си-но кадай. (Проблемы истории бураку). "Бураку мондай сэмина". Т. II. Киото. 1969, стр. 25; "Коннити-но бураку мондай". ("Проблемы бураку сегодня"). Токио. 1969, стр. 9 - 10.
      10. Наканиси Гию. Бураку кайхо ундо-но гэндзё. (Современное состояние движения за освобождение бураку). "Бураку мондай кэнкю", 1963, N 9 (т. 14), стр. 8-9.
      11. Например, изданный в августе 1871 г. закон об отмене сегрегации японских париев практически мало что изменил в положении жителей бураку.
      12. В период Токугава жителей бураку обязывали носить одежду особых расцветок, значки из кожи, определенные прически. Собственно, и сейчас эта традиция в какой-то мере сохраняется: например, защитные каски особых расцветок для рабочих - буракумин, о которых уже шла речь.
      13. Рассуждения "Раз вы буракумин, значит, вы все плохи" они противопоставляют свое суждение: "Хотя мы и буракумин, мы ничем не хуже вас". В период подъема освободительного движения париев Общество уравнения (Суйхэйся) не раз обращалось с призывом: "Не стыдитесь того, что вы буракумин!", "Гордитесь тем, что вы буракумин!". ("Бураку мондай сэмина". Т. IV, стр. 74).
      14. О некоторых аспектах этой дискуссии см.: Уэда Масааки. Иваюру дзинруй кигэн сэцу-но кэнто. (Обзор так называемых антропологических теорий происхождения). "Бураку мондай сэмина". Т. II, стр. 56 - 71; Ватанабэ Хироси. Указ, соч., стр. 1 - 24.
      15. Хаясия Тацусабуро, ёкои Киёси. Рэкисигаку ва бураку мондай то до торикунда ка? (Как историография рассматривала проблему бураку?). "Бураку", N174 (5), стр. 5.
      16. Б. Ф. Поршнев. Социальная психология и история. М. 1966, стр. 81 - 82.
      17. Н. И. Конрад. Лекции по истории Японии. Ч. I. (Древняя история). М. 1937, стр. 18.
      18. С. А. Арутюнов. Этническая история Японии на рубеже нашей эры. "Восточноазиатский этнографический сборник". М. 1961, стр. 149.
      19. "Бураку си-ни кан-суру соготэки кэнкю". ("Комплексное изучение истории Японии"). Т. I. Токио. 1955, стр. 17.
      20. Ким Бусик. Самкук Саги. (Исторические записи трех государств). М. 1959; Н. И. Конрад. Указ, соч., стр. 31, 48.
      21. Суждения об иноземных истоках дискриминации париев в Японии высказывали историки XVII-XIX вв., а также некоторые современные исследователи проблемы, например, проф. Татикава Сэйдзиро. (Критический анализ подобных теорий см.: Ватанабэ Хироси. Указ, соч., стр. 6).
      22. В Китае и Корее ремесленники в ту эпоху имели чрезвычайно низкий социальный статус (см. 3. Г. Лапина. К вопросу о традициях в экономических учениях китайского средневековья. "Народы Азии и Африки", 1969, N 4, стр. 58 - 59).
      23. Н. И. Конрад. Указ, соч., стр. 62.
      24. Китаяма Мофу, Нарамото Тацуя, Фудзитани Тосио, Хаясия Тацусабуро, Иноуэ Киёси. Бураку-но рэкиси то кайхо ундо. (История и освободительное движение бураку). Киото. 1956, стр. 11.
      25. Иноуэ Киёси, Китахара Тайсаку. Бураку-но рэкиси. (История бураку). Токио. 1960, стр. 26.
      26. Уэда Масааки, Харада Томохико. Бураку-но рэкиси. (История бураку). Т. 1. Киото. 1960, стр. 26.
      27. Сакота Есикадзу. Дзинкэн-но рэкиси. (История прав человека). Киото. 1965, стр. 23.
      28. Китаяма Мофу, Нарамото Тацуяидр. Указ, соч., стр. 32.
      29. Там же, стр. 70.
      30. В некоторых материалах встречается такая характеристика представителей этого сословия: "Они не люди", "из людей они самые низкие..., они поедают мясо убитых коров и лошадей" (цит. по: Уэда Масааки, Харада Томохико. Указ, соч., стр. 54.)
      31. "Нингэн мина кёдай". ("Все люди-братья"). Киото. 1965, стр. 106.
      32. Ямамото Нобору. Бураку сабэцу-но сякайгакутэки кэнкю. (Социологическое исследование дискриминации бураку). Киото. 1966, стр. 21.
      33. Уэда Масааки, Харада Томохико. Указ, соч., стр. 48 - 49.
      34. В средневековой Японии термин "каварамоно" воспринимался как синоним слова "артист" (В. Н. Chamberlain. Things Japanese. Tokyo. 1905, p. 150).
      35. Уэда Масааки, Харада Томохико, Фудзитани Тосио, Наканиси Есио. Бураку-но рэкиси то кайхо ундо. (История и освободительное движение бураку). Киото. 1965, стр. 84.
      36. J. В. Cornell. "Caste" injapanese Social Stratification: A Theory and Case. "Monumenta Nipponicca". Vol. XXV, 1970, pp. 117 -118.
      37. Буддийским догмам обычно отводится в этом процессе решающая роль (см., например, БСЭ. Т. 49. Изд. 2-е, стр. 231).
      38. См. упоминания об этом в древнейших молитвословиях - норито ("Литература Китая и Японии". М. 1935, стр. 17, 25, 26).
      39. Н. И. Конрад. Указ, соч., стр. 13.
    • Назаров В. Д. "Псковское сидение"
      Автор: Saygo
      Назаров В. Д. "Псковское сидение" // Вопросы истории. - 1971. - № 5. - С. 112-122.
      1. На исходе Ливонской войны
      Героическая оборона Пскова русскими войсками и жителями города от армии Стефана Батория явилась последним аккордом противоборства России и Речи Посполитой в Ливонской войне. Эта война, длившаяся с 1558 г. до 1583 г., была крупнейшим конфликтом, втянувшим в себя фактически все государства Восточной, а отчасти и Центральной Европы. Объективные предпосылки борьбы России за выход к Балтийскому морю коренились в потребностях ее социально-экономического развития. Русскому государству было жизненно необходимо наладить постоянные хозяйственные, политические и культурные связи со странами Западной Европы. Прогрессивное значение Ливонской войны определялось не только объективными потребностями дальнейшего развития России. Она соответствовала также национальным чаяниям латышского и эстонского народов, задавленных тяжелейшим гнетом немецких феодалов. Не случайно первые годы военных действий сопровождались массовыми вооруженными выступлениями латышских и эстонских крестьян против своих светских и церковных господ1. Это в определенной степени способствовало победам русского оружия. Когда в 1561 г. под ударами русского войска Ливонский орден распался, в вооруженный конфликт из-за прибалтийских земель вмешались Великое княжество Литовское, за спиной которого стояла соединенная с ним Люблинской унией Польша (в 1569 г. произошло их объединение в одно государство - Речь Посполитую), Швеция и Дания. При глубокой противоречивости интересов общим моментом в политике этих государств было стремление лишить Россию связи с Западной Европой через Балтийское море.
      На заключительном этапе Ливонской войны, особенно к моменту окончания кампании 1577 г., когда почти вся Ливония к северу от Западной Двины (за исключением Риги и Ревеля) подпала под власть Русского государства, цель многотрудной войны, казалось, была близка к осуществлению. Оставалось только дипломатически закрепить достигнутые результаты. Однако русско-польские переговоры в Москве закончились, по сути дела, провалом. Новый польский король Стефан Баторий усиленно готовился к военным действиям. То же делала и Швеция, стремившаяся закрепить за собой Эстляндию. Соотношение борющихся сторон складывалось явно не в пользу России. К тому же внутренние ресурсы страны были в сильнейшей степени истощены длительной войной, опустошительными набегами крымских татар2, событиями, связанными с опричниной, а также рядом эпидемий и неурожаев, имевших место в 60 - 70-е годы XVI века. Запустели многие северные волости. Хозяйственная разруха поразила подавляющую часть областей страны и в первую очередь наиболее развитые центральные и западные районы3.
      В таких тяжелейших внутренних и внешнеполитических условиях находилась страна накануне 1579 г., когда начались походы Батория в пределы России. Апогеем народного сопротивления захватническим, далеко шедшим планам польского короля стала оборона Пскова. Но весьма ощутительные удары были нанесены армии Батория - одной из лучших в Европе того времени - уже в кампаниях 1579 и 1580 гг., когда гарнизоны ряда русских крепостей своим упорным сопротивлением не только нанесли королевским войскам значительный урон, но и подорвали их моральный дух. В ходе обороны этих крепостей закалялась решимость русских воинских людей и горожан бескомпромиссно бороться с захватчиками и вырабатывались и совершенствовались тактика оборонительной войны и методы защиты крепостей.
      Возобновляя в 1579 г. активные военные действия, Баторий помышлял не только о возврате Речи Посполитой Ливонии; в его планы входило отторжение многих пограничных русских районов, а в более отдаленной перспективе - поход на Москву5. Идя на столь решительное столкновение, талантливый и опытный полководец Баторий хорошо понимал всю сложность вооруженной борьбы даже с истощенной Россией, на территорию которой он решил перенести военные действия. Поэтому им была предпринята тщательная подготовка к новому этапу войны. В русской народной песне "Оборона Пскова" говорится, что "копил-то король, копил силушку, копил-то он... двенадцать лет, накопил-то он силушки - сметы нет, много, сметы нет, сорок тысяч полков"6. Это, конечно, поэтическое преувеличение, но в песне верно подмечен беспрецедентный размах этой подготовки. Сейм вотировал небывалые по своим размерам налоги на военные нужды. В Венгрии и Германии представители короля вербовали наемную профессиональную пехоту, в Вильнюсе на специальном заводе производилась в массовом для того времени количестве артиллерия. Были предприняты также меры по мобилизации магнатских и шляхетских отрядов Польши и Литвы.



      Столь тщательная подготовка к походу и тяжелое внутреннее положение России, казалось, сулили Баторию скорый и полный успех. К тому же дворяне Ивана IV в значительной своей части не желали более нести тяготы бранной службы с запустевших поместий и вотчин. Неявка на службу, самовольный отъезд с театра военных действий, а нередко и просто бегство с поля боя стали распространенным явлением. Укрепления и гарнизоны русских пограничных крепостей не представлялись Баторию непреодолимым препятствием. Но расчеты польского короля не оправдались.
      В качестве главной цели своего первого похода польский король определил Полоцк. 11 августа 1579 г. основные силы его армии сосредоточились под стенами города. Отлично экипированному и снаряженному 16-тысячному войску Речи Посполитой противостоял 6-тысячный гарнизон Полоцка. Из лагеря короля рассылались грамоты, адресованные "князьям, боярам, духовным, наместникам, воеводам, дворянам, головам, детям боярским, ротмистрам, десятникам, городовым и волостным приказщикам и всему народу (различных княжеств и земель) и всем людям Пятигорским, Черкасским, Нагайским, Казанским, Астраханским, казакам донским". В них король утверждал, что он не стремится проливать кровь подданных Ивана IV, а намерен со "святой помощью бога" освободить их от жестокосердного правителя и дать им "свободы и права"7. Однако эти воззвания не произвели впечатления. На предложение о сдаче гарнизон Полоцка гордо отвечал, что ключи от города находятся у царя, а потому пусть король сам попытается отворить ворота крепости, если только ему удастся это сделать.
      Несмотря на почти трехкратное превосходство в силах, осада Полоцка затянулась. Удачное начало - взятие части города - сменилось безуспешными попытками разрушить или поджечь стены главного оборонительного сооружения, Высокого замка. Немало пехотинцев Батория пало под стенами Полоцка. Не давала результата и военная новинка - обстрел деревянных укреплений калеными ядрами. Возникавшие пожары тушились защитниками города. Историограф короля, секретарь канцлера Я. Замойского Р. Гейденштейн с изумлением писал о том, как войска и жители Полоцка боролись с пожарами: "Когда затем со всех сторон против крепости и ее башен направлены были выстрелы наших орудий, то произошло нечто, достойное удивления: многие решались спускаться на канатах за стены и лили воду, подаваемую им другими, свешиваясь с более высокого места для того, чтобы потушить огонь, приближавшийся извне; после того как эти погибли под хорошо направленными выстрелами наших пушек, то, несмотря и на это, всегда находились люди, подражавшие доблести предшественников в презрении смерти и заступали место убитых"8.
      Неоднократные приступы отражались гарнизоном с большими потерями для осаждавших. При сохранившихся крепостных сооружениях и боевом духе защитников штурм сулил вполне вероятную неудачу, что было бы гибельно для похода в целом. Поэтому король продолжал уповать на поджог крепости. К тому же дожди сменились ясной ветреной погодой. 29 августа осаждавшим удалось поджечь одну из башен замка. Пожар, продолжавшийся почти целый день, разрушил значительную часть крепостной стены. Венгерские наемники-пехотинцы бросились на штурм, но принуждены были огнем из крепости к отступлению: за прогоревшей стеной возвышался возведенный за несколько часов земляной вал, укрепленный артиллерией. Отступление штурмовавших город было беспорядочным, и защитники крепости произвели энергичную вылазку, нанеся большой урон пехоте Батория. Только вмешательство польской конницы спасло этот передовой отряд от полного разгрома. Интенсивному обстрелу с самой высокой башни замка подверглись исходные позиции осаждавших. Меткий выстрел чуть не оборвал честолюбивые замыслы Батория в самом начале кампании: один из всадников, находившийся рядом с ним, был убит ядром. На вторичное предложение короля о сдаче русский гарнизон вновь ответил отказом. Но к вечеру 30 августа ситуация резко изменилась: новый поджог вызвал пожар огромной силы, свирепствовавший всю ночь и утро. Дальнейшее сопротивление стало невозможным. Днем 31 августа Полоцк пал и подвергся опустошительному грабежу9. Баторий, памятуя, очевидно, о своих обещаниях, предложил гарнизону и жителям Полоцка возвращение в Россию или переход в его подданство. К его удивлению, большая часть "избрала возвращение в отечество"10.
      Захват Полоцка сказался на положении других крепостей. Долго сопротивлявшийся гарнизон Туровли в начале сентября покинул ее, а в середине того же месяца после ожесточенного сражения пал Сокол. Осаждавший его корпус гетмана Мелецкого понес огромные потери11. Силы армии Батория были основательно истощены, и 17 сентября король в сопровождении некоторой части войск направился в Литву. В своем эдикте о молебствовании по случаю взятия Полоцка Баторий вынужден был признать, что "москвитяне... доказали своей энергией и усердием, что в деле защиты крепостей они превосходят все прочие народы"12.
      Однако от своих планов король не отказался и поэтому пытался всеми способами пополнить свои военные силы и материальные ресурсы, подорванные во время похода 1579 года. Пропагандистская шумиха, поднятая вокруг взятия Полоцка, способствовала тому, что сейм вновь высказался за сбор военных налогов в прежних размерах. Но поступление их шло очень медленно. На помощь пришла римская курия, поделившаяся ради будущих побед над "московитами" значительной частью своих доходов с Речи Посполитой. Гораздо интенсивнее велся набор наемников. "Многие из тех, кто был в первом походе, - писал по этому поводу Р. Гейденштейн, - теперь слишком ясно представляли себе все тягости столь отдаленной службы и потому очень неохотно многие записывались в нее"13.
      Целью нового похода в глубь северо-западных русских земель летом 1580 г. Баторий избрал Великие Луки, находившиеся, по мнению королевских советников, "как бы в предсердии Московского княжества и представлявшие пункт, удобный для нападения на другие области, на какие только угодно будет потом направиться". Кроме того, захват этого города частично прерывал коммуникации русской армии с ливонскими крепостями. 27 августа армия Батория, насчитывавшая более 35 тыс. человек, подошла к Великим Лукам. Осада города (его гарнизон составлял около 6 тыс. человек), хотя и продолжалась недолго, отличалась большим ожесточением. После многочасового артиллерийского обстрела, начавшегося утром 1 сентября, отряды венгерских наемников и польские роты шляхтичей устремились на приступ. Градом ядер и пуль, камней и бревен осажденные отбили этот натиск. Попытки поджечь деревянные стены калеными ядрами также не принесли успеха: русские воины обложили стены толстым слоем дерна, в который эти ядра зарывались. На следующий день королевское войско попробовало поджечь укрепления с помощью специальных зажигальщиков, однако и эта мера не дала результата, ибо начавшийся было пожар защитники крепости сумели быстро потушить. 3 сентября, продолжая интенсивный артиллерийский обстрел крепости, польские войска Батория предприняли новый штурм. Окончился он для них плачевно. Только к вечеру 4 сентября были подожжены крепостные сооружения. Вспыхнул пожар, который, казалось, невозможно было дотушить. Но благодаря энергии осажденных и начавшемуся дождю пожар был ликвидирован. Новые попытки польских войск поджечь стену эффекта не давали: огонь едва тлел. Лишь к середине ночи изменение погоды сделало свое дело. К утру большая часть стен пылала. Дальнейшее сопротивление стало невозможным. Поверив обещаниям короля о сохранении жизни, русские ратники и мирные жители стали выходить из города14. Но их ждала тяжелая участь. Участник событий польский шляхтич Л. Дзялынский писал: "Затем наши учинили позорное и великое убийство, мстя за всех своих, сколько их прежде погибло, при этом ни к чему не было уважения, убивали как старых, так и молодых, девиц и детей - всех убивали"15.
      В конце сентября, после более чем месячной осады, войска Батория заняли небольшую крепость Невель. После упорнейшего сопротивления 12 октября было захвачено Озерище. Огромные потери понесла армия Батория и при начавшейся 5 октября осаде Заволочья, островной крепости. Гарнизон ее сдался лишь 23 октября, лишившись в результате длительного обстрела почти всех оборонительных сооружений.
      Поход 1580 г., кончившийся, казалось бы, успешно для Батория, выявил всю сложность продолжения "московской войны". Потери в людях были непомерно велики. Захват только небольшой части пограничных крепостей России потребовал огромного напряжения сил и ресурсов всей Речи Посполитой. Широкие круги шляхты и магнатов были недовольны и тяготами столь опасной военной службы и налогами. На сейме 1581 г. депутация земских послов заявила королю, что "шляхта и в особенности ее крестьяне... до того изнурены поборами, что едва ли будут в состоянии перенести еще большие"16. Только под большим нажимом сейм подтвердил сбор налогов на войну, но сделал это в последний раз - королю предлагалось окончить ее предстоящим походом 1581 года. Баторий в который уже раз отверг мирные предложения Ивана IV, выдвинув явно неприемлемые претензии. Предварительным условием начала переговоров о мире он считал уступку Россией всей Ливонии. О дальнейших планах короля можно было лишь догадываться: речь шла о захваченных им крепостях и районах, а также Смоленске, Северщине, Пскове и Новгороде. Кроме того, он настаивал на уплате огромной суммы военных издержек в размере 400 тыс. злотых. Все это свидетельствовало о том, что Баторий не расстался еще окончательно с надеждой достигнуть желаемого военным путем. Безрезультатные переговоры тянулись до лета 1581 г., когда начался третий поход короля в глубь России. Наступал решающий момент заключительного этапа Ливонской войны. Но планам короля и на этот раз не суждено было сбыться - их перечеркнули героические защитники Пскова.
      2. Страж России
      Роль защитника русских земель была Пскову по плечу. Начиная с первой трети XIII в., со времени все нараставшей агрессии немецких феодалов в Восточной Европе, Псков оставался первым и важнейшим звеном обороны не только новгородских, но всех северо-восточных русских земель и княжеств. Много раз захлебывались под его стенами походы немецких рыцарей. Еще в XI в. этот город стал мощной крепостью. За пять столетий, прошедших с того времени, значительно вырос экономический потенциал города, увеличилось его население, стали иными военная техника и методы ведения войн. Сообразно этим изменениям совершенствовались оборонительные укрепления, трудом и средствами псковских жителей перестраивались старые и воздвигались новые сооружения.
      К 1581 г. Псков являлся первоклассной по тем временам крепостью. Система его каменных укреплений состояла из трех поясов. Внутренний замок, Кром, находился на обрывистом мысу при слиянии рек Псковы и Великой. Его наиболее уязвимая южная сторона защищалась особо мощными каменными стенами, получившими название Персей, или Першей. Следующий пояс каменных (с 70-х годов XIV в.) стен окружал так называемый Средний город. Наконец, во второй половине XV в. возникает третья линия стен, первоначально деревянных, а затем каменных, охватившая как основную территорию посада между Великой и Псковой, так и Запсковье и получившая название Окольного города. В конце XV - первой трети XVI в. воздвигаются мощные башни на наиболее опасных участках (в Запсковье - Варлаамовская, в северо-западном углу крепости - Гремячья, крайняя к р. Пскове; в стенах Окольного города - Покровская, крайняя юго-западная у р. Великой, Свинусская, или Свиноборская, соседняя с Покровской, Великая и т. д.). Река Пскова перекрывается решетками. Для борьбы с подкопами крепость снабжается так называемыми "слухами" - контрминными подземными сводчатыми галереями, выведенными за линию стен. Важнейшие воротные башни дополнительно укрепляются мощными захабами - оборонительными сооружениями у стен и небольшими башнями различной конфигурации, затруднявшими доступ к воротам. Стены общей протяженностью в 9 км имели высоту в 8 - 9 м, а на некоторых участках и выше, и отличались толщиной (от 4,5 до 5 с лишним метров), что отчасти объяснялось качеством строительного материала: оборонительные сооружения Пскова делались из местного, рыхлого и непрочного плиточного известняка. О мощности башен можно судить по размерам пятиярусной Покровской башни. Ее общая высота составляла чуть более 40 м, толщина стен внизу достигала 6 м, в окружности она имела около 90 м, основание и нижний этаж башни были вырублены прямо в скале. Остальные башни Пскова, а всего их насчитывалось 39, хотя и не были столь грандиозными, производили на современников весьма внушительное впечатление. Стены Окольного города опоясывались широким и глубоким рвом. Кроме того, доступ к городу с севера и юга затруднялся болотистой местностью.
      По мнению англичанина Д. Флетчера, во всем Русском государстве есть четыре крепости, которые "построены весьма хорошо и могут выдержать всякую осаду, так что их почитают даже неприступными". Среди них на втором после Смоленска месте указан Псков17. Поляк Я. Пиотровский, участник псковского похода Батория, писал в своем дневнике: "Мы уже в миле от Пскова... Любуемся Псковом. Господи, какой большой город! Точно Париж!"18. Оборонительный потенциал Пскова не исчерпывался его собственными укреплениями. В XVI в. псковские земли и подступы к Пскову прикрывались несколькими каменными крепостями. На западе это были Псково-Печерский монастырь и Изборск; на юге - Остров, расположенный на острове посреди р. Великой; на севере - Гдов.
      Избирая целью своего похода Псков, Баторий руководствовался несколькими соображениями. Во-первых, завоевание этого города практически почти полностью отрезало от России ее гарнизоны в ливонских крепостях. Во-вторых, интервентам открывались возможности дальнейших действий в глубине России как против Новгорода, обветшавшие укрепления которого не представляли серьезной преграды, так и против областей, примыкавших к смоленско-московской дороге. В-третьих, захват Пскова сулил богатую военную добычу, так как город был транзитным пунктом снабжения крепостей в Ливонии и переброски товаров с запада, прибывавших через Нарву. Наконец, Псков - один из крупнейших торговых центров Русского государства - манил короля, финансовые дела которого обстояли совсем не блестяще, как богатая добыча. По данным Д. Флетчера, в конце 80-х годов XVI в. Псков платил одних торговых пошлин 12 тыс, рублей19.
      Направление нового удара королевских войск стало ясным еще в конце 1580 года. Во главе псковского гарнизона Иван IV поставил искусных и храбрых воевод. Фактически первым воеводой был князь Иван Петрович Шуйский, который, по словам р. Гейденштейна, "пользовался у царя большим уважением по своему уму". Номинально же возглавлял оборону его двоюродный брат - князь В. Ф. Скопин-Шуйский. В крепости непрерывно велись работы по ремонту оборонительных сооружений, сюда свозились боеприпасы и продовольствие, стягивались стрелецкие приказы и артиллерия. Незадолго до начала военных действий Иван IV вызвал в Москву И. П. Шуйского, на которого возложил личную ответственность за исход обороны. По словам автора "Повести о прихожении Стефана Батория на град Псков", царь заявил воеводе: "На тебе... на едином подобает всее тое службе спытати и поиску, неже на иных товарыщов твоих и воеводах", - и заставил поклясться Шуйского в Успенском соборе, что ему "седети во осаде крепко... и битися... за Псков град и без всякого порока с литвою, даже до смерти". По приказу царя, после возвращения И. П. Шуйского в крепость, к новому крестному целованию ("битися с литвою до смерти безо всякие хитрости") были приведены все воинские люди и жители Пскова20. Значительные силы русских войск были сконцентрированы в ближайших от Пскова крепостях, имея задачей нарушать коммуникации противника и истреблять его отдельные отряды. Летом 1581 г. подготовка к отражению армии Батория шла в Пскове и всей его округе полным ходом.
      В конце июня русские войска начали роенные действия, совершив набег на оршанские, шкловские и могилевские земли. Известие об этом сильно встревожило Батория, армия которого только еще собиралась в поход. Но вполне оправданный отвлекающий маневр русской армии не был доведен до конца, так что на дальнейшем ходе кампании этот эпизод фактически не отразился. В начале августа в Заволочье сосредоточилась вся армия Батория. Она насчитывала не менее 50 тыс. человек, а по данным "Повести", видимо, преувеличенным, - даже 100 тысяч. Ей противостоял гарнизон, состоявший из 2 500 стрельцов, 500 казаков и 1 000 конных дворян. Кроме того, поляки считали, что в крепости находится 12 тыс. жителей, способных к ношению оружия и защите города21. На защиту родной земли поднялось все население Псковщины.
      Непосредственно движение к Пскову из Воронеча началось 13 августа, а под следующим числом Пиотровский делает весьма знаменательную запись: "Русские схватили 2 пахолков (слуг. - В. Н.)... Здесь не очень безопасно ездить; даже между русскими, присягавшими нам, попадаются многие, которые стараются мстить за разорение, как могут". 16 августа он радуется тому, что войска вступили в "веселую и плодородную страну", но "что пользы от этого? Везде пусто, мало жителей, между тем повсюду деревни"22. С жителями Псковской земли солдаты Батория встретились как с ее защитниками на стенах крепостей, в лесах и на дорогах, где уничтожались отряды захватчиков.
      17 августа корпус Я. Замойского, назначенного Баторием великим гетманом, осадил Остров. Против ожидания крепость пала довольно быстро: усиленная бомбардировка сильно разрушила ее стены, так что дальнейшее сопротивление гарнизона в 300 человек стало невозможным. Пока основные силы Батория в течение четырех дней штурмовали Остров, передовые их отряды 18 августа появились под Псковом. В этот день были сожжены последние дома посада на Завеличье. На стенах и башнях города расставлялась артиллерия. Воеводы распределили между собой участки обороны Окольного города. 20 августа под Псков прибыл авангардный отряд армии Батория, а 24 - 26 августа основные ее силы во главе с королем уже оказались под стенами города. 27 августа Баторий направил осажденным грамоту с предложением о сдаче. Грамота была оставлена без ответа23. Началась пятимесячная (если считать до 17 января 1582 г., когда в Пскове стало известно о подписании Ям-Запольского перемирия) героическая оборона Пскова.
      3. Осада
      Уже первые действия королевских войск сопровождались крупными их потерями. Обход крепости отрядами армии Батория происходил под яростным огнем артиллерии, который "многие полки возмути и многих людей у них нарядом прибив". Оказалась неудачной попытка короля поставить свой лагерь на новгородской дороге у р. Псковы: ночью русские пушкари обстреляли уже подготовленное место из "большово наряду", отчего, по сведениям польских пленных, "многих панов добрых туто побили"24. Пришлось перенести лагерь к югу и подальше от крепости. 1 сентября началось рытье противником траншей и окопов, направленных к Покровской, Свиноборской башням и Великим воротам, а на следующий день - установка двойных туров. 4 сентября королевская пехота приступила к установке батарей и закончила работы за два дня. Две батареи находились на правом берегу Великой и были направлены против Свиноборской и Покровской башен; третья, державшая под огнем ту же Покровскую башню, располагалась напротив нее, в Завеличье.
      Свои осадные маневры армия Батория вынуждена была вести днем и ночью под непрерывным обстрелом русской артиллерии. Пиотровский с удивлением отмечал силу огня из города и большие размеры ядер. В его дневнике ощущается постепенное нарастание пессимистических ноток. Под 2 сентября он записал: "Нужно усердно молить бога, чтобы он нам помог, потому что без его милости и помощи нам не получить здесь хорошей добычи. Не так крепки стены, как твердость и способность обороняться, большая осторожность и немалый достаток орудий, пороху, пуль...". Через день Пиотровский отмечал: "Слышен между прочим постоянный стук топоров; надо полагать не к добру для нас! Признаться велика будет милость божия, если сделаем себе что-нибудь на радость: не поможет он, так нам не по силам взять такой город"25. Он был по-своему прав: защитники Пскова на направлении предполагаемого удара армии Батория воздвигали дополнительные укрепления. 7 сентября начался двухдневный интенсивный обстрел крепости. В огромных клубах пыли скрылись обстреливаемые участки. Известняк не выдержал. Значительная часть стен, Покровская и Свиноборская башни были сильно разрушены, и защитникам гарнизона пришлось убрать оттуда пушки. Несколько проломов открыли доступ в город. Еще перед полднем 8 сентября отборные части немецких и венгерских наемников и добровольцев из польской шляхетской конницы (в спешенном строю) стали готовиться к приступу. После полудня под прикрытием сильного огня штурмовые отряды ринулись к крепости.
      Первыми ворвались в Покровскую башню венгерские и немецкие наемники, а четверть часа спустя польские роты заняли Свиноборскую башню. На них появились королевские стяги. Заняв проломы в стене и башнях, часть штурмующих устремилась на стены, а другая намеревалась ворваться в город. Но не тут-то было. По призывному звону осадного колокола у церкви Василия на Горке на защиту города встало все его население. И хотя путь в Псков уже не прикрывался никакими сооружениями, ибо было заложено только основание деревянной стены, внизу обвала с городских стен захватчиков встретила живая преграда защитников Пскова. На отряды Батория обрушился град пуль и камней с соседних участков стен и башен. Попытка огнем расчистить путь в город была безуспешной: на место каждого убитого или тяжело раненного вставало двое новых русских воинов, а легко раненные поля битвы вообще не покидали. Ожесточенный бой продолжался уже несколько часов, когда русским пушкарям метким выстрелом удалось обрушить крышу и верхний ярус Свиноборской башни на головы польских шляхтичей. Одновременно псковские ратники подожгли ее порохом снизу, вынудив к поспешному отступлению "высокогорделивых... приближных дворян, яже у короля выпрошалися напред во Псков выйти и короля срести и государевых бояр и воевод связаны пред короля привести". Большинство из этого отряда встретило там свою смерть. Телами их были забиты башня, пролом и ров. Правда, положение крепости оставалось критическим: наемники-пехотинцы упорно держались в Покровской башне, нанося защитникам Пскова огромные потери. В этот момент на помощь русским ратникам пришли женщины, "оставивши немощи женские и в мужескую оболокшеся крепость". Одни из них, "младыя и сверстныя, крепкие телесы", с оружием в руках приняли участие в бою. Другие, "старые... и немощныя плотию", подносили боеприпасы, камни, воду для утомленных воинов. Наконец, поджогом нижних ярусов башни и яростной контратакой защитники крепости выбили последние штурмовые отряды, "паки очисти... псковская стена от скверных литовских ног".
      Наступил вечер. Настроения в Пскове и в лагере Батория были диаметрально противоположными. В городе, несмотря на большие потери, царила радость победы, а в королевском стане до полуночи тянулась мимо Батория процессия: выносили с поля боя раненых и тела убитых. По польским источникам, погибло более 500 человек (цифра, видимо, сильно занижена, так как в королевском лагере запретили говорить об этом; по данным "Повести", было убито около 5 тыс.), число же раненых было в несколько раз большим. Их было так много, что, по словам Пиотровского, "у нас и фельдшеров столько нет, чтобы ходить за ними". В течение нескольких недель умирали тяжело раненные при первом штурме26.
      Однако более всего тревожила Батория нехватка пороха. Почти все его запасы были израсходованы 7 и 8 сентября. Немалые надежды возлагались на подвоз пороха, за которым послали в Ригу, и на подкопы. Через три дня начались подрывные работы. Все помыслы постепенно деморализовавшейся королевской армии были связаны с ними. Тем большее разочарование ожидало ее: 17 сентября из перехваченных грамот из Пскова стало ясно, что русские воеводы через пленных осведомлены о ведущихся подкопах. Но особенно ценные данные о направлении и числе подкопов сообщил бывший полоцкий стрелец Игнат, бежавший в город из королевского лагеря. В ночь на 24 сентября были взорваны подкопы, начинавшиеся от окопов венгерских наемников. 27 сентября защитники крепости уничтожили еще один подкоп. Остальные (их, по свидетельству "Повести", было девять) или завалились, или уперлись в скальный грунт27.
      Настроение в стане Батория с каждым днем становилось все тревожнее. Почувствовав силу защитников Пскова и прочность его укреплений, польский наблюдатель резонно замечает, что далее пролом и захват Окольного города мало что решат, ибо "в городе еще две отдельные крепости, защищенные стенами и башнями, на которых довольно орудий: их нам также придется проламывать и брать". Эта перспектива рождает у него поразительное сравнение: "Мне кажется, что мы с мотыгой пускаемся на солнце"28. С середины сентября королевские войска все сильнее начинают ощущать удары партизан и русских полевых отрядов. 18 сентября под Порховом было разбито несколько обозов. Через четыре дня стало известно о гибели в разных местах королевских наемников, в том числе 300 казаков и 100 чел. из отряда князя Пронского. К концу месяца в лагере Батория не хватало "ни сена, ни овса, ни другого продовольствия". С большой опасностью отряды фуражиров доставали продукты за 10 миль от стоянки, а через 20 дней расстояние увеличилось до 15 миль29. Среди пехотинцев, особенно сильно страдавших от голода и непогоды, поднялся сильный ропот. Литовская знать открыто заявляла о скором отъезде с театра военных действий. Когда же 4 октября ударили первые морозы ("вдруг пошел снег с вьюгой и настал страшный холод"), дело в лагере дошло до драк за одежду, дрова, жилища. Ко всему прочему 7 октября в Псков с небольшими потерями прорвался отряд стрельцов в несколько сот человек. Баторий приказал усилить осадные заслоны с северной стороны крепости и сторожевые караулы вокруг нее, В королевской армии началось дезертирство. Пользуясь этим, русский гарнизон усилил вылазки, в ходе которых наносил врагу ощутимые потери.
      19 октября у Батория состоялся тайный военный совет. Безрадостные перспективы были очевидны для всех. По словам Пиотровского, "конница и пехота мрет в окопах от холоду и голоду", пороха почти нет. Одни предлагали авантюрный план всеобщего штурма города. Другие предпочитали совсем снять осаду, расположив войско на зимних квартирах в других городах. Многие же литовские паны заявили, что "далее оставаться не могут". Но немедленный отказ от продолжения кампании фактически оставлял в руках Русского государства ливонские крепости. А потому в конце октября - начале ноября Баторием была предпринята новая попытка взять крепость, на этот раз со стороны реки Великой, где стены были более слабо укреплены.
      28 октября начался обстрел, разрушивший часть каменной стены, за которой, однако, оказались деревянные рубленые стены, укрепленные землей. Венгерские наемники, углубившись в пролом, стали расширять его кирками и ломами. Но защитники Пскова сумели отразить этот натиск. С боевых площадок спускались на канатах шесты с железными крючками, с помощью которых вражеские пехотинцы выдергивались наверх. Интенсивный огонь из крепости нанес большие потери осаждавшим, засевшим в траншеях. После пятидневного обстрела королевские войска пошли на штурм (по дневнику Пиотровского - 3 ноября, по "Повести" - 2 ноября). Он окончился плачевно. Под стенами и на льду Великой остались сотни трупов. В ночь на 7 ноября пехота Батория была выведена из траншей и окопов к лагерю. Пришлось еще раз отказаться от активной осады30. Но полностью прекратить военные действия Баторий не хотел. Это грозило провалом не только его широких планов в отношении России, но и минимальной программы войны - овладения Ливонией. Морально-политический резонанс от такого исхода событий явно не устраивал Батория; это, по мнению короля, отразилось бы неблагоприятно не только на армии, но и на отношении господствующего класса к королю. А потому, по словам автора "Повести", "еще королю под градом Псковом стоящу и всячески о своем бездельном приходу размышляюще, како и коими образы покрыти студ и срамоту лица своего и како дщую и высокогордую похвалу мало некако изправити"31.
      Однако и пассивное стояние возле города не принесло покоя воинству Батория. Псковские ратники резко активизировали свои действия. В ноябре - декабре они совершили немало крупных вылазок, сильно истощив караульные конные роты противника. Последняя вылазка (а всего их было, по данным "Повести", 46) произошла 4 января, когда "многих добре славных, именитых, яко более восьмидесяти панов убиша, тако же и языков нарочитых в город ухватиша". Пушкари с наиболее высоких сооружений крепости постоянно вели прицельный огонь по вражеским позициям. Пиотровский то удивляется количеству пороха и ядер у осажденных, то поражается меткости их стрельбы, наносившей потери королевской армии. Тон его дневника в октябре - декабре безысходен. Главный лейтмотив записей - постоянные жалобы. Погода ужасна: то сильные оттепели, от которых раскисают дороги и прекращается подвоз припасов, то страшные морозы. 28 октября он пишет: "О боже, вот страшный холод! Какой-то жестокий мороз с ветром; мне в Польше никогда не случалось переносить такого". Через месяц его вновь пугают холода: "А как настанут Никольские морозы, да навалятся громады снегу, узнает наш жолнер русскую войну"32. К тому же в лагере не хватало продовольствия, фуража, одежды, не было денег для уплаты жалованья наемникам. В середине ноября за продуктами посылали за 20 миль, а уже через пять дней автор дневника отмечает, что "за 30 миль вокруг Пскова нельзя достать провианту". Но если бы дело заключалось только в расстоянии! Фуражиры, отряды слуг магнатов, посланные за продовольствием, гибли от рук партизан и русской армии. Уже с конца сентября эти экспедиции стали столь опасными, что "когда... отъезжают (за провиантом. - В. Н.) - прощаемся с ними, точно видимся в последний раз"; "когда оттуда воротятся кони и слуги, то радость такая, как будто кто подарил". В октябре - ноябре королевских фуражиров уничтожали под Изборском, Гдовом, Порховом, Островом. Даже крупным отрядам, обеспечивавшим сбор продовольствия, требовалась помощь33. С южных и западных дорог исчезали королевские курьеры и обозы купцов. Добыча, награбленная в русских городах, монастырях и селах, ускользала из рук захватчиков.
      Но больше всего страшил Пиотровского - а его опасения отражали в определенной степени умонастроение руководителей войны - подход крупных сил русских войск. 16 октября он передает сведения, полученные от пленных, о скором прибытии под Гдов армии во главе с сыном царя Иваном. 19 ноября им вновь овладевают мрачные предчувствия: "Все пленные, попавшие в наши руки, в один голос говорят, что великий князь (Иван IV. - В. Н .) собирает войска и что назначил всем прибыть в одно место в течение 18 дней... Я уверен, если через 3 или 4 недели его свежие войска нападут на лагерь, то много могут потешиться". Еще через полмесяца, приводя слухи о концентрации русской армии под Новгородом, Пиотровский со страхом рассуждает о ее возможных действиях как при продолжении осады, так и при отходе королевских войск от Пскова. Перспективы удручающи, и нередко записи дневника похожи на крик отчаяния: "Один бог знает, что будет далее; отовсюду на нас беды: голод, болезни, падеж лошадей...". Через неделю (в конце декабря): "Мы заживо погребаем себя в этом лагере; быть ли нам в чистилище? Положение наше весьма бедственное... Морозы ужасные, неслыханные, голод, недостаток в деньгах, лошади падают, прислуга болеет и умирает; на 100 лошадей в роте 60 больных". Если еще в начале осады Пиотровский высказывал здравую мысль, что войну легко начать, но трудно кончить, то теперь он уже вопиет: "А, боже упаси, думается не раз, чтобы это не было только начало войны, а конец"34. Все его помыслы и надежды прикованы теперь к одному человеку - иезуиту Антонию Поссевино, выступившему по поручению папы дипломатическим посредником в переговорах между Баторием и Иваном IV. Но и прибытие Поссевино и начавшиеся в середине декабря переговоры не привели к существенным переменам.
      4. Трудный финал
      Баторию была необходима хоть небольшая победа, которая подняла бы дух его войск. Объект выбирался как будто с полной гарантией на успех. Крупный отряд, состоявший из немецких наемников, польской шляхетской кавалерии и дружин немецких аристократов, прибывших к Баторию добровольцами, осадил Псково-Печерский монастырь, где находился небольшой стрелецкий гарнизон, долго досаждавший королю своими действиями на коммуникациях его армии. Много пленных из ее состава попало за стены монастыря. Там же оказались и купцы, направлявшиеся с товарами, провиантом, деньгами и драгоценностями в польский лагерь под Псковом или возвращавшиеся оттуда. Осада началась в конце октября, а 5 ноября монастырь был подвергнут сильному артиллерийскому обстрелу. Это известие Пиотровский сопровождает замечанием о "большой добыче", которая ожидает захватчиков в монастыре, и желает "немцам там позабавиться". Но забавы не получилось. Штурм 7 ноября после того, как был пробит широкий пролом в укреплениях, закончился полным провалом: "Русские приняли их (немцев. - В. Н.) храбро и отбили с большим уроном". В плен попал племянник курляндского герцога. На помощь Баторий отправил 8 и 9 ноября венгерскую наемную пехоту и новые орудия, но и это не принесло желаемого результата. По словам Пиотровского, "Борнемисса с венграми и Фаренсбек с немцами не могут никак совладать с Печерским монастырем: было два штурма и оба несчастны. Пробьют пролом в стене, пойдут на приступ, а там дальше и ни с места...". И, как при попытках штурма Пскова, надежда сменяется неверием в успех: "Венгерцы с Борнемиссой и немцы с Фаренсбеком не в состоянии справиться с Печерским монастырем. Печерцы удивительно стойко держатся"35. Они действительно стойко держались: захватчики так и не сумели победить мужество и крепость русских ратников.
      Ко всему прочему резко обострилась обстановка в Речи Посполитой. Налоги вотированные сеймом 1581 г., доставлялись медленно и в ничтожных размерах. По всей Польше поднялось широкое недовольство войной. 1 декабря Баторий был вынужден бесславно отправиться восвояси из-под Пскова, оставив во главе армии Замойского. Автор дневника с немалой печалью отметил это событие: "Король сегодня уезжает.., оставляя нас, бедных сирот, в этой Индии. Литовцы бегут без оглядки"36. "Насилу король сам-третей убежал, - говорилось в русской народной песне, - бегучи он... заклинается: "Не дай, боже, мне во Руси бывать, ни детям моим, ни внучатам, и ни внучатам, и ни правнучатам". Но страстные мечты Пиотровского все же сбылись: перемирие было подписано.
      Переговоры делегаций начались 15 декабря в небольшой деревеньке - Яме-Запольском. Ни о каких территориальных приобретениях в России польской стороне не приходилось теперь и думать. Но и Ивану IV пришлось отказаться от всех завоеваний в Ливонии. Единственное выдвинутое им условие заключалось в том, чтобы в тексте договора ничего не говорилось о Нарве, захваченной к тому времени шведами. Это сохраняло для Русского государства возможность продолжения борьбы за Нарву. Помимо истощения ресурсов воюющих сторон и тяжелого их внутреннего положения, обе они стремились к прекращению войны и из-за шведских приобретений в Ливонии. Пока армия Батория безрезультатно топталась под стенами Пскова, шведские отряды захватили несколько важных крепостей в Северной Ливонии. Каждый из противников мечтал остаться один на один с этим соперником: "Великий князь, как видно, острит зубы на шведа и, по-видимому, желал бы поскорее с нами помириться, чтобы начать с ним войну и отнять все его завоевания. Но нам бы хотелось как о Нарве, так и о других замках вести переговоры с паном свояком (шведским королем. - В. Н .), совершенно отстранив князя" (Ивана IV. - В. Н .)37. 15 января 1582 г. было подписано десятилетнее перемирие. 17 января ворота крепости открылись для русского гонца, сообщившего героическому гарнизону Пскова долгожданную весть о прекращении военных действий. А 4 февраля мужественные защитники, отразившие 31 приступ, наблюдали со стен бесславный отход вражеской армии...
      Ливонская война окончилась. Она не обеспечила России выхода в Балтийское море, столь необходимого для ее дальнейшего развития. Однако и Баторию пришлось вернуть все земли и города (за исключением Велижа), входившие в состав Русского государства к 1558 году. Героическая борьба и мужество стрельцов, казаков, пушкарей, посадских людей и крестьян сорвали экспансионистские замыслы иноземцев. Р. Гейденштейн поражался "невероятной твердости при защите и охранении крепостей", которую выказывал русский народ, и удивлялся тому, что "перебежчиков было весьма мало; много, напротив, нашлось и во время этой самой войны таких, которые предпочли верность к князю (Ивану IV. - В. Н.), даже с опасностью для себя, величайшим наградам"38. Воспитанное веками борьбы за национальную независимость чувство личной ответственности за судьбы страны поднимало народные массы на сопротивление врагам в наиболее трудные моменты ее истории. Мужеством немерным, беззаветной стойкостью русский народ в тяжелой войне отстоял целостность родной земли.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Я. Я. Зутис. К вопросу о ливонской политике Ивана IV. "Известия" АН СССР. Серия истории и философии. Т. IX, N 2, 1952, стр. 137 - 141.
      2. См. подробнее: В. Д. Назаров. В Диком поле. "Вопросы истории", 1970, N 2.
      3. "Очерки истории СССР. Период феодализма. Конец XV в. - начало XVII в.". М. 1955, стр. 463.
      5. В. Новодворским. Борьба за Ливонию между Москвою и Речью Посполитой. 1570 - 1582 гг. СПБ. 1904, стр. 65 - 69.
      6. "Народные исторические песни". М.-Л. 1962, стр. 102.
      7. Текст этого документа любезно сообщен автору Б. Н. Флорей.
      8. Р. Гейденштейн. Записки о Московской войне (1578 - 1582). СПБ. 1889, стр. 60 - 61.
      9. Там же, стр. 61 - 69; В. Новодворский. Указ, соч., стр. 100 - 104.
      10. Р. Гейденштейн. Указ, соч., стр. 70.
      11. Там же, стр. 77 - 79; В. Новодворский. Указ, соч., стр. 108 - 111.
      12. В. Новодворский. Указ, соч., стр. 100.
      13. Р. Гейденштейн. Указ, соч., стр. 97.
      14. Там же, стр. 130 - 141; В. Новодворский. Указ, соч., стр. 170 - 180.
      15. Цит. по: В. Васильевский. Польская и немецкая печать о войне Батория с Иоанном Грозным. СПБ. 1889, стр. 58.
      16. Р. Гейденштейн. Указ, соч., стр. 168.
      17. Д. Флетчер. О государстве Русском. СПБ 1906, стр. 73.
      18. Пиотровский. Дневник последнего похода Стефана Батория на Россию. Псков. 1882, стр. 92.
      19. Д. Флетчер. Указ, соч., стр. 45.
      20. "Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков". М.-Л. 1952, стр.47 - 49. Эта повесть была написана очевидцем событий вскоре после окончания осады Пскова.
      21. В. Новодворским. Указ, соч., стр. 229: Пиотровский. Указ, соч., стр. 65.
      22. Пиотровский. Указ, соч., стр. 83, 85.
      23. В. Новодворский. Указ, соч., стр. 228 - 229; Пиотровский. Указ, соч., стр. 97.
      24. "Повесть о прихожеиии Стефана Батория на град Псков", стр. 60.
      25. Пиотровский. Указ, соч., стр. 107, 109.
      26. "Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков", стр. 65 - 77, 78; Пиотровский. Указ, соч., стр. 115 - 118; Р. Гейденштейн. Указ, соч., предисловие, стр. LXV - LXIX.
      27. "Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков", стр. 84 - 86; Пиотровский. Указ, соч., стр. 122, 123, 129, 134, 136.
      28. Пиотровский. Указ, соч., стр. 123.
      29. Там же, стр. 130, 133, 136.
      30. "Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков", стр. 87 - 90 Пиотровский. Указ, соч., стр. 206 - 208, 209, 216, 220 - 221.
      31. "Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков", стр. 90.
      32. Пиотровский. Указ, соч., стр. 207, 239.
      33. Там же, стр. 136, 165, 186, 233, 239, 248.
      34. Там же, стр. 144, 175, 233, 256, 248, 258.
      35. Там же, стр. 210, 211, 220, 223 - 224, 225, 232, 236, 241.
      36. Там же, стр. 242.
      37. Там же, стр. 256.
      38. Р. Гейденштейн. Указ, соч., стр. 26 - 27.
    • Мебде-и канун-и йеничери оджагы тарихи (История возникновения законов янычарского корпуса) - 1987
      Автор: foliant25
      Просмотреть файл Мебде-и канун-и йеничери оджагы тарихи (История возникновения законов янычарского корпуса) - 1987
      Название: Мебде-и канун-и йеничери оджагы тарихи (История возникновения законов янычарского корпуса)
      Год выпуска: 1987
      Автор: неизвестен
      Перевод с турецкого (османского):, издание текста, введение, комментарий и указатели И. Е. Петросян
      Издательство: Москва, Главная редакция восточной литературы
      Серия: Памятники письменности Востока, LXXIX
      ISBN: нет
      Формат: DjVu
      Размер: 20,5 Mb (DjVu)
      Качество: Отсканированные страницы, OCR 
      Количество страниц: 600 
      Язык: Русский + турецкий (османский)
      Тираж: 3 000 экз. 
      Публикация памятника турецкой истории — анонимного сочинения 1606 г., посвященного истории, организации и установлениям янычарского корпуса.
       В отличии от гуляющего в Сети неполного варианта (592 стр.) этот файл без пропущенных страниц (600 стр.).
      Автор foliant25 Добавлен 30.07.2018 Категория Передняя Азия
    • Мебде-и канун-и йеничери оджагы тарихи (История возникновения законов янычарского корпуса) - 1987
      Автор: foliant25
      Название: Мебде-и канун-и йеничери оджагы тарихи (История возникновения законов янычарского корпуса)
      Год выпуска: 1987
      Автор: неизвестен
      Перевод с турецкого (османского):, издание текста, введение, комментарий и указатели И. Е. Петросян
      Издательство: Москва, Главная редакция восточной литературы
      Серия: Памятники письменности Востока, LXXIX
      ISBN: нет
      Формат: DjVu
      Размер: 20,5 Mb (DjVu)
      Качество: Отсканированные страницы, OCR 
      Количество страниц: 600 
      Язык: Русский + турецкий (османский)
      Тираж: 3 000 экз. 
      Публикация памятника турецкой истории — анонимного сочинения 1606 г., посвященного истории, организации и установлениям янычарского корпуса.
       В отличии от гуляющего в Сети неполного варианта (592 стр.) этот файл без пропущенных страниц (600 стр.).
    • Ōta Gyūichi - The chronicle of Lord Nobunaga - 2011
      Автор: foliant25
      Самая первая биография Ода Нобунага "Синтō-кō ки" (1610), написанная очевидцем многих событий Ота Гюити, изданная в хорошем переводе на английском -- The chronicle of Lord Nobunaga. Является самым важным источником для исследования одного из самых известных деятелей во всей японской истории -- Ода Нобунага (1534-1582), первого из "Трёх героев". Два других -- Тоётоми Хидэёси (1537-1598) и Токугава Иэясу (1543-1616) часто появляются в этой хронике, играя выдающиеся, но, пока, явно подчинённые роли.

      Название: The chronicle of Lord Nobunaga
      Год выпуска: 2011
      Автор: Ōta Gyūichi / Ота Гюити (1527-1610?)
      Перевод с японского: J. S. A. Elisonas, J. P. Lamers
      Издательство: Leiden -- Boston, Brill 
      Серия: Brill's Japanese studies library, v. 36.
      ISBN: 0925-6512, ISBN 978 90 04 20162 0
      Формат: PDF
      Размер: 5,82 Mb (PDF)
      Качество: Отсканированные страницы, OCR, интерактивное оглавление 
      Количество страниц: 531 (15 чёрно-белых карт)  
      Язык: английский