Sign in to follow this  
Followers 0
Saygo

Генри Харт. Морской путь в Индию

27 posts in this topic

Рассказ о плаваниях и подвигах португальских мореходов, а также о жизни и времени Дона Васко да Гамы, адмирала, вице-короля Индии и графа Видигейры.

Подготовка публикации - Н.Баландинский.

Вступление

Глава первая. Португалия

Глава вторая. Принц Генрих Мореплаватель

Глава третья. Первые походы в открытый океан

Глава четвертая. Бартоломеу Диаш и открытие мыса Доброй Надежды

Глава пятая. Миссия Перу ди Ковильяна

Глава шестая. Подготовка Армады

Глава седьмая. Молодость Васко да Гамы

Глава восьмая. Команды кораблей

Глава девятая. Перед отплытием

Глава десятая. Отплытие флотилии

Глава одиннадцатая. Африка

Глава двенадцатая. Малабар и Каликут

Глава тринадцатая. Португальцы в Каликуте

Глава четырнадцатая. Обратный путь

Глава пятнадцатая. Возвращение Васко да Гамы

Глава шестнадцатая. Португалия, 1499-1502 годы

Глава семнадцатая. Плавание Педру Алвариша Кабрала

Глава восемнадцатая. Лиссабон в 1502 году

Глава девятнадцатая. Второе плавание Васко да Гамы

Глава двадцатая. Португалия, 1503-1524 годы

Глава двадцать первая. Индия, 1502-1524 годы

Глава двадцать вторая. Третье плавание Васко да Гамы. Васко да Гама - вице-король. Его смерть

Глава двадцать третья. Место погребения Васко да Гамы

Глава двадцать четвертая. Васко да Гама как человек

ВСТУПЛЕНИЕ.

Свою книгу Генри Харт назвал «Морской путь в Индию». Но задача его, как он сам раскрыл ее в подзаголовке, была шире: не только дать «рассказ о плаваниях и подвигах португальских мореходов» — от первых экспедиций, организованных Генрихом Мореплавателем, до последней экспедиции Васко да Гамы, но также и описание «жизни и времени дона Васко да Гамы». Следует отдать справедливость Харту: с этой задачей он справился гораздо лучше, чем любой из его предшественников — историков географических открытий XIX—XX веков или литераторов. Автор книги — американец, по специальности востоковед, уже на склоне лет взялся за историко-географические темы.

Харт не работал в португальских архивах, в которых, несомненно хранится много еще не опубликованных документов, освещающих заокеанскую экспансию португальцев XV—XVI веков. Но он, по-видимому, широко использовал значительную часть имеющейся обширной литературы на семи западноевропейских языках, опубликованной в течение пяти столетий — от «Хроники открытия и завоевания Гвинеи» Г. И. Лзурары (современника Генриха Мореплавателя) до работ нашего времени. В подавляющем большинстве случаев факты, сообщаемые автором, критически проверены (сравнительно редкие ошибки оговорены нами в примечаниях). В результате получилась — несмотря на небольшой объем книги — капитальная сводка всего того, что нам известно о жизни Васко да Гамы и о его трех экспедициях, особенно — о первой, которая сыграла важную роль не только в португальской, но и в мировой истории.

Менее полон фактический материал, собранный автором о пор¬тугальских предшественниках Васко да Гамы. Правда, Харт достаточно подробно (и вполне правдиво) осветил деятельность таких замечательных предшественников Гамы, как Альвизе да Мосто (иначе Кадамосто — венецианец на португальской службе), Диогу Кан и Бароломеу Диаш. Но он лишь бегло упоминает других мореплавателях, которые положили начало португальской экспансии в южном направлении, исследовали и нанесли на сравнительно точные (для XV века) карты побережье Западной Африки от Гибралтарского пролива до экватора, отдельные острова и целые архипелаги в субтропической и тропической зонах Атлантического океана.

Некоторые из этих: островов были очень важными этапами на португальских морских путях последовательно — к тропической Западной Африке, к Экваториальной и Южной Африке, а в конце XV века и в XVI веке — к «Индиям». Кроме того, плавания от метрополии к островам северной субтропической Атлантики, к Мадейре и Азорским островам, освоенным уже португальцами, были для них «школой мореплавании», и именно эту школу прошли те кадры моряков, без которых ни один, даже самый талантливый из португальских мореходов (Бартоломеу Диаш) не мог бы добиться таких блестящих успехов.

Харт сознательно ограничил тему первого раздела своей книги рассказом только о португальских путешественниках (включая сюда Кадамосто) и только о тех из них, которые стремились к Индии морским путем, вокруг Африки. Единственное исключение, опять-таки вполне оправданное, представляет подробное описание скитаний по суше и морям Перу Ковильяна, который совершил путешествие в Индию в восточном направлении.

Этим самоограничением объясняется то, что автор обошел ряд известных европейских путешественников — не португальцев (кроме Марко Поло), посещавших Индию задолго до Ковильяна, в XIII—XIV веках, и много лет живших в этой стране: итальянцев Джованни Монтекорвино, Одорико из Порденоне, Джованни Мариньолли и каталонского монаха Иордана. Ничего не говорит он о замечательных путешественниках в Индию XV века, в том числе об итальянце Никколо Конти и русском Афанасии Никитине, о котором Харт, конечно, знал, хотя бы по английскому переизданию книги «Хождения за три моря» в специальном сборнике известной серии общества Хаклюйта. Ничего не говорит автор также и о таком выдающемся путешественнике, современнике Васко да Гамы, как итальянец Лодовико Вартема.

Этим же самоограничением объясняется умолчание Харта о тех португальских мореплавателях — современниках Васко да Гамы, которые в самом начале XVI века стремились «открыть» Индию не тем путем, который проделал Гама, а западным морским путем — в обход с севера или с юга земель, только что открытых за Атлантическим океаном испанцами. Читатель не найдет в предлагаемой книге рассказов ни о братьях Кортириалах — Гашпаре и Мигеле, — пропавших без вести в поисках северо-западного пути, ни об искавшей в те же годы (1501—1502) юго-западный путь в Индию «анонимной» португальской экспедиции, участие в которой (действительное или мнимое) принесло такую незаслуженную и необычайную славу Америго Веспуччи («Новый Свет» назван его именем — Америка). Итак, Харт очень последовательно проводит свою линию: он описывает, кроме самого Гамы и его спутников, только тех португальцев, которые либо были его прямыми предшественниками в поисках морского пути в Индию вокруг Африки, либо действовали в Индии в промежутках между тремя экспедициями Гамы.

Харт дает убедительные, исторически верные портреты португальских рыцарей первоначального накопления, их вдохновителя — принца Генриха Мореплавателя и королей Жуана II и Мануэля «Счастливого». Автор правильно отмечает, что инициатором португальской торговли неграми-рабами был именно Генрих Мореплаватель. Для его характеристики Харт приводит почти полностью из «Хроники» Азурары потрясающий рассказ о распродаже им большой партии рабов — рассказ, который действительно «не нуждается ни в украшениях, ни в комментариях». Правда, Харт при этом прибегает к некоторой словесной ретушевке, не решаясь порвать с буржуазной исторической традицией — рисовать монашествующего принца как бескорыстного рыцаря без страха и упрека; он стремится оградить принца от справедливых упреков и лицемерии и бессердечии ссылкой на «истинный дух века». Но после ознакомления с сообщением Азурары (очевидца этих событий) о том, какое негодование вызвала распродажа рабов среди людей, которые «кормились трудами своих рук», эта ссылка выглядит явной натяжкой: ведь и эти простые люди были детьми своего века.

Ярко реалистически обрисован Васко да Гама, об исключительной жестокости которого автор говорит в различных местах своей книги. Харт оставляет Гаме только одну гуманную черту — нежную привязанность к его старшему больному брату Паулу. В этом отношении Харт не отходит от исторической правды. Но его можно упрекнуть в другом — в переоценке Гамы как мореплавателя.

Никак нельзя согласиться с автором, что плавание Васко да Гамы в 1498—1499 годах «было, по всей вероятности, величайшим подвигом в области морских путешествий, известных до того времени». Нельзя определять заслуги мореплавателя количеством пройденных им миль и длительностью путешествия. Как мореход, Гама, несомненно, уступает — из португальцев — Бартоломеу Диашу; как первооткрыватель — тому же Диашу и его предшественнику Диогу Кану, который прошел все ранее неизвестное европейцам и арабам побережье Западной Африки — от экватора до тропика Козерога — и попутно открыл и исследовал устье великой африканской реки Конго. Но несколько увлекшийся своим героем, автор не только отодвигает на задний план этих выдающихся португальских мореплавателей — Кана и Диаша, но ставит Васко да Гаму выше даже Христофора Колумба.

Направляясь в Индию, Гама избрал в Атлантическом океане наиболее удачный путь, уклонившись далеко к западу, лишь потому, что воспользовался указаниями о ветрах и течениях своих предшественников, в том числе Бартоломеу Диаша. Что касается его пути уже в пределах Индийского океана, то там Гама двигался вдоль еще не известного ни европейцам, ни арабам восточного побережья Африки лишь на участке от бухты Алгоа до острова Мозамбик. Если при этой оценке в качестве критерия брать пройденную дистанцию, как это сделал Харт, то и в таком случае неизвестный ранее участок юго-восточного побережья Африки, открытый Гамой, не превышает участка западного побережья Африки, открытого Каном. Северный же отрезок восточного побережья Африки — от острова Мозамбик до Момбасы — Гама прошел с помощью (правда, недоброжелательной) арабских лоцманов. Наконец, в Малинди ему удалось получить в помощь самого опытного арабского кормчего и крупного ученого того времени — Ахмеда ибн Маджида, который и довел его корабли до Индии.

Напротив, Христофор Колумб, пересекавший Атлантический океан во время своей первой экспедиции в субтропической и тропической зонах северного полушария (на пути на запад) и в умеренно-теплой зоне (на обратном пути), не имел никаких предшественников и руководствовался — как вскоре выяснилось — лишь «умозрительными» указаниями и фантастическими картами. К тому же суда Колумба были гораздо хуже судов Гамы, а команды на них, наспех навербованные, не могли идти в сравнение с командами на судах Гамы. Да и не могли тогда испанские моряки (даже лучшие из них — баски), знакомые, как правило, только с каботажным плаванием, иметь выдержку и опыт португальских моряков конца XV века.

Читатель, интересующийся эпохой великих географических открытий, не найдет в книге Харта удовлетворительного ответа на ряд важных вопросов. Первый, наиболее важный вопрос: каковы были действительные исторические причины португальской морской и колониальной экспансии XV—XVI веков? Конечно, то несомненное обстоятельство, что «португальский народ является народом чрезвычайно смешанного расового происхождения», никакого отношения не имеет к «стремлению к открытиям и вторжениям, к исследованию и заселению стран, где жители были сплошь темнокожими». Нельзя также объяснять, как это делает автор, заокеанскую экспансию португальцев в XV веке географическим положением их страны, при том же подразумевая под этим лишь естественные условия: это положение создавало лишь возможности морских открытий и колониальных захватов португальцев.

Автор сам чувствует, что два выделенных им момента — смешанное происхождение португальцев и географическое положение их страны — явно недостаточны для объяснения причин и хода португальской заморской экспансии. Поэтому он бегло говорит о возникновении Португальского государства и перечисляет основные (общеизвестные) моменты, характерные для его дальнейшего развития и расширения: «укрепление королевской власти, подчинение ей феодальных сеньоров, войны с маврами, усиление католицизма». Однако ни один из перечисленных им моментов не объясняет, почему же именно Португалия первой из западноевропейских держав начала заокеанскую колониальную экспансию.

Особенности исторического развития Португалии, выделившие ее среди пиренейских государств того времени, состояли в следующем. Португалия почти на два с половиной столетия раньше, чем соседняя Кастилия, завершила Реконкисту — освобождение страны от арабо-берберских завоевателей1. В связи с этим королевская власть, опиравшаяся на городскую буржуазию главным образом приморских городов — Лиссабона и Порту (Опорто) — и мелкопоместных дворян (фидалгу), раньше, чем в других пиренейских государствах, подчинила себе местное духовенство и превратила его в орудие борьбы за абсолютизм. Опираясь на всех трех союзников, португальские короли раньше, чем испанские, сломили власть крупных феодалов.

В интересах своих собственных и в интересах своего союзника — буржуазии приморских городов — королевская власть уже в начале XIV века (Диниш I) энергично развивала кораблестроение и создала значительный военный флот. В XIV веке португальские торговые корабли посещали не только кастильские и французские порты, но через Ламанш доходили до нидерландских портов и поддерживали постоянную торговую связь с важнейшими портовыми городами южной Англии. А на юго-западе, в субтропической полосе Атлантики, португальские корабли посещали Канарские острова. В последней четверти XIV века Португалия окончательно отстояла свою независимость от Кастилии (в 1385 году, после победоносной для португальцев битвы при Алжубарроте), а в XV веке даже вмешивалась в междоусобные войны в самой Кастилии. В результате в начале XV века на крайнем юго-западе Европы, у Атлантического океана, сложилась в лице Португалии сильная морская держава, в которой все господствующие группы населения были заинтересованы в дальнейшей морской экспансии.

Эта экспансия ничего не сулила в восточном направлении, на Средиземном море, где очень сильны были каталонцы, генуэзцы и венецианцы, перехватившие всю торговлю Индии (шедшую в основном через Египет) с Европой. На северо-западе Европы — на Северном и Балтийском морях — господствовал мощный Ганзейский союз, который к этому времени достиг наивысшего расцвета. На западе простирался неразведанный Атлантический океан, непосредственно за которым, как тогда думали, лежали богатые азиатские страны. Португальцы, по крайней мере в первой четверти XV века, предпринимали поиски и в этом направлении, что привело лишь к вторичному открытию небольших необитаемых Азорских островов и к их медленной колонизации (начиная с 1445 года). Широкие перспективы открывало для португальцев только одно — единственно оставшееся — южное направление вдоль побережья Африканского материка. Интенсивной морской экспансии в этом направлении предшествовала попытка завоевать Северо-Западную Африку (теперешнее Марокко). Уже в 1415 году португальцы завоевали Сеуту. Но и этот захват оказался для португальцев мало перспективным и в дальнейшем только через несколько десятков лет (в 1471 году, при короле Аффонсу V «Африканском» ) привел к временному завоеванию здесь небольшой области — «Заморской Алгарви».

Начиная с третьей главы автор достаточно подробно освещает большую часть этапов, пройденных португальцами в поисках сквозного морского пути в Индию. Однако в его рассказе есть и некоторые существенные пробелы. Автор совершенно не упоминает о важном морском событии, происшедшем за тот почти двадцатилетний начальный период деятельности принца Генриха (между 1415 годом — захват португальцами Сеуты — и 1434 годом — второе, успешное плавание Жила Эанниша), который историки географических открытий обычно называют «безрезультатным». А именно, в 1419 году два португальских дворянина, отправившиеся с небольшой командой к северо-западному берегу Африки, были отброшены бурей на запад и случайно пристали к лесистому необитаемому островку (Порту-Санту). Там они нашли драконово дерево, древесина и смола которого высоко ценились. Находка эта заинтересовала принца Генриха, знавшего, что приблизительно в этом районе итальянские моряки в середине XIV века открыли значительный лесистый, также необитаемый остров, названный ими Леньяме («Лес», «лесоматериал»). Принц Генрих отправил к новооткрытому островку экспедицию, в которую включил обоих «фидалгу». Экспедиция действительно нашла (в1420 году) Леньяме, и принц назвал этот остров Мадейра («Лес» ). Мадейра вскоре стала важным этапом на португальском южном морском пути к Гвинее, а с XVI века и на юго-западном — к Бразилии.

Говоря о шестидесятых годах XV века (после смерти принца Генриха), автор лишь случайно упоминает о Перу Синтре — в связи с рассказом его анонимного спутника, записанным Кадамосто. Между тем с экспедицией Перу Синтры (около 1462 года) связаны очень важные открытия к юго-востоку от островов Бисагуш, в преддверии к так называемой Верхней Гвинее (северная береговая полоса Гвинейского залива). Последовательно, с северо-запада на юго-восток, экспедиция Синтры открыла «Область Южных рек» (приморская полоса нынешней Гвинеи), Сьерра-Леоне и «Перечный берег» (приморская полоса нынешней Либерии).

Совершенно опущены автором сведения о португальских открытиях (как обычно полагают, около 1484 года) островов в Гвинейском заливе — Фернандо-По, Сан-Томе, Принсипе, Аннобон и др. По-видимому, Харт относит эти открытия к числу хоть и интересных, но «чисто местных событий в Западной Африке», изложение которых не входит, по его заявлению, в задачу книги. В действительности же открытие некоторых из этих островов (особенно Фернандо-По с горной вершиной до 2850 метров), которые не могли быть незамеченными с кораблей экспедиции Фернана Гомиша при ее продвижении вдоль Гвинейского берега к экватору (1475), само по себе было значительным историко-географическим событием. А для кораблей экспедиции Диогу Кана и Бартоломеу Диаша по крайней мере один из этих островов служил этапом на пути к Южной Африке.

Нуждаются в специальных разъяснениях те страницы книги Харта, где он говорит о типах португальских кораблей XV века, особенно о споре между королем Жуаном II и главным кормчим экспедиции Бартоломеу Диаша — Перу д'Аленкером относительно пригодности так называемых «круглых кораблей» (navios redondos) при дальних плаваниях. Автор приводит эту живописную сцену только для характеристики главных действующих лиц и «атмосферы секретности» в делах, касающихся африканской торговли. При этом он дает в короткой сноске мало говорящее для неспециалиста разъяснение различии обоих типов кораблей, которое, конечно, нельзя свести только к различию в форме парусов (треугольных или квадратных). Между тем очень большой интерес представляет вопрос о том, на каких судах португальцы искали морской путь в Индию. Хорошо известно, что сначала, в XIV веке и первой половине XV века, португальцы выступали в роли послушных учеников иностранных кораблестроителей (как и иностранных мореходов), главным образом — выходцев с острова Мальорки, то есть каталонских — средиземноморской выучки — корабельных мастеров; во второй же половине XV века они стали учителями кораблестроительного дела (как и мореходства) для западноевропейских народов и удерживали эту позицию до последней четверти XVI века.

Португальцы XV века (как и испанцы) могли называть каравеллой любой парусный корабль в отличие от большого гребного судна, которое они называли, как и их средиземноморские учителя, галерой. Но когда речь шла о специальном типе корабля, особенно со второй половины XV и в XVI веке, тогда под каравеллой португальцы понимали не любое большое парусное судно, а трехмачтовый корабль особой конструкции, со сравнительно острыми обводами корпуса и с так называемым косым парусным вооружением: треугольные (или с треугольной верхней частью) паруса в покойном состоянии или тогда, когда ветер дул прямо с кормы, располагались параллельно килю судна; при перемене ветра, в зависимости от его направления, гафель закидывался к правому или левому борту.

Португальские каравеллы второй половины XV века отличались высокими мореходными качествами: они были легки, быстроходны (при попутном ветре до 12 узлов, то есть до 22 километров в час), свободно маневрировали, при неблагоприятном ветре «отлично лавировали, поворачиваясь к ветру то одним, то другим бортом, как будто у них были весла». Они казались незаменимыми «для открытий», то есть при плавании у неразведанных или совершенно неизвестных берегов. Но каравеллы такого типа не отличались большой устойчивостью, и плавание на них было далеко не безопасно. В частности, при лавировании на каравеллах требовалась очень большая бдительность со стороны кормчего и быстрота движений со стороны матросов, особенно при сильных и внезапных порывах ветра. Поэтому португальцы к последней четверти XV века, когда они совершали все более дальние плавания в открытом океане, постепенно начали переходить к другому типу судов, более надежных, хотя и не таких быстроходных, как каравеллы, — к «круглым кораблям». Как видно из названия, португальцы XV века отличали «круглые корабли» от каравелл описанного выше типа прежде всего из-за их своеобразной конструкции — из-за округленных обводов корпуса. Основное парусное вооружение на них было прямое: четырехугольные (вовсе не обязательно квадратные и даже не обязательно прямоугольные) паруса в спокойном состоянии при ветре, дующем прямо с кормы, располагались перпендикулярно к килю судна. Для крепления их служили реи, которые в случае необходимости — при перемене ветра — могли поворачиваться около мачты вместе с парусом. Плавание на таких кораблях в открытом океане было более безопасно, лавировали они лучше, и при длительном лавировании команда не так изнурялась, как на каравеллах. Но в отношении других качеств, предъявляемых к парусным судам, они уступали каравеллам, по крайней мере в конце восьмидесятых годов XV века, когда снаряжалась экспедиция Бартоломеу Диаша.

Эта справка из истории корабля дает возможность понять суть разговора между королем Жуаном II и главным кормчим экспедиции Диаша — Перу д'Аленкером. Король, очевидно, представлял себе весь путь к Индии как сплошное береговое плавание: вдоль побережья Западной, Южной и Восточной Африки, затем вдоль персидских берегов. При таком плавании каравеллы, как выше указывалось, казались незаменимыми. А опытный кормчий готовился к длительному плаванию вдали от берегов, в открытом океане — сначала в Атлантическом, а затем и в Индийском, если это удастся. А для таких далеких плаваний пригоднее и безопаснее были именно «круглые корабли». Так и случилось: и Бартоломеу Диаш и еще в большей мере Васко да Гама, а позднее Кабрал в Атлантическом океане отклонялись на сотни, а иногда и тысячи километров на запад от Африканского материка, чтобы с меньшими усилиями обогнуть с юга Африку. Этот отход на запад от побережья Гвинеи, вызванный навигационными соображениями, привел к открытию Бразилии Кабралом (апрель 1500 г.).

Одно качество каравелл, с которыми были связаны специальные «секретные» торговые интересы Португалии в Гвинее, особенно, по-видимому, привлекало короля Жуана II: это — их быстроходность по сравнению с «круглыми кораблями». Дело в том, что на путях в Гвинею появились пираты других западноевропейских стран, число их множилось, действовали они на быстроходных каравеллах португальской конструкции, и чаще всего их добычей становились тяжело нагруженные гвинейскими неграми, сравнительно тихоходные «круглые корабли» португальских работорговцев.

Торговые пути в Гвинею, условия плавания и доходы португальской королевской казны от работорговли были, разумеется, величайшим секретом португальской короны. Естественно, что Жуан II не хотел высказываться по этому поводу в присутствии своих царедворцев, среди которых, несомненно, были шпионы соперничающих держав и прежде всего, конечно, Кастилии и Венеции.

На морских путях к Гвинее, а позднее и к «Индиям» у Португалии с Кастилией были старые счеты, которых Харт почти не касается. Сначала (с последней четверти ХIII века) спор шел только о Канарских островах, но этот спор затянулся на два столетия, до последней четверти XV века. Канарские острова, представляющие собой очень важный этап на пути к тропической и южной Африке, как и на трансатлантических путях, были открыты около 1270 года (вторично — после древних мореходов) генуэзским мореплавателем Ланчелотом Малочелло. Однако и португальцы уже в конце XIII века? несомненно, посещали Канарские острова, а в XIV и XV веках не раз пытались отнять их у кастильцев, впервые заявивших претензию на них в 1344 году. Окончательно португальцы отказались от своих притязаний на Канарские острова в пользу Кастилии в 1479 году — в обмен на признание Кастилией португальских «прав» на африканские земли к югу и востоку от мыса Бохадор и на отказ Кастилии от торговли на путях в Гвинею и «на островах и землях Гвинеи, как уже открытых, так и тех, которые будут открыты» (соглашение в Алькасовасе).

Португалия стремилась тогда закрепить свои дипломатические позиции в борьбе за южные морские пути в Гвинею, а затем — в Индию с помощью главы католической церкви, римского папы, в основном — против Кастилии. От начала деятельности принца Генриха Мореплавателя (1415) до так называемого «первого раздела мира» между Португалией и Кастилией (1493) известно, по крайней мере, пять булл четырех римских пап (Мартина V, Николая V, Каликста III и Сикста IV), в которых так или иначе подтверждались монопольные «права» Португалии на африканские страны и острова. Из пяти булл три были изданы в середине XV века (1452—1456 годы), когда на путях в Гвинею особенно обострилась португало-кастильская борьба (после того, как португальцы захватили несколько кораблей андалузских работорговцев). Этот этап борьбы завершился буллой папы Каликста III от 13 марта 1456 года, в которой он пожаловал португальским королям «острова, селения, гавани, земли, местности, как уже приобретенные, так и тег которые будут приобретены, от мысов Бохадор и Нан вплоть до всей Гвинеи и далее вдоль южного берега вплоть до индийцев («usque ad Indos»)». Позднее это папское пожалование легло в основу португало-кастильского соглашения 1479 года в Алькасопасе. Соглашение это было выгодно прежде всего Португалии, ставшей уже сильной на море. Но правительство Изабеллы считало достижением уже то, что Кастилии, слабой тогда морской державе, удалось закрепить за собой Канарские острова, лежащие в «преддверии» к Гвинее. Через два года португало-кастильское соглашение было подтверждено буллой папы Сикста IV от 21 июня 1481 года. Последней буллой Кастилии запрещалось посылать корабли для торговли или иных целей на тог от закрепленных за нею Канарских островов.

Позднейшие историки географических открытий (с XIX века) часто толковали это запрещение как разграничение, выражаюсь современным языком, «сферы интересов» Кастилии и Португалии в Атлантическом океане по параллели Канарских островов (точнее — по параллели самой южной точки Канарских островов, поскольку они оставались за Кастилией). Поэтому говорят о «демаркационной линии» 1481 года и наносят ее на карты исторических атласов. Однако это — явное недоразумение: ни одна из заинтересованных сторон в XV—XVI веках (да и сами историки XIX—XX веков) не рассматривали эту линию как умаление в пользу Кастилии прав Португалии на архипелаги, лежащие и Атлантическом океане к северу от этой линии — на Мадейру и Азорские острова, — или на пункты, захваченные Португалией на марокканском атлантическом побережье. И Португалия, и Кастилия рассматривали эту буллу как одностороннее запрещение кастильцам проникать под каким-либо предлогом южнее Канарских островов, по направлению «к Гвинее и индийцам».

Другой морской путь в Индию — на запад от Канарских островов — и тогда уже рассматривался как теоретически возможный: об этом свидетельствует переписка приближенного Жуана II с итальянским ученым Тоскапелли. Но практически проект западного пути в Индию казался неосуществимым. Экспедиции Диогу Кана доказали, что морской путь в Индию вокруг Африки, если он и возможен, очень долог; экспедиция Бартоломеу Диаша доказала, что такой путь, хотя и длительный, возможен. Возникает вопрос: почему же Жуан II пославший Диаша на поиски прямого морского пути в Индию через год после возвращения Кана, выжидал девять лет после возвращения Диаша, пока не послал Васко да Гаму по открытому уже пути.

В рассказах современников, в исторических сочинениях XVI века, в позднейших публикациях архивных документов встречаются очень противоречивые ответы на этот вопрос. Остаются только предположения, а из них самое вероятное следующее: расчетливых советников (в последние годы царствования Жуа¬на II ив первые годы правления его преемника Мануэля «Счастливого»), как об этом свидетельствует Дамиан Гоиш, останавливала именно продолжительность и, следовательно, невыгодность торгового морского пути в Индию вокруг Африки — или недостаточная его выгодность при сравнительно высоких расходах и большом риске. Монопольная торговля с Гвинеей — добыча золота в Сан-Жоржи-да-Мина, скупка слоновой кости и, главным образом, работорговля — была более надежным источником дохода для королевской казны. Жуан II вышел из состояния бездействия только через пять лет, в 1493 году, после возвращений Христофора Колумба из только что открытой им, как он говорил, «Западной Индии». Как известно, отогнанный бурей одинокий корабль Колумба «Нинья» случайно оказался близ устья Тежу, вошел в реку, остановился у Лиссабона, и 9 марта 1493 года Жуан II дал первую аудиенцию ранее отвергнутому им генуэзскому мореплавателю. Внешне король принял очень любезно торжествующего кастильского «адмирала моря-океана». Но все же Жуан II не удержался от замечания, что «по договору, заключенному им с королем Кастилии, земли, открытые адмиралом, должны относиться к его владениям». На это Колумб дипломатически ответил, что «он не видел этого договора и знает только, что короли Фердинанд и Изабелла повелевали ему не заходить ни в Мину, ни в иное место в Гвинее...»

Еще любезнее вел себя король при приемах «адмирала моря-океана» в следующие два дня. Возможно, что он еще сомневался в правдивости генуэзца, которому и раньше не доверял. Но португальские шпионы уже имели возможность беседовать со многими людьми из команды «Ниньи», видели предметы, привезенные с новооткрытых островов, видели на корабле и «индийцев». Несомненно, Колумб достиг какой-то земли на западе Атлантического океана. Немедленно после отъезда Колумба Жуан II приступил к подготовке дипломатической схватки с Кастилией. Но политическая обстановка на Пиренейском полуострове и в Риме к тому времени резко изменилась — к явной невыгоде для Португалии, Жуану II теперь пришлось вести переговоры не с одной только Кастилией, как это было в 1479 году, а фактически с объединенной Испанией, которая за год до этого успешно закончила Реконкисту, завоевав Гранаду (1492). А «святой престол» в Риме занимал под именем Александра VI испанский дворянин Родриго Борха (по-итальянски — Борджа), который — опять-таки за год до возобновления португало-кастильского спора — благодаря активной поддержке «католических королей» Испании из епископа провинциального испанского города Картахены стал римским папой. Признательность вовсе не была характерной чертой этого папы, способного совершать и совершавшего самые отвратительные преступления. Но Александр VI в 1493 году еще нуждался в поддержке испанской королевской четы, особенно Фердинанда, короля Арагона, в то время самой мощной средиземноморской христианской державы.

Учитывая сложившееся положение, испанские короли теперь первые обратились к римскому папе, который в 1493 году подписал четыре буллы, и все в пользу Кастилии. Среди этих булл наиболее интересна в историко-географическом отношении так называемая «вторая Inter caetera», подписанная Александром VI в июне 1493 года, но датированная по «дипломатическим» соображениям задним числом, 4 мая 1493 года. Именно в этой булле «Александр, епископ, раб рабов божиих», обращаясь к испанским государям, впервые определил португало-кастильскую демаркационную линию в Атлантическом океане.

«...По собственной воле, а не по вашей просьбе и не по просьбе лиц, действующих от вашего имени, даруем в вечное владение… вам и вашим потомкам все острова и материки, найденные и те, которые будут найдены.., к западу и к югу от линии, проведенной и установленной от арктического полюса, то есть севера, до антарктического полюса, то есть юга.,, по направлению к Индии или по направлению к иной какой-либо стороне; названная линия должна отстоять па расстоянии ста лиг к западу и к югу от любого из островов, обычно называемых Азорскими и Зеленого мыса...». «...И любым особам, какого бы они ни были звания, пусть даже императорского и королевского.., мы строжайшим образом запрещаем, под страхом отлучения… ходить для приобретения товаров или по иной причине без специального на то разрешения, данного вами или вашими наследниками и потомками, к островам и материкам... к западу и к югу от линии, проведенной и установленной от арктического до антарктического полюсов…»

Не только с нашей, но и с тогдашней географической точки зрения определение папской демаркационной линии в одном отношении поражает своей нелепостью. Что, в самом деле, могло означать выражение, дважды повторенное (следовательно, это не была случайная описка): «к югу от линии, проведенной и установленной от арктического до антарктического полюса» (то есть к югу от меридиана)? Но как: ни бессмысленно было указанное выражение, цели, которые преследовали составители буллы, совершенно ясны. Формально испанские короли одержали — в папской канцелярии — двойную бескровную победу над португальским королем. Во-первых, они даровали себе в вечное владение все земли, которые уже были открыты или могли быть открытыми — при наименее благоприятном для них толковании — далее чем за сто лиг к западу от наиболее выдвинутого в эту сторону острова Азорского архипелага или архипелага Зеленого мыса. Относительно последнего испанские эксперты могли и не знать, что он расположен на 5 градусов восточнее Азорского архипелага. Португальцы же в девяностых годах XV века, по всей вероятности, это знали, так как уже десятки лет постоянно плавали к Азорским островам и островам Зеленого мыса. Во-вторых, испанские короли даровали себе этой буллой монополию торговых и иных операций к западу или к югу от указанных пунктов не только по направлению к Индии, но и к иной какой-либо стороне. Следовательно, они претендовали и на гвинейскую работорговлю — важнейший торговый источник доходов португальской короны.

Но Португалия была тогда слишком сильна на Атлантическом океане, чтобы считаться с «чернильной» победой испанских королей. В результате разгоревшегося спора, во время которого португальская сторона сносилась с кастильской непосредственно, минуя Рим, между «высокими договаривающимися сторонами» был — через год — 7 нюня 1494 года заключен Тордесильясский договор. И Португалия и Кастилия пошли на уступки, каждая — в том направлении, в котором была менее заинтересована. Договорились, что должна быть «проведена прямая линия от полюса до полюса, то есть от полюса арктического до полюса антарктического с севера на юг, в 370 лигах к западу от островов Зеленого мыса… и чтобы всё, что уже открыто или будет открыто королем Португалии или его кораблями, будь то острова или материки, к востоку от этой линии, на севере и на юге, принадлежало названному сеньору - королю Португалии и его преемникам на веки вечные и чтобы все острова и материки, как открытые, так и те, что будут открыты королем и королевой Кастилии и Арагона или их кораблями к западу от названной линии, на севере и на юге, принадлежали означенным сеньорам — королю и королеве и их преемникам на веки вечные».

Ни Африка и целом, ни какая-либо часть Африканского материка, ни «Индии» в Тордесильясском договоре не упоминались. Тем не менее обе стороны в дальнейшем толковали его Следующим образом. Кастилия (на этот раз уже вместе с Арагоном) в 1494 году отказалась от всяких претензий на португальскую монополию открытий и захватов в приатлантической Африке; но Португалия, со своей стороны, никогда не возражала против испанских захватов средиземноморских африканских областей. Кастилия санкционировала португальское право дальнейших открытий и захватов в Индийском океане. Наконец, Кастилия согласилась на перенос намеченной папой демаркационной линии (от полюса до полюса) в Атлантическом океане на 270 лиг далее к западу, считая от са¬мого западного из островов Золеного мыса.

С точки зрения географов и политиков того времени установление такой демаркационной линии было большим дипломатическим успехом для Португалии: никто тогда, в 1494 году, не мог оценить действительного значения открытия Колумба для испанцев; португальцы же закрепили за собой, во-первых, «право» захватов уже известных им африканских стран и, во-вторых, реальные торговые пути вдоль западных берегов Африки и недавно открытый (экспедицией Бартоломеу Диаша) морской путь в Индию и другие страны Индийского океана. При этом передвижении демаркационной линии португальцы, по-видимому, преследовали цель — на основании опыта экспедиции Бартоломеу Диаша — обеспечить наиболее удобный путь к мысу Доброй Надежды, вдали от западно-африканских берегов. Но они, несомненно, надеялись также и на открытие здесь новых островов, которые могли быть использованы как этапы на атлантических путях к мысу Доброй Надежды. Но, разумеется, никто тогда не мог предполагать, что первый же «остров», открытый через шесть лет португальцами именно в этой океанской полосе, так легко уступленной им кастильцами, —- Вера-Круш, переименованный в Санта-Круш, а затем в Бразил (Бразилия), окажется частью тогда еще неведомого южного заатлантического материка.

Вряд ли кто-либо из португальцев верил в девяностых годах XV века и тем более в начале XVI века, что на восточных путях к «Индиям» они, португальцы, когда-нибудь встретятся с испанцами, пришедшими туда западным путем. С испанской же стороны многие в1494 году надеялись на достижение западным путем «Индии», и в первую очередь — сам Колумб и его покровители. Вместе с тем они, по-видимому, рассчитывали на то, что португальцы или совсем туда не доберутся восточным путем, или запоздают и придут, когда испанцы там уже закрепятся. Обе стороны ошибались: западным путем испанцы достигли одной из «Индий» — островов Юго-Восточной Азии — через несколько лет после португальцев, которые пришли туда восточным путем. Встретились они впервые на «Пряных» (Молуккских) островах в 1522 году, когда отставший корабль Магеллановой экспедиции «Тринидад» попал в руки начальника португальского отряда на Молукках Антошу Бриту.

Бриту захватил на корабле остаток его команды, всего 21 человека, и одного португальца с Моллук, которого немедленно казнил. Об испанских кормчих и писце корабля он писал своему королю (Жуану III), что «для службы его высочеству» было бы гораздо полезнее отрубить им головы, а не отсылать их. «Я задержал их на Молукках, так как страна здесь нездоровая, и сделал это намеренно, чтобы они здесь поумирали: я не дерзаю казнить их здесь, так как не знаю, как вы отнесетесь к такому поступку». И Бриту доносил дальше королю, что писал португальскому начальнику в Малакке (куда он отослал 17 моряков с «Тринидада»), чтобы тот «задержал их В Малакке, где климат также очень нездоровый». Король, невидимому, также не решился дать приказ обезглавить подданных усиливающейся испанской державы, попавших в руки его индийских агентов, и предпочел сгноить их в тюрьмах портовых городов. Выжили и вернулись в Испанию только четверо, в том числе командир «Тринидада» Гонсало Гомес Эспиноса. Так печально для испанцев закончилась их первая встреча в «Индиях» с португальцами.

После достижения испанцами Молуккских островов снова разгорелся испано-португальский спор, теперь уже в другой плоскости: о судьбе Молукк. Сначала обе стороны пытались разрешить этот спор юридическим путем, толкуя (каждая в свою пользу) Тордесильясский договор. Но юристы одни здесь были бессильны, так как демаркационная линия 1494 года проведена была от полюса к полюсу только в Атлантическом океане и не дело юристов было решать, как следует ее провести в Тихом океане, «у антиподов». Тогда в 1524 году создана была на паритетных началах хунта (комиссия) из 18 человек — юристов, ученых космографов и опытных кормчих. Хунта попеременно заседала в двух пограничных городах — португальском Элваше и испанском Бадахосе — в течение 50 дней (так называемый Бадахосский конгресс 1524 года), но не пришла ни к какому согласованному решению.

Тогда испанцы решили силой захватить Молукки. Из посланных в 1525 году из Коруньи (Испания) через Магелланов пролив семи кораблей экспедиции под командой Гарсиа Лоайсы (умер в пути) только один корабль достиг в конце 1526 года Молукк. Уцелевшие моряки укрепились на острове Тидоре и удержались там до неожиданного прихода — со стороны Мексики (в 1528 году) — одинокого испанского корабля Альваро Сааведры, потерявшего в пути два других корабля своей экспедиции. Несколько десятков человек из обеих команд около 1529 года попали в португальские тюрьмы в Индии. Из них только 8 человек через 6 лет вернулись в Европу.

22 апреля 1529 года был заключен последний связанный с «Индиями» испано-португальский договор в Сарагосе. Испанский король Карл I, постоянно нуждавшийся в деньгах для ведения войн в Европе, продал Португалии свои «права» на Молукки за 350 тысяч дукатов. Юридически это было оформлено так, что король согласился пронести испано-португальскую демаркационную линию в Тихом океане на 17 градусов восточнее Молукк, Это не помешало, однако, испанцам при его преемнике (Филиппе II) захватить и удержать Филиппины, которые бесспорно находились к западу (то есть на португальской стороне) от тихоокеанской демаркационной линии.

В книге Г. Харта читатель найдет ряд страниц, иллюстрирующих те гнусные приемы, с помощью которых португальцы «осваивали» приморские области западной Африки, превращали и превратили се в «заповедное поле охоты на чернокожих». Организуя экспедиции на средства ордена Христа, на собственные или смешанные средства, португальские работорговцы все чаще совершали набеги на западноафриканские берега. Сначала они действовали «кустарными» методами: заманивали на свои суда или захватывали на море сравнительно небольшие группы беззащитных рыбаков — мужчин, женщин и детей. Затем португальские работорговцы начали применять «более усовершенствованные» методы охоты за неграми. Они высаживали, обычно в устьях рек, значительные отряды, которые совершали набеги не только на маленькие прибрежные рыбачьи поселки, по и на большие селения приморской полосы, грабили их, насиловали женщин, сжигали жилища. Захватывая сотни людей, они отбирали на месте самых крепких или самых с их точки зрении красивых, остальных же — главным образом стариков и детей — безжалостно убивали или оставляли в сожженных селениях без кормильцев, на произвол судьбы. Отобранных людей они забивали в колодки, грузили на суда, заполняя неграми каждый метр «свободной» площади, и перевозили в Португалию — в такой тесноте, в какой никогда не решились бы, боясь убытков, перевозить скот.

Смертность среди несчастных пленников при длительных переходах от Западной Африки к берегам Португалии была ужасающая. Но продажа уцелевших рабов все же приносила предпринимателям, ордену Христа и королевской казне огромные прибыли. После нескольких таких набегов прибрежные жители, завидя на море португальские суда, бросали свои жилища, забирали жалкое имущество и старались уйти подальше от берега, в полосу саванн, или укрыться в лесных зарослях. Высаженные на берег отряды охотников за людьми находили безлюдные селения. I Вскоре португальские работорговцы изобрели новый способ «распространения европейской культуры и приобщения язычников к христианской церкви»: они стали скупать, главным образом на Канарских островах огромных собак, которых приучили к охоте за людьми. Тогда негры стали массами уходить из приморской полосы в глубинные районы. Участники разбойничьих набегов вербовались главным образом из наемных солдат или уголовных преступников, специально для этой цели выпущенных из тюрем; из них составлялись отряды, причем и сами их начальники справедливо не доверяли работорговцам и капитанам их кораблей. Они не сомневались, что эти господа не остановятся перед тем, чтобы без зазрения совести покинуть на чужом и враждебном берегу своих людей, если их придется слишком долго ожидать на море и терпеть из-за этого убытки. Да и доход от таких набегов был невелик, так как при возвращении из далеких глубинных пунктов через совершенно опустошенные районы к морю смертность среди пленников была гораздо больше, чем даже при морских переходах. Поэтому работорговцы предпочитали переходить от обезлюдевших, уже «освоенных» португальцами берегов к новым, еще не разведанным. Этим определяется весь ход открытия португальцами западного побережья Африки, от полулегендарного мыса «Нан», расположенного на параллели южных Канарских островов, до мыса Сент-Катерин (2° южной широты), расположенного на западном выступе так называемой Нижней Гвинеи, то есть от пустынного субтропического побережья Западной Сахары до экваториальной лесной полосы в районе нижнего Конго.

Этим объясняются также и темпы продвижения португальцев вдоль западного побережья Африки, сначала медленные, затем все ускоряющиеся по мере развития португальской работорговли: 30 лет на продвижение от мыса «Нан» до Зеленого мыса; 14 лет на участок между Зеленым мысом и Золотым Берегом; 5 лет на участок от Золотого Берега до мыса Сент-Катерин. Южнее этого мыса начинались уже владения государства Конго, где привычные для португальцев приемы охоты за людьми были невозможны, где организации работорговли должна была предшествовать специальная «дипломатическая» подготовка. Частью для этой цели, частью на разведку африканского атлантического побережья к югу от экватора и посылались, но уже в восьмидесятых годах XV века, экспедиции Диогу Кана. Однако в тропической полосе Северного полушария, на берегах «Верхней» Гвинеи португальцы вынуждены были из-за обезлюдения береговой полосы перейти от прямой охоты за рабами к скупке рабов. Они использовали частые племенные воины, а в период затишья провоцировали и разжигали их, снабжали оружием и поддерживали всякими иными средствами одних племенных вождей (местных «царьков») против других, получая в награду за свои услуги - или за ничтожную плату натурой — тысячи пленников.

Стремясь поддерживать монополию торговли с Южной Азией, португальцы вовсе не собирались отказаться от тех средств, к каким прибегали в XV веке в приатлантической Африке. К Индийскому океану прилегало несколько крупных и множество мелких феодальных государств, но чаще всего договариваться можно было не с их государями, а с фактически независимыми правителями портовых городов, вечно враждовавшими друг с другом. Эти правители, по многовековой традиции, имели дело с мусульманскими торговыми мореходами, но легко отказывались от такой традиции, если христиане предлагали им более выгодные условия (даже и в том случае, когда сами были мусульманами).

Когда правитель запрашивал слишком высокую цену за ограничение или за полное изгнание из своею порта «арабских» (то есть мусульманских) торговцев, то португальцы для острастки бомбардировали город, а затем переходили в ближайший портовый город, правитель которого, как правило, ненавидел своего соседа, как самого близкого и именно поэтому опасного конкурента. Для соглашения с такими правителями менее всего требовались дипломатические таланты, и не пи этому признаку подбирал король Мануэл начальников своих индийских эскадр, а затем вице-королей Португальской Индии. Кроме правителей портовых городов были еще бесчисленные «местные» мореходы. Чтобы установить свое господство в Индий¬ском океане, португальцам нужно было устранить их, как конкурентов или поставить их под контроль, а для этой цели самые жестокие средства казались наилучшими. Высшим качеством для своих «главных капитанов» в Индийском океане король Мануэл считал холодную жестокость; по такому признаку он их подбирал, и они полностью оправдали его выбор.

Васко да Гама, Кабрал, Алмейда, Албукерки, когда захватывали суда своих торговых соперников, вешали, убивали, топили, сжигали живыми их капитанов, матросов, часто и всех без исключения пассажиров, включая женщин и детей. Они организовывали массовую резню для устрашения прибрежных жителей и при взятии тех городов, которые осмеливались оказывать им сопротивление; они применяли и другие, еще более омерзительные способы расправы над беззащитными, ни в чем не повинными людьми, и даже глумились над трупами убитых по их приказу людей.

Буржуазные историки склонны все пороки колониальной си¬стемы связывать с индивидуальной жестокостью того или иного колонизатора- Нередко и у Харта проскальзывает такая черта, когда он рассказывает в нескольких местах своей книги о чудовищных зверствах Васко да Гамы или Аффонсу д'Албукерки. Но такие зверства — не случайное проявление жестокого характера колонизатора. Они входили и входят до настоящего времени в капиталистическом мире в систему захвата и закабаления чужой страны. Португальские колонизаторы эпохи великих открытий положили начало современней колониальной системе. Они были учителями последующих колонизаторов, и те оказались очень «способными» учениками; они превзошли своих учителей и в вероломстве, и в цинизме, и в холодной жестокости, и в масштабах торговли людьми, и в массовом, а часто даже в поголовном истреблении коренного населения завоеванных стран. Испанцы, например, целиком истребили жителей Антильских островов, голландцы — почти целиком истребили бушменов и готтентотов Южной Африки, англичане уничтожили всех тасманийцев и свели до нескольких тысяч коренное население Австралии. Английские колонисты и их потомки — североамериканцы — истребили сотни тысяч индейцев а остальных загнали в резервации, где они обречены на медленное умирание. В середине XX века, массовые убийства ни в чем неповинного беззащитного населения Индокитая, Северной Кореи, Вьетнама совершались империалистами США — при помощи самых усовершенствованных средств истребления — в таких размерах, которые, вероятно, заставили бы содрогнуться даже Васко да Гаму или Албукерки.

И.Магидович

Share this post


Link to post
Share on other sites

ПРЕДТЕЧИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ПОРТУГАЛИЯ

Одно из самых поразительных достижений в истории принадлежит маленькому португальскому народу, который, насчитывая в те времена немногим более миллиона человек, открыл почти половину земного шара и добился этого менее чем за сто лет. Исторические исследования о плаваниях Колумба отодвинули на второй план подвиг португальцев, и многие нечитанные тома, покрывшиеся пылью, и неопубликованные рукописи с отчетами о португальских экспедициях были забыты на долгие годы и даже века. Сами португальцы не удосужились рассказать о своих прошлых подвигах, и первые реальные усилия по опубликованию и изучению этих материалов были предприняты лишь за последние десятилетия. Немало ценных источников, надо думать, до сих пор погребено в архивах Португалии и её бывших колоний. О многих путешествиях — иногда даже о важнейших - мы знаем только по кратким сообщениям или простым ссылкам в сочинениях современников и позднейших писателей. Много отчетов утрачено, может быть, навсегда, а сотни «рутейру» (* roteiro – путеводитель по-португальски, аналог древнегреческих периплов), находятся в общественных и частных библиотеках Португалии и других стран и по большей части никем не читаны.

Изучение географической карты Португалии вскроет причины, уже с самых ранних времен ее истории толкавшие население этой страны к морю. На восток и на север от Португалии находились испанские королевства, они преграждали ей путь для сношений с другими странами по суше. Расположенная в крайнем юго-западном углу континента, Португалия, непосредственно соприкасаясь с мусульманским побережьем Северной Африки, являлась последним аванпостом европейской цивилизации на Западе. Хотя протяженность португальских берегов не достигает и трехсот миль, там немало удобных гаваней, особенно для судов с мелкой осадкой. Все крупные реки текут здесь в Атлантический океан, и в устьях их или по их берегам возникли важнейшие города.

С конца XI столетия, когда граф Генрих Бургундский откликнулся на призыв Альфонса, короля Леона, помочь ему в борьбе с маврами, торговые отношения Португалии с другими странами и ее общественная и политическая жизнь пошли своим, отличным от Испании, путем. В благодарность графу Генриху за оказанную помощь Альфонс выдал замуж за него свою незаконную дочь Тересу, выделив ей в качестве приданого графства Опорто и Коимбра и пожаловав графа Генриха титулом графа Португальского. История Португалии как отдельного государства начинается и 1095 года, когда Генрих вступил во владение своим доменом как феодальный сеньор, находящийся в вассальной зависимости от Галисии — одного из трех королевств Альфонса. Но уже через два поколения португальцы порвали с Галисией и начали свое самостоятельное существование.

В нашу задачу не входит говорить о последующих периодах развития и расширения Португальского королевства: нас интересует лишь великий век открытий. Необходимо только заметить, что ход событий в Португалии в основном был тот же, что и в Испании: укрепление королевской власти, подчинение ей феодальных сеньоров, войны с маврами, усиление католицизма, постепенное развитие общегосударственных и местных административных учреждений, основание учебных заведений — включая прославленный университет в Коимбре — и развитие в народе национального самосознания. Несмотря на то, что население Португалии было смешанным в этническом и религиозном отношении, христиане, магометане и евреи прекрасно уживались друг с другом до тех пор, пока в XVI веке не запылали костры инквизиции. И тогда господствующая группа с ненавистью, с диким и слепым фанатизмом обрушилась на несчастные меньшинства и в конце концов уничтожила в стране те самые качества - отвагу, мастерство и предприимчивость, — которые когда-то превратили Португалию в мощное, процветающее государство. В результате этого Португалия потеряла могущество и не восстановила своего прежнего значения вплоть до наших дней.

Географическое положение Португалии с самого начала благоприятствовало постоянным торговым и социальным её связям с северной Африкой; следует также иметь в виду и миграции с южных берегов Средиземного моря и нашествия оттуда. В результате имело место смешение рас — белой, черной, коричневой; португальский народ является народом чрезвычайно смешанного расового происхождения. Такое слияние различных расовых потоков породило в характере португальцев те особенности, которые в немалой степени способствовали их стремлению к открытиям, к вторжениям, к исследованию и заселению стран, где жители были сплошь темнокожими, где нравы и обычаи так резко отличались от европейских.

Португальцы в силу наследственности были приспособлены к жизни в тропической зоне. Смешение между различными расовыми группами в начальный период истории Португалии, когда негры, финикийцы, берберы и мавры то и дело вторгались на её берега, вело к тому, что с течением столетий цветной барьер был поколеблен, расшатан, а затем и совсем уничтожен, и браки с представителями туземного населения завоеванных стран считались у португальцев вполне нормальным явлением, причем дети от таких отнюдь не носили того позорного клейма, которым метят людей смешанной расы во многих странах. То обстоятельство, что в Португалии веками постоянно жила значительная группа мавров, придало португальцам — как отдельным лицам, так и всем жителям страны в целом — наряду с особенностями, воспринятыми ими от других народов, чисто семитическую подвижность и способность приспособляться. Среди португальцев жили не только обладавшие высоким мастерством мавры, но и немало столь же искусных и тоже внесших свой вклад евреев. Следует добавить, что мусульманская кровь обусловила у португальцев беспечность и фатализм, а также суеверия древних языческих культов, похотливость и распущенность. Белокурая группа с севера не могла одержать верх в борьбе с этими южными элементами, тем более, что пришельцы с юга принесли сюда с собою высшую технику и среди прочих нововведений материальной культуры в области сельского хозяйства, ремесел и наук - навечно вкоренили оливу, виноград, хлопок, шелковичного червя, сахарный тростник и водяное колесо. Следуя за Фрейри, отметим, что в жилах всех знатных португальских родов, даже тех, которые особо отличались в истреблении неверных, течет арабская или мавританская (а во многих случаях и еврейская) кровь. К этой крови позднее прибавилась кровь черных и коричневых невольников, приводимых в Португалию проповедниками, купцами и завоевателями.

И необычайно сложный физический и духовный облик народа, и географическое положение страны, и множество стимулов, толкавших португальцев к мореплаванию и торговле, и экономическое давление со стороны вечно недоедающего населения — все это может объяснить, почему так поразительно быстро Португалия достигла своего кратковременного, но блестящего морского и торгового господства в Европе. Нет никакого сомнения, что португальский народ был идеально подготовлен к тому великому предприятию, которое ему предстояло осуществить. В добавление ко всем столь кратко изложенным здесь факторам необходимо указать на ведущую роль арабов в навигационной науке и на их усовершенствования научно-вспомогательных средств мореплавания, а также на их обширный практический опыт. Все это португальцы могли с успехом перенять благодаря своим постоянным сношениям с Берберией.

Хотя другие народы — финикийцы, итальянцы, каталонцы, англичане и норманны - были пионерами и раньше португальцев отважились пуститься в неведомые моря с их ужасными мифическими чудовищами и реальными опасностями диких стран, лежащих за горизонтом, все же именно португальцы первые совершили успешные и систематические исследовательские экспедиции в Атлантику и вдоль побережья Западной Африки, именно португальские моряки довели навигационную пауку до высшей точки развития, какого она когда-либо достигала, если не считать сравнительно близкого нам времени.

Share this post


Link to post
Share on other sites

ГЛАВА ВТОРАЯ. ПРИНЦ ГЕНРИХ МОРЕПЛАВАТЕЛЬ

Человек, которому более, чем кому-либо другому, Европа обязана развитием навигационной пауки, а Португалия — систематическим расширением морских экспедиций, — это инфант Энрики, ни всех странах более известный под именем принца Генриха Мореплавателя.

Он родился в 1394 голу, был третьим сыном короля Жуана I и Филиппы Ланкастерской, дочери Джона Гонта (* герцога Ланкастерского, дяди английского короля Ричарда II Плантагенета и отца короля Генриха IV) , и еще мальчиком слышал бесчисленные предания о маврах и о войнах португальского народа с ними. Он слыхал и чудесные рассказы об Африке — о караванах, которые приходили из пустыни Сахары, тяжело нагруженные слоновой костью, золотым песком, перьями страусов и шкурами, слыхал и о страшных диких зверях и о еще более диких людях. Черный материк (а тогдашняя Европа знала лишь его северную прибрежную полосу), вероятно, с раннего детства привлекал мысли принца. Приняв участие a 1415 году в осаде марокканской крепости Сеуты и заслужив там звание рыцаря, Генрих еще больше заинтересовался Африкой. Он жадно впитывал в себя все доступные ему сведения о путях, по которым приходили из глубины Африки караваны, от оранских купцов он немало разузнал и об африканских товарах и о жителях неведомого материка. Его внимания не миновали и рассказы купцов из Тимбукту, Гамбии и Нигерии. Он изучил все карты, какие только мог раздобыть, пусть даже очень грубые и часто не столько помогавшие, сколько вводившие в заблуждение. Он старательно просматривал морские карты, более соответствовавшие научным требованиям, тщательно составленные еврейскими картографами с острова Мальорки. Когда военная экспедиция вернулась из Сеуты в Португалию, принц твердо решил приложить все усилия к тому, чтобы отыскать морской путь в богатые страны Гвинеи (* под Гвинеей понимались все приморские страны тропической Западной Африки) и, таким образом, не иметь больше дела с арабами африканского побережья Средиземного моря. С тех пор до конца своих дней (если не говорить о некоторых, в данном случае не интересующих нас, эпизодах политического характера) Генрих сосредоточил все свои мысли, все усилия и средства на том, чтобы разрешить эту задачу.

Мотивы, которыми ори этом руководствовался Генрих, были сложны, и историки и поныне спорят друг с другом по вопросу о том, какие именно цели он себе ставил. По словам хрониста Гомиша Ианиша Азурары, современника Генриха, пять причин толкали принца к осуществлению его плана. Во-первых, «желание узнать страну, находящуюся за Канарскими островами и за мысом Бохадор, к чему его призывало страстное стремление послужить Богу и тогда царствовавшему его брату и господину — королю Дуарти». Во-вторых — намерение развить торговлю с такими странами, особенно — христианскими, с которыми «эта торговля дала бы нашим соотечественникам крупные выгоды. В-третьих — как можно лучше разведать, «как далеко распространяется власть неверных» в Африке. В-четвертых — разыскать христианского монарха, который помог бы Португалии в ее войнах против тех же неверных. В-пятых — послать туда миссионеров, с тем чтобы «подчинить себе все души, которые будут спасены».

Из этих пяти причин первая на практике слилась со стремлением расширить и углубить географические познания. Вторая и четвертая были, несомненно, порождены легендами и смутными преданиями о стране священника Иоанна, находившейся, как полагали, в Восточной Африке или в Азии. Пятая причина — это желание обращать народы в христианскую веру, ибо дух крестовых походов был еще жив в Португалии и играл значительную роль во всех ранних морских предприятиях португальцев.

Как это ни парадоксально, но принц, вошедший в историю под именем Мореплавателя, едва ли когда-нибудь совершил настоящее плавание. Даже при самых дальних своих путешествиях он, вероятно, не терял из виду земли. Это были переходы от Португалии к берегам Африки, около Сеуты и Танжера. И все же именно он положил начало эре великих морских открытий.

Все сказанное не означает, что идеи, планы и предприятия Генриха были совершенно оригинальны: карты, портуланы (* морские навигационные компасные карты с подробным описанием береговой линии), руководства для кораблевождения, рутейру и мореходные традиции существовали с самых давних пор. Более того, бесчисленное множество купцов, паломников и миссионеров странствовали но Леванту и значительной части Азии во времена крестовых походов, и они оставили немало ценных сведений, возбуждая желание искать прямой морской путь на богатый Восток вокруг Африки, если только там был открытый океан - а насчет этого о Европе сильно сомневались. Португалия была естественным отправным пунктом для подобных поисков. Через порты Португалии в течение столетий шла торговля стран Средиземноморья со странами Запада, в том числе с Британскими островами. Да и сама Португалия была обращена лицом к неведомой, неисследованной, таинственной Атлантике.

Имела ли для принца Генриха в начальную пору его деятельности первостепенное или просто особо важное значение мысль об открытии морского пути в Индию — это весьма и весьма сомнительно. Тем не менее очевидно, что с течением времени этот проект в конце концов стал его самой желанной, заветной мечтой. А так как и исследовании африканского побережья один успех следовал за другим, карты изготовлялись все искуснее, ветры и течения изучались все пристальнее и прилежней, навигационные приборы и мастерство мореплавателей совершенствовались — открытие этого морского пути казалось все более вероятным.

Трофей стоил того, чтобы за него бороться. Ведь вопрос стоял об овладении по крайней мере львиной долей тех богатств, кото¬рые лились в денежные сундуки Венеции и Генуи, а также и в сокровищницы мусульман, вопрос стоял о перехвате и индийских товаров и самой морской торговли с Индией. Впрочем, ближайшей целью для Генриха было направить по другому пути торговлю с африканской пустыней - так, чтобы она не обогащала больше берберийских деспотов и чтобы галеры и каравеллы христиан не были вынуждены искать себе грузов в портах неверных. Кроме того, поскольку Генрих был великим магистром духовно-рыцарского ордена Христа, не упускалась из виду и возможность добраться до новых, еще нетронутых стран для обращения язычников. Проекты Генриха влекли за собой необходимость разрешить многие проблемы мореплавания: без решения их нельзя было ожидать каких-либо ощутимых результатов. Руководители каждой экспедиции, возвращаясь, привозили с собой карты тех берегов, где они побывали, лоции — заметки о береговых ориентирах, о ветрах, о мелях, о скалах, о надежных и опасных якорных стоянках, о местах, где можно достать воду, древесину, пишу и т. д. Все эти данные нужно было собирать и систематизировать, чтобы использовать их при новых и повторных плаваниях. Это дало возможность тщательно картографировать все более и более обширные пространства и все уверенней предпринимать операции более крупного размаха. Но самым серьезным препятствием, с которым столкнулся в своих замыслах принц Генрих, являлось то, что не были разрешены некоторые астрономические проблемы: для успешного плавания в открытом море решение этих проблем имело первостепенное значение. Принц Генрих, его сотрудники и преемники достигли выдающихся успехов именно в этой области и в невероятно короткий срок обеспечили португальским мореходам первое место среди всех моряков Европы. Были и другие очень крупные торговые флоты, например генуэзский и венецианский, ни они, перевозя восточные товары в европейские порты и европейские изделия на Восток, плавали по хорошо известным и твердо установившимся маршрутам. Португальцы тоже плавали и в Левант, и в Нормандию, и в Англию, у них были свои склады и агентства во Фландрии, Однако теперь им предстояло смело ринуться в неведомые моря, исследовать дикие страны и не только испытать свои силы в борьбе с опасностями моря, но и отбросить тьму вековых предрассудков, отбросить страх и ужас перед миром, скрывающимся за горизонтом, — страх и ужас, владевшие человечеством с самого его детства.

Фактически деятельность Генриха по осуществлению этих планов началась после того, как он возвратился из-под Сеуты, хотя современники и говорят, будто бы он отправил корабли к побережью Африки еще в 1412 году. Они рассказывают также, что «он всегда держал в море несколько сторожевых военных кораблей против неверных, которые в то время сильно опустошали оба берега /Гибралтарского/ пролива; таким образом, благодаря страху перед судами Генриха были в безопасности и все берега нашей Испании и большая часть купцов, ведущих торговлю между Востоком и Западом».

Чтобы лучше обдумать свои планы и наблюдать за их осуществлением, принц покинул Лиссабон и поселился в городе Лагуш (или близ него), в области Алгарви, на юге Португалии. Около мыса Сан-Висенти он основал небольшой город — в честь его этот город был назван «Вила-ду-Инфанти».

Указанные гавани и раньше часто посещались проходящими через Гибралтарский пролив судами многих стран, так как здесь были удобные стоянки, можно было без помех запастись и водой и провизией, производить текущий и капитальный ремонт кораблей. Принц находил и привлекал к себе на службу лучших математиков, картографов и мастеров по навигационным приборам. Самым сведущим и прославленным среди них был еврей Иегуда Крешкиш (чаше его называют мастер Жакоме). Наиболее трудной математической проблемой для принца Генриха и его сотрудников было точное определение местонахождения корабля в море или какого-либо пункта на суше. Для этого столетями людям служили звезды, а после XII века во всеобщее употребление пошел компас, заимствованный у китайцев, вероятно, арабами; арабы же, вместе со своими соперниками христианами, и усовершенствовали его. Затем появились угломерная линейка, астролябия, квадрант — их довели до высокой степени совершенства тоже арабы, в течение столетий пускавшиеся в далекие морские плавания меж берегов Передней Азии, Африки и Индии. Большая часть этих приборов, а также способы обращения с ними стали известны благодаря испанским и португальским евреям, часто выступавшим в качестве посредников между мусульманами и их христианскими соседями. По мере того как мореходы постепенно продвигались вдоль западного побережья Африки все дальше и дальше на юг, они фиксировали на картах и в судовых журналах данные, добытые в результате применения приборов: так в конце концов появились более или менее надежные морские карты этих мест. На первых порах записи моряков были и небрежны и случайны — они целиком зависели от прихоти каждого мореплавателя. Обозначения делались весьма неточно и, как констатировал в споем письме от 22 октября 1443 года король Аффонсу V, земли, лежащие за мысом Бохадор, «изображались на морских картах и на картах мира так, как это было угодно тем, кто их составлял». Принц Генрих покончил с этим: он приказал, чтобы все наблюдения его офицеров наносились на их навигационные карты.

Неукоснительно придерживаясь этого правила, португальцы заложили основы современной картографии. К несчастью, подлинные карты и приборы, служившие португальцам до XVI века, утрачены: они или затеряны вследствие небрежности, или уничтожены огнем, или погибли при великом лиссабонском землетрясении 1755 года. По плоды этой работы португальских моряков остались.

Итак, инфант настойчиво и неустрашимо повел своих людей на поиски, и до того, как движение замерло, они прошли через семь морей. С точки зрения нашего времени, когда люди вооружены всевозможными научными приборами, точными картами, быстроходными судами, которые не зависят ни от ветров, ни от морских течений и на которых моряки снабжены продовольствием и всем необходимым, результаты устремлений и усилий всей жизни принца Генриха могут показаться мизерными. Но когда мы представим себе, как незначительна была грузоподъемность тогдашних кораблей, какова была власть паруса над ними, как примитивно было их оборудование, как скудны были познания мореплавателей, как остро они нуждались в пище, как мало знали о тех морях и странах, куда они попадали,— если мы представим себе все это, тогда достижения португальцев станут В наших глазах почти невероятными.

Share this post


Link to post
Share on other sites

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ПЕРВЫЕ ПОХОДЫ В ОТКРЫТЫЙ ОКЕАН

Впервые португальцы вышли в открытый океан, вероятно, тогда, когда они совершали плавания к Канарским и Азорским островам в первой половине XIV века. Хотя сообщений о каком-либо подобном плавании, относящимся ко второй половине того же века, и не существует, однако молчание хронистов свидетельствует, возможно, лишь о том, что ни одно из сделанных тогда открытий не казалось достойным пера. Лиссабон в это время являлся открытым портом и, по утверждению одного современника, сотни судов, среди которых было много иностранных, постоянно нагружались и разгружались в устье Тежу (Тахо). Король всевозможными способами поддерживал развитие торгового флота; лес для постройки кораблей он предоставлял, например, из королевских лесов бесплатно и снизил пошлину на ввоз других материалов, необходимых для кораблестроения. Вдобавок с товаров, привезенных на португальском корабле, впервые вышедшем в море, взимались пониженные сборы, судовладельцев частично освобождали от воинской повинности, была введена официальная регистрация кораблей, основана кооперативная система морскою страхования. Все эти нововведения стимулировали кораблестроение и морскую торговлю под португальским флагом; в результате, когда Генрих принялся за осуществление своих честолюбивых планов, в его распоряжении было и ядро превосходного флота, и подготовленные кормчие, и судовые команды.

В 1412 или в 1415 голу принц отправил в путь первые корабли. Они достигли мыса Бохадор (Божадор, «Выпуклый»): такое название он получил потому, что в этом пункте берег Африки сильно выдается па запад. Целых двадцать лет моряки старались обогнуть этот мыс, но экспедиция за экспедицией возвращались назад, сбитые с толку и напуганные непостоянством течений, мелями и противными ветрами, которые там встречали моряков. Вдобавок надо сказать и о тех мнимых ужасах, которые таил океан, — для невежественных, полных суеверий моряков они казались совершенно реальными, — о демонах бури, о сказочных чудовищах, водоворотах, сиренах, наядах и о многих легендарных существах, возникших еще в тумане седой древности.

В 1433 году Генрих послал в путь Жила Эанниша , дав ему категорический приказ обогнуть мыс. На первый раз Эанниша постигла неудача, по в 1434 году ему удалось преодолеть все стоявшие на пути препятствия. Он доказал, что к югу от мыса простирается открытый океан и что есть возможность плавать там, где его предшественники считали это немыслимым. В 1435 году Эанниш снова отправился и плавание и прошел 150 миль за мыс. Учтя опыт Эанниша, виночерпий Генриха — Балдайя в том же году достиг земли Рио-де-Оро, лежащей на 240 миль южнее мыса Бохадор, а в 1436 году продвинулся еще южнее на 50 миль.

По мере того как мореплаватели один за другим возвращались на своих кораблях в Португалию и рассказывали о пережитых приключениях на море и на суше, интерес принца Генриха к тем странам, где они побывали, и к людям, которые там живут, всё увеличивался. Он велел капитанам привезти в Португалию несколько туземцев. Подчиняясь приказу инфанта, один из его капитанов, Антан Гонсалвиш, возвратился в 1441 году с «десятью чернокожими, мужчинами и женщинами... а кроме чернокожих ... он привез также немного золотого песку, щит из воловьей шкуры и несколько страусовых яиц, так что в один прекрасный цепь к столу инфанта подали три блюда из страусовых яиц, столь свежих и вкусных, словно это были яйца обыч¬ной домашней птицы. Мы вполне можем предположить, что не было ни одного христианского государя в любой части христианского мира, который имел бы на своей столе подобные блюда» ( Азурара).

В 1443 году Нунью Триштан проплыл дальше к югу от бухты Аргин и «видел, как от берега отчалили двадцать пять однодеревок и в них люди, все голые, и не столько потому, что это требовалось для плавания в воде, сколько потому, что таков был их древний обычай». Португальцы погнались за несчастными чернокожими и захватили четырнадцать человек; позднее они поймали еще пятнадцать и доставили всех в Португалию.

Между тем в Португалии все больше и все суровее критиковали экспедиции принца Генриха и даже высмеивали их как постыдную и напрасную трату денег. Но когда привезли первые небольшие партии негров, критики изменили тон и стали громогласно заявлять, что «инфант — несомненно, новый Александр Македонский». Появление пленных чернокожих на португальских берегах, может быть, означало для принца первый шаг в дело обращения африканских «язычников», но окружавшие его люди более реалистического склада, глядя на голых дикарей, думали совсем другое. По словам Азурары, «их алчность все возрастала. Видя, что кое у кого в домах снует множество рабов и рабынь, а богатства все прибывают, они стали размышлять над этим и советоваться друг с другом».

К тому времени в Португалии уже назрела нужда во ввозе дешевой рабочей силы. Португалия никогда не была густо населена. Потери в войнах с Кастилией, экспедиции против Сеуты и Танжера в Марокко и в другие места, тяжелые налоги — все это ложилось на парод почти невыносимым бременем. Рабочая сила была крайне нужна и в деревне и в городах. Хитрым и расчетливым людям деятельность Генриха давала новые возможности прямо в руки.

Рабство было древним институтом, в нем не видели или почти не видели никакого греха, его не осуждали. Более того, туземцы Африки, как язычники, находились, по словам Барруша, «вне Закона Христова и в распоряжении, поскольку речь шла об их теле, любой христианской нации». К принцу Генриху, владевшему монополией на африканскую торговлю, незамедлительно обратились за лицензиями те, кто хотел вести торговлю на побережье Африки. Первым получил такую лицензию один из слуг принца — Лансароти. Экспедиция Лансароти, в которой участвовало шесть вооруженных каравелл, торжественно отплыла на юг и в положенное время оказалась у одного населенного острова близ Гвинейского побережья.

Азурара рассказывает: «Мавры», в виду явно неблагоприятных впечатлений, полученных от встреч с белыми пришельцами в прошлом, едва заметив своих врагов, самым поспешным образом выскакивали из жилищ вместе с женами и детьми. Но португальцы с криками «Святой Иаков», «Святой Георгий» и «Португалия» кинулась на них, убивая и захватывая всех, кто попадал под руку. Можно было видеть, как матери бросали своих детей, а мужья — жен, каждый думал только о том, чтобы спастись. Одни ныряли в воду, другие прятались в хижинах; кое-кто укрывал своих детей и морских водорослях, надеясь, что детей там не заметят (но их потом находили наши люди). В конце концов наш Господь Бог, воздающий по заслугам за каждое благое дело, пожелал, чтобы они, за их труды на его службе, в этот день добились над своими врагами победы, а также получили вознаграждение и плату за все свои усилия и расходы, и потому они захватили из этих мавров, мужчин, женщин и детей, 165 человек, не считая тех, которые погибли и были убиты».

Вот как беззаботно набрасывает хронист картину нападения одетых в панцири, хорошо вооруженных людей на селение беззащитных голых дикарей, и сама простота рассказа свидетельствует о том бессердечии, с каким португальцы относились к туземцам.

После того как португальцы, закончив «сражение», отдохнули и копировали, они выпытали у своих пленников сведения о других населенных островах, «где они могли бы взять в плен побольше людей без лишних хлопот. Этот эпизод — только предвестье всех действий португальцев в период открытий и эксплуатации их колониальной империи. В отчете об этой экспедиции дальше повествуется, как португальцы захватили несколько небольших партий безоружных мужчин и женщин, как они связывали и погружали их на корабли — только одна запись упоминает о том, что европейцы обратились в бегство, когда туземцы, превосходя численно, грозили их одолеть. Затем португальцы садились в лодки и плыли на другое место, где можно было захватить врасплох и увезти новых беззащитных пленников. В конце концов, после того как туземное население разбежалось и «португальцы нашли лишь одну девушку, которая осталась в селении спящей, они забрали ее с собой» и, вернувшись на каравеллы, отплыли в Португалию.

Тот день, когда эта флотилия прибыла в Лагуш, был поворотным днем в мировой истории, ибо именно в этот день Европа начала позорную, бесчеловечную торговлю африканскими рабами. Это была торговля, которая впоследствии развратила целую страну и привела ее, после кратковременного возвышения, к полному бессилию в международных делах, запятнала флаги всех стран, занимавшихся этой торговлей, и вызвала не только беспощадное истребление бесчисленных темнокожих мужчин, женщин и детей, но и одну из самых кровопролитных гражданских войн в истории (речь идет о гражданской войне в США 1861-1865), породив вместе с тем некоторые из наиболее серьезных и еще не решенных проблем современного общества.

Принц вышел лично встречать корабли, на которых везли 235 несчастных пленников. Челядь Генриха толпилась на берегу, а кое-кто даже выехал в лодках приветствовать возвращающихся героев, «и вы можете догадываться, как радовались их жены и дети». Далеко не столь счастливой была участь бедных чернокожих. Предоставим слово Азураре. Его рассказ не нуждается ни в украшениях, ни в комментариях.

«А на следующий день Лансароти сказал инфанту: «Мой господин, вашей милости хорошо известно, что мы должны получить пятую часть этих мавров и всего того, что мы привезли из страны, в которую вы послали нас ради служения Богу и вам. Л теперь эти мавры, пробыв столь долгое время в море, а также вследствие великой печали, которая — вы должны понять это — овладела их сердцами, когда они поняли, как далеко увезли их от их родины и держат в плену, в полнейшей неизвестности относительно их будущей судьбы, и еще вследствие того, что они непривычны к жизни на борту кораблей — вследствие всего этого они в весьма и весьма плохом состоянии. Посему я считал бы разумным приказать снять их на заре с каравелл, вывести в поле за городскими воротами, разделить их там, согласно обычаю, на пять партий, с тем чтобы ваша милость пошли туда и выбрали себе ту партию, которую вы предпочтете…»

Но предварительно они отдали самых лучших мавров находящейся там церкви, а одного маленького мавра, который впоследствии стал монахом ордена св. Франциска, они послали в Сан-Висенти-ду-Габу.

О небесный отец... Молю тебя, не дай моим слезам смутить мою совесть, ибо меня заставляет плакать из жалости к их страданиям не ИХ [негров] религия, а их человеческая природа. И если грубые животные с их зверскими чувствами естественным инстинктом понимают страдания подобных им, то что же, по-твоему, Господи, должна была испытывать моя человеческая натура, когда перед моими глазами были эти несчастные люди и когда я вспоминал, что они тоже суть порождение сынов Адама?

На следующий день, очень рано утром, чтобы избежать жары, моряки, как им было приказано, начали снимать этих пленников с судов и переправлять их на берег. И эти пленники, собранные все имеете на том поле, представляли удивительное зрелище, ибо среди них одни были довольно светлые, красивые и хорошего сложения; другие были темнее, подобно мулатам, третьи же, напротив, черны, как эфиопы, и столь безобразны лицом и телом, ЧТО казались выходцами из преисподней. Но какое сердце оказалось бы столь черствым, чтобы не проникнуться чувством жалости при виде этих людей? Одни, опустив голову, с мокрым от слез лицам, глядели друг из друга; другие очень жалобно стонали и, устремив свои взоры к небу, громко плакали, как бы прося о помощи у отца природы; иные били себя руками по лицу, ложились ничком на землю, кое-кто выражал свои жалобы по обычаю своей страны, В похоронных причитаниях. И хотя мы не могли понять их речи, звуки ее вполне выражали всю их печаль. И чтобы еще более увеличить их страдания, тут ПОЯВИЛИСЬ те, кому было поручено распределение пленников: они начали отделять одного от другого, с тем чтобы разбить их на пять равных партий, и пришлось разлучать отцов с сыновьями, мужей с женами, братьев с братьями. Не обращали внимания ни на дружеские, ни на родственные отношения, каждый стал туда, куда выпал его жребий.

О могущественная фортуна, созидающая и разрушающая, вершащая мирские дела по своей воле, вложи в этих несчастных по крайней мере хоть какое-нибудь понимание того, что должно произойти, чтобы они могли утешиться в своем великом горе. А вы, так занятые разделением пленников, взгляните с жалостью на этих бедняг, на то, как они цепляются друг за друга, так что вы едва в силах оттащить их. И кто бы мог разделить их без великого труда? Ибо как только пленных ставили в какую-нибудь группу, дети, видя, что их отцы попали в другую, из всех сил вырывалась и бросались к ним; матери обхватывали руками своих детей и ложились с ними на землю и принимали удары, совсем не жален своей плоти, лишь бы только не отпустить от себя детей.

Очень беспокойно проходило это разделение еще и потому, что, кроме самих пленников, поле было полно народа, пришедшего из города и из окружающих деревень — в этот день люди дали отдых своим рукам (трудами которых они кормились) ради того, чтобы поглядеть на невиданное зрелище. И когда они увидели, как одни рыдали, а другие разбивали пленников на группы, это вызвало среди них такое волнение, что люди, распоряжавшиеся разделением, немало были смущены.

Инфант, в сопровождении своей свиты, сидя на могучем скакуне, был тут же, награждая своих любимцев, он выказывал мало интереса к своей личной добыче, ибо очень скоро он роздал все сорок шесть душ — причитавшуюся ему пятую часть добычи; самое ценное для него было в том, что осуществлялась его цель, ибо он с большим удовольствием размышлял о спасении тех душ, которые доселе были потеряны…» Итак, принц Генрих, великий магистр ордена Христа, человек, давший пожизненный обет безбрачия и радевший, казалось, только о самых высоких идеалах, восседал на коне и спокойно глядел на дележ своей добычи, на этих живых людей, на то, как оттаскивают жен от мужей и родителей от детей. Раздаривая их своим фаворитам, он ни на секунду не задумался, какие страдания переживают несчастные пленники — так поглощен был он заботой о спасении их душ! Хотя это может показаться нам и странным и невероятным, по то было не лицемерие, а истинный дух века. И Азурара, несомненно, искренен, когда он заканчивает свое повествование следующими словами:

«…Теперь их судьба совершенно изменилась, ибо раньше у них были погублены и душа и тело: душа потому, что они были язычниками, не ведавшими света и сияния святой веры, а тело потому, что они жили как звери... не знали ни хлеба, ни вина, не покрывали себя одеждой, не обитали в домах и, хуже всего прочего, пребывали В великом невежестве, — ведь они не понимали, что такое добро, а жили, отдаваясь животной лени... И теперь подумайте, какая награда должна была быть инфанту от Господа Бога за то, что он дал им возможность спастись — и не только им, но и многим другим, которых приобрел впоследствии…И тут же он [принц Генрих] возвел Лансароти в рыцарское звание, щедро наградив его согласно заслугам и проявленным им высоким качествам. И другим вожакам он тоже дал высокие награды, так что те полагали, что труды вполне вознаграждены, даже если не считать их основной доли…»

Так на рынке Видория в португальском городе Лагуш началась современная европейская торговля черным двуногим живым товаром. Эта позорная торговля, пока она не была прекращена, вызвала насильственное выселение со своей родной земли по крайней мере двенадцати миллионов африканских чернокожих, и столько же людей при этом погибло.

Португалия вступила в новую эру своей истории. «Черная слоновая кость» (негры-рабы) и белая кость, золото, гвинейский перец (* «райское зерно» - едкие семена Amonium Melegueta, в те времена часто заменявшие настоящий перец)— все это влекло предприимчивых лузитанцев к новым рискованным плаваниям, к новым энергичным походам за рабами, к новым исследованиям, к новым, еще более жирным барышам. Прилив в страну африканских рабов в совокупности с правительственной политикой, поощрявшей браки между неграми и португальцами (последние с готовностью следовали этой официальной линии), медленно, но верно, самым глубоким образом изменил характер местного населения.

В 1444 году Нунью Триштан достиг реки Сенегал, а год спустя Диниш Диаш обогнул Зеленый мыс. Поскольку одной из основных целей этих экспедиций была охота за рабами, известия о прибытии португальцев стремительно распространялись по всему побережью, туземцы встречали их очень враждебно, в результате чего среди португальских командиров были даже убитые.

К 1446 году в африканской торговле было занято уже пятьдесят одно судно и эти суда плавали на 450 лиг (португальская лига была равна 6173 м, морская лига равна 5556 м) дальше мыса Бохадор. Об исследованиях португальцев в течение нескольких лет после 1448 года мы располагаем, по каким-то не ясным нам причинам, очень скудными данными. Нет сомнения, что торговля развивалась, что смельчаки-мореходы, нащупывая свой путь средь неведомых ветров, течений и мелей, прибирались вдоль африканского берега все дальше и дальше к югу, что они захватывали туземцев всегда и везде, где только могли застать их врасплох. Португальцы постепенно упрочивали свои позиции на африканском побережье, строя укрепленные поселения и фактории. По существу, началась колонизация. Туман неведения и неизвестности, окутывавший западный берег Африки, потихоньку рассеивался, уступая место ясному свету дня. Темные страхи перед сказочными чудовищами и вымышленными опасностями, о которых говорили древние предания, мало-помалу исчезали в лучах опыта, знаний и здравого смысла.

Хотя португальцы и понимали, что товары, приобретаемые ими в прибрежной местности, шли главным образом из внутренних областей, они по большей части ограничивались торговлей в непосредственной близости от берега. Торговля внутри материка находилась в значительной мере в руках смелых евреев, проникавших далеко вглубь страны и добиравшихся с севера на верблюдах через оазисы Сахары даже до самых отдаленных районов. Об этом свидетельствуют тщательно выполненные карты, составленные евреями Мальорки, откуда выходили лучшие картографы той эпохи. На этих картах — а некоторые из них восходят даже к 1375 году — показаны Тимбукту, горы Атласа с их караванными тропами и помещено грубое изображение «властителя гвинейских негров». В обмен на слоновую кость, эбеновое дерево, золото, шкуры и рабов простодушным туземцам давали стеклянные шарики, зеркальца, ножи, звонки, яркие ткани и т.д. В отдаленных, глубинных пунктах Африки эти предметы служат «ходовым товаром» и поныне.

Несмотря на то, что португальские корабли, вероятно, уже к 1448 году достигли Сьерра-Леоне, войны с Кастилией (за владение Канарскими островами, 1451—1454 годы) и с маврами задержали исследование Африки в последние годы жизни принца Генриха.

Тем больший исторический и географический интерес представляет сохранившийся отчет об одном плавании к африканскому побережью, совершенном в те годы. Это отчет венецианского авантюриста Альвизе Кадамосто, оставившего увлекательный рассказ о своих путешествиях, совершенных на службе у принца Генриха, и, возможно, первого из европейцев, увидевшего острова Зеленого мыса. Кадамосто родился в Венеции примерно в 1426 году, в 1445 году уехал на Кандию (Крит). Пять лет спустя мы видим его «знатным лучником» на «большой галере» в Александрии, а еще позднее он плавает на фламандской галере. По тем немногим сведениям, которые можно отыскать у писателей тот времени, следует признать, что он не являлся профессиональным моряком, а был дворянином-торговцем и искателем приключений. В 1454 году вследствие того, что его отец оказался втянутым в тяжелый судебный процесс, закончившийся его изгнанием, Альвизе вместе со своим младшим братом Антонио покинул Венецию, отправившись на поиски приключений и богатства.

Случайно корабль Кадамосто на пути из Венеции во Фландрию был задержан противным ветром вблизи мыса Сан-Висенти, откуда было недалеко до Рипузеры — имения принца Генриха. Услышав, что близ берега стоит итальянское судно, принц послал туда своего секретаря с образцами африканских товаров. Товары возбудили любопытство молодого Кадамосто, и он «спросил... не разрешит ли господин плыть туда тому, кто пожелал бы этого». Когда же ему сообщили, что его услуги охотно примут, и рассказали об условиях службы — дележ привезенного груза и т. д., — он решил снарядить каравеллу и идти к африканскому берегу. «Я был молод, — писал он, — мог прекрасно переносить трудности, страстно желал поглядеть на мир и увидеть то, что еще не видал наш народ, а также рассчитывал приобрести почести и богатство». Галера Кадамосто направилась сначала к Мадейре и к Канарским островам, а затем вдоль африканского побережья — причем Кадамосто постоянно вел записи о ветрах, течениях, местах высадки и встречах с местными жителями. Его описания племен, которые он посетил, весьма интересны и содержат много ценных сведений. По всему берегу близ мыса Бланко велась весьма оживленная торговля рабами» и отдавали «десять или пятнадцать рабов за одну из таких (берберийских) лошадей, в зависимости от ее качеств». Арабы выменивали на людей также гранадский и тунисский шелк. «В результате португальцы ежегодно увозили из Аргина тысячу рабов». Кадамосто рассказывает и о жителях пустыни — туарегах, об их обычае закрывать свои лица и дает им такую характеристику:

«…Лжецы, самые отъявленные в мире воры, очень склонные к предательству. У них черные волосы, они их постоянно смазывают рыбьим жиром, так что волосы имеют отвратительный запах, я это считается изысканным... чем длиннее у женщины груди, тем она считается красивей, поэтому все женщины, чтобы их груди были длиннее, в возрасте семнадцати-восемнадцати лет, когда груди приобретают форму, перевязывают их веревкой, сильно оттягивая вниз. Таким способом груди вытягиваются, а так как женщины каждый день часто дергают за веревку, они еще более удлиняются, так что у многих они свешиваются до пупка. И та женщина, у которой самые длинные груди, холит их и гордится ими как редчайшей вещью…»

Кадамосто рассказывает и о «немом торге» солью, который имел место между купцами и чернокожими; чернокожие оставляют кучи соли и скрываются, а купцы кладут рядом с каждой кучей соля золото. Если обе стороны довольны, чернокожие берут золото, а купцы — соль.

«Немой торг» — обычай очень древнего происхождения и известен у многих первобытных пародов с тех пор, как началась писаная история. Геродот, писавший в V веке до нашей эры, передает рассказ, слышанный им от карфагенян. Они плавали па юг дальше Геркулесовых столбов (Гибралтарский пролив) и торговали там с туземцами. Обычно они сгружали свои товары и раскладывали их на берегу, потом разводили костер, чтобы поднялся столб дыма, и удалялись на свои суда. Туземцы выходили на берег, осматривали товары, клали рядом с ними столько золота, сколько они считали справедливым, и ухолили в свои укрытия, расположенные поблизости. Если карфагеняне были удовлетворены предложенной ценой, они подплывали к берегу, брали золото и отправлялись своим путем дальше. Если же они были не удовлетворены, то они возвращались да свои корабли и ждали там, пока туземцы не положат столько золота, сколько карфагеняне желали. Никогда ни одна сторона не поступала нечестно по отношению к другой стороне, карфагеняне не касались золота, пока оно не соответствовало цене их товаров, и туземцы никогда не забирали товаров до тех пор, пока не было унесено золото. Аммиан Марцеллин, последний из великих римских историков (около 330 года нашей эры), писал о китайцах: «когда чужестранец переплывал их реку, чтобы приобрести у них одежду или иной какой-нибудь товар, они не вступали в разговор, а показывали желаемую цену товаров кивками и жестами». Фа Сянь, китайский паломник, побывавший на Цейлоне в начале VI века нашей эры, сообщает нам, что первоначально жителями этой страны являлись «дьяволы, с которыми купцы соседних стран торговали товарами путем обмена... Дьяволы не показывались, а выставляли свои товары в соответствии с обозначенными ценами и брали те товары, которые хотели».

Кадамосто наблюдал также и применение одного замечательного средства, которое с тех пор, как о нем рассказал венецианец, было забыто в течение почти шести столетий и вновь стало применяться лишь в наши дни — с благотворными результатами. Купцы в Мали, близ мыса Бланко, может быть, не ясно понимали причину изнеможения от жары, однако Кадамосто указывает:

«…В определенные сезоны здесь стоит необычайно сильная жара. От этого кровь загнивает, так что, если бы не эта соль, они бы умирали. Средство, которым они пользуются, заключается в следующем: они берут немного соли, растворяют ее в кувшине, куда налито немного воды, и пьют этот напиток каждый день. Они говорят, что в этом их спасенье…»

Пройдя Зеленый мыс, корабли Кадамосто достигли страны настоящих негритянских племен, представленных здесь племенем джалофо (одно из племен сенегальских волоф). Торговля рабами тут процветала, невольников продавали и арабам и португальцам. Обычаи населения Кадамосто описал детально и увлекательно. «Вы должны также знать, что в этих землях мужчины выполняют многие женские работы, вроде прядения, стирки и тому подобное». Кадамосто высадился на берег и продал тут местному вождю несколько лошадей со сбруей, получив за это сотню рабов. Он говорит: «Как только тот увидел меня, он подарил мне молодую девушку, двенадцати или тринадцати лет, красивую, хотя она и была чрезвычайно черна, и притом сказал, что он дает ее мне для услужения в спальне. Я принял ее и отправил на свой корабль». Затем венецианец рассказывает об одном случае, свидетельствующем о большом мастерстве в плавании, достигнутом неграми побережья. Случилось так, что Кадамосто надо было послать кого-то с сообщением на его корабль, стоявший на расстоянии трех миль от берега, а море волновалось, дул сильный ветер, у берега были мели и банки и очень мощное течение. Плыть вызвались двое. Один не смог справиться с волнами и вернулся назад; «второй держался стойко, в течение часа боролся с волнами у песчаной банки, наконец переплыл ее, доставил сообщение на корабль и возвратился с ответом. Это показалось мне удивительным, и я пришел к убеждению, что, несомненно, эти прибрежные негры — лучшие пловцы во всем мире». В награду за услугу негр получил два грошовых слитка олова.

Путешествуя вдоль побережья, дружелюбно встречаемый туземцами, среди которых были и номинальные магометане, венецианец с удивлением видел многое, слишком многое, чтобы можно было передать все это в нашей книге, — тут и брачные обычаи, и порядок аудиенций у царька, и необычайные блюда, и пальмовое вино, и заклинатели змей, и отравленное оружие, В записках Кадамосто между прочим есть восхитительная страница о слонах. Венецианец любил ходить на базары, устраиваемые раз в две недели, смешиваться с толпой и наблюдать, как там торгуются и ведут обмен товарами — ибо деньги не употреблялись. Он рассказывает и о том, как «негры, и мужчины и женщины, подходили поглядеть на меня, будто на чудо... Моя одежда удивляла их не меньше, чем белая кожа... некоторые трогали меня за плечи и за руки и терли меня слюной, чтобы узнать, не выкрашен ли я белой краской или это действительно мое тело, и, убедившись, что это так, раскрывали от удивления рты».

Кадамосто приглашал на борт своего корабля негров: это было для него великое развлечение. Негры приходили в ужас от арбалетов и от стрельбы бомбарды (*Бомбарда — бронзовое или железное, стянутое кольцами, средневековое артиллерийское крепостное орудие, стрелявшее каменными или свинцовыми ядрами). А когда он сказал им, что одним выстрелом можно убить более ста человек, они были повержены в изумление и заявили, что это «выдумка дьявола». Один моряк, заиграл на волынке, украшенной лентами, и они решили, что это запело на разные голоса живое существо. А когда им показали, как устроена волынка, они остались при убеждении, что «ее соорудил бог своими собственными руками, так сладко она звучит к па столь разные голоса». Корабельное оснащение было вне пре¬делов их понимания, и они считали, что нарисованные на носу корабля глаза — это реальные глаза, которыми корабль способен сидеть, когда он идет по воде. Этим простодушным людям чудесной казалась даже горящая свеча: они знали лишь огонь костра. Кадамосто показал им, как делать свечи из пчелиного воска, который они, выбрав мед, бросали. Когда Кадамосто зажег сделанную им самим свечу, восхищение негров было безгранично.

Корабль Кадамосто продолжал свой путь, никогда не упуская из вида берег. Встретились другие племена, враждебные и жестокие, не признающие никакой власти. Описывая эти берега, Кадамосто говорит:

«…На каждом нашем корабле находились негры-переводчики, привезенные из Португалии; они были когда-то проданы сенегальскими вождями первому португальцу, напавшему в эту страну негров. Эти рабы были обращены в христианство, хорошо знали испанский язык; хозяева, вручая их нам, поставили условие, что в качестве платы за труд каждого из них мы отдадим им одного из невольников, которых привезем, и что если какой-нибудь из этих переводчиков доставит своему хозяину четырех рабов, то хозяин должен отпустить его на свободу…»

Однако, когда один из этих переводчиков, отправившийся на сушу за сбором сведений, был изрублен на куски короткими мечами туземцев, Кадамосто пришел к выводу, что он достаточно углубился в эту враждебную страну, приказал поднять якоря и со всей поспешностью направился южнее, к реке Гамбия. Поднявшись по этой реке примерно на четыре мили, корабли наткнулись на семнадцать военных челнов, «… где было 150 [человек], не больше; они были очень хорошо сложены, чрезвычайно черны, все одеты в белые бумажные рубашки: кое на ком были маленькие белые шапочки… по обеим сторонам [шапочек] были белые крылья, а в середине перо. На носу каждого челна стоял негр с круглым, вероятно кожаным, щитом на руке...»

Негры сразу пошли в наступление, осыпав корабли тучей стрел, но огонь бомбард скоро перепугал их и внес в их ряды замешательство. Затем «моряки начали стрелять в них из арбалетов; первым разрядил свой арбалет незаконный сын этого генуэзского дворянина [Антоньотто Узодимаре, спутник Кадамосто по африканскому предприятию]. Он поразил негра в грудь, и тот мгновенно упал мертвым в челн». Хотя это сначала навело страх на туземцев и заставило их отступить, но скоро они возобновили атаку. «Тем не менее по милости Бога ни один христианин не был поражен, несмотря на то, что река наполнилась мертвыми и умирающими неграми. В конце концов переводчику удалось договориться, чтобы один челн подошел на расстояние полета стрелы. И когда переводчик спросил, почему было произведено нападение на корабли, последовал ответ: «потому что они получили вести о нашем прибытии…, потому что им хорошо известно, что мы, христиане, едим человеческое мясо и покупаем негров исключительно на съедение, и они не хотят нашей дружбы ни на каких условиях и хотят перебить нас всех до одного». И когда, вскоре после этого, капитан захотел продвинуться выше по реке, команда судов решила, что с нее хватит, «и в один голос закричала, что она не согласна на это и что она уже сделала в это плавание достаточно». Командиры поняли, что вот-вот вспыхнет мятеж, и отказались от своих планов, ибо, как замечает Кадамосто, моряки были «люди глупые и упрямые». И корабли «пошли в обратный путь, держа курс на Зеленый мыс и, во имя Бога, на Испанию».

На следующий год (1456) венецианец со своим генуэзским спутником снова подготовил два судна, с тем чтобы отправиться и исследовать реку Гамбию дальше и продвинуться на юг вдоль побережья. Принц Генрих одобрил это предприятие и даже дал от себя полностью оснащенную каравеллу. На этот раз Кадамосто больше повезло в его взаимоотношениях с туземцами, жившими на реке Гамбия, чем в первое его плавание. Однако он нашел здесь мало золота, моряки жестоко страдали от лихорадки, и, покинув Гамбию, корабли пошли к Риу-Гранди. За исключением островов Зеленого мыса Кадамосто не открыл никаких новых земель, но и в это плавание он увидел и записал в своем отчете много необычайного. Это был человек трезвого ума, и его записки напоминают скорее дневники исследователей XIX века, чем писании кого-либо из его предшественников: записки Кадамосто можно рассматривать как первое тщательное и точное по тому времени описание виденных стран и народов. Он был смел и любознателен, он пробовал даже всякую незнакомую пищу, встречающуюся ему, от диковинных птиц до черепах, от незнакомой рыбы до жареного слоновьего мяса. Он описал и необычайные длинные туземные весла с круглыми лопастями, и одежду туземцев, и татуировку у туземных женщин, и способы охоты на слонов. Он рассказал о бегемотах и гигантских летучих мышах и о многих диковинках, которые ему довелось увидеть. Он даже хранил соленую слоновью ногу и слоновье мясо, чтобы привезти это на родину. Эти вещи «я преподнес позднее в Испании господину дон Heurich [sic], который принял их как чудесный подарок, — это был первый дар, полученный им из страны, открытой благодаря его энергии».

Наконец, когда корабли достигли земель, где население уже не понимало негров-переводчиков и те тоже не могли понять туземцев, Кадамосто решил остановиться, повернул обратно и добрался до Португалии без особых дальнейших приключений. В качестве приложения к своему отчету Кадамосто записал краткий рассказ о путешествии, которое совершил в Африку его португальский друг; имя этого человека не названо, оно неизвестно и по другим источникам. Этот молодой человек плавал Вместе с Перу ди Синтра ( в 1461 или 1462 гг. он продвинулся до мыса Палмаш и открыл «Область Южных рек», современную Гвинею, Сьерра-Леоне и Перечный берег – Либерию) вдоль побережья до Сьерра-Леоне и, возвратившись на родину, поведал о своих приключениях Кадамосто. Венецианец записал наблюдения своего друга - они касались виденных людей и их обычаев; упоминаются между прочим «знаки, нанесенные на лица и тела раскаленным железом».

«…У этих людей уши все в дырах, в них они носят много маленьких золотых колец, рядами, один к одному, нижняя часть носа у них проколота посредине [через носовую перегородку] и в ней продето золотое кольцо, точно таким образом, как продевают кольца нашим буйволам, а когда они хотят есть, то кольцо они отодвигают в сторону…»

Путешественник рассказал, что около Сьера-Леоне люди нагие, что когда трое из них пришли на борт каравеллы, португальский капитан одного схватил и задержал. «Он сделал это, повинуясь его величеству королю». Существовал постоянно действовавший приказ, гласивший, что капитаны должны «силой или убеждением увезти негра» из любой страны, население которой говорит на языке, незнакомом переводчикам. Несчастный посетитель каравеллы был увезен в Португалию и представлен королю, который принял все меры к тому, чтобы отыскать человека, понимающего язык невольника.

«…Наконец, негритянка, рабыня одного лиссабонца, тоже привезенная из далекой страны, поняла его, но лишь тогда, когда он заговорил не на своем родном языке, а на другом, известном и ему и ей. Что сказал этот негр королю через эту женщину, я не знаю, знаю лишь, что он, среди всего прочего, имеющегося па его родине, назвал живых единорогов. Указанный король, продержав его несколько месяцев и многое показав ему в своем королевстве, дал ему одежду и весьма милостиво отправил его на каравелле в его родную страну…»

Таким образом, рассказ кончается счастливо. Другой отчет, относящийся к тому же периоду, повествует о плавании Диогу Гомиша к берегам Сенегамбии на каравелле «Пикансу» («Дятел») — одно из немногих названий судов, дошедших до нас от той эпохи. Корабль был снаряжен принцем Генрихом и отплыл в 1456 или в 1457 году. Плавание на «Пикансу» лишь дополнило новыми подробностями те данные относи¬тельно этой части африканского побережья, которые уже раньше собрали португальские исследователи, В отчете о втором плавании, совершенном Гомишем два года спустя, содержатся горькие жалобы на то, что работорговля приходит в упадок, «ибо если мавры [на Гвинейском берегу] давали по семь рабов за одного коня, то теперь они дают не больше шести».

Этот отчет достоин внимания, потому что содержит первое упоминание об использовании квадранта в мореплавании. В заключительных строках отчета описывается возвращение Гомиша в Лиссабон, поездка короля в Опорто и дикое, варварское сожжение живым одного португальца за продажу оружия маврам. В печи был разведен огонь, и «король приказал, чтобы его бросили туда вместе с его мечом и золотом».

В ноябре 1460 года принц Генрих отправился к праотцам и был погребен в часовне монастыря Баталья ( * Баталья — городок в 160 километрах к северу от Лиссабона; возник возле одноименного монастыря, который был построен на месте победоносного сражения у Алжубарроты (1385), когда португальцы отстояли независимость своей страны от Кастилии. В церкви находятся гробницы португальских королей и принцев Авишской династии XV века). Основоположник навигационной науки в Португалии, инициатор посылки систематических исследовательских экспедиций, мечтатель, никогда не забывавший о своей цели — открытии морского пути в Индию, — он умер, когда его хорошо продуманные планы еще не принесли своих плодов. Но его имя навеки останется и в португальской и в мировой истории, ибо его великий труд, через тридцать восемь лет после его смерти, был увенчан триумфальным плаванием Васко да Гамы.

Дуарти Пашеку Пирейра, известный мореплаватель и современник Гамы, так выразил взгляд португальцев на деятельность принца Генриха: «Он вызвал с Мальорки мастера Жакоме, искусного картографа... и многими дарами и милостями привлек его к нашему королевству, где тот учил людей своему мастерству... Все эти и другие славные дела— были совершены этим добродетельным принцем, не говоря об открытии Гвинеи вплоть до Serra Lyoa (Сьерра-Леоне). Мы должны поэтому молить Бога за его душу… Выгоды, проистекшие для Португалии, таковы, что и ее король и народ весьма обязаны ему, ибо в открытой им стране находит себе пропитание значительная часть португальского народа, а португальские короли извлекают из торговли большие доходы; ибо... когда в торговле этой страны [побережье Африки до Сьерра-Леоне] был наведен порядок, она давала ежегодно три с половиной тысячи рабов и больше, много слоновых бивней, золота, прекрасной хлопчатобумажной ткани и много других товаров. Посему мы должны молить Бога за душу принца Генриха, ибо открытие им этой страны привело к открытию другой Гвинеи, за Serra Lyoa и к открытию Индии, торговля с которой приносит нам изобилие и богатство…»

Португальцы всеми силами старались сохранить свою монополию торговли на африканском побережье, в особенности в связи с тем, что аналогичные претензии предъявляла Испания. Ввиду того короли Португалии, и при жизни Генриха и после его смерти, стремились держать в тайне как можно больше сведений о морях, по которым португальцы плавали, и о землях, в которых они побывали. Морские и иные карты, глобусы и документы подвергались цензуре или держались в секрете, дабы они не разжигали зависть и алчность других морских держав и не дали им возможности использовать результаты португальских открытий.

Морякам запрещалось рассказывать о своих путешествиях, отчеты о плаваниях сознательно искажались, при иностранных дворах и в портах действовала обширная сеть шпионов. Уже в 1501 году Анджело Тревизан, секретарь венецианского представителя (oratore) в Испании, отвечая хронисту Доменико Малипьеро, запрашивавшему насчет плавания Кабрала в Индию, писал, что «карту этого плавания достать невозможно, так как король приказал наказывать смертной казнью всякого, кто вышлет ее за пределы государства».

Первым важным мероприятием, проведенным королем Аффонсу V в развитие политики принца Генриха, была передача в 1469 году сроком на пять лет монопольных прав на торговлю с Гвинеей в аренду «уважаемому гражданину Лиссабона» Фернану Гомишу при условии, что за этот пятилетний срок будет обследовано по крайней мере пятьсот лиг африканского побережья в той его части, куда португальцы еще не проникали. Сам король вошел в дело компаньоном: вся слоновая кость, получаемая в Гвинее, должна была по твердой цене продаваться ему, тот в свою очередь с выгодой перепродавал ее Мартину Ианишу Боавиажену. Это предприятие было для Гомиша удачным: в январе 1471 года его агенты, посетив Золотой Берег, обнаружили там богатые россыпи золота. Когда истек дополнительный год действия аренды, который дал ему король, Гомиш (за участие в войне с маврами в Марокко получивший звание рыцаря) был назначен королевским советником и ему был присвоен герб: «по серебряному полю три негритянские головы, у каждой головы три золотых кольца — в ушах и в носу, золотое ожерелье на шее, а также новую фамилию «да Мина» (копь) в память его открытиям. Самым южным пунктом, достигнутым кормчими Гомиша, был мыс Сент-Катерин, на два градуса южнее экватора; а экспедиции Гомиша исследовали моря от Либерии до Камеруна. К своему удивлению они обнаружили, что береговая линия здесь идет не с запада на восток, а поворачивает на юг; таким образом, рухнула их надежда на то, что они до сих пор плыли вдоль южного берега материка. Корабли Гомиша плавали вдоль гвинейских берегов, примерно на тех широтах, на которых в «Индийском море» (океане) на распространенных тогда картах мира показывался остров Цейлон и «3олотой Херсонес», то есть полуостров Малакка (тот и другой, конечно, с полуфантастическими очертаниями). Португальцы поэтому считали, что они находятся на прямом и сравнительно коротком морском пути к настоящей «полуденной» Индии. Поворот берега (Гвинейского залива) на юг означал, в лучшем случае, что путь к Индии удлиняется на многие сотни, а может быть, и на тысячи миль; в худшем же случае — могло оказаться, что прямого морского пути из Атлантического океана и «Индийское море» совсем нет, так как Африка сливается с Южным материком, простирающимся до полюса.

По своеобразному выражению хрониста Барруша, «поскольку нее государи посвящают большую часть своей жизни занятиям, соответствующим их склонностям, король дон Аффонсу начал пренебрегать делами, связанными с этим открытием, и стал восхвалять предприятия, проводившиеся в связи с африканской войной [в Марокко]». Поэтому, когда истек срок аренды Гомиша, все руководство торговлей и исследованиями в Африке король передал в руки своего девятнадцатилетнего сына дона Жуана; как гласили строгие королевские указы, тому передавалась монополия торговли на Африканском побережье, все права и привилегии, какими раньше пользовался принц Генрих. В то же время была вновь восстановлена система премий, поощрений и льгот за строительство и снаряжение морских судов. Все суда, торгующие с Африкой, во избежание захвата их как пиратских, должны были иметь королевские лицензии. Однако исследование Африки в сильной степени задержалось вследствие войны между Португалией и Кастилией (1475—1479), во время которой фландрские, английские и испанские пираты расстраивали торговлю и нападали на прибрежные поселения. Монопольную торговлю в Африке португальцы считали своим священным достоянием, и такое своеволие иностранцев вызывало у них негодование. Один хронист того времени, говоря о моряках из Фландрии, которые «осмелились заплывать со своими товарами до Мины» (теперь Эльмина, на Золотом Берегу), пишет, что они справедливо испытали гнев божий: «…поскольку они не боялись ни отлучения со стороны снятых отцов.., ни запретов святой матери-церкви, Бог уготовил им дурной конец: на обратном пути из Мины... они стали на якорь на глубине двадцати пяти морских саженей, но так как дно вдоль всего берега скалистое, ночью канат перетерся, и ветром, дующим с моря, их корабль прибило к берегу, где он и погиб. Тамошние негры съели тридцать пять фламандцев – всю команду».

Когда Жуан II в 1481 году наследовал трон Португалии, он сразу проявил свою заинтересованность в развитии африканской торговли и решимость продолжать исследование Африки. Первой значительной экспедицией в царствование Жуана II была экспедиция R 1482 году под руководством Диогу Кана, моряка, уже знакомого с Гвинейским берегом.

Во время плаваний Диогу Кана — сведений о них дошло очень немного — впервые вошли в употребление каменные падраны. Это были столбы, на которых возвышался камень в виде куба с крестом; на одной стороне столба наносился португальский герб и имя короля, а на другой стороне имя исследователя и дата открытия — по-латыни и по-португальски (или только по-португальски). Мысль ставить падраны подал король Жуан. Они устанавливались на заметных местах в важнейших посещаемых пунктах, при этом имелись в виду четыре цели. Во-первых, они были конкретным доказательством, что путешественник действительно достиг того места, об открытии которого заявил; во-вторых, падраны были превосходными ориентирами; в-третьих, они должны были служить бесспорным доказательством приоритета и суверенитета Португалии; и, наконец, увенчанные крестом, они являлись наглядным символом христианской веры и языческих землях. Несколько падранов — целиком или частично — сохранилось и поныне, а их обозначения имеются на картах того времени.

Кан осторожно продвигался вдоль берега и скоро оставил за собой самый южный пункт, достигнутый судами Гомиша. В нача¬ле августа корабли Кана оказались в водах, которые, в несколь¬ких милях от берега, были светлее и преснее обычного: все свидетельствовало о том, что где-то недалеко вливался могучий лоток пресной воды. Кан высадился на берег и поставил падран, назвав его «падран святого Георгия», а реку — Риу ду Падран (название Пунта-да-Падран – мыс Падран – до настоящего времени сохранилось за южным мысом в устье Конго). Это был тот могучий поток, который теперь известен как река Конго. Это было первое в истории упоминание названия Конго. В ранних документах и описаниях эту реку часто называли Заире.

Кан поднялся на небольшое расстояние вверх по реке, он вел торговлю с туземцами, объясняясь с ними жестами. Затем он продолжал свое плавание по морю, идя к югу вдоль побережья Анголы до мыса Санта-Мария (к юго-западу от порта Бенгела в Анголе), где поставил второй падран (ныне находится в Лиссабонском музее). Захватив четырех туземцев в качестве заложников за нескольких матросов, отправившихся вглубь материка и не возвратившихся, Кан направился в Лиссабон, Король Жуан дал ему звание рыцаря, назначил пенсию и в 1484 году вновь направил в Африку вместе с привезенными четырьмя заложниками.

Прибыв к устью Конго, Кан нашел своих четырех «потерянных» матросов в полной безопасности и здравии — они ждали возвращения своего капитана. Вследствие этого заложники, с соответствующими подарками, были отпущены на свободу. Вновь поплыв к югу вдоль побережья, Кан прошел почти 1500 миль за мыс Сент-Катерин; он достиг мыса Кросс. С этого момента данные источников о судьбе Диогу Кана расходятся. Одни утверждают, что Кан умер близ мыса Кросс, другие — что он возвратился в Португалию. Недатированная надпись на скале на берегу нижнего Конго, около Иелала, как будто свидетельствует, что он поднимался на некоторое расстояние вверх по Конго. Интересно отметить, что рядом с именем Кана на этой скале высечено имя Перу ди Ишколара, позднее кормчего на одном из кораблей Васко да Гамы, и Жуана ди Сантиагу, который и 1487 году вместе с Бартоломеу Диашем обогнул мыс Доброй Надежды, а также Гонсалу Алвариша, хозяина корабля «Сан-Габриэл», входившего во флотилию Гамы.

Сведения, доставленные различными экспедициями, посланными королем Жуаном, лишь разжигали его аппетит к новым открытиям и расширению торговли. Помимо этого интерес к священнику Иоанну, легендарному христианскому монарху страны, расположенной где-то в Африке или Азии, стал еще более острым после того, как король Жуан услышал рассказы западноафриканского царя страны Бенин (Западная Африка), приехавшего в Португалию. Жуану казалось, что рассказы этого властителя были похожи на те легенды о священнике Иоанне, которые ходили по всей Европе, и постепенно страна Иоанна стала притягивать внимание португальского короля наряду с Индией. На быстрейшие поиски этих стран были отправлены тогда две экспедиции: первая — сухопутная экспедиция Перу ди Ковильяна (см. главу пятую), вторая — морская, под руководством Бартоломеу Диаша.

(*Бенин — негритянское рабовладельческое государство, расположенное у одноименной бухты Гвинейского залива, к востоку от Золотого Берега и Дагомеи. Государство это возникло в X веке в наиболее густо населенной области всей Африки (если исключить долину Нила в Египте). Именно эта высокая плотность населения, облегчавшая охоту на людей, особенно привлекала к берегам Бенина португальцев, а затем и работорговцев из других западноевропейских стран. Отсюда сохранившееся до нашего времени название этого участка Гвинейского побережья: Невольничий берег. Формально независимое государство Бенин существовало до последней четверти XIX века. Английские империалисты сначала объявили его протекторатом (1886), а через десять лет включили в состав Британской Нигерии (1897).

Share this post


Link to post
Share on other sites

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. БАРТОЛОМЕУ ДИАШ И ОТКРЫТИЕ МЫСА ДОБРОЙ НАДЕЖДЫ

О смерч роковой, окутанный мглой!

Пучина морская!

Не молкнет рев, потрясающий рев

Твоих разъяренных, кипящих валов,

И вторят чудовища им, завывая.

Ночами, о море, рыдаешь ты в горе,

Гремя, содрогаясь;

И в холод и в бурю — всегда

На водах твоих несутся суда,

Под песни бесстрашных матросов качаясь.

Герра-Жункейру, «Голоса из рыбачьих хижин».

Подлинные сообщения о замечательной плавании Диаша до нас не дошли, некоторые даты этого путешествия не установлены и, изучая одно из самых важных событий в истории морских открытий, мы располагаем лишь краткими и скудными заметками и упоминаниями в сочинениях хронистов того времени. Для расширения географического кругозора Европы на исходе XV века результаты, плавания Диаша имели первостепенное значение. Хотя путешествия Колумба оказали на ход мировой истории более могучее и глубокое воздействие, однако открытие южной оконечности Африки дало свои результаты гораздо быстрее.

О личности Бартоломеу Диаша - или, воспроизводя его имя полностью, Бартоломеу Диаша ди Новаиш - до тех пор, пока он не отправился в свое знаменательное путешествие, известно очень немного. Полагают, что он происходит из рода Жуана Диаша, первым обогнувшего мыс Бохадор, и Диниша Диаша, открывшего Зеленый мыс. Придворный и в то же время опытный мореход, он был капитаном каравеллы, плававшей в 1481 году в составе экспедиции Диогу Азамбужа к берегам Африки. Одно время он состоял управляющим (superintendent) королевскими складами в Лиссабоне. Начальником экспедиции Диаш был назначен в октябре 1486 года, но по каким-то неизвестным причинам корабли не выходили в путь до августа следующего года.

Корабли были подготовлены и снаряжены на этот раз лучше, чем когда-либо раньше. Это должно было быть не простое береговое плавание с частыми высадками на пути, а экспедиция с определенной целью: найти и обогнуть южную оконечность Африки, найти морской путь в Индию. К тому времени португальские моряки хорошо ознакомились с Гвинейским берегом, а за последние пятьдесят лет навигационная наука и кораблестроение сделали исключительно быстрые успехи. Вдобавок на этот раз был принят новый мудрый план. Ранее многие суда вынуждены были приставать к враждебным берегам или преждевременно возвращаться в Португалию из-за отсутствия продовольствия. К тому же очень часто так снаряженные суда заходили далеко в море, где нельзя было добыть необходимые запасы или свежую воду. Во избежание этого двум каравеллам, поразительно маленьким и не отвечавшим тогдашним требованиям , было придано грузовое судно – на нем помещались дополнительные продовольственные запасы, вода, запасные корабельные принадлежности и снасти для замены при ремонте . Главным кормчим экспедиции был Перу д'Аленкер, один из известнейших мореходов того времени . Он был близок к королю и согласно королевской грамоте имел право носить шелковую одежду и на шее золотую цепь, к которой подвешивался свисток. Ризенди, хронист царствования дона Жуана, описывая обед у короля, на котором присутствовал Аленкер, называет его «величайшим гвинейским кормчим» («muito grande piloto de Guine»).

Следующий эпизод показывает, как прочно было положение Аленкера, и каким доверием он пользовался; этот эпизод бросает свет также на то, в каком строгом секрете португальская корона старалась держать все относящееся к африканской торговле. Аленкер сидел за одним столом с королем, в комнате было полно придворных. Возник спор о сравнительных достоинствах различных типов кораблей, плавающих между Гвинеей и Пиренейским полуостровом. Король сказал, что navios redondos («круглые корабли» ) не подходят для плавания. Аленкер, прекрасно знавший побережье, заявил, что он может плыть на любых судах, независимо от их величины. Король возразил, что это невозможно, что по его приказанию предпринималось немало попыток и «круглые корабли» всегда терпели неудачу. Аленкер, тем не менее, горячо настаивал и ручался, что он в любое время, если нужно, совершит плавание и на таких судах. Это так рассердило короля, что он встал из-за стола и покинул комнату, бросив замечание: «Нет ничего такого, что дурак считал бы невозможным, а на поверку у него ничего и не выйдет». Спустя несколько минут Аленкера позвали к королю. Дон Жуан попросил у кормчего извинения за резкие слова и пояснил, что он сказал их намеренно, с тем чтобы прекратить споры: все важные сведения о путешествиях в Гвинею он желает держать в строжайшем секрете.

Рыцарь Жуан Инфантй был капитаном второго корабля «Сан - Панталиан»; кормчим там был Алвару Мартинш, а штурманом - Жуан Грегу, Грузовым кораблем командовал Диогу Диаш, брат Бартоломеу, кормчим был Жуан ди Сантиягу, принимавший участие в экспедиции Кана и хорошо знакомый с африканским побережьем. Как говорит нам Барруш, «все они истинные знатоки дела» («todos cada hum em seu mister mui espertos»).

Флотилия отплыла в августе: 1487 года. На борту кораблей: плывших вниз по Тежу в открытое море, было по крайней мере шесть счастливцев. Это были два негра, насильно привезенные в Лиссабон Каном, и четыре негритянки, захваченные португальцами на Гвинейском берегу в одну из предшествующих экспедиций. Шестерых невольников хорошо кормили, и одеты они были в европейское платье; их предполагали высадить в разных местах по побережью, предварительно снабдив образцами золота, серебра, пряностей и других нужных африканских товаров и наказав им убеждать туземцев вести торговлю. Они должны были также повсюду рассказывать о могуществе и богатстве Португалии. Была надежда, что эти рассказы, в конце концов, дойдут до священника Иоанна, которого португальцы давно и тщетно разыскивали. С особым вниманием выбирали для этого путешествия негритянок: считали, что женщин, «с которыми мужчины не воюют», не будут обижать и что они, если их высадить в чужих для них местах, скоро вновь выйдут к берегу, а на обратном пути корабли подберут их и доставят в Португалию .

Диаш направился к устью Конго и затем с большой осторожностью следовал вдоль незнакомых берегов. Двух негров спокойно высадили в местности, названной Ангра-ду-Салту. А высадка «не подвергавшихся опасности» негритянок среди незнакомого населения, возможно, представлявшаяся теоретически превосходным мероприятием, на деле прошла не столь гладко. Одну из них высадили в Гавани Островов (Ангра-душ-Ильоиш, отождествляют с Ангра-Пекена), где Диаш поставил первый свой падран. Вторую негритянку высадили на берег в гавани, названной Ангра-даш-Волташ. Третья негритянка умерла на борту. Проплыв вдоль берега дальше и достигнув залива, названного Диашем Ангра-душ-Ильоиш-ди-Санта Круж, моряки поймали двух туземных женщин, собиравших ракушки в мелкой воде у берега. Последняя из невольниц, остававшаяся на корабле, была высажена на берег и отпущена на свободу вместе с двумя вновь захваченными. Насколько известно, ни об одном из этих шести своих подневольных агентов португальцы впоследствии не слыхали ни слова.

Вскоре после этого инцидента корабли Диаша застигла непогода, которая быстро перешла в шторм, и в течение тринадцати суток корабли были вынуждены идти с зарифленными парусами . Высокие волны навели страх на матросов, и «поскольку корабли были очень малы, а море холоднее, чем у Гвинеи, и совсем не такое, как там... они считали себя погибшими». Наконец шторм стих, и Диаш, полагая, что его отнесло далеко в сторону от намеченного курса, приказал идти к востоку, чтобы приблизиться к берегу. Он, естественно, считал, что берег здесь идет с севера на юг, как он уже в этом убедился раньше. Однако прошло несколько дней плавания, а земли все не было, и Диаш приказал повернуть на север. Наконец на горизонте показались высокие горы, корабли приблизились к берегу, и 3 февраля 1488 года усталые моряки бросили якорь в бухте, называемой ныне бухта Моссел. Они обогнули мыс Доброй Надежды, во время бури, не подозревая об этом!

Берега бухты представляли собой спускающиеся к морю зеленые пастбища, и с палубы можно было разглядеть пастухов и их многочисленные стада. Диаш и кое-кто из его матросов высадились на берег, захватив разные безделушки для туземцев, чтобы разузнать что-нибудь о стране, в которую они попали. Голые чернокожие люди при виде кораблей с большими парусами пришли в ужас, и когда к ним приблизились странно одетые, невиданные белые люди - они бросились бежать прочь. Поспешно собирали они свой скот и гнали его к холмам, даже не взглянув на предлагаемые им дары. Диаш, убедившись, что у пастухов он не сможет выведать ничего, дал указания своим людям поискать питьевой воды, которой на судах оставалось мало. У подошвы горы, недалеко от берега, нашли ручей. С кораблей доставили бочки и стали их наполнять водой. Тем временем туземцы пробрались на вершину горы и, крича и жестикулируя, старались прогнать пришельцев. Поскольку моряки не обращали на это внимания и продолжали свое делю, чернокожие осмелели и, рассердившись, начали кидать в португальцев камнями. Диаш погрозил им арбалетом, но коль скоро они никогда не видали такого оружия, это их не испугало. В конце концов, не зная, как быть, Диаш выпустил стрелу и убил одного чернокожего, и тогда они скрылись . Таким образом, о жителях страны узнали лишь то, что они пасут скот и что «волосы у них, как и у жителей Гвинеи, напоминают шерсть». Эту гавань назвали Баиа-душ-Вакейруш (гавань Пастухов), в память того, что здесь встретили стада и пастухов Все еще не зная, куда его занесло ужасным штормом и где он находится, Диаш распорядился плыть дальше на восток вдоль берега, «которым капитан был весьма удовлетворен». Плыли очень медленно, приходилось напряженно бороться с течением Агульяш и ветрами. Высадку совершили лишь в заливе Алгоа , там же установили падран. И в это время, «поскольку все истомились и натерпелись страху, проходя через большие моря, то все в один голос начали роптать и требовать прекращения плавания; говорили, что продовольствие совсем кончится, [прежде чем они смогут] вернуться к грузовому кораблю, оставшемуся далеко позади, и что до того времени все они умрут от голода, если будут продвигаться вперед. Говорили, что для одного путешествия вполне достаточно того, что сделано, ведь они открыли берег большой протяженности, они привезут важные новости о своем открытии [а именно], что земля тянется в основном к востоку; очевидно, они прошли какой-то великий мыс - и лучше всего повернуть обратно и отыскать его».

Ввиду того, что нельзя было игнорировать всеобщий ропот, Диаш спустился на берег и устроил совещание со своими капитанами и офицерами , а также «с некоторыми вожаками-матросами». Он предложил им сказать под присягой, как, по их мнению, лучше всего нужно действовать людям, находящимся на королевской службе. Все как один пришли к выводу, что самым разумным будет возвращаться в Португалию. Желая зафиксировать общее решение и тем обезопасить себя на будущее, Диаш предложил каждому подписаться под составленным документом. Когда документ, был подписан, он попросил у них одолжения - разрешить плыть вперед в течение двух или трех дней, после чего - он торжественно обещал это - он повернет назад и возьмет курс на Португалию. Капитаны дали Диашу согласие, якоря были подняты и корабли вновь медленно поплыли вдоль берега.

Как раз перед тем как истек короткий срок, отпущенный Диашу, корабли дошли до устья большой реки, которую Диаш назвал Риу-ди-Инфанти , по имени Жуана Инфанти, капитана «Панталиана»: он первым сошел здесь на берег. Как только бросили якорь, среди команды опять поднялся ропот. Диашу оставалось лишь примириться и сдержать свое обещание. Итак, здесь, где берег поворачивал с востока на северо-восток, в преддверии Индийского океана, жестоко разочарованный начальник экспедиции дал приказ повернуть свои корабли на запад, - предстоял долгий путь назад к Лиссабону. Когда корабли медленно проходили мимо падрана, установленного на острове в заливе Алгоа, Диаш прощался с ним «с таким глубоким чувством печали, словно расставался с сыном, обреченным на вечное изгнание; он вспоминал, с какой опасностью и для себя и для всех своих подчиненных он прошел столь долгий путь, имея в виду одну-единственную цель, - и вот господь не дал ему достичь этой цели».

Едва успели корабли Диаша, при благоприятных ветрах и прекрасной погоде, пуститься в обратный путь на родину, как в отдалении показался «этот великий и знаменитый мыс, скрывавшийся сотни лет». Диаш дал мысу название, но здесь свидетельства источников противоречат друг другу. Барруш, писавший около шестидесяти пяти лет спустя после открытия, утверждает:

«Бартоломеу Диаш и его команда, вследствие опасностей и бурь [tormentos], с которыми они встретились, огибая мыс, присвоили ему название «Тогmentoso» («Бурный»); но когда они возвратились в королевство, король Жуан дал ему более славное название - «мыс Доброй Надежды», ибо мыс этот обещал открытие Индии, чего так страстно желали и о чем думали столь многие годы»

Дуарти Пашеку, писавший после открытия мыса не дальше как через двадцать лёт, сообщает:

«Есть большой смысл в том, что этот мыс был назван «мысом Доброй Надежды», ибо Бартоломеу Диаш, открывший его по приказу покойного короля Жуана в 1488 году, заметил, что берег тут поворачивает к северу и востоку по направлению к Эфиопии, давая великую надежду открыть Индию, и назвал его «мыс Доброй Надежды».

Приведенные противоречивые сообщения да краткая заметка, написанная Колумбом, - вот все, чем мы располагаем по поводу знаменитого открытия.

Первое впечатление при взгляде на мыс и Столовую гору (чуть северо-западнее от него) никогда невозможно забыть: это пункт, достичь которого тщетно старались почти целое столетие, мыс, где кончается один мир и начинается другой. Вид мыса приводил в восхищение путешественников и моряков во все времена, начиная с увидевших его первыми португальцев. По словам Френсиса Дрейка , огибавшего мыс Доброй Надежды в июне 1580 года, «этот мыс - самый величавый, самый красивый мыс, какой только мы видели в целом свете».

Диаш сошел на берег, произвел наблюдения для морской карты и журнала, поставил падран, который он назвал падраном Сан-Григориу ; поскольку время не ждало и у него не было возможности исследовать сушу, он отправился на поиски грузового судна. Ровно через девять месяцев после расставания обнаружили и его. Из девяти матросов, которых Диаш оставил на нем, в живых осталось только трое: «И один из них, писец, по имени Фернан Куласу, уроженец Лумиара, одного из лиссабонских округов, был так преисполнен радости при виде своих товарищей, что внезапно скончался, сильно ослабев от болезни. Причиной смерти других явилось то, что они понадеялись на местных негров и вступили с ними в сношения, а те, желая завладеть некоторыми их вещами, их убили».

Перенеся все запасы продовольствия и. оснащение, грузовое судно сожгли, так как оно было в очень плохом состоянии и «сильно изъедено червем». Затем два оставшихся корабля поплыли вдоль западного берега Африки, подобрав по пути Дуарти Пашеку Пирейру, который около острова Принсипи потерпел крушение. Кроме самого Пирейры, на борт взяли и уцелевших моряков его команды. Подошли к Риу-ду-Рижгати там купили несколько рабов, а потом флотилия поплыла к Сан-Жоржи-да-Мина, на Золотом Берегу. Здесь приняли на борт золото, скупленное у туземцев постоянной королевской факторией, и, держась берега, пошли дальше.

Вот, наконец, показались и берега Португалии. Усталые моряки, радуясь, что долгий и трудный путь остался позади, медленно плыли вверх по Тежу и бросили якорь у Риштеллу «в декабре 1488 года, через шестнадцать месяцев и семнадцать дней со дня их отплытия. И Бартоломеу Диаш открыл за это путешествие 373 лиги побережья». Чрезвычайно интересно отметить, что в то время, когда Диаш делал свой доклад королю, при португальском дворе находился Христофор Колумб. Плавание Диаша произвело столь сильное впечатление на Колумба, что он занес любопытную и ценную запись на полях 13-го листа своего экземпляра книги Пьера д'Айи «Imago Mundi» . Вот эта заметка:

«В декабре текущего 1488 года Bartholomaeus Didacus [Бартоломеу Диаш], командующий тремя каравеллами, которые король Португалии посылал в Гвинею для открытия земель, высадился в Лиссабоне. Он доложил, что достиг мыса, который он назвал Cabo de Boa Esperanca [мыс Доброй Надежды]... Он описал свое путешествие и отметил его, лига за лигой, на морской карте, с тем, чтобы положить ее перед очи упомянутого короля. Я присутствовал при всем этом ».

Подвиг Диаша заслуживает гораздо более подробного рассказа, чем тот, который можно составить на основании доступных в настоящий момент источников. Экспедиция Диаша открыла свыше 1400 английских миль побережья за самым дальним пунктом, которого достиг Диогу Кан. Диаш обогнул мыс Доброй Надежды и продвинулся на восток и на север достаточно далеко, чтобы доказать, что между Африкой и Индией лежит открытое море. Он привез много важных сведений и детальные карты - король мог воспользоваться ими при отправке новых путешественников. Он приобрел бесценный опыт, который с выгодой использовал во время своего плавания в Индию Васко да Гама. И, однако, в документах нет ни слова о достойной - или о какой-либо вообще - награде или почестях, оказанных Диашу его властелином. По неизвестным нам мотивам он не был включен в состав экспедиции Гамы, хотя король Жуан использовал его для наблюдения над строительством кораблей, которые должны были идти в великое плавание.

Но история сохранила еще одну - последнюю и самую трагическую - главу из жизни Бартоломеу Диаша. Вместе со своим братом Диогу он плыл в марте 1500 года из Португалии в Индию во флотилии Педру Алвариша Кабрала и принял участие в открытии Бразилии. Взяв курс в начале мая от берегов Южной Америки на Африку, флотилия Кабрала, состоявшая из тринадцати кораблей, попала примерно 24 марта в чрезвычайно сильный шторм:

«Внезапно в воздухе появилось черное облако, называемое гвинейскими моряками бульсао и ветер совершенно стих, как будто бы черное облако целиком втянуло его в себя…чтобы извергнуть его с еще большим бешенством. Затем в одно мгновение налетел ураган, разразившийся с такой яростью, что не дал [команде] времени спустить паруса и потопил четыре [корабля], капитанами которых были Айриш Гомиш да Силва, Симон ди Пина, Вашку ди Тайди и Бартоломеу Диаш. Последний, пережив на море столько опасностей при многих своих открытиях, в особенности при открытии мыса Доброй Надежды, нашел свой конец от этой ярости ветра, так же как и другие, погибшие в пучине великого моря-океана... Тела человеческие стали пищей рыб тех вод, первой такой пищей, ибо, как мы можем утверждать, эти люди были первыми мореходами в этих неведомых водах.»

Так, почти у того падрана, с которым он горестно прощался двенадцать лет назад, трагически погиб Бартоломеу Диаш ди Новаиш, португальский фидалгу, верный слуга своего короля, тщетно пытаясь во второй раз достичь желанной Индии, открытию которой он столь много способствовал, но увидеть которую ему было не суждено.

Краткое замечание Галвана (его книга была издана посмертно в 1563 году), быть может, лучше всего годится для того, чтобы им закончить рассказ об отважном Диаше, который до путешествия Васко да Гамы дальше, чем кто-либо другой, проник в неведомые африканские моря в поисках богатств Востока: «Можно сказать, что он видел землю Индии, но, как Моисей в обетованную землю, не вошел в нее».

Share this post


Link to post
Share on other sites

ГЛАВА ПЯТАЯ. МИССИЯ ПЕРУ ДИ КОВИЛЬЯНА

"Король Жуан отправил вестовых…

И в первый раз они там увидали

Людей, пришедших с Инда, из Кермана

Диковинные нравы наблюдали,

Дивились речи странной и гортанной,

Но этот трудный путь в чужие дали

Стал безвозвратно-роковым нежданно:

Там вечный обрели они покой,

И не вернутся больше в край родной."

Камоэнс, «Лузиады», IV, 65.

Прошло двадцать семь лет после смерти принца Генриха, но начатое им дело не стояло на месте, математика и мореходная наука, под влиянием данного им толчка, продолжали развиваться. Португальцы медленно, но упорно исследовали западное побережье Африки все дальше и дальше к югу. Изготовлялись новые усовершенствованные морские карты, собирались более точные сведения о ветрах и океанских течениях, улучшались навигационные приборы, таблицы и альманахи.

Племянник Генриха король Аффонсу V тоже умер, и на трон Португалии взошел его сын дон Жуан II - «Совершенный государь». Судьбами своего народа он распоряжался мудро, терпеливо, проницательно; он твердо решил развивать планы своего двоюродного деда Генриха. У него было упорство и настойчивость в преодолении препятствий, какими отличался его английский прапрадед Джон Гонт, и живое воображение, унаследованное от португальских предков. Стремясь полностью осуществить мечты и планы принца Генриха, он преследовал сразу несколько целей: сломить монополию венецианцев и генуэзцев на торговлю с мусульманами, способствовать развитию внешней торговли своего королевства, продолжить обращение «язычников» и противодействовать росту политического влияния ислама и турок.

Для борьбы с мусульманами он решил добраться до полулегендарного священника Иоанна, христианского государя, чье государство, как говорили, находилось где-то в Восточной Африке, и заключить с ним союз. О местоположении государства имелось весьма туманное представление, менявшееся в зависимости от каждого нового сообщения и слуха.

Любопытное описание короля Жуана и его двора в тот период дошло до нас в рукописи, содержащей наблюдения некоего Николая, хвастливого поляка из Попелау , приехавшего в Португалию в июле 1484 года. Он посетил португальского короля в Сетубале , где находился тогда двор, и писал о Жуане и его окружении следующее:

«Король среднего роста, немного выше, чем я. Без всякого сомнения, он самый мудрый и добродетельный человек во всем государстве. Ему около двадцати девяти лет. При нем находится наследник, девяти лет, с лицом английского склада, за столом он всегда сидит рядом с королем. За обедом король ест всего-навсего четыре или пять блюд, пьет только чистую воду, без сахара и пряностей. Сын его пьет вино с водой и ест те же блюда, что и отец, но приготовленные специально для него. За столом прислуживают обычно десять слуг, которые задевают короля своими руками и животами - вульгарная манера, неизвестно почему терпимая королем. У ног короля сидят шесть или восемь пажей, и еще по одному сбоку, - они отгоняют от него мух шелковыми веерами.

Есть здесь португальцы, отличающиеся тонкостью обращения, но я не встречал ни одного, кто бы мог в этом отношении состязаться со мною. Вообще и знать, и горожане, и крестьяне в этой стране похожи на жителей Галиции (Galicia), то есть грубы, бедны, неуклюжи в манерах и невежественны, хотя и претендуют на образованность. Они напоминают англичан, которые считают, что нет общества, равного им. Португальцы проявляют больше верности друг к другу, а также к своему королю, чем англичане. Они не так жестоки и бесчувственны, как англичане. Они более воздержанны в еде и питье. Тем не менее, они безобразны, смуглы и черны, почти как негры. Они носят черные и просторные капюшоны, как у августинцев . Что касается женщин, то красивых мало; почти все походят на мужчин, хотя в общем у них красивые черные глаза. В любви они страстны, как и англичанки, когда удается завоевать их доверие. В волосах они не носят чрезмерных украшений, на шее у них шерстяные шарфы или шелковые платки. Они позволяют без помехи смотреть на свои лица и открывают также значительную часть груди, для чего их рубашки и платья с довольно низким вырезом. Они [женщины] большей частью очень чувственны, непостоянны, как мужчины, похотливы и жадны на деньги... и они отнюдь не столь благородны, как женщины Франции и Ломбардии. Чтобы удовлетворить свои желания, они ни перед чем не остановятся. Кроме того, и мужья и жены имеют любовниц и любовников, и было бы заблуждением путешествовать среди них с целью усвоить хорошие манеры или добродетель.»

Очевидно, господин Николай не любил ни англичан, ни женщин - а может быть, он испытал неудачи в своих отношениях с теми и с другими.

Николаю обещали дать двух «мавров» (вероятно, негров) для подарка германскому императору . Путешественник лично выбрал их из пятидесяти человек, привезенных в Португалию неделей раньше. Он рассказывает, как он наблюдал продажу рабов, публично выставленных нагими, словно животные. Он отмечает, что, когда он получил этих двух невольников, он счел необходимым прежде всего купить для них одежду, ибо рабы выставлялись на рынок «голыми, какими их создал Бог».

Немецкий врач, нюрнбержец Иероним Мюнцер, тоже оставил отчет о своем пребывании в 1495 году при дворе Жуана, куда он с тремя земляками, прибыл из родного города, спасаясь от свирепствовавшей там чумы.

«Король Жуан, - пишет он, - чрезвычайно образованный человек, и во всех отношениях мудрый. Он правит своим королевством в мире и спокойствии. Он очень любезен и страстно стремится к приобретению разнообразных познаний. Он вывозит в Гвинею шерстяные ткани разных цветов, а также ковры, вытканные в Тунисе, и одежду, коней, разные изделия Нюрнберга, множество медных чайников, бронзовые тазы, ярко-красные ткани, желтые одежды, английские и ирландские плащи и множество других вещей. Оттуда он привозит золото, рабов, перец, райские зерна, бесчисленные слоновые бивни и тому подобное.»

Теперь король пришел к заключению, что исследование новых земель все дальше и дальше на юг должно проводиться не только по океану: необходимо отправить послов также и средиземноморским путем в государство священника Иоанна, с тем, чтобы они постарались заключить с ним союз против неверных и, если окажется возможным, установить с ним торговые сношения. Посланцам надо было, кроме того, разузнать все возможное относительно Индии и других стран, где черпают свои сказочные богатства итальянские торговые города. Барруш, «португальский Ливий», пишет: «королю казалось, что через священника Иоанна он мог бы получить доступ в Индию, ибо от абиссинских монахов, приезжавших на Пиренейский полуостров, а также от монахов, ездивших с полуострова в Иерусалим для сбора сведений об этом государе, король узнал, что его страна лежит за Египтом и простирается до южного моря».

Первым король Жуан направил с этой важной миссией Перу ди Монтерройю, «человека из дома Монтериу, и лиссабонского монаха Антониу». Они добрались до Иерусалима, но, собрав некоторые сведения, возвратились, доложив королю, что без хорошего практического знания арабского языка проехать дальше нет возможности ни в направлении к Индии, ни в страну священника Иоанна.

Тогда король стал искать людей, обладающих достаточными данными для выполнения столь важного поручения как в экономическом, так и в политическом отношении, людей, способных преодолеть всевозможные опасности на суше и на море. Наконец, после долгих поисков были выбраны и вызваны к королю два человека. Об одном из них мы знаем очень мало. Это был Аффонсу ди Пайва, придворный, уроженец Каштелу-Бранку Его род будто бы происходил с Канарских островов , он говорил по-испански и по-арабски. Больше о нем мы не знаем ничего. Второй - Перу ди Ковильян ; он был главой миссии, и сообщения о нем дошли до нас. Ковильян был человеком дела. Если он и писал, то очень мало - насколько известно, лишь немного писем, и, к сожалению, они утеряны. Однако мы можем получить представление и о его жизни и о его характере по сообщениям, принадлежащим различным авторам.

Родился он в Ковильяне, в горах Бейры . Происхождение его темно, это видно хотя бы из того, что мы знаем лишь его христианское имя и место рождения, а фамилия его нам неизвестна Шесть или семь лет он прожил в Испании. Здесь он принимал участие в междоусобной борьбе феодалов на стороне Понсе де Леона , участвовал в многочисленных нападениях из засад и в ночных стычках на перекрестках и узких улицах Севильи. Он сражался в битве при Торо , жил во Франции, где был близок и к Людовику XI и к герцогу Бургундскому, самому могущественному вассалу французского короля. Он провел год в Кастилии при дворе «католических» королей Фердинанда и Изабеллы в качестве португальского тайного агента со специальным заданием наблюдать здесь за португальскими эмигрантами и их политическими интригами. Про него говорили, что он способен говорить на «андалузском наречии» так, как будто бы родился на берегах Гвадалкивира.

Примерно в 1474 году Ковильян возвратился в Португалию и служил в качестве оруженосца у короля дона Аффонсу V, по смерти которого он перешел на службу к королю Жуану II. Позднее он дважды ездил с дипломатическими поручениями в Бер-берию . Вероятно, к тому времени он уже владел арабским языком, иначе подобных поручений ему не давали бы.

За две свои поездки в Берберию он еще лучше изучил арабский язык, лучше узнал обычаи, обхождение, привычки мусульман, их манеру одеваться - а во всем этом мусульмане мало чем отличаются друг от друга от Марокко до Каликута в Индии. Такой богатый опыт сделал его авантюристом, редкостным даже в его время, когда авантюристов было полным-полно. В Африке он посетил Тлемсен, тогда большой город, столицу государства Магриб-эль-Ансет (ныне в западном Алжире). Тлемсен был живописен, вокруг него росли фруктовые сады и оливковые рощи, он искусственно орошался источниками и арыками. Это был город дворцов, мечетей, хорошо обеспеченных школ - за богатство и славу его прозвали «Африканской Гранадой». Тлемсенские кожевенные изделия, седла, сбруи высоко ценились конниками Берберии. Тлемсенские шерстяные материи и хлопчатобумажная ткань, известная под названием lambeis или alambeis, в больших количествах вывозилась в порт Оран, куда ее доставляли караванным путем для продажи неграм африканского побережья.

Затем Ковильян ездил в Магриб-аль-Акса, государство Фес, где он еще больше расширил свои познания о жизни и культуре мусульман, ближе познакомился с их торговыми и политическими обычаями.

Эти путешествия в избытке дали Ковильяну - человеку с острым умом, решительному, смелому, к тому же обладающему феноменальной памятью, - то, что было совершенно необходимо при выполнении миссии, для которой его избрал король Жуан. И физически и интеллектуально Ковильян был подготовлен для предназначенного ему дела, как никто другой. К тому же это был человек уже зрелый, сорока лет, у него были жена и дети, жившие в Ковильяне.

Сцена, имевшая место 7 мая 1487 года в городе Сантарен, не вызвала интереса у современников, а историки уделили ей лишь несколько скупых фраз. Но подобно многим другим событиям, оставшимся во мраке, это событие оказало глубокое влияние, вероятно, не только на судьбы португальского народа, но и на судьбы других народов Европы и Азии.

Дон Жуан сидел в окружении своих советников и консультантов. С бородой лопатой, в красном бархате, в черных штанах и белой рубашке, с тяжелой золотой, цепью на шее, с кинжалом на поясе, он был король, король с головы до ног. Сегодня вокруг него собрались «технические» советники - Мойзиш (известный также под именем Жузе) Визинью, ученый еврей из Визеу , сделавший сокращенный перевод «Постоянного Альманаха» с древнееврейского языка на латинский и испанский, мештри Родригу ди Педраш Неграш и мудрый епископ Ортиш. Среди фидалгу рядом с Жуаном был его двоюродный брат Мануэл, герцог Бежа, унаследовавший после него трон и вошедший в историю (главным образом в результате планов и трудов Жуана) под именем Мануэла Счастливого. Заседание совета проходило в большой тайне - португальский двор был полон шпионов из Италии и Кастилии, а возможно, и из других европейских стран, завидовавших успехам Португалии.

Перу ди Ковильян и Аффонсу ди Пайва внимательно слушали короля, рассказывавшего о своем проекте, о долгом и опасном пути, который им предстоял. Две цели ставились перед их миссией: первая - как можно быстрее добраться по средиземноморскому пути до страны священника Иоанна, постараться склонить его к союзу с христианнейшим братом - португальским королем против неверных; вторая - тщательно разведать, как идет торговля пряностями: выяснить, где они произрастают, какими путями их везут, применяемые при этом виды транспорта, цены, способы упаковки и прочие важные вопросы.

Путешествуя, Перу ди Ковильян и Аффонсу ди Пайва должны были попасть в далекие страны, где никогда не ступала нога португальца, а может быть, и европейца вообще, в страны, по большей части неведомые Западу, в страны, где встает солнце, о которых, если не считать рассказов Марко Поло и арабских путешественников, существовали лишь самые туманные и неопределенные представления. О жителях этих земель ходили страшные и таинственные рассказы; земли эти сказочно богаты золотом и драгоценными камнями, в «их существовали странные, поразительные обычаи. То были сказочная Индия и земля священника Иоанна, этого легендарного христианского монарха, слухи и отрывочные рассказы о котором в течение долгих веков через пустыни и моря доходили до Европы.

Король сидел серьезный и задумчивый, перед его глазами словно вставали пышные видения неведомой Азии и Восточной Африки, залитое солнцем море, раскачивающиеся под ветром пальмы, крест, побеждающий полумесяц, народы, склоняющиеся перед могуществом и богатствами Португалии. Это были те же самые видения, которые владели воображением и руководили жизнью его двоюродного деда дона Энрики, ставшего известным для будущих поколений под именем принца Генриха Мореплавателя, хотя сам он и не был путешественником, а лишь воодушевлял других и руководил ими.

Жуан словно уже видел падение Венеции и Генуи, этих жадных республик, чьи гавани так долго были оживленными центрами торговли с Востоком, чьи склады и галеры ломились от азиатских товаров - пряностей, сандалового дерева, шелка, парчи, ковров, медикаментов. Он видел караваны верблюдов и арабских «доу» (одномачтовых судов), везущих свои богатства к итальянским берегам, видел купеческие сундуки, переполненные драгоценностями, нажитыми на торговле. С годами, когда его Мечты осуществятся, а его тщательно продуманные планы принесут свои плоды, - тогда все это изменится.

Король и его советники, христиане и евреи, старательно и хорошо изучили стоявшую перед ними проблему и средства ее разрешения. В их распоряжении было богатое наследство, которым они руководствовались, - пожизненный труд принца Генриха; количество карт и портуланов, лоций и примитивных глобусов, имевшихся к их услугам, все возрастало. Собирались рутейру капитанов, плававших по неведомой Атлантике и постепенно исследовавших страшное и опасное своими неожиданностями западное побережье Африки, рассказы и письма исследователей прибрежных земель и устьев рек. В то же время усовершенствовались навигационные приборы и математические таблицы, большинство которых были результатом трудов Авраама Закуто и других еврейских ученых королевства.

Негромкий голос Ковильяна вернул короля к действительности. Спустя столетия мы слышим его протестующий ропот: «он опасается, что его знания окажутся не столь велики, как его желание служить его высочеству». Король нетерпеливо отмахнулся и стал снова подробно разъяснять свои инструкции.

Хронисты по-разному описывают подробности подготовки путешествия, но мы можем по кусочкам восстановить подлинную картину. После аудиенции у короля Ковильян и Пайва встретились с советниками дона Жуана в доме управляющего строительными работами Перу ди Алсаковы, неподалеку от ворот Алфофа (в старой городской стене Лиссабона). На свидании присутствовал дон Диогу Ортиш, королевский капеллан, епископ Танжера, один из самых могущественных людей в государстве, великолепно осведомленный в вопросах географии. С ним явились мештри Родригу и мештри Мойзиш. И тот и другой сочетали в себе врача, математика и географа и, подобно Ортишу, занимали высокое положение среди королевских советников. Они участвовали в составлении «Таблицы склонения солнца» и сотрудничали с немцем Мартином Бехаймом в деле усовершенствования астролябии. Они внимательно изучили планы Христофора Колумба, с которыми тот явился в Португалию, и извлекли из них все, что казалось им ценным.

Неизвестно, в устной или письменной форме эти люди дали свои инструкций Ковильяну и его спутнику. Рамузио, знаменитый издатель итальянской серии путешествий (Венеция, 1551), заявляет, что им было приказано разузнать, «нет ли о морях [священника Иоанна] каких-либо сведений, с помощью которых можно было бы пройти в Восточное море, потому что названные доктора сказали, что они нашли - уж я не знаю какую - заметку по этому поводу». Такое утверждение очень сомнительно, и, возможно, это лишь позднейший комментарий, написанный спустя долгие годы после событий.

Источники сообщают, что путешественники были снабжены различными вспомогательными средствами, включая Carta de marear (навигационную карту), вычерченную лиценциатом Калсадильей. Гашпар ди Koppea («Lendas da India»), на которого нельзя полагаться в этом вопросе, пишет, что король пообещал путешественникам «богатое вознаграждение за такую большую услугу, которую они окажут ему, а пока они будут выполнять это поручение, он позаботится о содержании их жен и детей, а если они умрут, выполняя поручение, он выдаст детям и женам награды . Обоим путешественникам король дал по медной пластинке, наподобие медали, на которой, на всех языках, были выгравированы слова: «Король дон Жуан Португальский, брат христианских монархов», чтобы они могли показать это священнику Иоанну. Король дал им драгоценных камней - «несколько дорогих каменьев» - для продажи на расходы.»

Два посланника выехали из Сантарена в свое знаменательное путешествие 7 мая 1487 года. Начиная с этого дня все даты путешествия предположительны - точность их установлена в той степени, в какой это возможно по тем скудным источникам, которые до нас дошли.

Если не считать повествования позднейших хронистов, единственный подробный рассказ о путешествиях Ковильяна и его спутника сохранился в замечательном отчете о посольстве дона Родригу ди Лима (направленного в 1520 году королем Жуаном III в Абиссинию), дошедшем до нас в изложении Франсишку Алвариша. Алвариш был священником посольства; его сочинение, впервые изданное в Лиссабоне в 1540 году, называется «Правдивое сообщение о землях священника Иоанна Индийского («Verdadeira Informacam das Terras doPreste Joam das Indias»). Алвариш писал о полной треволнений судьбе Перу ди Ковильяна спустя много лет после его смерти в Эфиопии; рассказ Алвариша очень краток и беден. К счастью, мы имеем возможность заполнить многие пробелы и восстановить ход событий по другим материалам того времени, дошедшим до нас.

Из Сантарена путешественники отправились в Лиссабон, чтобы получить деньги на дорогу. Они явились в контору Бартоломо Маркиони, флорентийского купца и городского банкира. Флорентийцы были в Лиссабоне самой многочисленной группой из всех итальянцев. Они вели с португальцами крупные дела, размах деловых взаимоотношений с годами возрастал, в особенности после 1494 года, когда флорентийский торговый флот был уничтожен пизанцами. Источники свидетельствуют, что флорентийцы вели обширную фрахтовую торговлю между Италией (особенно город Лукка) и Португалией, они привозили в Лиссабон тонкие шерстяные материи, кожевенные товары, шелк и оттуда отправляли на продажу в Италию заготовленную впрок рыбу, пробку, гвинейскую слоновую кость, марокканские товары, главным образом кожу (марокканская кожа уже тогда славилась на всех мировых рынках) и перья.

Из всех флорентийцев, живших в Португалии, Бартоломо Маркиони был самым известным и самым влиятельным. Он жил здесь уже многие годы и вел с двором и для двора короля Жуана крупнейшие финансовые операции. Он был фактически признанным главой флорентийской колонии в Лиссабоне, и к нему-то, может быть, следуя секретной инструкции, направили свои стопы Ковильян и его спутник. Большую часть денег, полученных от королевских агентов, Ковильян и Пайва оставили в конторе Маркиони; в обмен они получили «аккредитив», имеющий хождение на всем Пиренейском полуострове. У Маркиони были агенты и финансовые: корреспонденты по всей Испании и Португалии, и он выписал аккредитив на свое отделение в Валенсии.

По прибытии Ковильяна в Валенсию аккредитив был предъявлен и оплачен, путешественники направились в Барселону, откуда предполагали на корабле уплыть в Италию. Уже в 1487 году Барселона была процветающим морским портом, обслуживавшим Испанию, Берберию, Францию, Италию и Левант. Стойкие каталонские моряки веками бороздили море и пользовались славой самых искусных и надежных мореходов Средиземноморья.

Прибыв в Барселону в dia decorpo de Deo (день праздника тела господня), два путешественника предъявили свои денежные документы другому отделению дома Маркиони. Получив в обмен на свои деньги новый ордер, адресованный в Неаполь, они сели на маленькое парусное судно. Плавание заняло десять дней и прошло благополучно; вот на горизонте показался Везувий, и 24 июня, в день святого Иоанна, путешественники высадились в Неаполе.

К 1487 году семейство флорентийских Медичи охватило своими финансовыми операциями всю Италию вдоль и поперек, отделения дома Медичи были основаны во всех крупных торговых городах. В их число входил, конечно, и Неаполь; и банк Козимо Медичи незамедлительно признал ордер, предъявленный Ковильяном.

После кратковременного пребывания в Неаполе путешественники морем поехали на Родос - они должны были повидаться с двумя проживающими здесь португальскими монахами. Остров Родос находился в то время под управлением рыцарей-госпитальеров святого Иоанна Иерусалимского (великим магистром ордена был кардинал Пьер д'Обюссон); два упомянутых монаха - брат Гонсалу и брат Фернанду - тоже принадлежали к ордену рыцарей-госпитальеров. Они превосходно знали политическую жизнь и условия торговли в восточном Средиземноморье, и Ковильян и Пайва должны были по инструкции посоветоваться е ними, прежде чем пуститься в дальнейший путь, ибо, покинув Родос, путешественники уже прощались с последним опорным пунктом Запада и христианского мира. Отсюда их путь лежал через страны ислама, через земли турок и далее, к городам далекой, еще почти неведомой Индии. Им угрожали всяческие опасности и от людей и от зверей, против них был и климат и болезни. Но, насколько можно судить, двое искателей приключений не дрогнули перед этим, они не страшились тяжких испытаний: На Родосе им сказали, что путешествовать в качестве посланцев португальского короля уже и неблагоразумно и небезопасно. Ведь они вот-вот вступят во владения свирепых и фанатичных магометан, которые к тому же большей частью тесно связаны с. Венецией и другими итальянскими торговыми городами: агенты этих городов повсюду, а в особенности в Леванте, строят козни и ревниво следят за всеми европейцами, кроме своих земляков. Им почти не придется услышать родной речи, разве только что из своих собственных уст, и они, может быть, не встретят ни одного португальца. Действуя по совету этих монахов-соотечественников, Ковильян и Пайва приобрели левантийскую одежду и решили продвигаться дальше под видом купцов. На Родосе не было особого выбора товаров, и они, воспользовавшись поданным советом, купили партию меда. В новой одежде, с грузом меда, они поплыли на корабле некоего Бартоломеу ди Паредиша в Египет, в Александрию.

Древний порт в устье Нила вновь завоевывал себе то важное положение, которое он занимал в те времена, когда хозяевами восточного Средиземноморья были римляне. Начиная с царствования Константина, город у бухты Золотой Рог [Константинополь] контролировал большую часть торговли с Востоком, был главным складским пунктом, через который проходили на Запад товары Азии, а с Запада на Восток - золотой иные предметы, в которых нуждались, жители восточных стран. Этим городом поочередно управляли римские и греческие правители, а то и правители с Запада..Венеция и Генуя соперничали друг с другом в скупке богатых грузов, перевозимых на кораблях, и содержали там множество своих контор, и складов.; В его воды заходили суда всех стран - и даже после того, как он утратил гордую корону своих римских правителей, а затем, под напором неверных, и земли, и власть, и престиж, он все еще был естественным центром левантийской торговли. Говорящие по-гречески путешественники, плавающие в его водах, редко употребляли слово Константинополь, они просто говорили, что плывут «ис тин полин» - в город, и, в конце концов, это выражение превратилось в слово Истанбул - так до сих пор называют на Востоке этот город. Но вот все изменилось. Вторгшиеся турки постепенно захватили территорию умиравшей Византийской империи, от нее оставалась почти что одна столица. В 1453 году, когда Мухаммед II и его орды ринулись на нее, она потонула в дыму и пламени, в потоках крови. Всепоглощающей волной хлынули воины Мухаммеда через стены города, победитель прошел по его широким улицам, разрешая своим варварам грабежи и насилие, убийства и разрушения - все, что только им вздумается. Затем Мухаммед приказал, чтобы муэдзины призывали к молитве с самой Святой Софии; и с того момента, как со священного здания, возведенного Юстинианом девять столетий назад, раздался крик муэдзина, Константинополь перестал быть христианским городом и восточным бастионом народов Запада.

Но хотя мир изменился, люди были заняты своими прежними делами. Им нужно было есть и пить, иметь одежду и кров. Им нужны были хлеб и мясо, ткани и железо, и, кроме этих жизненно необходимых вещей, у них была еще потребность в комфорте и роскоши, чтобы жизнь не была простым существованием. Купля-продажа, обмен и торговля должны были идти своим чередом, ибо посредством торговли человек может получить то, в чем он нуждается, и сбыть куда-нибудь то, что у него есть в излишке и что он может предложить для обмена. Итак, когда Европа утратила Константинополь и даже задолго до этой катастрофы, пронырливые итальянские купцы, особенно генуэзцы и венецианцы, обратили свое внимание на огромный александрийский порт. Благодаря им сюда стекались товары Азии, здесь они могли нагружать свои галеры пряностями и шелками, набивными хлопчатобумажными тканями и кожами, слоновой костью и рабами. Все это можно было найти в великом городе Александра. Из внутренних областей Азии караваны шли к гаваням и рейдам Красного моря. С юга, из Нубии и Судана, из отдаленнейших глубин неведомого, неисследованного Черного материка шли к Нилу караваны, нагруженные драгоценным товаром. Еще больше товаров шло на арабских кораблях от берегов Аравии, из персидского Ормуза, из Занзибара, Софалы и других портов восточноафриканского побережья, не говоря уже о далеких городах Цейлона и Индии и даже Китая и совсем неведомых островах Ост-Индии. Эта торговля обогатила Египет, и подвластная ему территория все возрастала, - египетский султан стал господином не только долины Нила, но и Малой Армении и Сирии.

Тор, Кусейр и другие порты, от которых теперь сохранились разве лишь названия, тогда были оживленными, шумными, многолюдными городами, в них теснились толпы людей из всех стран и гаваней Востока . В них слышались все языки Азии, Европы и Африки. В них можно было увидеть самую невероятную роскошь и любой порок - жизнь там ценилась дешево, и человек легко мог затеряться или вообще исчезнуть бесследно. К тому же христианин в глазах мусульманина был не лучше собаки, а для благочестивых, но невежественных европейцев, в свою очередь, последователи Магомета и другие язычники были зверями, лишенными души, которых следует убивать без всякой пощады и угрызений совести. Но вообще это был очень странный мир, ибо, несмотря на такую жестокую, непримиримую вражду, несмотря на национальную и религиозную рознь, все эти восточные люди встречались на общей почве, чтобы заключить сделку, надуть друг друга, ограбить или честно поторговаться, но с неизменной целью извлечь из встречи выгоду. Даже церковь с ее могущественной властью старалась поощрять эту торговлю, и Рим издал буллу , согласно которой итальянцам разрешалось иметь дело непосредственно с неверными. Черкесские мамелюки – султаны Египта, - более веротерпимые, чем прежние магометанские властители, исходя из корыстных интересов, заглушавших религиозные соображения, приняли предложение христиан и открыли ворота своего государства ненавистным неверным, прежде, всего венецианцам. Тогда сам Козимо Медичи направил своего посла в Каир и добился у султана таких же торговых привилегий, какими пользовались венецианцы. Вот в этом-то бурлящем и опасном водовороте международной торговли и политики и появились португальские эмиссары со своим самым безобидным грузом - muito mel (много меда), как выразился Франсишку Алвариш.

В те дни, когда туда приехали Ковильян и Пайва, Александрия была многолюдна, как никогда раньше. Падение Константинополя в 1453 году нанесло генуэзским торговым колониям на Черном море смертельный удар, и к 1475 году от них уже ничего не осталось. Множество торговцев, лишившихся своих богатств, повернули свои корабли к Александрии; и теперь, когда торговля Египта стала такой же, а может быть и более оживленной, чем в те времена, когда он являлся житницей Римской империи, Александрия, разрослась так, что вышла далеко за пределы своих древних границ. Климат там нездоровый, санитарные условия ужасны, так как, хотя фараоны, греки и римляне и построили систему канализации и обеспечили снабжение чистой водой, все это давно разрушилось и пришло в упадок. Несмотря на то, что Александрия была городом международного значения, это было гиблое место, рассадник чумы во всем мире - торговцы, путешественники и моряки, уезжая из Александрии, распространяли болезни повсюду.

Когда португальцы прибыли в Александрию, никто здесь не обратил на них внимания. Всюду толпились итальянцы, составлявшие самую многочисленную колонию иностранцев в Александрии. Итальянцы еще в 1320 году совершили через Красное море путешествие в Индию и вернулись благополучно . Естественно, что для александрийских итальянцев, державших в своих руках азиатскую и африканскую торговлю, Ковильян и Пайва не представляли никакой угрозы, не вызывали ни малейшего подозрения, не привлекли даже к себе внимания. Ведь приехали всего-навсего два мелких торговца, привезли с собой не столь важный груз, мед, - стоит ли к ним особо приглядываться? Поскольку мусульмане здесь уже привыкли к присутствию многочисленных итальянцев и, вероятно, не могли отличить от них каких-либо иных франков [то есть европейцев.], Ковильяну и Пайве даже не было нужды скрывать свою религию. Но совет, полученный на Родосе, - ехать под видом купцов - был очень хорош. Ни итальянцам, ни мусульманам не могло прийти в голову, что они имеют дело с эмиссарами далекой Португалии, стремящейся разведать пути, по которым велась торговля, и торговые секреты, - эмиссарами страны, готовящейся к потрясшему мир подвигу, который должен был уничтожить торговое могущество одних и совершенно изгнать других с их торговыми кораблями из восточных морей.

Жизнь двух одиноких странников в Египте началась неудачно. Санитарные условия в Европе в конце XV века оставляли желать много лучшего, но на Востоке они были гораздо хуже, и Александрия встретила португальцев весьма хмуро. Едва они нашли себе жилище, как внезапно их обоих свалила лихорадка, и некоторое время они находились между жизнью и смертью. И вот, пока они беспомощно метались в постели, судьба уготовила им другой жестокий удар. У правителей Египта был милый обычай завладевать имуществом любого чужестранца, который умирал на египетской земле и которому не посчастливилось иметь родственников или друзей, чтобы похлопотать и защитить его имущество. О бедственном положении двух португальцев услышал наиб (исполняющий обязанности губернатора) Александрии. Убедившись, что в городе у них нет ни знакомых, ни родных, и решив, что они все равно умрут, он старался не терять понапрасну времени и, не медля, захватил груз португальцев в свои руки, объявив, что товар конфискуется, потому что «у путешественников нет здесь ни сыновей, ни братьев».

К несчастью для наиба, португальцы выздоровели. У нас нет сведений, какими способами они действовали на ревностного наиба: требованиями ли, применением ли нажима или угроз; мы знаем только, что им удалось получить часть стоимости конфискованного товара деньгами и что они тут же закупили себе новый товар. На этот раз, вероятно, не мед.

Вторым городом, который они посетили в Египте, был Каир - Эль-Кахира (Победоносный), в котором правил Куат-бей. Для Ковильяна и его спутника настало время заняться своим истинным делом, ибо Каир вел обширную торговлю с Индией. Португальцы дивились на огромный город, так не похожий на города Запада, хотя Ковильян и мог усмотреть в нем нечто знакомое по опыту своих поездок в Берберию, где он видел портовые города и «суки» (базары). Здесь были широкие проспекты, пересеченные узкими улицами и еще более узкими переулками. Неширокие улицы с наступлением ночи закрывались с обоих концов деревянными воротами, охраняемыми стражей, закрывались также и все выходы из тупиков. Богатые частные дома были большей частью каменные, на нижнем этаже в сторону улицы окон не имелось, дома выкрашены грубой охрой или вымазаны известкой. Верхние этажи, сооруженные, как правило, из тускло-красного кирпича, нависали над улицей. Очень часто верхние этажи домов с противоположных сторон улицы почти касались друг друга, создавая защиту от дождя и солнца. Вход в дома, охраняемый привратниками, обычно был пышно украшен орнаментом, резьбой или скульптурой; тяжелые деревянные двери были чаще всего некрашеные, но с арабскими надписями - от дурного глаза. Надписи эти обычно гласили: «О Аллах!» или «Он великий создатель, он вечен». У дверей были железные дверные молотки и тяжелые деревянные засовы, как в тюрьме, а для удобства всадников, слезающих с коня, осла или верблюда, около богатых домов лежал высокий камень. Первый ярус окон приходился высоко над головой всадника; на окнах, чтобы надежнее укрыть от посторонних глаз внутреннее помещение, были поставлены частые деревянные решетки. Верхние ряды окон были тоже с частым переплетом, который, скрывая находящихся за ним, все же давал известный доступ свету и воздуху. На более людных проспектах в первом этаже помещались лавки. Дома на маленьких улицах и в кривых узеньких проулочках имели жалкий вид, построены были кое-как, из необожженного кирпича и глины. Улицы большей частью были не мощеные, в сухой сезон земля затвердевала и поднималась пыль, а в период дождей все тонуло в грязи.

Как почти во всех восточных городах, в Каире мастера и ремесленники определенной профессии жили на особых улицах или в особых кварталах. Там были улицы (или базары) медников, резчиков по слоновой кости, ткачей, ювелиров, кожевников и так далее. Лавочки, как правило, были маленькие, с открытым фасадом, занавешенным циновками или деревянными щитами, которые часто загораживали улицу. Помещение в лавках было разделено на две части - на улицу выходила комната, где производилась торговля, а сзади был склад. Такую же картину, с небольшими отклонениями, мы видим и теперь на базарах Леванта и всей Азии, начиная с Аравии и кончая Японией. Споры и перебранка слышались на каждом углу, ибо ни одна торговая сделка не обходилась без того, чтобы покупатели и продавец не повздорили насчет цены и качества товара. Кричали на всю улицу, расхваливая свои товары, деллалы (аукционисты). Звонко стучали своими молотками золотых и серебряных дел мастера и изготовляющие бронзовые тазы медники. В душном воздухе смешивались странные и сладкие запахи и запахи гораздо менее приятные - тут и аромат духов и наркотиков, и запах кофе и готовящихся яств из харчевен, расположенных под открытым небом, вонь от кучи отбросов, требухи и нечистот в открытых стоках. Толкаясь локтями, пробирались сквозь толпу разносчики хлеба и овощей. Торговцы лимонами и жареными дынными семечками перебивали дорогу разносчикам шербета, фиг и винограда. Цветочники, неся на плечах охапки цветов хенны , призывали покупателей фантастическими криками: «Покупайте розы, розы, которые были шипами, но зацвели от пота пророка!» В толпе мелькали разносчики воды с бурдюками из козьих шкур, наполненных нильской водой; «Я оввад Алла» («да вознаградит меня Аллах»), - кричали они. Хозяйкам они продавали воду целыми мехами, а прохожим предлагали ее в бронзовых чашках. С ними соперничали, звеня чашкой о чашку, продавцы лакричной воды или воды, настоянной на изюме. Поставщик киселя старался перекричать торговца пирожками, но громче всех кричал продавец сладкого риса. И всюду на улицах, перекрестках, перед лавками, позади домов множество оборванных, грязных нищих - мужчины, женщины, голые дети, почти ничем не прикрытые молодые девушки. Среди них немало калек, прокаженных, наркоманов, отравленных гашишем - они валяются у дверей или позади лавок. То и дело раздаются крики нищих - «милостивый боже», «во имя Аллаха» и т. д. Всегдашний призыв к всемогущему о помощи, вместо того чтобы зарабатывать свой хлеб.

Португальцы попали в этот каирский водоворот - в самое сердце города, на его переполненные улицы, где постоянно шумели целые потоки людей любой национальности, любой расы, любой религии. С минаретов пять раз в сутки доносился призыв муэдзина, призывавшего правоверных на молитву. В синагогах, в людных еврейских кварталах, раввины распевали свои песнопения, пронесенные через века, а потомки древних египтян - копты - исполняли свои восточные религиозные обряды в церквах. Свои церкви имели и греческие, и итальянские, и эфиопские колонии. Индусы толкали нубийцев, арабы из Мекки и Йемена спорили с хитрыми турками и коварными египтянами. Сквозь толпу гордо проходили, с дикими глазами, дервиши из пустынь; исполняя приказания своих хозяев, шныряли рабы и евнухи, черные и белые. Женщин на улицах было мало, да и то только из низших слоев населения. Закутанные до самых глаз, они торопливо шагали, спеша покинуть шумную знойную улицу и укрыться от горящих, жадных взоров тоскующих по женщинам мужчин, которые собрались здесь со всех стран земного шара, чтобы покупать, продавать, а нередко и нападать на своих собратьев.

Пройдя по улицам города, посмотрев на необычные для них сцены, поговорив со множеством людей и устав от шума, пыли и вони, португальцы присели обсудить вопрос о том, что делать дальше. Здесь, в Каире, они погрузились в бурлящий поток торговли с Индией, и здесь же можно было больше, чем где-либо в другом месте, узнать о стране священника Иоанна. Тут встречались люди, которые вели торговлю с Индией или даже сами бывали в этой стране. Более того, португальцы даже завязали знакомство с несколькими мусульманскими купцами, собиравшимися ехать в Индию через Аравию. И вот решение уже и принято. Португальцы будут жить в Каире до тех пор, пока не тронутся в путь их новые мавританские друзья, а затем поедут вместе с ними, чтобы использовать их знакомство и с торговыми обычаями и с самими странами, куда так хочется попасть, и с людьми, которые встретятся на пути. Ковильян стал советоваться со своими новыми знакомцами-купцами - это были уроженцы Северной Африки, из Тлемсена и Феса. Их тянуло друг к другу потому, что Ковильян знал их язык и обычаи. Было решено, что все сядут на корабль в Торе, на восточном побережье Египта, и направятся в Аден, находящийся на юго-западной оконечности Аравии, у входа в Красное море.

Истек 1487 год, и весной 1488 года по извилистым узким улицам, через древние городские ворота, прямо в пустыню вышел их караван, направляющийся в Суэц. Как и все караваны за тысячу лет до этого, он прошел под тенью сфинксов и великих пирамид, которые все еще хранили тайны величавой истории Египта, тайны, вырванные у них лишь с приходом в землю фараонов Наполеона и англичан, через три сотни лет с лишним . От Суэца караван двигался по пескам. Долгий переход через пустыню должен был закончиться в портовом городе Тор. Остановку караван сделал около Айн Муса (колодец Моисея), с видом на Хорив и на гору Синай, которую арабы называют Гебель-Муса (гора Моисея). Наконец путешественники добрались и до Тора, жалкой кучи хижин на Красном море; тут же стоял и маронитский монастырь святой Екатерины.

Корабль, на который они погрузились, - джельба - представлял собой грубое и непрочное сооружение из необтесанных досок, пришитых одна к другой веревками, с парусами из травяных плетеных циновок. Джельбы обладали плохими мореходными качествами, они давали течь, неуклюже валились на бок при малейшей волне и с трудом подчинялись рулю. Путешественники плыли только днем, на ночь заходили в порты - слишком велика была опасность натолкнуться на рифы и коралловые мели, так как судно держалось как можно ближе к берегу. Последней остановкой Ковильяна на африканском берегу был суданский порт Суакин. Здесь португальцы вместе со своими мавританскими спутниками пересели на арабское «доу» и отправились дальше по Красному морю.

И вот после двух многострадальных месяцев, проведенных в дороге после выхода из Каира, они прошли через пролив Баб-эль-Мандеб («Ворота слез») и увидели пик Адена. Судно вошло в гавань, миновало древний вулканический кратер, и португальцы высадились в городе, расположенном у подножья древнего кратера. Город Аден старше Каира на сотни лет, он был древним уже тогда, когда в VI веке до нашей эры, писал пророк Иезекииль . Раскинувшийся на безводной равнине Аден частично снабжался, да и теперь снабжается водой по ниспадающей цепи резервуаров, устроенных в ущелье, спускающемся по стене кратера, - или выдолбленных в твердой породе, или созданных путем сооружения массивных каменных стен. Вода, поступавшая из различных лощин, ведущих в ущелье, переполняя верхний резервуар, сбегала в нижний и так далее. Предание говорит, что эти резервуары построил персидский правитель в конце VI века нашей эры, но возмоожно, что они гораздо древнее.

Город с его стенами и башнями, с поднимающимися в виде террас рядами домов и с цепью встающих за ним гор португальцам показался прекрасным. В испанском отчете 1518 года (переведенном на английский язык в 1540 году) дается следующая живописная картина Адена:

«Город Аден окружен крепким кольцом тяжелых стен с башнями из известняка и камня, дома там красивы; город ведет большую торговлю с Эфиопией и Индией, а всякого рода вещи встречаются там в изобилии.»

О том, какое значение имел этот город во времена Ковильяна, можно судить по рассказу Томе Пириша, первого португальского эмиссара, направленного в Китай. Рассказ этот относится к 1515 году.

«Этот город... является одним из четырех великих торговых городов мира. Он поставляет в Дахлак ткани и получает в обмен мелкий жемчуг; за грубые ткани и разные безделушки он получает из Зейлы и Берберии золото, коней, рабов и слоновую кость, он торгует с Сокотрой, поставляя ткани, меккскую солому, сокотринское алоэ и драконову кровь, он торгует с Ормузом, откуда он получает коней, а из каирских товаров он покупает золото, всякого рода продовольствие, пшеницу и рис, если они есть, пряности, мелкий жемчуг, мускус, шелк и другие предметы; он торгует с Камбеем , отправляя туда каирские товары и опиум и получая множество тканей, которые он перепродает в Аравию и на острова, а также семена, стеклянный бисер, камбейские бусы, множество сердоликов всех цветов, а главным образом пряности и лекарства из Малакки: гвоздику, мускатный орех и сушеный мускатный орех, сандаловое дерево, кубеб, мелкий жемчуг и тому подобное. Он поставляет в Камбей, а также в Ормуз большое количество марены и изюма; он торгует с королевством Гоа и отправляет туда всякого рода товары и лошадей и из самого [Адена] и из Каира и получает взамен рис, железо, сахар, тонкий муслин и изрядное количество золота; он торгует с Малабаром и остальной Индией... откуда он получает перец и имбирь, он получает товары из Малакки и Бенгалии взамен многих сортов белой ткани, он получает мускус, драгоценные камни и также рис из Бенгалии, рис из Сиама и китайские товары, поступающие через Аютию . Таким путем город стал великим, процветающим и богатым. Аденские товары - это кони, марена, розовая, вода, сушеные розы, изюм, опиум... Его [Аден] стоит посмотреть... хотя питьевую воду там надо привозить на повозках».

На аденских складах скапливалось множество товаров, ожидающих отправления в Египет - из Египта товар шел уже в Европу. Ввиду того, что плавать по Красному морю было опасно, большие арабские суда, идущие из Индии, разгружались в Адене, здесь товары перегружались на медлительные, с мелкой осадкой, «доу», курсировавшие между Аденом и египетскими берегами, а также плававшими через пролив Баб-эль-Мандеб в Джидду, порт Мекки. Имея в виду этот маршрут, португальцы нередко называли и малые и большие арабские суда nаos da Меса (суда Мекки).

В Адене оба путешественника снова держали совет и решили идти дальше каждый своим особым путем. Пайва должен был направиться в Эфиопию, в землю священника Иоанна, а затем к условленному дню вернуться в Каир. В Каире к нему должен был присоединиться на обратном пути и Ковильян. А пока путь Ковильяна лежал в Индию. Путешественники распрощались, и с того дня история ни слова не может сказать о судьбе Аффонсу ди Пайвы - о его дальнейших путешествиях и приключениях ничего не известно.

Расставшись с Пайвой, Ковильян стал устраиваться на арабское судно, идущее в Индию. Это было смелое путешествие, в какое до того не пускался ни один португалец и из которого он мог не возвратиться живым. В неведомую страну, куда он отправлялся, подчиняясь приказу своего короля, Ковильяну предстояло плыть на более крупном судне, чем то, на котором он добирался до Адена. Этот корабль, грузоподъемностью от двухсот до трехсот тонн, был скверно сшит из досок, связанных кокосовым волокном. Палубы не, имелось, на случай непогоды груз покрывался лишь плотными циновками. Пассажиры устраивались на судне как умели.

Однако, несмотря на свои столь неуклюжие суда, арабы были отнюдь не плохими мореплавателями. Они умело пользовались компасом и другими навигационными приборами, а, кроме того, превосходно знали Индийский океан - его ветры, его течения, его опасности. Ковильян прибыл в Аден в самое благоприятное время, при начале муссона, попутного ветра, который донес его корабль к юго-западному берегу Индии. Медлительное движение, однообразные дни, зной и духота, плохая пища, отвратительная вода - и так целый месяц; поэтому все, кто находился на корабле, несказанно обрадовались, лишь только показалась гора Дели - тот самый обрывистый индийский берег, который спустя десять лет увидел Васко да Гама.

Высадка произошла в порту Каннанур, через который вывозился имбирь, и тут-то «первый португалец коснулся земли Индии» . Каннанур был весьма важным погрузочным пунктом, через него шла торговля с Камбеем, Ормузом и Аденом. Он был портом Виджаянагара, ныне исчезнувшего, но в те времена цветущего индийского государства , богатого рисом, а особенно кардамоном и имбирем.

Из Каннанура лазутчик короля Жуана, всегда настороженный, наблюдательный, замечавший всякую мелочь, касающуюся торговли, - и цены, и сорта товаров, и способы упаковки и перевозки, и обычаи купцов и т. д. - отправился в Каликут, являвшийся одной из двух целей и самым отдаленным пунктом его долгого путешествия. Приехав в Каликут, с которым нам придется еще ознакомиться подробнее, Ковильян оказался в самом сердце сказочной Индии, воспламенявшей воображение народов Запада с древнейших времен. Во все века Индия была роковым магнитом, манившим к себе мореходов и исследователей, воинов и искателей приключений; ее последующая история тесно и неразрывно переплелась с историей Европы, и результаты этого до сих пор еще не ясны и не определенны.

В глазах португальского путешественника Каликут был гораздо более экзотическим, необычным и таинственным городом, чем Александрия, Каир или Аден. По счастью, его знакомство с арабским языком и мусульманскими обычаями вновь сослужило ему добрую службу. Он мог легко ориентироваться в обстановке, вступил в общение с маврами, жившими в Каликуте целой колонией, и, выведывал те секреты, знать которые так страстно желал его венценосный повелитель.

Ковильян убедился, что этот индусский город представляет собой странное смешение варварства и цивилизации, простоты и роскоши. Замечательным примером такого смешения было одеяние саморина (правителя Каликута). Босой, обнаженный по пояс, он носил златотканую одежду, а его пальцы были унизаны тяжелыми золотыми кольцами, осыпанными рубинами. Окруженный стражей, он возлежал на ложе из золота и серебра. Подле него всегда были почти нагие, надушенные женщины. На улицах кишели огромные толпы индусов низших и высших каст, там было множество слонов, лошадей, паланкинов. Везде густо росли кокосовые пальмы; храмы и дома богачей стояли рядом с жалкими хижинами бедняков, крытыми пальмовыми листьями. В крохотных открытых лавочках полунагие люди продавали цейлонские и бирманские алмазы, сапфиры, рубины, взвешивали на маленьких весах жемчуг и громогласно совершали недобросовестные сделки. Внизу, у берега, стояли арабские корабли; матросы с этих кораблей ходили по городу, стремясь использовать свое пребывание на берегу с наибольшим удовольствием; около них собирались женщины, желавшие скорей заполучить тяжело заработанное матросское жалование. Разгружались суда, привезшие рис с Коромандельского берега и корицу с Цейлона. Подходили суда с Малакки - они везли камфору с Борнео и Формозы, лак из Пегу , очищенный мускатный орех и его шелуху с Банды , гвоздику с Молуккских островов. Мешки с перцем - каликутским товаром - высокими штабелями лежали на складах или грузились на корабли, пришедшие из Мекки. Воздух был пропитан запахом сандалового дерева и пальмового масла, дымом, идущим от жаровень и из храмов, запахом цветка ареки и пряностей, лежавших на жарком солнце. Ковильян понимал, что он добрался наконец до той Индии, о которой так долго мечтали и размышляли, к которой так долго стремились принц Генрих и правящий ныне Португалией король Жуан. Но именно он, Перу ди Ковильян, был первым из португальцев, увидевших ее.

Он прибыл в Индию в августе или сентябре 1488 года с юго-западным муссоном [в оригинале southeast - по-видимому, опечатка], с которым обычно плавали арабские моряки. И теперь он торопился собрать все возможные сведения до того, как произойдет смена ветров, ибо суда из Мекки обыкновенно отправлялись домой с индийским грузом, как только в начале года переменится ветер. Во время своего пребывания в Каликуте Ковильян наблюдал приходящие в гавань большие, грузные желтые джонки китайских купцов; на носу джонок были нарисованы широко раскрытые глаза, придавая им вид страшных морских чудовищ. Он видел, как с джонок сгружают удивительный груз: фарфор, шелк, чай, олово, лакированные изделия, вышитые ткани. Вероятно, он был свидетелем последних дней морской торговли китайцев с Индией, так как конкуренция быстрых арабских судов положила в конце XV века предел дальним плаваниям на джонках.

Из Каликута Ковильян отправился к северу на маленьком корабле, заходившем в различные порты. Странствуя из города в город и видя, как повсюду нагружаются корабли, как и на волах, и на ослах, и на потных спинах кули, и на носилках, которые нес на плечах вьючный человеческий скот, повсюду везут ящики и тюки с товарами, видя, сколько товаров находится на складах и в лавках, он осознал, какой колоссальный размах приобрела торговля между Индией и Западом. Он в точности запомнил, какие товары ввозят в свои земли индусы и мусульмане Малабарского берега: медь, ртуть, киноварь, коралл, шафран, набивные ткани, розовую воду, золото, серебро (Индия буквально поглощала серебро больше любой другой страны) и ножевой товар. Он наблюдал, как в Индии продаются товары, изготовленные, пользуясь выражением из письма короля Мануэла, «в Брюгге - во Фландрии и в Венеции - в Италии». Он встречал и купцов из этих европейских городов, которые еще до появления Ковильяна в Индии уже писали о своих путешествиях в эту страну и о том, что они здесь видели. Он встречал людей и из самых отдаленных стран, неизвестных ему даже по названию, - путешественников с островов Банда, с Суматры и Явы, из Камбея, Пегу, Тенассерима и Сиама. Но самое странное - на Малабарском берегу он встретил христиан. Христиане эти утверждали, что они ведут свое происхождение от общин, основанных святым Фомой, который, как говорила традиционная легенда, путешествовал на этот дальний восток для обращения язычников. Один из ранних итальянских путешественников, посетивших Индию, Санто-Стефано , писал, что в Каликуте «действительно жили тысячи семей христиан». Правда, их религиозные обряды были очень странны и весьма отличались от обрядов португальской церкви, но все же они были нисколько не похожи на обряды местных язычников. Во время своего путешествия Ковильян нередко наталкивался на итальянцев - главным образом венецианцев и генуэзцев - и даже на французов и нидерландских купцов, но ни разу он не повстречал соотечественника и ни разу не слышал лузитанскую речь.

Ковильян был верным слугой своего короля. Он воочию увидел, как итальянские города наживаются и богатеют на торговле с Индией и как ревниво они оберегают свою монополию, и, он, более чем когда бы то ни было раньше, оценил величие планов и стремлений короля Жуана. Он решил сделать все, что было в его силах, чтобы отнять могущество у гордых итальянских городов и возвысить вместо них свою любимую родину. Прошло немного лет, и эта цель была достигнута, но бедняге Ковильяну этого не суждено было уже увидеть.

От Каликута на маленьком каботажном судне Ковильян приплыл в другой важнейший морской порт - на остров Гоа. Это был уже не индусский город с мавританской колонией, а территория самостоятельного мусульманского государства - Биджапура , выделившегося из Делийской империи в результате войн; в 1488 году оно управлялось шахом Махмудом Бальмахи II. Хотя Ковильян не мог знать, что и этот остров и тяготеющий к нему район Индостана через немного лет станут оплотом великой Португальской империи на Востоке, он осознал его первостепенное значение в индийской торговле. Будущая столица Португальской Индии была уже тогда оживленным городом, ведущим торговлю с Востоком, Аравией и Персией, в частности с Ормузом, находящимся у выхода из Персидского залива. Гоа и тогда, как и двумя столетиями раньше, при Марко Поло, сообщившем об этом, был главным поставщиком лошадей для Индии. Сюда привозили лошадей из Аравии и перепродавали их властителям и знати всей Индии. В индийском климате лошади росли плохо, и за коней, привозившихся на открытых судах, поверх всего остального груза, из Адена, Эш-Шихра, Сохара, Калата, Маската и Ормуза, платили самые высокие цены. Из Гоа лошадей на судах развозили вдоль всего побережья, и там их раскупали и уводили во все места полуострова. Когда Албукерки захватил Гоа, он нашел в городе 120 великолепных арабских лошадей.

Изучив как следует торговлю Гоа, Ковильян полностью выполнил свою миссию в Индии. Муссон переменился, арабские корабли готовились к переходу на запад, и португальский разведчик отплыл вместе с ними. В феврале или марте 1489 года судно, на котором ехал Ковильян, взяло курс на Ормуз . Оно было доверху нагружено перцем, имбирем, корицей, кардамоном, миробаланом, тамариндом, ревенем, алоэ , фарфором, тонкими хлопчатобумажными тканями (миткалем) и особо дорогими пакетами с мускусом, янтарем и драгоценными камнями, которые находились под бдительной охраной капитана. На этот раз при попутном ветре плавание было не столь долгим и утомительным, как тогда, когда плыли с запада на восток, и прошло без всяких инцидентов, о которых сообщали бы нам источники.

Мы располагаем лишь самыми неопределенными сведениями относительно того, где побывал Ковильян, после того как отправился из Ормуза в Каир. Весьма вероятно, что он был и в восточно-африканском порту Софала, где находилась арабская колония, ведшая прибыльную торговлю золотом, добываемым туземцами внутренних областей материка. Хотя Алвариш лишь вскользь говорит о пребывании. Ковильяна в Софале , итальянская версия Рамузио гласит:

«Он проплыл на корабле до Красного моря и добрался до Зейлы [побережье Сомали] и с какими-то купцами маврами проплыл через те самые моря Эфиопии, которые он видел на навигационных картах в Лиссабоне, ибо он должен был делать все [необходимое], чтобы запастись сведениями; и так он плыл в западном направлении, пока не попал в место [называемое] Софала, где от каких-то арабских моряков услышал, что с любого места этого побережья можно пройти морем на запад, и что пределы [моря] неведомы, и что там есть обширный остров, на расстоянии более чем девятисот миль от берега, называемый [островом] Луны [Мадагаскар]. И установив все это, он, весьма довольный, решил возвратиться в Каир, и таким образом он отправился опять в Зейлу, а затем в Аден и Тор и, наконец, в Каир.»

Поскольку и многие другие источники говорят, что Ковильян действительно побывал в Софале, вполне возможно, что свои познания об этом порте Васко да Гама прямым или косвенным образом получил из доклада Ковильяна. Во всяком случае, совершить такую поездку было не очень трудно. Арабы восточного побережья Африки славились как искусные мореходы. Они тщательно изучили это побережье, острова, рифы, ориентиры, мели, ветры, течения и их смену.

Следующие определенные сведения о Ковильяне относятся уже к его прибытию в Каир в конце 1490 или в начале 1491 года. Скитаясь на чужбине уже больше трех лет, он хотел поскорее встретиться с Пайвой и возвратиться с ним в Португалию, вновь увидеть жену и семью. Но после долгого ожидания и безрезультатных расспросов он, к своему ужасу, узнал, что его несчастный спутник и товарищ погиб, вероятно, при попытке проникнуть в Эфиопию . Как, когда, где - мы этого не знаем, как не знаем пути, проделанного Пайвой, стран, в которых он побывал, народов, которые он видел, и того, какие сведения он собрал для своего повелителя.

Ковильян с успехом выполнил доверенную ему миссию. Его труды принесли большую пользу и дали множество новых сведений. Он выполнил данные ему инструкции быстро и точно, не останавливаясь на своем пути ни перед какими препятствиями. Он проплыл через восточные моря, побывал на западном побережье Индии и возвратился оттуда с подробными и точными сведениями обо всем виденном. Теперь он устал, был опечален и думал, что своими трудами на пользу короля Жуана вполне заслужил отдых. Но увидеть свою родину ему было не суждено.

В то время как путешественник одиноко сидел в своей комнате, размышляя, куда ему двинуться дальше, к нему явились два незнакомца и приветствовали его на португальском языке - за все эти годы Ковильян, должно быть, совсем отвык от него.

Незнакомцы сказали, что они посланы из Португалии, показали свои письменные полномочия и заявили, что их направил в Каир король, зная, что на это время здесь назначена встреча Ковильяна и Пайвы.

Один из этих незнакомцев был рабби Авраам из Бежи, другой - Иосиф из Ламегу , еврей-сапожник . Раввин ездил раньше в Ормуз (впрочем, по этому поводу источники противоречивы) и по возвращении дал королю большой отчет о своем путешествии. Иосиф из Ламегу, как ни скромна, по-видимому, была его профессия, не раз путешествовал по Востоку, был и в Багдаде, и в Басре, и в Ормузе. Он, как и ученый раввин, тоже по возвращении в Лиссабон докладывал о своем путешествии королю. Ввиду того, что уже больше трех лет о Ковильяне и Пайве не было никаких известий, дон Жуан тайным образом послал их сюда, в Каир, на поиски пропавших эмиссаров. Он дал им соответствующие полномочия и денег, а также письмо для вручения Ковильяну и Пайве вместе или по отдельности, если их удастся обнаружить.

Агенты португальского короля благополучно прибыли в Каир, но разыскать своего соотечественника в столь многолюдном городе им было чрезвычайно трудно, тем более что им приходилось скрывать, кто они такие и зачем приехали. Наконец, проявив величайшую осмотрительность, ловкость и терпение, они открыли местонахождение Ковильяна. Убедившись, что Пайва погиб, они, согласно инструкции, передали Ковильяну письмо, на котором была королевская печать и которое они, соблюдая тайну, с такой осторожностью провезли из Лиссабона в Египет.

С замирающим сердцем читал Ковильян послание короля. Он был утомлен и стосковался по дому. Ему было дано тяжелое задание. Он исполнил королевский приказ, он проехал тысячи утомительных миль по суше и по морю, он пересек знойные пустыни и тропические моря и теперь он хотел вернуться домой, на поросшие вереском и сосной склоны Серра-да-Эштрела , где его ждала жена и семья. Ковильян еще раз перечитал письмо. В нем были совершенно точные и недвусмысленные указания: если Ковильян и Пайва до конца выполнили свою миссию, они должны безотлагательно возвращаться в Португалию. Напротив, если им чего-либо выполнить не удалось или они не собрали все требуемые сведения, они должны продолжить свое путешествие и достичь цели. Король в особенности обращал внимание на священника Иоанна, требуя, чтобы была дана полная и точная информация о нем и его царстве.

Оставалось только повиноваться. Хотя Ковильян и исполнил все, что король возложил на него лично, все же он не мог возвратиться в Португалию. Несчастный Пайва умер, и Ковильян понимал, что его непреложный долг - выполнить задачу и Пайвы, пробраться в царство священника Иоанна и собрать о нем все сведения, какие желал король. Другого выхода для него не было. И удрученный горем, усталый, истосковавшийся по родине, он склонил голову и подчинился.

В письме короля содержались и другие указания, смысл которых нам не ясен: Ковильян прежде всего должен был сопровождать рабби Авраама (последний «поклялся королю, что не вернется в Португалию, не повидав Ормуз своими глазами») в Ормуз, откуда, после отъезда рабби в Португалию, ему надлежало ехать дальше. Но Иосиф должен был вернуться в Португалию прямо из Каира.

Перед отъездом в Ормуз Ковильян написал королю Жуану письмо, в котором подробно рассказал о том, что он видел и что узнал в странах Востока и в, Индии - о населении, о товарах, о городах, о том, как в Индийском океане плавают арабские корабли. Это письмо он вручил Иосифу для передачи королю, и Иосиф, не откладывая, уехал. О письме Ковильяна в литературе спорили очень много, но до сих пор, несмотря на все старания, обнаружить его не удалось, и сведения о нем очень скудны. Однако в истории географических открытий громадное значение имеет сам по себе тот факт, что такое письмо было написано и отправлено. Это было первое донесение португальца, давшего своему правительству полный отчет о городах западного побережья Индии по личным наблюдениям. Итальянцы тоже писали своим властям в Европе, но в письме Ковильяна для португальцев все было новым и свежим, для них оно должно было заменить всю ту отрывочную, неточную и часто ложную информацию, которой они до того пользовались.

Алвариш прямо заявляет, что лично сам Ковильян говорил ему: «здесь [в Каире] он сразу написал через сапожника из Ламегу, как он открыл, что корица и перец есть в городе Каликут, что гвоздика идет из [страны] за ним, но что все это можно найти там [в Каликуте] и, кроме того, в упомянутых городах Каннануре, Каликуте и Гоа, на всем побережье, и что сюда можно плыть берегом и морями Гвинеи, останавливаясь у Софалы, куда он также плавал и где есть великий остров, называемый маврами «остров Луны». Говорят, что он находится в трехстах лигах от берега; и из любой из упомянутых стран можно взять курс на Каликут.»

Share this post


Link to post
Share on other sites

Итальянская версия Алвариша так характеризует содержание письма: «он заключил, что его [короля] каравеллы, которые ведут торговлю в Гвинее, плавая от одной страны к другой курсом на этот остров [Мадагаскар] и Софалу, легко смогут пройти в эти восточные моря и подойти к Каликуту, ибо, как он узнал, здесь всюду находится море.»

Может быть, вместе с письмом королю Жуану Ковильян выслал и карту, хотя это сомнительно. В редчайшем первом издании книги Каштаньеды «История открытия и завоевания Индии португальцами» (1551) есть утверждение, что Ковильян послал и «карту, на которой были изображены и названы места, в которых он побывал». Во втором издании книги в 1554 году сам Каштаньеда эту фразу изъял. Очевидно, автор усомнился в достоверности своих сведений на этот счет и почел за благо опустить такое утверждение. Как бы то ни было, но фраза была вычеркнута, хотя в итальянском переводе книги, изданном в 1578 году в Венеции, она имеется. Если Ковильян и посылал карту, то она, как и письмо, тоже исчезла.

Вопрос о том, получил ли король Жуан письмо, врученное Ковильяном Иосифу из Ламегу для передачи королю, являлся предметом споров историков, ибо содержание этого письма было чрезвычайно важно для португальцев. Тот факт, что его не упоминает Ризенди в своей «Хронике Жуана II», еще не свидетельствует, что письмо не было получено; ничего не значит и отсутствие упоминаний о письме в сочинениях других авторов-современников. Письмо было доверено Иосифу из Ламегу, путешественнику опытному и искусному. Путь из Каира в Лиссабон не представлял особых затруднений и был сравнительно безопасен. Нет никаких оснований, ссылаясь лишь на отсутствие свидетельств, полагать, что письмо не было доставлено . К тому же сам король Жуан был хитрым и осторожным человеком. Португальский двор кишмя кишел шпионами, торговое соперничество и враждебные дипломатические интриги не прекращались ни на минуту. Вполне понятно, что драгоценный секретный доклад можно было показать лишь очень узкому кругу самых близких королю людей – среди них герцогу Бежа, который впоследствии, после смерти Жуана, стал королем Мануэлом. При таких обстоятельствах нетрудно догадаться, что разглашать факт получения письма или его содержание за пределами королевского совета было запрещено . Из всего этого мы можем сделать, по крайней мере, следующий вывод: не исключена возможность, что доклад Ковильяна послужил одним из серьезных факторов, побудивших короля Жуана готовить экспедицию в Индию, а короля Мануэла - осуществить планы своего предшественника на троне.

Проводив Иосифа в Лиссабон, Ковильян и рабби Авраам отправились в Ормуз. Уже в третий раз утомленный эмиссар португальского короля преодолевал и пустыню и Красное море. В Адене два спутника взошли на борт маленького арабского каботажного судна, плававшего близ берегов Хадрамаута, Омана и Маската, и, наконец, прибыли к цели своего путешествия.

Ормуз великолепно описан одним англичанином, Ралфом Фитчем, который был там столетие спустя, прежде чем город успел сильно измениться, хотя в то время, он уже попал под контроль португальцев . Отчет Ралфа Фитча стоит процитировать.

«Ормуз - это остров окружностью в двадцать пять-тридцать миль, самый засушливый остров в мире, из растительности на нем ничего нет, есть только соль, поэтому и воду, и пищу, и все необходимые предметы привозят из Персии, которая находится отсюда приблизительно на расстоянии двенадцати миль. Острова поблизости очень плодородны, и с них доставляются в Ормуз все виды продовольствия... В этом городе находятся купцы всех наций и много мавров и язычников. Здесь идет большой торг всеми сортами пряностей, медикаментами, шелком, шелковой материей, хорошими персидскими коврами, здесь много жемчуга, который идет с острова Бахарим , и является лучшим в мире, и много персидских лошадей, на которых ездят во всей Индии. Женщины здесь одеваются необычно: в носу, в ушах, на шее, на руках и ногах у них множество колец с драгоценными камнями, в ушах серебряные и золотые подвески и длинный слиток золота в ноздре. Отверстия в ушах у них от тяжести украшений так расширяются, что в них можно засунуть три пальца».

Ковильян ни слова не сказал Алваришу о том, что было с ним в Ормузе. Настал день, когда Ковильян и рабби Авраам расстались, и последний поехал в Португалию. Каштаньеда утверждает, что, уезжая, Авраам взял с собой «второе такое же письмо к королю дону Жуану, какое увез Иосиф». То обстоятельство, что одни и те же сведения были в разное время дважды посланы Жуану с двумя верными и сообразительными агентами, дает основание предполагать, что, по крайней мере, один из докладов попал в руки короля и что, следовательно, эти сведения имели важное значение в подготовке путешествия Гамы.

Авраам определенно был таким человеком, который хотел побольше узнать и повидать новые страны, поэтому он, надо думать, продвигаясь на родину, ехал караванной дорогой через Басру, Дамаск и Алеппо, а отсюда по одному из уже веками испытанных торговых путей на Запад, а потом и в Португалию. Он тоже располагал ценными для короля сведениями, ибо трудно вообразить, чтобы король, посылая двух своих подданных в Каир, не наказал им собирать информацию, которая оправдала бы такое длительное путешествие.

Ковильян же из Ормуза отправился в Джидду, порт Мекки, а затем и в этот священный город, а также в Медину, Королевские инструкции, кажется, не содержали приказа посетить эти города. Возможно, что Ковильян оказался от них очень близко - может быть, плыл по Красному морю на каботажном судне - и у него возникло желание повидать священные места мусульман. Сделать это ему было просто. После долгих скитаний в магометанских землях он, вероятно, в совершенстве владел арабским языком и достаточно знал все религиозные обряды и церемонии в мечетях. В целях удобства и маскировки он давно уже носил арабскую одежду. Бороды тогда носили повсюду, а его лицо, годами палимое солнцем Востока, не требовало никакого маскарада. Мы не будем в данном случае описывать его пребывание в Аравии и то, что он наблюдал в священных местах, заметим только, что он был, возможно, первым христианином - и уж, конечно, первым португальцем, - которому довелось повидать запретные святыни последователей пророка.

Из Аравии путь Ковильяна лежал на Синай, где он насладился христианским богослужением в монастыре святой Екатерины. Затем он поехал снова в Тор и через Красное море и пролив Баб-эль-Мандеб в Зейлу, где высадился, чтобы по суше двинуться в царство священника Иоанна.

Жители Эфиопии, которых он встретил на побережье, были странными людьми. Корреа так описывает группу туземцев (вероятно, сомалийцев), встречавшую в 1520 году португальское посольство:

«Это были бедные мирные люди в жалких лохмотьях (а в воду они входят нагие), черные, рослые, с густыми спутанными волосами, которых они с рождения никогда не стригли и не расчесывали, так что волосы их превратились в шерстяной ком; в руках у них были заостренные намасленные палочки, этими палочками они скребли головы, в которых кишели паразиты, ибо им было невозможно добраться до кожи пальцами, а единственное их занятие - это скрести голову.»

Алвариш добавляет:

«Жители страны... возделывают поля индийского хлеба и... пришли сюда издалека, чтобы засеять эти поля и скалистые склоны, которые встречаются в этих горах; здесь есть также прекрасные стада, например, коров и коз. Люди, которых мы встретили здесь, ходят почти что голыми, ничего не скрывая, и они очень черны. Они - христиане, и хотя женщины у них прикрывают свое тело немного больше, но все-таки - очень мало» .

Был 1492 или 1.493 год, когда Перу ди Ковильян ступил на землю Эфиопии, страны священника Иоанна, где царствовал Александр - «Лев племени Иуды, царь царей», и куда приказал ему ехать дон Жуан.

Для описания последующих приключений португальского агента достаточно нескольких страниц. Войдя в столицу с купеческим караваном, он был радушно принят при императорском дворе. Ковильян предъявил императору награвированную медную пластинку и письма от португальского короля, написанные по-арабски, - эти письма он, вероятно, носил при себе в течение всех долгих семи лет странствий. Александр принял письма «с большим удовольствием и радостью» и обещал отпустить Ковильяна на родину «с большими почестями». Однако, как это бывает на Востоке, время шло и шло, недели сменялись месяцами, и никто ничего не предпринимал, чтобы отправить португальца на берег и оттуда домой. Затем случилась беда. Выехав на подавление какого-то мятежа, Александр в ночной битве был убит стрелами. Это произошло 7 мая 1494 года. Александру, на краткое время наследовал его малолетний, сын Амда Сион («Столп Сиона»). В течение семи смутных месяцев его царствования на португальца, естественно, не обращали внимания, и он был вынужден, нетерпеливо ломая руки, томиться в ожидании и, воспользовавшись вынужденным досугом, стал учиться говорить и писать по-эфиопски - и хорошо сделал, как оказалось потом.

Малолетний император умер в октябре 1494 года, семи лет от роду, и так как у Александра других детей не было, корона перешла к его брату Наоду (Алвариш называет его Hay), и он не медля вступил на трон. При первой возможности Ковильян предстал перед новым негусом и попросил отпустить его с миром. Наод принял его «весьма милостиво», но наотрез отказал в разрешении уехать из страны.

Можно представить себе, какой ужас и отчаяние охватили посланца короля Жуана. Он проехал тысячи миль, чтобы добраться до двора эфиопского императора, здесь его хорошо приняли и устроили, но он не был дома уже почти восемь лет и имел все основания желать выбраться из варварской Абиссинии и возвратиться в родную Португалию с теми ценными сведениями, которые он собрал. Но, поскольку это было невозможно, португалец, наученный опытом своих многолетних путешествий и злоключений, сделал вид, что принимает решение императора с философским спокойствием и старается обратить свою неудачу во благо. Ковильяна даже назначали при дворе на все более и более важные посты, и у него появились земли и другое имущество.

Он являлся отнюдь не единственным европейцем, жившим в этой стране: здесь был Николо Бианка Леоне, одно время монах, а потом художник; он прожил среди эфиопов более сорока лет - по крайней мере, так он говорил - и познакомил португальца с их странными нравами и обычаями. Алвариш сухо сообщает о нем, что «это был очень почтенный и благородный человек, хотя и художник». Жил в Эфиопии и еще один белый человек, которого Ковильяну не пришлось увидеть. Позднее Ковильян рассказывал Алваришу, что этот человек более двенадцати лет провел в пещере, в глубоком ущелье, в конце концов, замуровал сам себя крепкой стеной изнутри и там и умер. За свое долгое пребывание в Эфиопии Ковильян не раз встречал европейцев: некоторые из них приехали сюда по доброй воле из других стран, а кое-кто - спасаясь от мавританских пиратов на Красном море. И никому из этих европейцев, однажды попавших в страну священника Иоанна, не разрешалось уехать.

Хотя религиозное учение и обряды эфиопов сильно отличались от католических, но Ковильян в религиозных делах не был привередлив. Его устраивало уже одно то, что после стольких лет странствий среди неверных он находился теперь у христиан. Он отказывался только ходить к эфиопским священникам на исповедь, поскольку, как он говорил Алваришу, они не соблюдают тайны. А что эфиопы не едят свинины и празднуют вместо воскресенья субботу - это его нисколько не волновало.

По истечении нескольких лет Ковильян стал Наоду еще нужнее и был даже назначен правителем области. Ему довольно давно намекали, что негус хочет, чтобы он взял себе в жены эфиопку и народил «сыновей и потомство» . И хотя Ковильян сначала восставал против этого проекта, в конце концов он по необходимости подчинился. Его жена и дети в далекой Португалии, вероятно, давно считали его погибшим. Много лет он был бездомным бродягой и, может быть, уже намеревался устроить семейный очаг. Хотя мы знаем, что его жена была темнокожей - или, вероятно, черной, - мы знаем также, что среди эфиопских женщин есть немало красавиц. Как человек, занимавший видное место, богатый и пользующийся благосклонностью императора, Ковильян, надо думать, имел возможность выбрать себе жену из самой знатной семьи. Надо учесть к тому же, что португальцы и у себя на родине и в колониях с давних пор отнюдь не чурались вступать в дружественные и брачные связи с темнокожими. Можно считать твердо установленным, что от этого брака у Ковильяна были дети. Алвариш сообщает, что однажды Ковильян пришел к нему «со своей женой и с некоторыми из сыновей». По словам Корреа, один из сыновей Ковильяна, несмотря на темный цвет кожи, «был воспитан и благороден». Исходя из этих отрывочных сведений, можно думать, что Ковильян примирился со своей судьбой и, вероятно, был даже счастлив, хотя он должен был все время мечтать о том дне, когда он сможет возвратиться в Португалию.

Время шло и шло, и вот 30 июля 1508, года скончался Наод и на трон вступил его юный сын Давид Стареющий Ковильян все еще не терял надежды возвратиться на родину и обратился к новому негусу с просьбой отпустить его. Но даже несмотря на то обстоятельство, что он пользовался дружеским расположением и прочной поддержкой вдовствующей императрицы Елены, в просьбе ему было отказано. Ответ Давида гласил, что Ковильян «приехал не в его [Давида] царствование и что его предшественники дали Ковильяну так много земель и поместий, которыми он должен управлять и из которых он не утратил ни одного, и поскольку они [предшественники] не давали ему такого разрешения, он не может его дать, и так оно и будет» .

Прошли еще годы, и все больше и больше европейцев появлялось в стране священника Иоанна: тут были генуэзцы, каталонцы, один хиосский грек, баск и немец. Были здесь двое итальянцев - Томмазо Грандини и Николо Муза. Приехал сюда в сопровождении некоего «мавра» и один португальский священник Жуан Гомиш, но по каким-то неизвестным нам причинам был отпущен на родину.

Так прошло и шесть, и двадцать лет, а жизнь Ковильяна текла без особых перемен. Затем он услыхал неожиданную новость (примерно в мае 1520 года): в Массауа высадилось, во главе с Родригу ди Лима, португальское посольство и уже приближается к столице. Ковильян поспешил навстречу и был бесконечно счастлив, когда увидел, что в числе членов посольства был монах из Коимбры Франсишку Алвариш. Наконец он мог исповедаться по-настоящему; и именно в этих неоднократных беседах; с Алваршием он, эпизод за эпизодом, рассказал историю своих приключений, которую Алвариш передал нам - кое-что Алвариш, вероятно, рассказал позднее Корреа, сообщившему нам дополнительные подробности.

Хронисты ясно говорят, что Ковильян оказал посольству дона Родригу в Эфиопии неоценимые услуги: он был и переводчиком, и проводником, и советником. Он даже дал в помощь посланнику на время его пребывания одного из своих сыновей, «ja casy homen» (почти взрослого мужчину).

Пробыв в Эфиопии длительный срок, посольство отправилось, в обратный путь к побережью. В этом двухдневном переезде. Ковильян сопровождал послов вместе со своей женой, сыновьями, всей челядью и рабами. Ковильяну было теперь семьдесят три или семьдесят четыре года, и он отказался от мысли когда-либо вернуться в Португалию. Источники расходятся в объяснении такого его решения: одни говорят, что оно было добровольным, так как «он жил спокойно, владея большими землями», другие утверждают, что Давид снова не разрешил ему уехать. Но Ковильян уговорил Родригу ди Лима, взять с собой в Португалию одного из своих сыновей, - вероятно, того самого юношу, который был в услужении у посла при дворе; ему исполнилось, двадцать три года, это был мулат, «коричневый, как груша».. Ковильян умолял посла представить юношу португальскому королю, чтобы тот наградил его за великие услуги, оказанные Португалии отцом. Ковильян просил также, «чтобы юноше разрешили потом возвратиться и рассказать священнику (Иоанну), что он видел в Португалии, ибо и мать и родственники сына в стране священника будут очень рады этому, а если у его жены в городе Ковильян есть сын или дочь, юноша должен передать ей двенадцать унций золота, каковые он ему и вручает». Сто унций золота, на расходы сына Ковильян доверил дону Родригу, а сыну передал для короля письмо и полученную в свое время от короля дона Жуана вместе с инструкциями медную пластинку, с тем, «чтобы король, увидев пластинку, поверил ему. Но в дороге этот сын заболел и умер, так что дон Родригу вернул Перу ди Ковильяну ту крупную сумму золота, которую сын вез с собой». Это последняя из всех известных нам записей о Ковильяне. Мы не знаем, когда, где и как он умер и какова была участь его португальской и эфиопской семей. Он верно служил своему королю, чересчур верно, если смотреть на дело с точки зрения его собственных интересов. Порученная ему миссия должна была закончиться в два или три года, а затянулась на большую часть его жизни и оборвалась с его смертью в чужой стране, далеко от его любимой Португалии.

История жизни и имя Ковильяна вполне заслуживают того, чтобы спасти их от забвения. Скромный слуга правительства, он, забывая страх и усталость, безраздельно отдался выполнению того, что обещал королю. Он собрал и послал ему ценнейшие сведения об Индии и Леванте. Он жертвовал своим отдыхом и покоем, почестями и наградами, лишь бы выполнить те поручения, которые были доверены его погибшему товарищу! У нас нет никаких свидетельств того, что его заслуги перед королем были когда-либо признаны, что его семья получила какое-то вознаграждение, что официально было заявлено о благодарности соотечественников за его неоценимые сообщения о Востоке - те самые донесения, которые, если только они были получены в Лиссабоне (а это очень похоже на истину), внесли прямой и ощутимый вклад в дело подготовки путешествия Васко да Гамы.

В общем Ковильян чудесно воплощал в себе дух века: это был воин и исследователь, человек острого ума, жадный до всякого рода знаний, блестящий лингвист, изобретательный и тактичный путешественник, проехавший по таким странам, где путешествие было сопряжено с наибольшими трудностями и наибольшим риском. «Повиновение - вот главная черта его характера», - писал о нем один его соотечественник. Но, может быть, наиболее точно и кратко охарактеризовал Ковильяна хорошо его знавший Франсишку Алвариш, выразившийся о нем так: «Этот Перу ди Ковильян - человек, который узнал все, что ему было приказано, и обо всем дал отчет».

Share this post


Link to post
Share on other sites

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ПОДГОТОВКА АРМАДЫ

Уж в знаменитой пристани Улисса...

Суда стоят, готовые к отплытию...

(Камоэнс, «Лузиады», IV, 84.)

После записей о возвращении в Лиссабон Бартоломеу Диаша и его кораблей несколько лет нет никаких письменных свидетельств о дальнейших португальских поисках морского пути в Индию. Хотя доклады Ковильяна и Диаша показали возможность такого путешествия, в течение почти десятка лет, насколько известно, в этом отношении ничего не предпринималось. Однако эти доклады обнадежили дона Жуана, который горячо уверовал, что наконец-то он достигнет своей цели - контроля над индийской торговлей, и он уже принялся за осуществление своих планов. Но время и события были против него, и другой король, Мануэл, гораздо менее достойный, чем Жуан, пожал то, что Жуан посеял, и воспользовался плодами и славой трудов Жуана.

Одно из препятствий, мешавших воспользоваться открытием Диаша, заключалось в том, что надо было найти такую команду, которая пошла бы за своими капитанами в этот далекий и опасный путь: ведь результат этого путешествия был неизвестен, а опасности - и реальные и воображаемые - возрастали с каждой пройденной милей. Трудность такого пути показало само плавание Диаша - он был вынужден, под угрозой мятежа своих матросов, повернуть корабли назад, будучи уже почти у самых ворот Индии. Сверх того, «большинство моряков вновь придерживалось такого же мнения, как это было и до открытия мыса Божиадори (Бохадор), что плыть дальше невозможно».

Из предыдущего обзора путешествий Ковильяна можно сделать вывод, что король получил его письма (если только он их вообще получил) с большой задержкой, хотя в них содержались ценнейшие сведения для определения наиболее разумного пути в Индию после того, как был открыт мыс Доброй Надежды. Эти письма задержались, быть может, на много месяцев, а то и на много лет. Между тем сильно испортились отношения Португалии с Марокко, потребовалось немало времени и денег для снаряжения военной экспедиции, направленной за Гибралтарский пролив. Португалия боялась также враждебного отношения со стороны Венеции, турок, могущественного египетского султана; никак не улучшались отношения и с испанскими королями. К тому же с 1490 года здоровье короля пошатнулось. Внутриполитические осложнения и тяжелые личные утраты лишь обостряли его болезнь и препятствовали осуществлению намеченных планов. За последние годы царствования Жуана в этом отношении ничего не было сделано.

Король Жуан все свои помыслы посвятил благу Португалии. Он сломил могущество знати и укрепил королевскую власть. Ему сопутствовала удача в борьбе с испанской короной. Он расширил португальские владения в Африке и сильно способствовал развитию португальской торговли. По прошествии десяти лет успешного царствования он стал мечтать об объединении своей страны с Испанией, желая видеть своего единственного законного сына Аффонсу на троне объединенного Пиренейского королевства. В 1490 году, после долгих переговоров, Аффонсу женился на Изабелле, старшей дочери короля Фердинанда и королевы Изабеллы, правившими тогда Испанией. Свадьбу праздновали с такой пышностью и роскошью, какой до того в Португалии не видали. В Лиссабоне в это время свирепствовала чума, и пиры устраивались в Эворе, втором по значению городе королевства, где по этому случаю был выстроен громадный деревянный павильон. Но даже и в Эворе «были вспышки чумы, вследствие чего король сильно печалился, ибо было бы нехорошо, если бы торжества нельзя было провести с той пышностью, о какой он распорядился». После празднеств король и королева Кастилии сопровождали свою дочь до города Борбы , где «принцесса, с глазами полными слез и великой печалью, поцеловала им руки и покинула их, а они благословили ее; и принцесса отправилась в путь (в Бадахос ), и с ней были девять дам, дочерей великих и знатных людей Кастилии и Арагона, и еще в качестве дуэньи и старшей фрейлины была донна Изабелла ди Соуза, португалка, гордая и благоразумная женщина, весьма нравственного образа жизни, а также и другие женщины и слуги ее двора». Хронист Ризенди, расточая свое красноречие, посвятил целые главы описанию триумфального пути принцессы по стране, а также пиров, пышных процессий и театральных представлений, которыми отмечалось установление грядущего союза двух королевств.

Радость короля и счастье молодой четы были кратковременны. 12 июля 1491 года король с некоторыми гостями поехал верхом купаться на реку Тежу, как он это часто делал в жаркие летние дни. По обыкновению, он пригласил с собой сына Аффонсу. Принд сказал сначала, что он устал, но потом решил поехать. Когда он уже собрался, ему никак не могли подать его верхового мула, и он сел на красивого буланого скакуна, принадлежавшего его конюшему. Выехав, он раздумал купаться и вместо этого поскакал галопом в поле. Вдруг конь споткнулся и скинул его наземь. Принца без сознания принесли в ближайший дом рыбака. Здесь, несмотря на старания королевских лекарей и молитвы собравшихся вокруг его кровати, юноша, не приходя, в сознание, скончался...

Король, здоровье которого и без того было слабым, не мог уже оправиться после потери своего единственного законного сына. Горе и разочарование явно сокрушали его. У него уже не было надежды передать свои расширившиеся владения своему собственному сыну, ибо его попытки передать право наследования короны побочному сыну Жоржи были парализованы противодействием королевы Леоноры и двора. С тяжелым сердцем он был вынужден назвать своим наследником и преемником ближайшего родственника - Мануэла, герцога Бежа, брата королевы.

Вдобавок к этим тяжким испытаниям, короля весьма расстраивали споры с Испанией, возникшие после возвращения Колумба из его первого путешествия. Вполне возможно, что его опасения, как бы спор о разделе вновь открытых стран не решился в пользу Испании, побудили его в конце концов продолжать географические исследования и открытия . И вот незадолго до своей смерти он стряхнул с себя все возраставшее уныние и апатию, дал приказание готовить флотилию для плавания в Индию и назначил начальника, который повел бы эту флотилию и осуществил величайшую его мечту - морской поход из Португалии к берегам Каликута.

Но было слишком поздно. По воле судьбы Жуан не увидел, как выходила его флотилия, спускаясь по Тежу в открытое море. Вскоре, после того как приступили к постройке кораблей, с доном Жуаном начались обмороки и он все меньше и меньше мог заниматься государственными делами. При дворе поползли слухи (эти слухи никогда не подтверждались и не опровергались), что короля медленно отравляли. Для таких слухов были основания, так как он наложил свою тяжелую руку на грандов и знать, и кое-кто из историков подозревает в отравлении даже самою королеву Леонору. Жуан нажил себе множество злобных и решительных врагов; это первый португальский король, который был вынужден завести личную стражу. Через несколько месяцев королю стало еще хуже, у него обнаружились явные признаки уремии. Он осознал свое положение, спокойно позвал приближенных и сказал им, что он понимает, что конец его близок. Ризенди, личный друг и хронист Жуана, был при нем в последние часы его жизни и описал их очень Детально: «Хотя король сильно страдал, епископ Танжерский напомнил ему о его многих благочестивых и неотложных неосуществленных делах». Епископ Алгарви, находившийся тут же, причинял заботы королю даже и в такой час.

«Ибо хотя он и был вполне хороший человек, очень добрый, щедрый, но он был плохим священникам, никогда не служил месс и не обращал внимания на обязанности по отношению к господу... И теперь, в свой последний час, король сказал ему: «Епископ, я умираю, с тяжелой душой из-за тебя; ради любви ко мне, живи отныне как следует и служи господу богу, и поклянись мне в этом». И епископ поклялся ему, а он взял его за руку [в знак] того, что тот обещал сдержать свое слово ... А когда короля по обычаю назвали «высочество», он сказал: «Не называйте меня «высочество», ибо я всего-навсего мешок земли с червями»... Он послал узнать, какая была высота прилива, и когда ему сообщили, он сказал: «Через два часа придет мой конец» . И так и было... И вот... его душа покинула тело в воскресенье, когда садилось солнце, 25 октября 1495 года… в возрасте сорока лет и шести месяцев, из которых он был женат на королеве Леоноре двадцать пять лет и царствовал четырнадцать лет и два месяца. И поскольку в своей жизни он был самым добродетельным человеком, он и встретил свой конец так, что надо только завидовать.»

Достойный хронист проходит мимо менее достойных деяний «добродетельного Совершенного государя» дона Жуана. Король открыто хвастался, что он является учеником Макиавелли и подражает политике и методам коварного короля Франции Людовика XI. Не довольствуясь уничтожением могущества высшей знати, он домогался ее земель. Чтобы завладеть землями, своего шурина Фернана, герцога Браганса (здесь имела место и наследственная вражда), он арестовал его и казнил в 1483 году в Эворе после чисто формального судебного процесса. Чтобы окончательно разгромить знать, он собственноручно, заколол брата своей жены Диогу, герцога Визеу, в его собственном дворце в Сетубале. 23 августа 1484 года. Когда королева Леонора открыто стала оплакивать убийство своего брата, Жуан заставил ее умолкнуть, пригрозив и ее судить за измену. (В этом отношении судьба сыграла с ним злую шутку, так как со смертью своего единственного сына он был вынужден назначить наследником португальского трона Мануэла, брата убитого герцога.) Не насытившись этими двумя убийствами, он приказал бросить живым в колодец любимца своего отца - епископа Эворы. Он казнил, по суду или без суда, восемьдесят знатнейших португальских грандов и, конфисковав их владения, обогатил корону. Вот откуда, по крайней мере, частично, брались средства на снаряжение кораблей для открытия новых земель!

Итак, безвременно скончался человек, много сделавший для осуществления и дальнейшего развития планов принца Генриха, человек, в царствование которого закончилось открытие побережья Западной Африки и был достигнут мыс Доброй Надежды. Благодаря его усилиям португальцы добрались до Индийского океана и накопили такие знания, которые обеспечили впоследствии славу его наследнику, по праву названного Счастливым, Мануэл был действительно счастливым: дон Жуан мудро и прочно заложил основу всех его предприятий. Рассказать о том, как Мануэл осуществил эти предприятия и каков был конечный ход событий, является задачей нашей книги.

Открытие южного побережья Африки и мыса Доброй Надежды на первых порах не вызвало в Португалии особого энтузиазма или интереса. Португальцев уже не волновали вести об открытии и исследовании доселе неизвестных земель - слишком много они слышали их за последние семьдесят пять лет. Рабы, гвинейский перец, слоновая кость и золото, добываемые в сражениях и трудах под палящим солнцем варварских земель - вот и все, что было найдено вместо сказочных богатств, пряностей и драгоценных камней, которые будто бы скрывались за чертой горизонта. Дуарти Пашеку Пирейра хорошо выразил настроения своих современников, написав так: «Хотя берег, открытый под его [короля Жуана] руководством, не приносит никакой пользы, мы не должны его за это винить; виновата сама земля - она почти пустынна и не родит ничего, что доставляло бы радость человеческому сердцу». И это говорилось о земле, которая стала колыбелью огромного, плодородного и преуспевающего Южно-Африканского Союза!

Жуан значительно продвинул вперед подготовку экспедиции, которой было предназначено закончить и увенчать дело Диаша. Надо было преодолеть расстояние от Португалии вплоть до индийских берегов. По приказу короля в коронных лесах Лейрии и Алкасира валили строевой лес. «Некий Жуан Браганса, молодой человек, горец [передают, что он был у дона Жуана распорядителем охоты], был поставлен смотреть за работой. Лес был переправлен в Лиссабон в 1494 году». И Бартоломеу Диаша, учитывая его предыдущие успехи и многолетний опыт в мореплавании, назначили главным наблюдателем за постройкой кораблей.

Дамиан ди Гоиш, хронист царствования дона Мануэла, рассказывает, как новый король стал вести подготовку экспедиции, начатую доном Жуаном.

«И теперь, вместе с королевствами и сеньориями, он унаследовал задачу продолжения такого громадного предприятия [как то], которое начали его предшественники, - то есть открытие Востока через это наше море-океан, - на которое за семьдесят пять лет ушло так много усердия, труда и средств; он [Мануэл] хотел сразу показать, в первый же год своего правления, как сильно он желал прибавить к своей королевской короне новые титулы, даже более высокие, чем титул «Властитель Гвинеи», который, после ее открытия, принял король дон Жуан . Посему в следующий декабрь король, находясь в Монте-мор-у-Нову, несколько раз созывал большой совет, на котором обсуждалась целесообразность отправления флотилии в Индию. Большинство советников выступало против намерения короля и всеми способами старалось его разубедить. Они заявляли, что «удача сомнительна, а опасность велика и очевидна; плавание труднейшее, а Индия от нас весьма далека, мы отделены от нее неизмеримыми пространствами отдаленных стран; нет таких преимуществ, которые уравновешивали бы риск и невыносимые трудности такого опасного плавания. Король должен также принять во внимание, что он может быть втянут в войну с императором Египта [так называли султана], весьма могущественным в той части Востока, и что если он будет настаивать на осуществлении путешествия,, как он предполагал сделать, то он возбудит по отношению к себе великую зависть со стороны других христианских государей».

Другие, выступая против предложения Мануэла, ссылались на то обстоятельство, что население Португалии мало, а ее финансовые средства недостаточны. Короля предостерегали, конкретно указывая ему, что открытие морского пути в Индию не может не вызвать раздоров с другими европейскими морскими державами, в особенности в том случае, если он попытается установить монополию в морской торговле. При обсуждении взаимоотношений с Египтом,- подчеркивалось, что, мягко говоря, султан не будет смотреть благосклонно на то, что он лишится доходов от транзитной торговли и всяких иных доходов, как только португальцы отрежут или заградят пути, ведущие к Персидскому заливу и Красному морю. Венецианцы, игравшие огромную роль в торговле с Александрией, будут подстрекать султана, помогать ему и могут даже выступить вместе с ним в войне против Португалии. Словом, если осуществить выдвинутые Мануэлом планы, на его голову, а вместе с тем и на Португалию обрушится весь свет.

Но все доводы были напрасны, хотя они и опирались на здравый смысл и значительный исторический опыт. У дона Мануэла уже созрело решение. Он хорошо знал, что те же самые возражения выдвигались и против планов и экспедиций принца Генриха и короля Жуана, но отнюдь не остановили их. И, кроме того, дело с подготовкой плавания зашло слишком далеко, чтобы его можно было приостановить. Оно уже стало исторической необходимостью. Камень уже покатился, сначала медленно, но все время набирая скорость, и ничто не могло его ни удержать, ни замедлить. Он должен был пройти свой путь. Мануэл распустил советников и начал энергично действовать. В конечном итоге события показали, что его противники были правы, а он неправ. Чтобы претворить в жизнь свои планы и планы Жуана, Мануэл прежде всего распорядился возобновить постройку кораблей. Он приказал Бартоломеу Диашу смотреть за тем, чтобы корабли строились как можно лучше, «согласно тем требованиям, которые, как показал его опыт, будут необходимы, чтобы выдержать ярость морей близ великого мыса Доброй Надежды».

Снаряжаемая в плавание флотилия состояла из четырех кораблей. Хотя источники не единодушны относительно их названий, наиболее авторитетные авторы называют их так: «Сан-Габриэл» (флагман), «Сан-Рафаэл», «Берриу» и один грузовой корабль без названия .

Строительство кораблей «Сан-Габриэл» и «Сан-Рафаэл» было решено и начато еще при жизни короля Жуана. Диаш проектировал корабли с учетом своего опыта длительных плаваний у африканского побережья и борьбы со штормами Атлантики. Диаш отказался от каравелл с латинскими парусами – они были чересчур неустойчивы и низкобортны - и построил вместо них более устойчивые, тяжелые корабли с прямым парусным вооружением - науш. Они имели более глубокую осадку и были тихоходнее старых каравелл, но выигрывали по сравнению с ними своей вместительностью, удобствами, надежностью и общими мореходными качествами.

Тоннаж «Сан-Габриэла» и «Сан-Рафаэла» по сравнению с тоннажем современных судов был до смешного мал - примерно 100-120 тонн, хотя следует принять во внимание, что корабельная тонна XV века была, может быть, вдвое больше современной. Классическое правило кораблестроения - его придерживались до последнего времени - было таково, что длина корабля не должна превосходить его ширину больше, чем в четыре раза; чертежи и рисунки той эпохи показывают, что кораблестроители «века открытий» обычно следовали этому правилу. Корабли намеренно строились небольшие - для удобства маневрирования в мелких водах и на реках.

Хотя новые корабли отличались превосходными мореходными качествами, с виду они были некрасивы. Это были плоскодонные суда, с высокой прямоугольной кормой и носом, причем нос поднимался так высоко, что бушприт мог служить (и служил) четвертой мачтой для четырехугольного переднего паруса. На бушприте было резное деревянное изображение святого - патрона корабля. Вдоль корпуса около ватерлинии были прикреплены вельсы для предотвращения или ослабления боковой качки. Чтобы уменьшить неизбежное обрастание кораблей ракушками и предохранить их от «червей-бурильщиков», днища обильно смазывали салом и смолой или сифой, густой смесью сала и рыбьего жира . Несмотря на такую предосторожность, корабли приходилось очень часто вытаскивать на берег, накренять, а затем соскребать с корпуса ракушки, водоросли и т. п. и вновь его просмаливать и проконопачивать. Конопатили смесью из негашеной извести и пакли, пропитанной маслом от «червя», а на пазах изнутри прибивались деревянные планки. Мало этого, поверх конопати и планок, для защиты от удара волн, изнутри прибивались еще свинцовые пластинки. Корпус корабля поверх ватерлинии красился в черный цвет - вероятно, дегтем с какой-нибудь примесью - тоже с целью предохранения от порчи . Прочные брусья «в два пальца толщиной» были укреплены по бокам корпуса для защиты во время боя.

Если суда были недостаточно нагружены для нормального хода, в нижнюю часть трюма грузили балласт - песок, камни, гравий и т. д. Этот балласт постепенно выбрасывали, как только корабль достаточно нагружался и приобретал устойчивость. Течь была обычным и всегда ожидаемым явлением на кораблях, и на этот случай имелись наготове деревянные насосы, чтобы свести результаты ее к минимуму. В трюмах постоянно держалась противно пахнущая застоявшаяся вода, а, кроме того, беззаботные моряки часто бросали туда всяческие отбросы, так что трюм быстро превращался в зловонную, отвратительную помойную яму. Когда зловоние становилось невыносимым, корабль вытаскивали на берег, начисто разгружали, мыли трюмы, а потом нагружали новым балластом. При таких условиях всюду сновали крысы, было полно вшей, блох, тараканов и прочих паразитов - истинное наказание моряков.

В те времена на португальских кораблях обычно было по шесть якорей, так как их нередко во время шторма теряли. Запасные якоря хранились в трюме, всегда под рукой, на случай нужды. Употреблялся один ворот с четырьмя рычагами, якоря поднимали под звуки старинных матросских песен, передававшихся из поколения в поколение сотни лет. Канаты и все вообще корабельные снасти делались из льняного волокна, хотя после знакомства с Индией стало употребляться для этого и кокосовое волокно. На кораблях такого типа голова руля находилась высоко над кормой; тяжелый деревянный румпель продевался в отверстие в голове. Рулевой стоял ниже полуюта. Ему обычно мешали смотреть паруса, сооружения на палубе или высокий бак, и он правил по компасу и указаниям вахтенного офицера . В качестве вспомогательного средства во время штиля или противных течений применялись длинные и прочные весла; в случае необходимости матросы гребли, просовывая их в уключины фальшбортов . На шкафуте каждого корабля помещалась большая шлюпка (hotel) и легкий ялик на четырех или шесть гребцов.

Вооружение каждого корабля состояло из двенадцати пушек. Самые тяжелые пушки были сделаны из кованых железных досок, наподобие бочарных клепок, связанных железными обручами. Они были укреплены на неуклюжих вилообразных подставках. Среди более легких пушек были бомбарды, однофунтовые мушкеты и тому подобное. У матросов огнестрельного оружия не было, они пользовались арбалетами, копьями, топорами, мечами, дротиками и абордажными пиками. Офицеры носили стальные латы, но большинство матросов довольствовалось кожаными куртками и нагрудниками. Во время боя моряки, находящиеся на шкафуте, защищались от стрел толстыми полосами парусины. Вдоль бортов «крепостей» выставлялись щиты с гербами владельцев. Гербы имелись и на флагах, поднимавшихся, когда ставили паруса или приближались к земле. Трюм был разделен переборками на три части. В средней помещались бочки с водой, запасные канаты, всегда из волокна, так как проволока для изготовления канатов еще не употреблялась. В задней части хранился порох, снаряды (тогда были еще во всеобщем употреблении каменные пушечные ядра), огнестрельное и иное оружие, а в передней - продовольствие и запасное снаряжение. Корабли строились с двумя палубами; нижняя палуба, как и трюм, делилась на три части, и там также хранилась пища, наряду с товарами для продажи и подарками.

И на «Сан-Габриэле» и на «Сан-Рафаэле» было по три мачты, на мачтах, для наблюдения, вороньи гнезда, которые во время боя использовались для стрельбы из арбалетов, метания зажигательных «снарядов, копий и прочего. Фок-мачта и грот-мачта несли четырехугольные паруса, а на бизань-мачте был огромный треугольный парус. На всех парусах были изображены красные кресты ордена Христа. Третий корабль, «Берриу» (у Каштаньеды «Бирриу»), строился не на королевских верфях, а в Лагуше . Он был куплен у одного кормчего, некоего Берриуша, по имени которого и был назван . Это была быстроходная каравелла е латинскими парусами, но очень маленькая - всего-навсего на пятьдесят тонн. Четвертое судно должно было служить для перевозки запасов, необходимых при продолжительном плавании. Его купили по приказу короля у некоего Айриша Корреа, лиссабонского судовладельца. Название этого корабля нигде не упоминается, неизвестно также, как он был построен и оснащен.

Грузоподъемность его тоже вызывает сомнения, она могла быть от 120 до 300 тонн . Средняя скорость кораблей Гамы при хорошем ветре была от 6,5 до 8 миль в час. Когда постройка «Сан-Габриэла» и «Сан-Рафаэла» была закончена и два других корабля были доставлены, дон Мануэл вызвал одного из своих любимцев, Фернана Лоуренсу, управляю¬щего королевскими рудниками, «человека, к которому он питал доверие и который пользовался немалым уважением, и приказал ему доставить снаряжение для армады, снабдить ее всем необходимым и как можно быстрее».

Согласно предварительным расчетам, плавание должно было продлиться три года, и на этот период времени и грузились на борт все припасы. По приказу короля в Валли-ди-Зебру были построены большие печи для заготовки изрядного количества морских сухарей. На каждого моряка отпускался дневной паек в 1? фунта этих сухарей, 1 фунт солонины или ? фунта свинины, 2? пинты воды, 1/12 пинты уксуса и 1/24 пинты оливкового масла. В постные дни мясо заменялось ? фунта риса, трески или сыра. Погрузили много бочек вина , и на каждого человека была отпущена щедрая норма - 1? пинты в день. Как и в наше время, вино тогда являлось обычным напитком латинских народов, и, чтобы моряки чувствовали себя довольными, на вино нельзя было скупиться. Чтобы пищу разнообразить, на корабли погрузили бобы, муку, чечевицу, сардины, чернослив, лук, чеснок, сахар (белый и коричневый), миндаль и мед. Рыбу можно было ловить в пути. Надо заметить, что условия приготовления пищи должны были ограничивать меню до крайности. Пищу накладывали в деревянные чашки, и люди, поставив их на доски, ели с помощью ножей и пальцев. Вилки на кораблях еще не употреблялись - ибо едва ли где употребляли их тогда и на суше. Спали люди где попало . Моряки королевских экспедиций жили, может быть, ничуть не хуже своих соотечественников на суше, хотя тогда, как и во все времена, пользовались флотской привилегией - поворчать.

Мало что можно было запасти, чтобы бороться с цингой, этим извечным бичом и проклятием мореходов. Ее причины и способы лечения еще долго оставались неизвестными. Было замечено, одна¬ко, что помогают свежие овощи и фрукты, особенно цитрусовые.

Отчеты многочисленных плаваний, в том числе и первого путешествия Васко да Гамы, полны описаний, рисующих картины страданий и ужасов, вызванных этой страшной болезнью.

Король приказал, кроме запасов продовольствия, взять запасные паруса, такелаж и всяческое снаряжение «и на каждом корабле всякого рода лекарства для больных, лекаря и священника для, исповеди». Кладовые на кораблях были набиты «всякого рода товарами, какие только есть в королевстве и за его пределами, и было там много золота и серебра в монетах различных королей, христианских и мавританских, златотканые, шелковые и шерстяные материя всяких сортов и цветов, и много золотых украшений - ожерелий, цепей, браслетов, тазов и кувшинов из белого и позолоченного серебра, мечи, кинжалы, гладкие и инкрустированные серебром и золотом, копья и щиты, все с украшениями, чтобы их можно было поднести королям и властителям тех стран, где произойдет высадка, - и понемножку всякого рода пряностей».

Несмотря на этот длинный перечень, который дает Корреа по слухам или следуя собственному очень богатому воображению, поскольку об этом деле он из первых рук знал или очень немного или ничего, истина такова, что товаров для подарков и обмена было прискорбно мало, да и к тому же они оказались чересчур дешевыми. Не было таких вещей, которые соблазнили бы богатых, цивилизованных людей, какие жили, например, в государствах Индии. В кладовых лежали вещи, достаточно хорошие только для дикарей западноафриканского побережья, в ином случае они были бесполезны. Это ясно видно, если просмотреть сокращенный перечень: полосатые хлопчатобумажные ткани, сахар, мед, коралловые и стеклянные бусы, тазы, красные шляпы, штаны, колокольчики, украшения из олова и т. д. Золотых и серебряных монет в сущности не было совсем.

В те дни, когда приготовления к плаванию приближались к концу и корабли уже нагружались на набережной Тежу, король Мануэл должен был принять серьезнейшее решение - назначить руководителя экспедиции. Плавание предстояло необычное. Это было самое важное из всех путешествий, какие когда-либо предпринимало португальское правительство. В результате двух первых экспедиций Колумба были уже открыты до сих пор неизвестные страны, и португальский король твердо решил помешать, если сумеет, тому, чтобы Испания или какая-либо другая страна могла открыть, захватить и эксплуатировать богатые земли Индии.

Если бы было нужно найти лишь искусного мореплавателя, то, вероятно, в качестве начальника экспедиции избрали бы Бартоломеу Диаша. Ведь именно он провел португальские корабли по морскому пути в Индию дальше, чем какой-нибудь мореход до него. Он досконально знал африканское побережье, его ветры, течения, особенности погоды, и он лично осуществлял надзор за постройкой кораблей для предстоящей экспедиции. Но эта экспедиция требовала больше, чем искусного мореплавателя. Руководителем ее должен был быть деловой человек, дипломат и, если понадобится, воин . Это должен был быть человек, способный не только довести свои корабли до Индии и благополучно вернуться с ними на родину, но и обладающий опытом и уменьем обращаться с людьми разных рас и характеров, будь то вожди африканских племен или арабские и индийские государи и властители. Он должен был быть быстр при решении государственных и деловых вопросов, уметь защищать свои позиции и проводить в жизнь инструкции своего короля и мирным путем и с помощью меча.

Король Мануэл сделал, наконец, выбор. Главнокомандующим Индийской флотилии (capitao-mor) должен был стать Васко да Гама, уроженец Синиша, королевский придворный.

Share this post


Link to post
Share on other sites

ВАСКО ДА ГАМА, ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ ФЛОТИЛИЕЙ (CAPITAO MOR)

Понимаете ли вы, чего может достигнуть мудрый и опытный путешественник, искусный в геометрии и астрономии (ибо это значит, что он воистину географ)? Взгляните на титулы короля Портингалес: две трети их были вписаны Васкесом Гамой и другими путешественниками - искателями приключений.

(Ричард Уиллс, из посвящения к его «Истории путешествий», 1577.)

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. МОЛОДОСТЬ ВАСКО ДА ГАМЫ

И этот Васко да Гама был человеком благоразумным, рассудительным в совете и бесстрашным во всякого рода приключениях.

(Гашпар ди Корреа, «Сказания об Индии»).

На западном побережье Португалии, на полпути между рекой Тежу и мысом Сан-Висенти, в «шестидесяти милях по прямой линии к югу от Лиссабона, стоит маленький приморский городок Синиш. От городка рукой подать до мыса, который носит то же название. Городок располагает маленькой гаванью. От берега в направлении мыса тянется похожий на палец гористый выступ, образуя узенькую бухточку, слишком тесную для более крупных судов, но достаточно вместительную, чтобы принять и. приютить живописные рыбачьи лодки, издавна выходившие отсюда в море и возвращавшиеся с богатым уловом.

Эту маленькую бухточку, согретую лучами южного солнца, огибает извилистая золотистая полоска песка, затем берег довольно круто поднимается. Он описывает пологую кривую, подобно древнегреческому театру, и весь порос темно-зеленым кустарником; здесь выделяются пламенно-желтые цветы тожу - дрока, блестящими пятнами разбросанного по берегу: его редко встретишь в другом месте. По обеим сторонам мыса почти к самой воде спускаются темные сосны, а с террасы склона, словно следя за сменой прилива и отлива, наклоняются к морю пальмы.

От берега моря вьется песчаная дорога, взбегая на холм, где расположен укрывшийся от западных морских ветров Синиш. Домики, покрытые красной черепицей и окрашенные в яркие цвета - белый, желтый, зеленый и. розовый, - которые столь дороги сердцу португальца и в которые он окрашивает свои жилища, куда бы он ни попал, даже в Бразилию или в далекое Макао, - то лепятся по склону холма, нависая .над морем, то тянутся к белым песчаным дюнам, образуемым здесь повсюду прибрежными ветрами. И хотя цвета эти поблекли и потускнели от времени, ветра, солнца и тумана - они представляют собой резкий контраст с серыми зубцами и башнями древней крепости Синиша, к самым стенам которой подбираются, будто стремясь найти защиту от стихий, дома горожан. Дома здесь по большей части низенькие, каменные, многим из них по нескольку сот лет. Тут и там зеленеют маленькие огородики, обнесенные тростниковым плетнем. Ростки посаженных овощей с трудом пробиваются сквозь песчаную почву. На западной окраине города, в сторонке, стоит старинная скромная церковь Носса Синьора даш Салаш (богоматери Салашской). Ее белая кровля и стены - до странности похожие на Аламо и на миссии Калифорнии и американского Юго-Запада - видны с моря за много миль: более шести столетий они были радостным ориентиром для рыбаков и мореходов, напрягавших зрение, чтобы увидеть первый клочок родной земли.

Окраины города очаровательны. У подножия склона, по окатанным водой валунам, неподалеку от естественного скалистого волнолома, течет прозрачный мелкий ручей. По утрам здесь с давних времен собирались женщины полоскать белье; весело смеясь и щебеча, как птицы, наклоняясь и распрямляясь, они скребли, полоскали, выкручивали, а затем расстилали на скалах вымытое белье для просушки, которое пестрело здесь яркими пятнами голубого, красного, белого, зеленого цвета. Когда солнце стояло над головой, вода в гавани мерцала бледно-зелеными и розовыми искрами, отливала аметистами и бирюзой, сверкала на поверхности сапфирами, алмазами и изумрудами. Меж черных остроконечных скал бурлила темно-синяя вода, пенясь и грохоча, в брызги разбивались об утесы обессиленные громадные волны Атлантики, течение подхватывало и уносило охапки пурпурных и зеленых, как яшма, водорослей. Посреди гавани находился маленький островок Пессигейру, а на нем развалины заброшенной крепости и часовни. На север простирались голые песчаные дюны Прая-ду-Норти, на юго-восток поднимались окутанные туманом далекие вершины Серкал, Моншики и Сан-Домингуш. При ясной погоде далеко на юге можно было разглядеть и мыс Сан-Висенти; он, как последний страж материка на западе, вздымал свою скалистую вершину, бросая вызов жестоким штормам Атлантического океана. В Синише вся жизнь была связана с морем, море было кормильцем и поильцем - пески делали земледелие невыгодным. Целые столетия, может быть, еще до того, как три тысячи лет назад на своих больших галерах плыли вдоль этих берегов по пути к Оловянным островам финикийцы, жители синишской гавани добывали себе пропитание на океане. Они и сейчас отплывают на запад с сетями, а их крепкие женщины присматривают за домом и детьми; а когда тяжело нагруженные серебристой рыбой лодки возвращаются, жены и дочери выходят на самый берег, чтобы своими руками помочь выбрать из лодок улов. И сейчас, как и в старину, бронзовые от загара рыбаки по-прежнему расстилают на солнце для сушки и тут же чинят свои красновато-коричневые сети, прорванные где-либо случайным камнем или рыбой. Они говорят о приливах и отливах, о ветрах, о крушениях и передают друг другу сказания, такие же древние, как само мореплавание, как первые поколения людей, ходивших на кораблях.

Все здесь примитивно, все просто, все неизменно. Короли приходили и уходили; много лет прошло с момента установления в Португалии республики. В мире разгораются большие войны, а Синиш стоит, как и стоял. Лишь одна дорога - да и то плохо содержимая - связывает его с соседними городами, и, несмотря на его ласковое солнце, великолепное побережье, притягательную красоту, он мирно спал, нетревожим, целые столетия.

В городе есть один маленький домик, скромный, как и все остальные, в нем нет ничего примечательного или особо красивого. Он стоит в ряду полуразрушенных домиков, тянущихся по дороге между городом и церковью Носса Синьора даш Салаш. За пять с лишком столетий грубые камни стен плотно приросли к фундаменту, и, несмотря на все попытки реставрировать этот дом, предпринятые лет пятьдесят назад, его невозможно отличить от соседних домов.

Этот маленький домик имеет большое право на славу; к нему совершалось самое настоящее паломничество, ибо здесь родился примерно около 1460 года - точно мы не знаем ни года, ни дня - мальчик, которому судьба уготовила великие подвиги. Ему суждено было проложить путь с тех берегов, где он впервые увидел свет, к далеким берегам Индии и изменить ход событий мировой истории, по-новому направить жизнь человечества. Магический ключ вложила судьба в его крохотные детские ручонки, которым предстояло отпереть и распахнуть перед Западным миром ворота морского пути в Индию. Ребенок, родившийся в тот давний день в солнечном, открытом ветрам городе Синиш, был Васко да Гама, впоследствии дон Васко, главнокомандующий флота, граф Видигейры, пэр Португалии, вице-король Индии.

Род Гама происходил из Алентежу . Хотя род этот не блистал ни богатством, ни особой знатностью, у него была длинная и почтенная история. Знатоки родословных проследили этот род до Алвару Анниша да Гамы, отличившегося в войнах Аффонсу III, в те времена, когда из рук мавров была вырвана провинция Алгарви . Другой предок Васко да Гамы был королевским знаменосцем в войнах короля Аффонсу V против Кастилии . У этого Васко было трое сыновей, один из которых, Иштеван да Гама, был назначен alcaide mor городов Синиша и Силвиша. Иштеван да Гама женился на Изабелле Судре, дочери некоего Жуана ди Ризенди и Марии да Силва. В семье Изабеллы была сильная примесь английской крови. «Sodre» - это португальская переделка английского «Sudley», ибо дедом Изабеллы был Фредерик Садли, англичанин из рода графов Херефорд. От этого брака было четверо детей - три сына и одна дочь. Старший сын Паулу да Гама плавал в Индию в качестве капитана на одном из кораблей своего брата. Второго сына звали Айриш. Он тоже отправился в Индию, но лишь в апреле 1511 года, когда он командовал кораблем «Пиидади» во флотилии Гарсии ди Нуронья. Единственную дочь звали Терезой. Васко был третьим сыном.

О ранних годах жизни Васко да Гамы известно очень немногое. Родившись на берегу моря, он рос вместе с сыновьями моряков и рыбаков, рано научился плавать, грести, управлять парусом и тянуть вместе с товарищами рыбачью сеть. Подобно им, он не представлял себе будущей жизни вне моря. У него, по-видимому, проснулось непреодолимое стремление к приключениям - ведь в детстве все вокруг него говорило ему о море. Он узнал не только рыбачье ремесло в Синише и соседних городках побережья - вскоре он познакомился с устройством и оснасткой неуклюжих каравелл и «круглых судов», которые, покачиваясь на волнах в открытом море, направлялись в Лиссабон, в Опорто и даже дальше - во Францию, Нидерланды и Англию. Перед его глазами то на утренней заре, то на закате нередко проходили на горизонте тяжело нагруженные корабли, направляясь на юг, в порты Средиземного моря, в Марокко или к почти неведомым, диковинным берегам и островам Западной Африки. Кое-кто из старых рыбаков в Синише сам плавал на этих кораблях: Васко, его братья и все другие мальчики собирались вокруг стариков, которые за работой рассказывали им таинственные и невероятные истории о том, что они видели и слышали. Внимая рассказам о бурях и штилях, о кораблекрушениях и высадках на неведомых берегах, мальчики сидели, разинув рот и широко раскрыв глаза. Они узнавали о черных людях с большими губами, и налитыми кровью глазами, едва прикрытых одеждой, с кольцами в ушах и в носу, узнавали о голых людоедах, со свирепо оскаленными, подпиленными зубами, об огромных волосатых обезьянах, которые бьют себя по груди, как по барабану, и могут легко задушить человека, охватив его лапами. Мальчики слушали рассказы о множестве необыкновенных деревьев, растений, о невиданной пище, слушали, как черные люди добывают из речного песка золото, слушали о громадных слонах и бивнях, которые жители Гвинеи вырывают у них и продают капитанам короля Аффонсу. У мальчиков дыханье перехватывало от волнения, когда седые морские волки заводили рассказы о высадках на берег, о набегах на мирные селения, об убийстве несчастных, беспомощных чернокожих, пытавшихся оказать сопротивление закованным в броню португальцам. Мальчики слушали рассказы и о том, с каким бессердечием бросали на голодную смерть в селениях стариков и больных, а здоровых мужчин, женщин и детей связывали и угоняли словно скот, перевозили на лодках и сваливали между палубами кораблей, где на пленников не обращали никакого внимания. Дети слушали, как много чернокожих умирало, как их выбрасывали за борт жадным акулам, которые постоянно гнались за невольничьими кораблями, словно зная, что у них не будет недостатка в пище. Так и сам Васко и его братья узнавали, что такое море, корабли и мореходы; так Васко стал усваивать основы практической навигации, учился различать звезды и ветры, облака и течения, вести лодку и управлять парусом.

Когда Васко достиг школьного возраста, то, как полагают, его отправили в Эвору, расположенную среди холмов в семидесяти милях к северо-востоку от Синиша; в сплошь неграмотном рыбацком Синише трудно было дать образование сыну дворянина и королевского офицера.

Стоило мальчику взглянуть на белые стены и уходящие в небо башни церквей Эворы, как перед ним открылся новый мир. Несмотря на то, что Эвора насчитывала лишь около десяти тысяч жителей, это был второй город в королевстве и любимая резиденция короля. Город был древний, его основали еще кельты - они поселились здесь потому, что это место легко было защищать. По-кельтски он назывался Эбора. Город захватывали и римляне, Юлий Цезарь дал ему напыщенное название «Liberalitas Julia» («Юлианская щедрость»), которое португальцы никогда не употребляли.

По пути в Эвору Васко любовался прекрасной пересеченной холмами равниной, через которую проходила дорога к городу. То и дело мелькали плантации пробкового дуба, фруктовые сады, оливковые рощи, цветущие усадьбы, поля ржи, тут и там перемежающиеся с виноградниками и каштановыми рощами. Все было ново для мальчика, все было так непохоже на унылые пески, кустарник и море, которое окружало Синиш. Навстречу попадались крестьяне в штанах по колено, в шерстяных гамашах, в черных остроконечных шляпах - кнутом и руганью они погоняли волов или ослов, запряженных в тяжелые повозки с высокими деревянными колесами, которые скрипели и визжали, как от боли; возы были нагружены дровами, бочонками, зерном, овощами. Мальчик наблюдал, как длинные ряды мужчин и женщин жали хлеб; как молотили - били снопы о камни или гоняли по колосьям быков и ослов. Он видел, как собирают оливки тем же расточительным способом, который применяется и поныне - сбивая их палками, - видел, как похожие на него мальчики накладывали оливки на тулъяш (каменные круги) в ожидании выжимки масла. По обе стороны дороги тянулись заросли дикой лаванды, желто-белого и розового ладанника, васильков, маргариток, темно-пурпурного воловика и асфоделей; в лугах, позвякивая колокольчиками, щипали траву коричневые овцы и широкорогие коровы. На холмах стояли ветряные мельницы с острыми черепичными или тростниковыми крышами, там и сям были разбросаны низкие домики с высокими трубами. Город Эвора лежал в прекрасной, счастливой, процветающей местности!

Когда Васко оказался в Эворе, он ощутил под ногами уже не мягкий песок или дерн. Он шагал по узким улицам со странными названиями: улица Двоюродного брата его высочества, проезд Кошек, аллея Маленького дьявола, улица Благородных девиц почетной свиты, переулок Топора. Вымощенные грубым булыжником, эти сумрачные улицы с перекинутыми через них арками, с деревянными аркадами у домов были уже старыми, когда отсюда уходили тысячу лет назад бряцающие оружием римские легионы. Высокие каменные дома с зелеными ставнями пропускали внутрь лишь слабый свет. Камни жгли подошвы мальчика. Попав в город и пройдя первые улицы, он набрел на такой огромный дом, какого ему не доводилось видеть раньше. Это был дворец, построенный королем доном Дуарти, который здесь, в 1421 году пышно отпраздновал свою женитьбу на королеве Леоноре. В то время как мальчик с удивлением и благоговением взирал на дворец и стоявших вдоль стен и у дверей стражей в блестящих шлемах и кирасах, он едва ли мечтал, что наступит день, когда он будет проводить немало времени в стенах этих мрачных залов в присутствии короля и что эти надменные, важные стражи, не замечавшие присутствия маленького провинциального мальчишки, будут низко кланяться ему, а он пройдет мимо, гордый своим крестом ордена Христа и титулами графа Видигейры и адмирала флота.

Мальчик заметил, что около дворца что-то строили – люди работали на лесах и на лестницах, в руках у них мелькали стамески и деревянные молотки, лопатки и отвесы, они, как мухи, облепили стены здания, - его зубчатые покрытия и узкие окна, казалось, доходили до неба. Мальчику сказали, что это новая церковь Сан-Франсишку и что ее будут строить много лет. И действительно, строители трудились сорок лет, церковь закончили только в 1500 году, когда Васко уже возвратился из своего первого плавания в Индию. Церковь эта стоит и по сию пору, но к ней сделана позднее пристройка, в которую, непременно заходят все мрачно настроенные посетители. Это склеп, сооруженный в XVII веке. Он был скоро заполнен; стены и потолок его обложены побелевшими человеческими костями, а на нем надпись: «Nos ossos, que aqui estamos, Pelos vossos esperamos» («Мы, кости-лежащие здесь, ожидаем ваших»).

Мальчик бродил по кривым и узким улицам, проходил мимо четырехугольных готико-мавританских башен на дворцах знати, бывал на многолюдной центральной площади, окруженной низкими домиками с аркадами. Еще подростком Васко если не видел своими глазами, то, должно быть, слышал о казни могущественного герцога Браганского, которая совершилась по приказу дона Жуана II на этой площади. Позднее под этими аркадами раскатывалось эхо монашеских песнопений, крики и стоны умирающих - здесь инквизиция сжигала свои жертвы; в одной Эворе было приговорено к костру 22 тысячи мужчин и женщин. Здание инквизиционного суда сохранилось до сих пор, в его подземельях можно еще разглядеть под известкой пятна крови невинных жертв.

Пройдя площадь по направлению к востоку и выбравшись, может быть, на ту улицу, которая позднее была названа его именем, Васко видел другой храм, один из самых больших и красивых во всей Португалии - Сэ (a Se - кафедральный собор). Его серо-коричневые стены уже и тогда казались мрачными и старыми - собор начали строить в 1186, а освятили в 1250 году. Собор во всем напоминал собою столько же крепость, сколько и церковь - зубчатые стены, острые башенки. Васко вошел через сводчатый мрачный вход внутрь собора, чтобы, как набожный португалец, помолиться, и с мальчишеским любопытством огляделся вокруг. Он заметил, что здесь как-то странно выделяются линии известки в тех местах, где камни соединялись - так делали только в Эворе; он оглядел взлетающие ввысь арки, розовый и серый мрамор, полюбовался на солнечные лучи, бьющие сквозь чудесные розовые окна в трансептах. Потом, когда он стал взрослым и познакомился с архитектурой мавров и арабов, он, вероятно, вспоминал каменное убранство собора Эворы и понял, что долгое пребывание мавров в Эворе оставило явный след на мышлении и работе строителей собора, венчавшего, подобно короне, весь город.

Время шло, и Васко в свободное от занятий время - а мы не знаем, что он изучал, где, под руководством каких учителей, знаем только, что он обучался математике и навигации, - все лучше знакомился с городом и получил кое-какие сведения из его истории. Здесь многое оставалось от римлян: стояли - и стоят - совсем недалеко от того места, где потом жил дон Васко, гранитные и мраморные руины римского храма второго или третьего века - так называемого храма Дианы. Развалины древних стен и домов попадались в городе повсюду, как попадаются они и сейчас. Вслед за римлянами Эвору захватили вестготы и мавры, а раньше их всех тут были аборигены страны - иберы и неутомимые мореходы финикийцы. Эворские мальчики - друзья Васко - с удовольствием ходили с ним по старым улицам и площадям, показывали акведуки, мавританские окна и странно обтесанные камни, столь характерные для забытой жизни древнего города. Эвора попала под власть португальского короля не так давно. Только в 1165 году один объявленный вне закона человек - Жиралду (его именем назвали центральную площадь города) штурмовал Эвору, вырвал ее из рук мавров и преподнес королю Аффонсу Энрикиш. Это был щедрый дар, территория королевства увеличилась, Жиралду получил прощение, но Эвора навсегда потеряла свое былое значение. Северные прибрежные города Лиссабон и Опорто постепенно оттягивали из Эворы и людей и ремесла, и город пришел в упадок. Теперь это лишь тень того, что было, сонный, умирающий город, грезящий в лучах южного солнца о своей исчезнувшей славе.

Провинциального мальчика зачаровали люди на улице, ибо их лица и их одежда были не похожи на бронзовые от загара лица и грубую одежду его земляков. И мужчины и женщины Эворы были выше ростом и более худощавы, чем остальные португальцы (так это остается и поныне), в их важной осадке и мерной поступи было много арабского. То и дело попадались мужчины в одежде из коричневых бараньих шкур, нередко шерстью наружу. Штаны у них были с разрезом на внутренней стороне ноги и зашнуровывались, а у тех, кто это мог себе позволить, застегивались серебряными пряжками. Головные уборы тоже казались странными - это было нечто похожее на фригийский колпак, опускающийся на глаза, чтобы защитить их от солнца. Васко часто останавливался на площадях около древних фонтанов из серого камня, смотрел, как идут сюда с пустыми бочками водоносы, как женщины наполняют свои большие красные глиняные кувшины и грациозно, без всяких видимых усилий, несут их на голове. В Эворе Васко познакомился и с иностранцами и с их взглядами на мир - здесь, по пути в знаменитую своим виноградом на всю Европу Алгарви, останавливались фламандцы и путешественники из других стран.

Иногда по винтовым гранитным лестницам Васко забирался на башню собора и смотрел поверх всей Эворы на юг, где за солнечной плодородной долиной, за туманным пурпурно-голубым горизонтом был город его детства - Синиш. Иногда он гулял по тенистому саду монастыря Сэ, где разливали свой аромат усыпанные плодами лимонные деревья и золотистая мушмула. Было где провести время в милой старой Эворе.

Быстро текли годы в Эворе, и Васко из подростка превратился в юношу. Об этой поре его жизни нет никаких письменных свидетельств, нет даже преданий. Кто мог знать, что ему предстоит в будущем сыграть такую роль в истории Португалии и всего мира, чтобы записать для позднейших поколений события, связанные с его детством и юностью. Ведь о жизни Гамы до тех пор, пока король Мануэл не назначил его начальником экспедиции в Индию, почти ничего не писали, а достоверность того, что дошло до нас, вызывает сомнения.

Кое-каким сообщениям мы можем вполне доверять. Познания и опыт Васко да Гамы как мореплавателя были таковы, что еще молодым человеком он привлек к себе внимание правительства. Тому, кто не владел в совершенстве навигационной наукой своего времени, никак не доверили бы командование флотилией, идущей в Индию . Не говоря о том, что Гама должен был быть известен как осторожный и искусный мореплаватель, он должен был проявить умение управлять людьми. Моряки на кораблях того времени были своевольные, упрямые, не знавшие никаких законов люди, их можно было держать в подчинении лишь при превосходном знании человеческой натуры, с помощью суровой, железной дисциплины. Немало плаваний оказались безрезультатными вследствие того, что в океане матросы выходили из повиновения и бунтовали; сам Диаш, вероятно, провел бы свои корабли гораздо дальше, может быть, вплоть до самых берегов Индии, не взбунтуйся его матросы и не откажись они в критический момент продолжать плавание. Кроме того, руководитель экспедиции должен был встречаться с иностранцами - цивилизованными и варварами, должен был знать их обычаи и хитрости. Неотъемлемым и существенным его качеством должен был быть такт и умение ладить с королем, с королевскими советниками, с придворными, ибо тайные интриги, наушничество и шпионаж вошли, по-видимому, в плоть и кровь людей, окружавших португальский трон.

Избрав Гаму, дон Мануэл и его хитрые советники были уверены, что в этом человеке из Синиша они нашли бесстрашного, настойчивого начальника экспедиции, обладающего должным дипломатическим талантом. Род Гама был известен не только своей отвагой, но и своеволием и склонностью к ссорам. Видимо, Васко был не однажды замешан в скандалах, ибо предание говорит, что как-то раз его задержали ночью на узеньких улочках Сетубала. Его лицо было закрыто капюшоном - уже одно это обстоятельство в глазах властей предержащих было подозрительным. Гаме приказали остановиться и сказать, кто он такой, но Гама гордо отказался открыть лицо. Стражники, с фонарями в руках, окружили его и вызвали алкайди. Когда этот чиновник потребовал, чтобы Гама назвался и открыл лицо, он ответил: «Я не преступник». С этими словами Гама спокойно двинулся прочь, и алкайди не посмел арестовать его. Люди, знавшие Гаму, считали его «смелым, отважным, терпеливым, решительным в трудностях», но очень вспыльчивым, еще более чем его братья.

До назначения Гамы начальником индийской экспедиции его имя достоверно встречается в хрониках лишь единственный раз - в той главе сочинения Гарсии ди Ризенди, где он рассказывает о ссоре дона Жуана II с французским королем в 1492 году. Это место стоит процитировать, так как из него мы увидим, как высоко ценил Васко да Гаму король; кроме того, этот отрывок проливает свет на характер короля и его решительность в делах, угрожавших международными осложнениями.

«В то время, когда король находился в Лиссабоне, французы захватили каравеллу, [возвращающуюся] из Мины с большим количеством золота, хотя тогда с Францией был мир. Как только он [король] узнал об этом, он держал совет с виднейшими придворными, и все посоветовали ему послать кого-нибудь к королю Франции и уладить дело. Он ответил: «У меня совершенно противоположное мнение, ибо я не хочу, чтобы того, кого я отошлю, плохо приняли или изводили проволочками - это было бы для меня еще хуже, чем потеря золота». После этого он покинул совет, не сказав, что он предпримет.

В это время в Лиссабоне [в гавани] случайно находились десять больших французских кораблей с прекрасными товарами, он приказал захватить все эти корабли, а товары на них с великой бережностью поместить на складе при таможне. Более того, он приказал убрать с этих кораблей реи и румпеля , выставить на них стражу, а всех французов снять. И он с большой поспешностью послал в Сетубал и в королевство Алгарви Ваако да Гаму со всеми полномочиями и властью (это тот Васко да Гама, который позже стал графом Видигейры и адмиралом Индии; король доверял ему и ценил его заслуги в делахфлота и морских делах) сделать все необходимое, что он весьма быстро и выполнил, И таким же образом он послал других в города Опорто и Авейру . И все владельцы [кораблей] явились к королю Франции с жалобой и просили его позаботиться о возвращении их кораблей. И король Франции приложил такие старания и приказал сделать все требуемое без замедления и послал королю его каравеллу со всем золотом, до единого дублона. И все обошлось без споров, и король Франции принес свои извинения, а он [дон Жуан] приказал без замедления вернуть все судовладельцам так, как оно и было взято, то есть полностью.

Итак, Гама возмужал. Он был наделен великолепными физическими способностями и здоровьем, был хорошо подготовлен к трудностям жизни моряка тех дней, познал искусство кораблевождения и управления людьми. Он пробил себе дорогу в жестокий век, среди беспощадных людей и совершенно неведомым нам способом завоевал высокое доверие и уважение со стороны короля, так же как репутацию замечательного морехода в той стране, где опытных моряков, превосходно знавших воды африканского побережья, было полным-полно в любом порту.

О том, каким образом Гама получил от короля назначение, буквально все источники рассказывают по-разному, а свидетельства хронистов того времени по этому поводу столь противоречивы и неопределенны, что трудно прийти к какому-нибудь твердому заключению. В двух источниках говорится, что командование флотилией король Жуан вручал отцу Васко, Иштевану да Гама, но со смертью последнего король Мануэл передал этот пост сыну. С другой стороны, Каштаньеда утверждает, что на пост руководителя экспедиции хотели назначить старшего брата Васко - Паулу, но тот якобы отказался ввиду слабого здоровья. Однако он выразил желание сопровождать флотилию «в качестве капитана одного из кораблей, чтобы давать совет и помощь» - предложение, которое король позднее принял.

Корреа (о первом плавании Гамы Корреа писал позднее других хронистов, и рассказ его, по-видимому, часто основывается на слухах и собственном воображении) сообщает странную, хотя и интересную историю назначения Гамы. В своей книге «Lendas da India» («Сказания об Индии») он пишет, что когда придворная знать представила королю список лиц, которые казались подходящими для назначения на пост адмирала флотилии, король Мануэл отклонил этот список и сказал, что он уже сделал выбор, хотя и не назвал никакого имени. Прошло некоторое время. Затем: «Однажды король сидел в зале королевского совета, просматривая документы. Случайно король поднял «глаза, когда по залу проходил Васко да Гама. Он [Гама] был придворным, знатного происхождения, сын Иштевана да Гамы, контролера при дворе короля дона Аффонсу [V], ибо в те времена человека больше почитали за благородную кровь, чем за титул «дон», который не был в ходу среди благородных по прямой линии. Сердце короля дрогнуло, когда он остановил свой взор на Гаме. Он подозвал его, и когда тот преклонил колено, король сказал: «Я буду очень рад, если вы возьметесь выполнить поручение, в котором вы мне нужны и где вам придется много потрудиться». Он [Гама] поцеловал руку короля, ответив: «Государь, я уже награжден за любые труды, какие мне могут предстоять, поскольку вы просите моих услуг, и я буду исполнять [поручения], пока буду жив».

«Король поднялся и 'Перешел к столу, накрытому для обеда. За обедом он рассказал Васко да Гаме, чего он от него хочет, заявив, что тот должен отправиться на вверенных ему кораблях туда, куда он [король] прикажет ему, что это очень важное для него, короля, дело я что он, Гама, должен быть готовым. На это Васко да Гама ответил, что в душе он уже готов и что ничто не мешает ему отплыть хоть сейчас же.

Король закончил обед и перешел в гардеробную комнату. Он спросил Гаму, есть ли у него братья. Тот ответил, что у него три брата ... и что все они воистину люди, [могущие] выполнить любое возложенное на них дело. Король сказал: «Пригласите его [то есть одного из братьев, по выбору] плыть с вами на одном из двух кораблей. Выберите корабль, какой вам понравится больше других, и водрузите на нем мой флаг, ибо вы будете capitao-mor (главнокомандующим) над всеми остальными». Васко да Гама поцеловал королю руку и сказал: «Государь, будет несправедливо мне поднять ваш флаг, ибо брат мой старше меня, пусть он плывет под флагом, я же буду его подчиненным, это будет справедливо и ваше высочество должны сделать так, чтобы было лучше для вас».

В дальнейшем разговоре король настоял, чтобы командование принял Васко, и был очень доволен проявленным им смирением. Он отпустил его с такими словами:

«Мое сердце говорит мне, что вы исполните мое поручение, поэтому распоряжайтесь всем по своему усмотрению, вам одному я даю все полномочия... Проследите между тем за подготовкой и оснащением кораблей и наберите моряков по своему выбору, так же поступайте и во всем остальном, и, если это угодно богу, вы откроете Индию и морской путь к ней. Я молю господа, чтобы так было ему угодно для святого служения ему, препоручаю вас богу, а ваши труды на моей службе будут хорошо вознаграждены». За это Васко да Гама поцеловал королю руку.

Рассказ этот, достоверен он или нет, очень занимателен и, возможно, выражает желания и. настроения дона Мануэла. Каждый может придерживаться любой версии, изложенной источниками. Но ясно и определенно одно: Гама был известен дону Жуану и ценим им, король воспользовался его услугами в деле о французских кораблях еще в 1492 году, за пять лет до назначения его руководителем экспедиции. Король Мануэл, бывший, в то время еще герцогом Бежа, постоянно находился при доне Жуане, хорошо знал его агентов, знал, что они делали и на что способны. Какой бы версии не придерживаться, Мануэл, повидимому, считал Васко да Гаму тем человеком, который должен возглавить экспе¬дицию в Индию, и потому остановил на нем свой выбор.

Получив назначение, Гама принялся за первое дело, которое поручил ему король - стал наблюдать за окончательной подготовкой кораблей, их оснащением и погрузкой запасов, начал набор офицеров и судовых команд.

Дон Мануэл разрешил ему взять с собой одного из братьев. Васко выбрал Паулу, к нему он питал глубокую привязанность. Эта привязанность к брату и чувство горя, испытанное им, когда брат умер, - единственное проявление гуманных черт в характере Гамы.

Прежде чем Паулу мог быть назначен, Васко должен был ради него предпринять унизительный, но необходимый шаг - брату надо было выпросить не более не менее как прощение у короля. Паулу, поссорившись с судьей города Сетубала, напал на него и ранил, и в данный момент скрывался от закона. Передают, что король, дав согласие простить Паулу, сказал при этом Васко да Гаме: «Из любви к вам я избавляю его от справедливого наказания, ради услуг, которых я ожидаю от вас и от него, с условием, что он, получив прощение, должен удовлетворить обиженную сторону и немедленно прибыть к месту назначения». Путь, таким образом, был свободен, Паулу было послано соответствующее извещение, и Васко стал готовиться к отплытию.

Share this post


Link to post
Share on other sites

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. КОМАНДЫ КОРАБЛЕЙ

Затем, что чада Марса и Нептуна

За мною всюду следовать готовы...

(Камоэнс, «Лузиады», IV, 84.)

Гама избрал флагманским кораблем «Сан-Габриэл» и капитаном его назначил Гонсалу Алвариша, моряка, великолепно знавшего свое дело, - впоследствии он занимал пост главного кормчего в Индии. Перу д'Аленкер, сопровождавший Бартоломеу Диаша в плавании к мысу Доброй Надежды, был избран в качестве кормчего «Сан-Габриэла». Кормчий в те времена был фактически самым важным лицом среди команды корабля. Поскольку капитаны кораблей нередко получали назначение в силу семейных связей, видного положения или в награду за какие-нибудь услуги, а не за опытность в морском деле, кормчий нес обычно большую ответственность за успешное плавание: в данном же случае Аленкер нес ответственность за плавание всей флотилии. Гама мудро поступил, выбрав его в качестве кормчего: Аленкер еще в 1490 году плавал к реке Конго вместе с Гонсалу да Соузой, когда тот был направлен в качестве посла к королю Маниконго.

«Сан-Рафаэлом» командовал Паулу да Гама. Кормчим у него был Жуан ди Коимбра, взявший к себе на борт негра-невольника. Николау Коэлью был назначен командиром «Берриу». Очевидно, это был очень хороший офицер - позднее, в 1500 году, его послали в Индию с Кабралом, а в 1503 году он снова плавал туда во флотилии Аффонсу д'Албукерки..В 1500 году дон М'ануэл назначил ему за оказанные услуги приличную пенсию и дал право на герб. Кормчим на «Берриу» был Перу Ишколар. Он тоже удостоился пенсии от короля, назначенной ему 18 февраля 1500 года «за услуги, которые Перу Ишколар, наш кормчий, оказал нам как в Гвинее, так и при открытии Индии, куда мы его посылали». В 1500 году он снова отправился в Индию в качестве кормчего во флотилии Кабрала. Гама назначил Гонсалу Нуниша, одного из своих приближенных, капитаном грузового корабля. Других офицеров на этом корабле не указано. Кроме мореходов в списке личного состава числились офицеры по административной части - все они пережили интересные приключения. Писцом (escrivao ) на «Сан-Габриэле» был Диогу Диаш, брат Бартоломеу Диаша. Ту же должность на «Сан-Рафаэле» занимал Жуан да, Са. Он быстро поднялся по государственной лестнице, вновь был направлен в Индию с Кабралом и впоследствии был там государственным казначеем. Писцом на ««Берриу» был некий Алвару ди Брага. Гама назначил его позднее португальским агентом в Каликуте. В указе от 1 февраля 1501 года дон Мануэл называл его «Алвару, ди Брага, оруженосец нашего двора».

Плавание предполагало заход во многие незнакомые порты, где, как считали (вполне обоснованно), не говорили по-португальски и не понимали этого языка. Поэтому были взяты три переводчика. Один из них - Мартин Аффонсу, проживший значительное время в области Конго и знавший несколько диалектов племен банту. Второй - Фернан Мартинш, ценный тем, что он умел говорить по-арабски, чему он выучился во время длительного плена у мавров. Он оказался очень полезным для Гамы и не раз упоминается в рассказах об этом путешествии. Третьим переводчиком являлся Жуан Нуниш, говоривший на арабском и немного на еврейском языках. Корреа пишет, что «это был человек острого ума, понимавший язык мавров [жителей Каликута], хотя и не умевший говорить на нем».

В списке личного состава флотилии числилась также странная группа людей, осужденных за серьезные преступления и приговоренных к изгнанию или смерти. Их предполагалось высаживать на берег в разных местах - особенно там, где угрожала опасность или подозревалась возможность предательства - для сбора сведений, поисков пищи или воды, туземных селений, для службы на посылках и т. д. Гоиш, хронист царствования - дона Мануэла, говорит, что «он [Гама] взял с собой десять или двенадцать человек, которые были в тюрьме за заслуживающие смерти преступления и чьи прегрешения король простил, с тем чтобы они могли служить во время этого плавания; он оказал им милость и простил их, дав им возможность продлить жизнь, как бы их ни использовали». Другие авторы, писавшие в ту эпоху, говорят об этом обычае точно так же беззаботно. Корреа пишет, что Гама попросил некоторое количество преступников, «чтобы рискнуть ими и оставить их в пустынных странах, где они, если выживут, могут оказаться ему полезными, когда он возвратится туда и вновь найдет их. Королю это показалось разумным, и он направил Гаме десять человек, приговоренных к смертной казни, и он [Гама] распоряжался ими так, как если бы они были приговорены к ссылке в необитаемые страны». В своем поэтическом повествовании о путешествии Гамы поэт Камоэнс говорит о преступниках как о «людях, приговоренных к наказанию за преступления и постыдные деяния, людях, которыми можно было рискнуть в сомнительных обстоятельствах». Имена некоторых из этих преступников известны. Один из них, Жуан Машаду, немного говорил по-арабски и поэтому был весьма полезен. Предполагают, что Гама оставил его в Мозамбике, но Машаду все же добрался позднее до Индии. Здесь его преступления, очевидно, не ставились ему в упрек, ибо он занимал многие ответственные государственные посты и в конце концов Аффонсу д'Албукерки назначил его на должность старшего алкайди Гоа. Он был убит в сражении с индийцами у Понды в 1517 году. Историю второго преступника рассказывает нам Корреа, узнавший ее, несомненно, позднее - в Индии. Преступника звали Дамиан Родригиш, он был другом Жуана Машаду. Оба они вместе убили человека в Лиссабоне на площади Росиу, их судили и должны были повесить. Когда Гама обратился с просьбой дать ему преступников, эти два приятеля находились в тюрьме Лимуэйру в Лиссабоне, и их передали в его распоряжение. Родригиш был записан матросом на «Сан-Габриэл». Когда Машаду высадили на берег в Мозамбике, Родригиш ночью спрыгнул с корабля и уплыл к берегу, чтобы присоединиться к своему другу. Как только флотилия через короткое время отошла, покинув их, они предстали перед местным шейхом, который доброжелательно принял их и взял к себе на службу. Здесь-то и пригодилось Машаду его знание арабского языка, и он еще больше усовершенствовался в нем.. Вскоре Родригиш заболел и умер. Машаду похоронил своего друга за городов и на могиле поставил крест и плиту с надписью: «В этой могиле покоится Дамиан Родригиш, которого оставил в здешней, стране Васко да Гама. Приехавший вместе с ним как изгнанник и моряк «Сан-Габриэла» . После этого Машаду бродил по побережью, разнося вести о могуществе дона Мануэла и таким образом склоняя местных вождей мирно договориться с португальцами. Эта его деятельность да его усовершенствовавшееся знание арабского языка, возможно, и сыграли свою роль в том, что его потом простили и выдвинули по службе в Индии. Жуан Нуниш, числившийся, переводчиком, был тоже осужденным к изгнанию преступником. Имена и судьба остальных преступников или не выяснены, или совершенно неизвестны.

Команду кораблей подбирали тщательно. Так как плавания в Африку совершались часто, мореходов было очень много и выбор был большой. Гама, как только представлялась возможность, зачислял тех, кто вместе с Бартоломеу Диашем плавал к мысу Доброй Надежды, желая воспользоваться их знаниями и опытом . В большинстве случаев его выбор оправдал себя - команда доказала это своим поведением и на суше и на море.

Авторы того времени расходятся по вопросу о том, сколько человек отплыло вместе с Гамой. Возможно, что эти расхождения проистекают от различной системы счета: одни принимают во внимание только команду, другие включают и чиновников, и слуг, и рабов, и добровольцев из дворян - если только такие были. Не будет, вероятно, неосторожностью, если число отплывших с Гамой определить где-то между 140 и 170. Кроме подготовленных штурманов и рядовых матросов, тут были солдаты, пушкари, трубачи, лекарь, канатчики и мастера по парусам, плотники, оружейники, повара и юнги. В различных источниках названы по именам из четырех команд лишь тридцать один человек (хотя тут могли быть различные варианты или повторения); мы не располагаем никакими данными, чтобы назвать поименно остальных.

До того как он мог доложить королю, что все готово, Васко да Гама, набрав людей, должен был выполнить еще одну важнейшую задачу - запастись самыми свежими данными и навигационными приборами, которые могли пригодиться в плавании. В Лиссабоне имелось огромное количество карт, рутейру и других материалов, накопленных благодаря плаваниям в страны Востока при предшественниках Мануэла. По сообщению хрониста Барруша, имелась, в частности, информация, доставленная в Лиссабон одним абиссинским священником, неким Лукой Марком, в 1490 году. Вполне возможно, что в распоряжении Гамы находились и письма Ковильяна к королю Жуану, содержавшие массу неоценимых сведений об Индии, об Индийском океане и об африканском побережье.

Из навигационных приборов, доступных во времена Гамы, наиболее полезным был компас. Сэмюэл Перчас витиевато писал в своих «Pilgrimes» («Странниках»): «Магнитный Камень был Камнем-Указателем (the Land-stone was the Lead-stone), истинным Зерном и краеугольным Камнем Открытия, чей бы Радостный Мозг ни изобрел впервые эту Минерву». Компас впервые упоминается в Европе в начале XII века английским священником Александром Некамом; сама беглость его упоминания говорит о том, что читатели были хорошо знакомы с этим прибором, его свойствами и употреблением . Большинство прежних авторов полагали, что компас был изобретен в Италии, и действительно автор «Рутейру» - первого описания путешествия Гамы - называет компас agulha genoisca (генуэзская игла). После того как компас проник в Европу, он был сильно усовершенствован. Еще в 1380 году да Бути, комментатор Данте, говорил о моряках, пользующихся компасом с иглой, укрепленной на вращающейся картушке, где были помечены компасные направления. Картушки у компаса не размечались, как в наши дни, буквами и цифрами. Это принесло бы мало пользы ввиду неграмотности большинства моряков, и направления чертились или рисовались в виде расходящихся от центра фигур различной формы, длины и цвета . Север, как и теперь, обозначался цветком лилии, остальные направления обозначались различными фигурами и цветами. Картушка, укрепленная на стержне, помещалась в круглую, коробку, освещалась маленькой лампой, и все это ставилось на подставку в ящик, закрытый сверху, но так, чтобы было видно рулевому. Капитаны судов всегда возили с собой кусок «адаманта» или магнитного железняка , которым в случае нужды игла подмагничивалась. Имелись также запасные компасы и иглы.

Хотя портативные часы были изготовлены в Германии уже в конце XV века, весьма сомнительно, чтобы Гама располагал подобным прибором. Приборы эти были еще неуклюжи и неточны и совеем не годились на море; на кораблях время измеряли большими песочными часами (склянками), а для смены вахта использовались малые часы (в них песок вытекал за тридцать минут). Каждый раз, когда юнга переворачивал склянки, звонил колокол.

Когда колокол прозвонит, восемь раз, что составляет четыре часа, - вахта кончалась. Нынешний порядок звонить в колокол каждые полчаса является пережитком того старого обычая. Лучшие песочные часы поставляла Венеция, и на каждом корабле они были в достаточном количестве, на случай поломки.

В царствование короля Жуана II были усовершенствованы мореходные приборы и составлены более точные астрономические и прочие таблицы. Перчас в своих «Pilgrimes» пишет об этом так: «Навигация обязана этаму государю не меньше, чем кому-либо другому; он попользовал Родригу и Жозе [Виаинью], своих еврейских врачей, хитроумных математиков того времени, а также Мартина Бохемуеа [Мартина Бехайма] , ученика Джона Монтерегиуса [Региомонтан.], для того чтобы они своими изобретениями помогли Морякам в их плаваниях по неведомым Морям, там, где, ни Звезды (незнакомые), ни Земля (неизвестная) не могли 'Помочь им ориентироваться. Они первые после долгих попыток применили в Морском деле Астролябию, прежде употреблявшуюся только Астрономами, и составили Таблицу Склонений для определения Широты Мест... вследствие чего Морское Искусство впервые стало освобождаться от грубости былых времен и... расчистили Путь к тому, чтобы наши Глаза открылись на эти страны и увидели новый Мир.»

Если сравнить эти приборы с современными или даже с теми, которые вошли в употребление вскоре после великих португальских путешествий, то они покажутся очень грубыми и неточными. Описывая первое путешествие Гамы, Барруш признает, что деревянные астролябии служили очень плохо, так как корабли были малы, а бортовая и килевая качка мешали получить правильные отсчеты, хотя и были изобретены деревянные треноги для придания устойчивости инструментам. При спокойной погоде, а также на остановках применяли и другие виды маленьких металлических и деревянных астролябий.

Для наблюдений за солнцем огромное значение имел «Alma-nach Perpetuum» Авраама бен Закуто. Закуто был профессором математики в Саламанке (Испания) и приехал в Португалию в 1492 году, когда евреям в Испании жить стало невозможно . Как один из самых прославленных математиков своего времени, он был назначен королевским астрономом. В 1484 году король Жуан создал Совет математиков для помощи в делах, связанных с математическими и навигационными знаниями. Этот совет состоял из епископа Диогу Ортиша, «мештри» Родригу и «мештри» Жозе Визинью - два последних были евреи; Визинью был учеником Закуто. Визинью усовершенствовал применяемую на море астролябию и перевел «Almanach» Закуто . Возможно, что Гама взял с собой в плавание экземпляр таблиц Региомонтана («Ephemer-rides») Кроме таблиц склонений, флотилия Гамы располагала таблицами траверсов (toleta de marteloia), которые были нужны в том случае, если корабли шли зигзагообразным курсом. Вполне возможно, что экспедиция пользовалась и квадрантами: сведений об этом не имеется.

Соблюдая обычай, установившийся при предшествующих плаваниях, король приказал заготовить и погрузить на борт три каменных падрана. Это были столбы, подобные тем, которые ставили во время своих плаваний в Африку Кан и Бартоломеу Диаш; по приказу дона Мануэла падраны были наименованы «Сан-Ра-фаэл», «Сан-Габриэл» и «Санта-Мария».

Share this post


Link to post
Share on other sites

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ПЕРЕД ОТПЛЫТИЕМ

«В сердце моем возгорелось великое пламя - я пожелал предпринять нечто замечательное».

(Слова Себастиана Кабота, обращенные к венецианским синьорам).

Хаклюйт, «Путешествия» (изд. 1598-1600), III, 6.

Наконец, все было готово. Экспедиция в неведомые моря, о котором мечтал дон Жуан II, столько лет отдававший ему все свои помыслы и труды, была накануне осуществления. Истекали последние дни; суда и снаряжение были уже в готовности, продовольствие и пресная вода - на борту, команда с нетерпением ожидала выхода в море. Гаме и его офицерам оставалось лишь предстать перед королем Мануэлом, чтобы получить официальный приказ об отплытии и королевское напутствие.

Удивительно и необъяснимо, что не велось никаких официальных отчетов, ни иных записей, рассказывающих как о подготовке этой знаменательной экспедиции, так и о самом плавании. Почти невероятно, что путешествие, перед которым стояли такие большие цели и результаты которого были так важны, привлекло столь мало внимания хронистов того времени, что до нас дошли лишь немногие и не всегда точные описания различных событий, что даже важнейшие даты - выход флотилии в море и возвращение Гамы в Лиссабон - недостоверны. Неполные рассказы о плавании, немногие отрывки из документов и письма иностранцев, а также короля Мануэла - вот и все источники для истории этой экспедиции.

В хрониках есть расхождение по поводу того, где дон Мануэл простился с Гамой и его офицерами. Одни считают, что это произошло в Эворе, другие полагают - в Монтемор-у-Нову, а Корреа (на которого меньше всего можно полагаться в описаниях первого и второго плаваний Гамы), рассказавший об этом так красочно и с такими подробностями, утверждает, что местом встречи моряков с королем был Лиссабон. С большей достоверностью, однако, можно предполагать, что местом исторического прощания был Монтемор-у-Нову.

Монтемор-у-Нову, в восемнадцати милях восточнее Лиссабона, - один из старейших городов Португалии. Его старинный мрачный мавританский замок господствует над городом с юга. Хотя ныне он обратился уже в руины, его высокие башни и башенки и полуразрушенные стены все .еще величественно возвышаются над городом и унылыми, меланхоличными окрестностями, по которым, прихотливо извиваясь, несет свои темные воды река Алмансор, заканчивая свой утомительный путь в Тежу. Там находился двор дона Мануэла и туда были вызваны на прием Гама и его капитаны.

Это было торжественное событие, и двор придал ему подобающую важность и пышность. Король не забыл ничего, что могло внести великолепие и блеск в эту церемонию. Он собрал влиятельнейших придворных и высокопоставленных сановников церкви. Они явились в своих церемониальных одеждах, зала аудиенции блистала всеми цветами радуги и была великолепна . Гама, его брат Паулу и другие высшие офицеры кораблей были поименно названы и представлены королю, и он приветствовал их с трона, когда они собрались вокруг него.

Читая речь Мануэла, следует помнить знаменитое предупреждение Фукидида , так как Барруш, сообщивший об этом факте и сохранивший речи короля и Гамы, писал свои «Декады» почти шестьдесят лет спустя после событий, о которых рассказывает:

«...Поскольку, - начал король, - господу нашему угодно была, чтобы я, по его милости, взял в свои руки наследный скипетр королевства Португалии и получил благословение предков моих, от которых я его унаследовал и. которые славными подвигами добились над врагами побед, приумноженных поддержкой верных вассалов и рыцарей, от коих .происходите вы... то первейшим из помыслов моих, помимо радения о вас и о мирном и правосудном управлении, есть еще (забота] о том, каким образом могу я увеличить владения моего королевства, чтобы я смог более щедро воздать каждому должное по его заслугам.

И я, много думая о том, какое предприятие может принести нам наибольшие выгоды и почести и [может быть] достойным нашей великой славы, [и] с помощью которого я могу попытаться выполнить это мое намерение - поскольку, слава богу, силой меча мы изгнали мавров из этих областей Европы и Африки, захватив главные порты королевства Фес и завоевав его, я пришел к решению, что нет более подобающего предприятия для моего королевства, - как я не раз с вами говорил, - чем поиски пути в Индию и в страны Востока. Я надеюсь, уповая на милость божию, что в этих землях, хотя и столь отдаленных от римской церкви, не только может быть провозглашена и воспринята благодаря нашим усилиям вера в господа нашего Иисуса Христа, сына божьего, и мы не только получим за это награду - славу и хвалу среди людей, - но и сможем, кроме того, приобрести царства и новые государства с большими богатствами, вырвав их силой оружия из рук варваров.

Ибо если бы мое королевство приобрело новые права, новые выгоды и доходы на побережье Эфиопии (Африки), весь путь к которой фактически уже исследован, насколько больше могли бы мы извлечь выгод при наших дальнейших поисках, если мы сможем обрести те восточные богатства, столь высоко ценимые древними авторами, - часть которых благодаря торговым сделкам уже способствовала возвеличению таких могущественных государств, как Венеция, Генуя, Флоренция и прочие великие общины Италии.

Итак, памятуя обо всех этих делах, которые нам уже известны, а также поскольку было бы [актом] неблагодарности богу отвергнуть то, что он столь благосклонно возлагает на нас, и оскорблением тех достопамятных государей, от коих я унаследовал это стремление, а также и обидою для вас, кои приняли в этом участие, если бы я стал пренебрегать им слишком долго, - я приказал снарядить четыре судна и они, как вы знаете, стоят в Лиссабоне со всем, что требуется для этого плавания, с которым связаны великие надежды.

И я вижу, что Васко да Гама, который присутствует здесь, хорошо показал себя во всех делах, вверенных или порученных ему. Я избрал его для этого похода как преданного кавалейру (рыцаря), достойного столь почетной миссии., Я надеюсь, что он, с соизволения божьего, сможет оказать такие услуги себе самому и мне, что вознаграждение за них будет памятником как ему, так и тем, кто разделит с ним труды, [которые должны быть] осуществлены во время плавания, ибо, уверенный в этом и зная обо всех [них], я избрал их его сподвижниками с той целью, чтобы они повиновались ему во всех делах, которые относятся к моей службе.

Итак, Васко да Гама, я вверяю вас им, а их вам, а всех вас вместе [я приобщаю] миру и согласию, которые столь могущественны, что преодолевают и побеждают все опасности и трудности, с ними легко переносить величайшие [тяготы] жизни, но каковы бы ни были эти трудности, которые встретятся на вашем пути, все же они, я полагаюсь на бога, будут меньшими, чем те, которые уже вынесены. И пусть благодаря вам мое королевство получит свою долю благодеяний».

Когда Мануэл окончил свою речь, все присутствующие, включая Гаму, преклонили колена и стали целовать руку короля в благодарность за ту милость, которая была дарована ему [Гаме], как и всему королевству, поскольку король приказал [продолжать] поиски, проводившиеся столь много лет, забота о которых передана, ему [королю] по наследству. Когда среди собравшихся, услышавших об этой милости, воцарилась тишина, Васко да Гама преклонил колено перед королем, который передал ему шелковое знамя с крестом ордена Христа в центре; главой и постоянным руководителем этого ордена был король. Пока личный секретарь короля держал знамя в руках, Васко да Гама произнес ясным голосом клятву верности:

«Я, Васко да Гама, которому сейчас вы, высочайший могущественный король и сюзерен, приказали отправиться открывать моря и земли Индии и Востока, клянусь этим знаком креста, на который я возлагаю мои руки, что в своем служении богу и вам буду высоко держать его и не склоню его ни перед лицом мавров, язычников или какого бы то ни было народа, который я могу встретить на своем пути, ни перед любой опасностью на море, в огне или в сраженье, буду всегда защищать и хранить его до самой смерти. И я клянусь, далее, что, преодолевая все трудности этого похода, который вы, мой король и господин, повелели мне предпринять, буду служить со всей преданностью, верностью, бдительностью и усердием, соблюдая и выполняя приказы, которые мне даны, пока не вернусь на это место, где я сейчас стою в присутствии вашего королевского высочества, по милости бога, дли служения которому вы посылаете меня...»

Когда эта присяга была произнесена и знамя передано Гаме, ему были вручены приказы с указанием задач, которые возлагались на него в период путешествия, а также послания к нескольким государям и царям, к которым подобало направить такие послания. Среди них было также послание для священника Иоанна Индийского (так он именовался в этом королевстве) и царю Каликута, в соответствии с теми подробными сообщениями и данными, которые король дон Жуан получил из этих сторон... Когда эти бумаги были вручены, король простился c ним [Гамой].»

На этом церемония закончилась. Король удалился в свои покои. Васко да Гама и его капитаны стояли неподвижно, пока большие двери не закрылись за удалившимся монархом, а после того, повернувшись, покинули зал аудиенции. За ними шли офицеры, неся белый шелковый стяг с большим красным крестом. На следующий день Ортиш ди Вильягаш отслужил торжественную мессу для двора и мореплавателей, а затем Гама и его люди двинулись верхом на лошадях в столицу, где их ожидали корабли и команды.

Share this post


Link to post
Share on other sites

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ОТПЛЫТИЕ ФЛОТИЛИИ

Теряются уже из поля зренья

Любимые, покинутые горы,

Но Синтры , Тежу, светлого теченья

Еще искали жадно наши взоры.

И сердце, что дрожало от волненья,

Осталось там, вдали, в краю, который

Был дорог нам.

Когда же он исчез,

Видали мы лишь зыбь и свод небес.

(Камоэнс, «Лузиады», V, 3).

Великое предприятие началось. Все трудности были преодолены, все приготовления закончены, день выхода в море назначен. Мореплавателям оставалось лишь попрощаться с семьями и препоручить себя богу на время этого опасного плавания. В четырех милях западнее лиссабонского арсенала река Тежу расширяется, образуя посредине широкий рейд для судов. На правом берегу, где плещутся у золотистой песчаной отмели лазурные волны, находится пригород Риштеллу. На широком склоне между берегом и холмами были разбросаны плодовые сады и парки, то тут, то там на возвышенностях виднелись ветряные мельницы, весело махавшие навстречу свежему морскому ветру своими темными крыльями. Южный берег реки, крутой и лесистый, был изрезан глубокими оврагами, спускающимися к самой воде.

Здесь-то - напротив маленькой церкви, стоявшей на берегу,- бросили якоря суда флотилии Гамы - новые, поблескивавшие свежей краской, с флагами и вымпелами, победно развевавшимися по ветру. Церковь была поставлена много лет назад принцем Генрихом Мореплавателем в честь св. Марии Вифлеемской . По обыкновению в ней молились моряки с отплывающих кораблей, прося об удачном плавании и благополучном возвращении. Вечером 7 июля 1497 года Васко да Гама прибыл из Лиссабона в церковь и бодрствовал там всю ночь вместе с братом Паулу, своими офицерами и священником близлежащего монастыря Санту-Тумор, исповедуясь в грехах и молясь о ниспослании силы и удачи.

8 июля, вскоре после рассвета, перёд церковью стали собираться мужчины и женщины, так что берег вскоре был переполнен. Здесь были загорелые, босые матросы с каравелл в широких штанах, плотных бумажных блузах и красных шапках. Между ними виднелись солдаты в латах, нагрудниках и шлемах. Матросы и солдаты были окружены семьями и друзьями. Хотя многие женщины были и в ярких платьях, но головы и плечи они покрыли черными платками - их можно было принять скорее за участниц похоронной процессии, чем за провожающих, которые пришли пожелать удачи молодым и здоровым людям, отправлявшимся в смелое плавание. И вдруг (согласно интересному описанию Узориу), словно по какому-то общему побуждению, они дали волю своим чувствам в громком плаче и стенаниях. Обливаясь слезами, они кричали: «Ах, несчастные смертные! Смотрите, какую судьбу уготовили вам честолюбие и жадность. Какие более страшные наказания могли бы пасть на вас, если бы вы совершили самое ужасное преступление? Через какие отдаленные и беспредельные моря должны вы проплыть, каким огромным и безжалостным волнам должны вы бросать вызов; какие опасности грозят самой вашей жизни в этих отдаленных землях! Не разумней ли было бы для вас встретить любую страшную смерть [какой бы она ни была] здесь, на родине, чем отправляться в сокрытые от нас земли, далеко от отечества, и найти могилы в соленых глубинах моря?»

Был или не был слышен на самом деле этот оперный хор стенаний на берегах Тежу в тот день, этого мы никогда не узнаем, но мы можем быть уверены, что в ту минуту подобные чувства владели многими сердцами. Нам рассказывают, что даже суровый, сдержанный Гама пролил слезу. Он тотчас же, однако, вытер глаза и, собрав офицеров и матросов, повел их в церковь на прощальную мессу.

Здание было слишком мало, чтобы вместить всех желающих, и многим из матросов с их семьями и друзьями пришлось стоять снаружи, на солнцепеке с обнаженными головами в течение всей этой торжественной церемонии. В церкви можно было видеть красочное и яркое зрелище. Маленькие окна пропускали лишь немного солнечных лучей, и свечи в полумраке бросали блики на золото и серебро, сталь и драгоценные каменья, выделяя шлемы, эфесы мечей и металлические нагрудники, тускло отражаясь на бархате плащей и шелке освящаемых знамен. Когда замерли заключительные слова мессы, ударили колокола церкви и монастыря. Из церкви участники мессы процессией двинулись на берег, где лежали вытащенные на песок лодки с кораблей. Викарий церкви возглавлял шествие, за ним следовали священники и монахи, сложив руки и преклонив головы, ступая неспешно и торжественно, с пением литании. Затем шли, размахивая курящимися кадилами, церковные служки, далее священник с крестом и другие священнослужители в длинных облачениях. Вслед за ними шагал Гама, один, с высоко поднятой головой, с суровым видом, без тени улыбки. Не оглядываясь по сторонам, он нес зажженную свечу. За ним - офицеры и матросы его флотилии, по два в ряд, и каждый тоже держал зажженную свечу. И вот, окутанная синеватыми облаками курений, с размерным пением литании, под восклицания толпы, отвечающей на возгласы священников, длинная процессия достигла побережья. Викарий обернулся, и тотчас все присутствующие пали на колени, преклонив головы. Прелат принял о6щую исповедь и даровал полное отпущение, грехов всем, кто мог сложить свою голову в путешествии. Служба закончилась, все встали, и по приказу капитанов офицеры и матросы взошли в лодки и отплыли на корабли.

Великолепное зрелище представляла река Тежу в тот достопамятный июльский день, когда она была усеяна лодками, наполненными моряками в блестящих латах или в алых, зеленых, желтых, белых, синих и пурпурных одеждах. Флаги и вымпелы всевозможных форм, размеров и цветов реяли на ветру, пестрые ливреи слуг и яркие одежды толпившихся на берегу людей, вместе с серебристыми, отблесками от поднимающихся и опускающихся весел, дополняли эту яркую картину. Это было волнующее зрелище, ибо, по словам одного старого хрониста, «казалось, что это не море, а цветущий луг».

Выстроившись на палубе, солдаты громко затрубили в трубы. На мачте флагманского корабля «Сан-Габриэл» был поднят королевский флаг, музыканты забили дробь на барабанах, заиграли волынки и бубны, тамбурины и флейты, заглушая крики, плач и жалобы тех, кто был на берегу или в утлых лодках, выплывших на рейд, чтобы поймать с борта корабля последний взгляд близких людей.

Но было уже за полдень, и когда тени стали удлиняться, то, как обычно в это время года, вдоль реки, к морю, подул порывистый ветер… Адмирал решил воспользоваться ветром и приказал поднять якоря. Матросы энергично взялись за дело, стараясь забыть о тех тягостных минутах, когда им приходилось вырываться из объятий опечаленных родителей, членов семей и подруг. Якоря мерно, как бы нехотя, поднимались из речного ила под возбуждающий ритм старой морской песни. С якорных цепей капала вода. Последовал приказ поставить паруса. Команда подняла их, и огромные полотнища заплескались на ветру, надулись, и на каждом парусе стал виден большой алый крест ордена Христа, тот же крест, который был на знамени, врученном доном Мануэлем Гаме несколько дней назад в Монтеморе-у-Нову. Корабли впервые ощутили силу ветра - этот ветер должен был стать их слугой (только слишком часто слугой яростным, мятежным и мрачным) на многие-многие тысячи трудных миль, - и, послушные рулю, они слегка накренились и медленно двинулись вниз по реке.

Народ все еще толпился на берегу, напрягая зрение, чтобы увидеть последние приветственные жесты отплывающих. Люди махали руками, шарфами; возгласы и крики слабо доносились до кораблей, течение и ветер несли их к морю. Матросы толпились у бортов, взбирались на мачты, офицеры теснились на корме и у окон кормовых башен. Все стремились в последний раз взглянуть на толпу, на любимый Лиссабон, с его холмами и долинами, с его дворцами и церквами - теперь все это постепенно уходило все дальше и дальше. Косые лучи заходящего солнца отражались на копьях и на пушках, на снастях кораблей и на шлемах, а на берегу они освещали злато-багряным пламенем камни и леса наполовину возведенного кафедрального собора Моря. Они блеснули еще раз в водах Тежу, которые стали сизыми, как вороненая сталь. Затем опустились сумерки.

С наступлением темноты толпа на берегу понемногу рассеялась, люди небольшими группами расходились по домам. Ветер крепчал, по мере того как корабли приближались к морю. В серой полумгле несколько рыбацких лодок под блекло-желтыми парусами поспешно отошли в сторону, уступая дорогу надвигающимся на них большим кораблям. Флаги спустили и спрятали в рундуки, установили ночную вахту, на мачтах были подняты фонари, и на море, на землю и на реку спустилась ночь. Величайшее предприятие португальской нации было начато, осуществлялись мечты принца Генриха, замыслы короля Жуана II, на которые так много уже было положено трудов. Большая часть столетия ушла на подготовку к осуществлению этих замыслов и мечтаний - годы труда и разочарований, попыток и ошибок, успехов и неудач. Многим смельчакам это стоило жизни, немало потребовалось и золота.

Зато Мануэлу, получившему в истории прозвание «Счастливого», суждено было стать богатейшим монархом в Европе, а Португалии - на некоторое время - владычицей многих далеких земель, морей и народов, никогда ранее не подвластных Европе и большей частью даже неизвестных европейцам, если не считать, рассказов Марко Поло и других немногих смелых душ.

В ту ночь на кораблях спали лишь немногие. Слишком переполнены были сердца, слишком велико было возбуждение. Но едва забрезжил новый день, все были на ногах, все в движении. Корабли уже прошли отмель, берега скрылись из виду, и люди остались наедине с морем, небом и богом - лишь белые и серые чайки, пронзительно крича, будто бранясь, летели за кораблями, провожая их далеко на запад, в океан.

Когда команда «Сан-Габриэла» приступила к своим обычным работам, матросы впервые могли видеть вблизи своего командующего. Вверху, на кормовой палубе, они увидели человека в бархатном берете. Он был среднего роста, в полном расцвете сил - ему было тридцать с лишним лет, - коренастый, с кирпично-красным лицом и шеей: бури, горячее солнце и морская соль сделали свое дело. Черные усы и большая широкая борода скорее подчеркивали, чем скрывали черты его лица, его сильную квадратную челюсть, пухлый и чувственный, но строгий, даже суровый рот. Быстрые, внимательные и проницательные глаза окружала тонкая сетка морщин - многолетний отпечаток солнца, ветров и ослепительно сияющего моря. Порой в его быстро прикрываемых веками глазах и сжатых губах проглядывала скрытая жестокость, видимо прирожденная черта его характера. Он не был человеком, которого можно было любить, да он и не искал расположения к себе. Но бывалые моряки, плававшие под командой таких людей, как он, по морям, прилегающим к Африке, видели в нем человека стальной воли, несгибаемой целеустремленности. Они чувствовали в его голосе, в его четких решительных приказах, во всей его внешности и движениях опытного мореплавателя, строгого начальника и человека, которому нельзя противоречить, с которым нельзя вести себя вызывающе,. Им было известно, что он пользуется полным доверием короля и что - как бы ни обернулось дело - волю своего государя он будет исполнять буквально. К тому же они слышали о нем как о человеке смелом, готовом без колебаний вести своих подчиненных в любое место, какое он им укажет. Тем, кому посчастливилось вернуться с Гамой в Лиссабон и кто снова отправлялся в его новый поход в Индию, суждено было не раз видеть, как в быстрых действиях проявляются все свойства характера, написанные на лице адмирала - решительность, ум, упорство, страшный, безрассудный гнев и хладнокровная жестокость, граничащая с садизмом. Королю Мануэлу он мог принести победу и сказочные богатства и положить к его ногам моря и земли Индии; но он мог причинить также ненужные страдания, ужасные мучения и почти непостижимую дьявольски-жестокую смерть бесчисленному множеству несчастных людей, чей грех был лишь в том, что они не принадлежали к вере, исповедуемой Гамой, чье преступление состояло лишь в том, что они случайно встретились ему на пути в тот час, когда он неумолимо стремился к своей цели.

Итак, экспедиция, которой суждено было стяжать мировую славу, началась. Автор «Рутейру» первого плавания Васко да Гамы в Индию писал: «Мы отплыли из Риштеллу в субботу на восьмой день июля упомянутого 1497 года, [и] да будет милость нашего господа бога на то, чтобы мы исполнили наше намерение во служение ему. Аминь».

Share this post


Link to post
Share on other sites

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. АФРИКА

Так водные пути мы открывали,

Дотоле не открытые никем.

(Камоэнс, «Лузиады»), V, 4.

Плавание началось спокойно, без особых, заслуживающих упоминания инцидентов. После недельного пути на юго-запад показались Канарские острова. Далее корабли продолжали плыть вдоль африканского побережья. По пути матросы ловили на удочки рыбу для общего стола. В ночь на 17 июля флот попал в густой туман близ бухты, известной под названием Рио-де-Оро (Золотая река). 17 июля на восходе солнца туман и ветер, поднявшийся ночью, разъединили корабли. Гама предвидел такую возможность, и корабли, следуя его приказу, взяли курс на острова Зеленого мыса. Утром 22 июля марсовый «Сан-Рафаэла» заметил три корабля близ острова Сал - в северо-восточной части группы островов Зеленого мыса. В их числе были корабль «Берриу», а также грузовое судно и корабль, которым командовал Бартоломеу Диаш, открывший мыс Доброй Надежды . Четыре судна соединились и вечером 26 июля, наконец, догнали «Сан-Габриэл». На следующий день весь флот стал на якорь в Порту-да-Прая, на острове Сантиагу, крупнейшем из островов Зеленого мыса. Здесь людям было разрешено сойти на берег и, пока производился ремонт рей, экспедиция запаслась свежим мясом, водой и дровами.

От островов Зеленого мыса был взят курс на восток [точнее - на юго-восток.] вдоль побережья Гвинеи и Сьерра-Леоне. После дополнительного ремонта рей на корабле Васко да Гамы (вероятно, повреждения были получены в результате шторма) курс был изменен. Вместо того чтобы держаться берега и, пройдя расстояние в 3370 миль, добраться до мыса Доброй. Надежды, Гама направился от берега Сьерра-Леоне прямо на юго-запад, делая большой крюк в сторону тогда еще неизвестного побережья Бразилии. Существуют различные объяснения его решения. Одно из них заключается в том, что Гама получил сведения о преобладающем направлении ветров (и, возможно, о наличии земли на западе) от мореплавателей, плававших здесь ранее. Второе объяснение - что адмирал, посоветовавшись с офицерами и лоцманами, решил избежать опасных противных ветров, дующих у берега, и взял курс на запад. И третье - что Васко да Гама принял это решение по собственной инициативе, свершив, по словам одного комментатора, «шаг чрезвычайной смелости». Возможно, справедливы все три объяснения - что у него были сведения от прежних мореплавателей, что его офицеры поделились с ним своими соображениями и что он сам решил сделать такой опыт. Есть и еще одна возможность: что маршрут был разработан во всех подробностях еще до того, как корабли миновали устье Тежу.

Остается фактом, что в этом первом плавании на Восток Васко да Гама не только открыл для своего короля морской путь в Индию, но также, случайно или преднамеренно, открыл наиболее удобный [для парусных судов.] морской путь из Европы к мысу Доброй Надежды, путь, и поныне используемый парусными судами и рекомендованный для парусных судов в последних инструкциях Британского адмиралтейства и Гидрографической службой Соединенных Штатов. Большой кружной путь, который вел от Африки на юго-запад, к пункту, расположенному приблизительно у, пятого градуса северной широты, затем к месту, расположенному недалеко (но точно не известно, на каком расстоянии) от бразильского побережья и далее уже в юго-восточном направлении - к пункту, находящемуся примерно у двадцатого градуса южной широты, дал ему то преимущество, что он пользовался наиболее благоприятными ветрами и течениями.

Это было длительное, утомительное плавание. Бури и штили сменяли друг друга, и на пути не попадалось ни острова, ни берега, где можно было бы запастись свежей водой, продовольствием и топливом.

После того как флотилия в течение многих дней следовала на юго-восток, были замечены 27 октября киты и тюлени; прибрежные водоросли и другие признаки указывали на близость земли. Стали время от времени проводить промеры глубин. Утром 1 ноября на горизонте показалась земля. Кораблям был дан сигнал приблизиться друг к другу. Прогремел салют, и по случаю благополучного прибытия к африканскому берегу, после трех с лишним месяцев бурь и штилей в Атлантическом океане, были подняты флаги. Аленкер, который плавал вдоль этого берега вместе с Бартоломеу Диашем, не узнал берега в том месте, где к нему подошли суда, и поэтому было решено не останавливаться, а продолжать плавание в южном направлении. Через три дня снова приблизились к суше и вошли в широкий залив. Здесь Гама послал людей в небольшой лодке сделать промеры и найти безопасное место, где можно было бы стать на якорь. Получив хорошие вести, он последовал со своими кораблями в указанное место и велел бросить якорь. Залив тогда же получил название Св. Елены, и команда начала готовиться к чистке кораблей как внутри, так и снаружи, к починке парусов - одним словом, к устранению всех повреждений, полученных во время плавания-Запасы питьевой воды сильно поубавились, а кроме того, оставшаяся вода были несвежей и сильно загрязненной. Послали людей искать свежую воду. Они обнаружили реку, впадающую в залив в четырех лигах от места, где суда стояли на рейде. Следуя принятой традиции, реке дали название - Сантиагу (ныне Грейт-Берг-ривер).

Гама не был удовлетворен показаниями судовых приборов о высоте, солнца, ибо из-за несовершенства приборов, имевшихся в его распоряжении, нельзя было доверять измерениям, производившимся на судах, которые постоянно бросало во все стороны. И пока команда была занята ремонтом и заготовкой дров и воды, Гама сошел на берег, чтобы произвести более точные измерения. На берегу установили треножник, выгрузили инструменты и произвели новые наблюдения. Пока Гама был занят этим делом, несколько матросов, отошедших от берега и удалившихся за гряду дюн, сообщили, что видели двух низкорослых негров, которые, видимо, что-то собирали на земле. Это обрадовало Гаму, так как он хотел скорее получить сведения о неизвестном береге, к которому пристал. Он приказал своим людям потихоньку окружить туземцев и схватить их. Туземцы прикрывали наготу только древесной корой или кожаными лентами и были вооружены деревянными острогами с наконечниками, закаленными в огне. Они искали в кустарниках мед и, занятые выкуриванием пчел при помощи дымящихся факелов, не заметили португальцев, пока те не набросились на них. Несчастные бушмены - ибо это были они - испугались белых людей. Таких страшных существ они никогда не видели, и они не знали, боги это или черти. Одному удалось ускользнуть от моряков, но другого перепуганного маленького человека повели к берегу. Гама позвал своих переводчиков, но никто из них не мог понять бушмена, который говорил, «словно всхлипывал». Туземцу, в свою очередь, также не удалось добиться, чтобы его поняли, да, помимо того, он был слишком напуган, чтобы понять хотя бы жесты португальцев. Нетерпеливый Гама, видя, что, этим путем ничего не достичь, приказал юнге и моряку-негру взять пленного на борт и как следует его накормить. Пища и отсутствие толпы бородатых жестикулирующих чужеземцев постепенно успокоили его, и когда Гама, закончив свои расчеты, вернулся, ему удалось при помощи жестов хоть кое-что узнать. Бушмен указал на две горы примерно в двух лигах от берега и дал понять, что у их подножья расположена его деревня. Гама, умевший хорошо читать сердца людей, решил, что лучшего посланца в деревню, чем сам туземец, ему не найти. Туземца еще раз накормили, одели в дешевую одежду из судовых запасов, дали ему несколько колокольчиков и стеклянных бус и отправили домой. Гама не ошибся в отношении этого человека. На следующее утро появилось около пятнадцати туземцев. Они приняли предложенные им в изобилии подарки, но проявили полное незнакомство с пряностями, жемчугом, золотом и серебром и полное безразличие к ним. Получив подарки, они быстро исчезли, но через два дня (12 ноября) их вновь появилось с полсотни. Команда сразу же вступила с ними в оживленную торговлю, стремясь получить сувениры, которые в те времена ценились моряками не меньше, чем сейчас. Автор единственного дошедшего до нас судового журнала экспедиции указывает, что за медные, монеты стоимостью примерно в 1/10 цента он получил серьги из раковин, опахало из лисьего хвоста и ножны.

Один из солдат, Фернан Вилозу, шумливый и хвастливый малый, захотел пойти в туземную, деревню, посмотреть, как живут бушмены и что они едят. Гама колебался, разрешить ли ему это, так как он знал своих людей и боялся, что посещение деревни может привести к неприятностям. И ой оказался прав. Однако он поддался уговорам Вилозу - главным образом потому, что на этом настаивал его (Гамы) брат Паулу. И вот, когда Гама ушел на корабль обедать, Вилозу отправился в деревню в сопровождении веселой шумной толпы негров. Группа матросов во главе с Николау Коэлью все еще была на берегу, занимаясь заготовкой дров и сбором омаров, которых было множество в заливе. Идя вдоль берега в деревню, бушмены поймали и убили тюленя; они понесли его с собой, чтобы сварить и угостить Вилозу. Пока Васко был на корабле, а моряки на берегу занимались своим делом, Паулу да Гама решил позабавиться. Позвав кое-кого из своих людей, он с двумя из них влез в небольшую лодку, а остальным приказал следовать за ним в другой. Он увидел, как несколько молодых китов заплыло в залив в поисках пищи, и решил, что неплохо было бы поймать одного из них. Он захватил два гарпуна и, не подумав, привязал концы линей к носу лодки. Лодка бесшумно приблизилась к одному из китов, и кто-то из моряков бросил гарпун, который глубоко вонзился киту в бок. Кит забился в воде, нырнул и поплыл в сторону моря. Через мгновение линь размотался и натянулся, и лодка с бешеной скоростью понеслась по пенящемуся кровавому следу раненого кита. Люди вцепились в борты, так как лодку в любой момент могло перевернуть, а под рукой не было ни ножа, ни топора, чтобы перерубить канат. Когда у них уже пропала надежда на спасение, кит резко изменил направление и поплыл к берегу. Тут он вскоре лег на дно и на мгновение притих, дав возможность Паулу и его людям развязать канат и вернуться к месту стоянки судов. Они были на волоске от смерти.

Пока все это происходило, чернокожие друзья Вилозу проголодались и решили сделать остановку, чтобы тут же зажарить тюленя. День близился к концу, Коэлью и его люди, закончив работу, сели в лодки и направились к кораблям. Тем временем Гама, обеспокоенный длительным отсутствием Вилозу, в волнении шагал взад и вперед по палубе. Вдруг он услышал крик, и, взглянув на берег, увидел, что Вилозу мчится с холма к кораблям, крича и жестикулируя. Гама крикнул Коэлью и его матросам, чтобы они вернулись и взяли с собой Вилозу. Однако матросы, решившие, что это очередная выходка Вилозу, гребли не спеша. Чем тот так рассердил своих хозяев, осталось неизвестно, но когда лодки приблизились к берегу, из-за холма выбежали два бушмена, которые хотели отрезать ему путь. Другие, вооруженные луками, стрелами и камнями, бежали к месту, куда лодки должны были пристать. Два первых бушмена пытались схватить Вилозу, но, видимо, он хорошо знал, как пользоваться своими кулаками, так как оба бушмена убежали прочь с окровавленными лицами, а сам Вилозу тем временем прыгнул в лодку. Гама наблюдал всю сцену с корабля. Когда он увидел, что силы туземцев увеличиваются и что они начинают угрожать лодкам, которые все еще были недалеко от берега, он прыгнул в ялик и быстро направился к своим людям. Добраться до места происшествия ему удалось отнюдь не сразу, ибо камни и стрелы уже сыпались на лодки и гребцов. Одна из стрел попала в Гонсалу Алвариша - командира «Сан-Габриэла». Двое моряков были ранены. Когда Гама встал в лодке и попытался успокоить разъяренных бушменов, те обратились против него и ранили его стрелой в ногу. Так как португальцы, полагая, что имеют дело со слабым и послушным народцем, не захватили с собой оружия, Гама приказал лодкам немедленно грести назад, к кораблям. Прибыв туда, он послал несколько арбалетчиков к берегу и приказал им дать туземцам полезный урок.

Разумеется, это ничтожное столкновение - непростительный конфликт между туземцами и европейцами, вызванный глупостью одного человека, - сделало дальнейшее пребывание в заливе невозможным, и Гама, разочарованный тем, что он так и не узнал ничего о земле, на которой ему удалось побывать, через два дня (14 ноября), приказал поднять паруса. К счастью, ремонт судов был закончен, а дрова и вода заготовлены.

Гама был в затруднении. Он полагал, что находится поблизости от Чшса Доброй Надежды, но не знал в точности, как далеко от него. Он обратился к Аленкеру, который плавал в этих морях с Бартоломеу Диашем, но Аленкер не смог ему помочь, хотя указанное им по догадке расстояние лишь на три лиги отличалось от действительного. Тогда Гама, сам принял решение - ибо нерешительность не была свойственна ему. Был взят курс на юго-юго-запад. К концу второго дня марсовый крикнул: «Земля слева!» И вот на глазах у всех стали вырисовываться желанные очертания того самого мыса, к которому Гама на своих кораблях так стремился почти пять месяцев. Хотя мыс был перед ними, противный ветер мешал обогнуть его, и только 22 ноября корабли обошли вокруг мыса и поплыли дальше вдоль побережья, минуя на своем пути залив Фолс-Бей.

Эта часть пути была суровым испытанием способностей Васко да Гамы как мастера мореплавания - ему пришлось иметь дело с неизвестными ветрами и течениями, с неожиданными свирепыми штормами южной части Атлантического океана. Он с честью выдержал испытание и завоевал уважение, восхищение и доверие офицеров и команды не только как моряк, но и как руководитель, отличающийся неисчерпаемой находчивостью, когда речь шла о том, как управлять кораблями и людьми.

Еще три дня плавания вдоль побережья привели путешественников к бухте, которой они дали название Сан-Браш , нынешняя бухта Моссел. Несомненно, это была та же гавань Пастухов, где Бартоломеу Диаш десять лет тому назад убил негра из арбалета. Когда четыре корабля вошли в залив, несколько десятков туземцев спустились к берегу, чтобы приветствовать прибывших. Более робкие остались на холмах, другие же подошли к самой воде. Были спущены шлюпки, и люди с кораблей, на этот раз вооруженные на случай внезапного нападения, отправились к берегу. Впереди шла шлюпка Гамы. Когда она подошла к берегу, он бросил неграм горсть маленьких бубенчиков. Схватив их, негры заплясали от восторга. После того как было найдено открытое место, где не угрожала опасность засады, командиры кораблей, как обычно, во главе с Гамой и под охраной людей, вооруженных арбалетами, высадились на берег. В этих местах водилось много слонов, и готтентоты, пришедшие встречать корабли, охотно отдавали португальцам браслеты из слоновой кости в обмен на красные шапки и бубенчики.

Спустя пару дней появились еще сотни две дикарей, гнавших перед собой волов, коров и овец. Шлюпки снова поплыли к берегу, и офицеры стали мечтать о пополнении своих сильно истощившихся запасов свежим мясом. Туземцы, вообще отличавшиеся беззаботностью, были настроены празднично, и некоторые из них захватили свои гора (туземные дудочки), на которых они тотчас же начали играть. Вскоре готтентоты образовали круг, и начались пляски. Диковинные готтентотские танцы Гаме очень понравились, и он настолько развеселился, что приказал трубачам на кораблях также заиграть. Вскоре он вернулся на «Сан-Гибриэл» и, увидев, что его люди тоже в праздничном настроении, велел музыкантам сыграть плясовую. Вся команда пустилась в пляс, и, к ее удивлению, сам Васко да Гама присоединился к танцующим . На какое-то время, были забыты всякие ранги, моряки предались веселью, сознавая, что они проявили отвагу и победили свирепый Атлантический океан, обогнув этот, как говорили легенды, чудовищно страшный Мыс. Когда танцы на берегу и на кораблях прекратились, офицеры вернулись на берег и выменяли на три браслета жирного черного быка. «Этого быка мы съели за обедом в воскресенье. Он был очень жирен, и его мясо было такое же вкусное, как и португальская говядина».

Дружеские отношения между туземцами и португальцами продолжались недолго. После того как был воздвигнут падран и установлен большой крест, сделанный из запасной мачты, корабли отплыли. Но не успели они выбраться из бухты, как Гама увидел, что пришли негры и, к его огорчению, уничтожили и памятник, и крест. Португальцы не оставляли у африканских народов дружественных чувств по отношению к себе.

Корабли плыли вдоль берега, жестокие бури чередовались с ясной погодой. 16 декабря флотилия миновала последний падран, поставленный Диашем, и вошла в воды, в которых до тех пор не бывал еще ни один португалец. После некоторых трудностей, возникших из-за течения Агульяш, флотилия поплыла дальше и к рождеству 1497 года прошла еще около семидесяти лиг вдоль невиданных еще португальцами берегов, лежащих за тем пунктом, где люди Диаша заставили его вернуться. Это была область, называющаяся теперь Натал, что по-португальски означает рождество. С 8 декабря корабли непрерывно находились в море, и воды осталось так мало, что люди получали для питья меньше, чем по пинте в день. Пищу готовили только на морской воде. Гама отдал приказ приблизиться к берегу, и 11 января суда бросили якорь у устья небольшой реки. Когда шлюпки подплыли к берегу, множество негров - мужчин и женщин - собралось на берегу чтобы приветствовать моряков. Это были представители группы племен банту, высокие, стройные, они резко отличались от низкорослых бушменов и готтентотов, встреченных португальцами ранее. Гама приказал Мартину Аффонсу, жившему в свое время в стране Конго, сойти на берег в сопровождении другого матроса и попытаться вступить в переговоры с одним из туземцев, видимо вождем. Оказалось, что Аффонсу и негр отлично понимают друг друга. Туземцы как будто были настроены дружелюбно, и Гама послал вождю в подарок куртку и красные шаровары (негры носили в основном только набедренные повязки), шапку и браслет. Аффонсу и его провожатый были приглашены в деревню. Вернувшись на следующее утро, Аффонсу рассказал обо всем виденном. Вождь надел красные шаровары и шапку и продефилировал мимо своих подданных, хлопавших в ладоши, приветствуя чужеземцев. Гостей разместили в хижине вождя и там угостили просяной кашей с цыпленком. В течение, всей ночи в хижину приходили мужчины и женщины, чтобы посмотреть на них. Утром гости возвращались к своим кораблям, сопровождаемые двумя туземцами, которые несли домашних птиц в подарок командующему. Но когда они подошли к берегу, вокруг, них собрались целые сотни туземцев. Аффонсу рассказал, что страна густо населена. Население занимается сельским хозяйством, живет в соломенных хижинах. Туземцы пользуются большими луками, а их стрелы и копья имеют железные наконечники. Они носят медные браслеты на руках и ногах и медные украшения в волосах. У некоторых мужчин - кинжалы с ножнами из слоновой кости. Аффонсу также рассказал, что туземцы носят кувшинами морскую воду в деревню и выпаривают из нее соль в особых ямах.

В память о дружелюбии туземцев Гама назвал эту страну Терра-да-Боа-Женти (Страна Добрых Людей), а поскольку население так широко пользовалось медью, небольшая река была названа Медной рекой. Туземцы до конца оставались дружелюбными и даже помогали морякам таскать на корабли бочки с водой. Но прежде чем все бочки были наполнены, подул попутный ветер, и Гама, воспользовавшись этим, покинул своих гостеприимных знакомцев.

25 января суда вошли в устье реки Келимане . Здесь моряки снова встретили туземцев, хорошо принявших португальцев. Они также были из группы племен банту и тоже носили только набедренные повязки, как мужчины, так и женщины. Автор «Рутейру» нашел, что молодые женщины parecem bem (миловидны), даже несмотря на то, что губы их были проткнуты в трех местах и в отверстия были вдеты куски крученого олова. В своих челноках эти добрые люди привозили к кораблям плоды земли, которую они обрабатывали, и помогали команде запастись свежей водой.

Через несколько дней после того, как флотилия встала на якорь, два вождя приплыли на лодках вниз по течению реки из более отдаленных деревень, чтобы взглянуть на пришельцев, весть о прибытии которых быстро распространилась по «телеграфу» джунглей. Хотя эти вожди держались отчужденно и смотрели с пренебрежением на подарки, их прибытие имело большое значение для Гамы. Он заметил, что один из них носил шапку с вышитой шелком каймой, а на другом был головной убор из зеленого атласа. Более того, один из их помощников дал понять португальцам - в основном жестами, - что он из далекой страны и видел уже большие корабли, похожие на португальские. Как шелк, так и рассказ помощника вождя очень обрадовали Гаму, ибо после обхода мыса Доброй Надежды это были первые надежные признаки, указывавшие на то, что он, наконец, приближается к Индии и что торговцы с Востока посещали африканский берег, у которого он сейчас стоял на якоре.

Вожди приказали построить на берегу реки, совсем близко от места стоянки судов, травяные хижины и оставались там около недели, пытаясь продать португальцам материю с красными узорами. После этого они в своих выдолбленных челноках ушли вверх по реке. Флотилия стояла в устье реки тридцать два дня, занимаясь починкой сломавшейся мачты на «Сан-Рафаэле», запасаясь водой и ремонтируя суда, днища которых погнили и стали давать течь в результате долгой борьбы со штормами и штилем в Атлантическом океане.

Каждый корабль разгружали, отводили вверх по течению реки и перетягивали на мелкое место. Все предметы в трюме передвигались к одному, борту, и корабль накренялся. Затем команда с помощью талей и канатов еще больше накреняла корабль, так что один бок полностью оголялся, вплоть до киля. Над оголившейся стороной строили леса, и моряки начинали соскабливать, наросты водорослей и ракушек. Потом варили смолу в котле, заново законопачивали швы - конопатью со смолой и маслом - и красили корпус. Проделав все это на одном боку, судно накреняли в другую сторону, и все повторялось в том же порядке. После этого судно снова ставили в нормальное положение, снимали с мели, тщательно вычищали корпус внутри и снаружи, снова нагружали и оснащали, заменяя старый, изношенный рангоут в такелаж новыми из комплектов, захваченных для этой цели из Лиссабона.

Пока шла работа на судах, среди команды вспыхнула цинга, вызванная, как мы знаем теперь, недостатком некоторых витаминов в пище . Очевидно, флот не смог получить достаточно свежих овощей и фруктов у туземцев, встреченных во время остановок у африканского побережья. Эта ужасная болезнь была известна и раньше. Она были описана врачами и мореплавателями еще в очень давние времена. Пожалуй, самое яркое описание болезни и странного способа ее лечения принадлежит Жану Моке , который в 1601 году плавал в Африку, в Ост-Индию и Вест - Индию. Вот что он писал:

«Я болел этой мучительной и опасной болезнью «лованд», которую португальцы называют «бербер», а голландцы «скорбут». Она загноила мои десны из которых шла черная зловонная кровь. Коленные суставы так распухли, что я не мог расслабить мускулы. Мои бедра и голени почернели и имели гангренозный вид. Каждый день я был вынужден делать разрезы ножом, чтобы дать выход этой черной гнилой крови. Я также разрезал себе десны, которые стали синевато-багровыми и разрастались так, что покрывали зубы. Каждый день я поднимался на палубу, подходил к борту, держась за веревки, и осматривал себя в небольшое зеркальце, чтобы выяснить, где нужно резать. После среза омертвевшего мяса обильно стекала черная кровь, я полоскал рот и зубы своей мочой, сильно натирая их при этом. Но, несмотря на такую, процедуру, [десны] по-прежнему распухали каждый день и иногда становились даже хуже, чем накануне. К несчастью, я не мог есть и мне приходилось глотать пищу, не разжевывая, ибо жевание причиняло мне нестерпимые страдания. Наши ЛЮДИ ежедневно умирали от этой ужасной болезни, и мы постоянно видели, как в море бросают трупы, по три-четыре зараз. Большей частью эти люди умирали, не получая никакой помощи, испуская дух за каким-нибудь ящиком. Их глаза и ступни объедали крысы. Других находили на койках мертвыми из-за потери крови. От того, что они [в нестерпимой боли] двигали руками, [разрезанная] вена снова вскрывалась, и кровь вновь начинала течь. В результате люди впадали в глубокое лихорадочное оцепенение и умирали в одиночестве без всякой помощи. Всюду раздавались только громкие жалобы на жажду и на сухоту в горле. Дело в том, что очень часто, получив свой паек воды, составлявший от полпинты до кварты, они ставили его где-нибудь поблизости, чтобы по мере надобности утолять жажду, а их товарищи - и те, что были рядом, и те, что подальше, - приходили и похищали эту ничтожную долю воды, когда те спали или поворачивались спиной. В межпалубных помещениях и других темных местах, поймав кого-нибудь с поличным, люди нападали на него и дрались, не видя своего противника, и так очень часто больные, лишенные подобным образом необходимых им нескольких капель воды, умирали в тяжелых мучениях. Никто не хотел отдать хотя бы немного воды, чтобы спасти человеческую жизнь, ни отец сыну, ни брат брату, желание сохранить жизнь и жажда были настолько велики, что каждый думал только о себе. Часто и меня обкрадывали, лишая моей порции [воды], но я утешался, видя многих других, попавших в такую же беду. Опасаясь воров, я боялся спать слишком крепко и прятал воду в такое место, где ее трудно было достать без того, чтобы не толкнуть меня. Среди нас царило величайшее замешательство и хаос, какие только можно представить, так как здесь скопилось множество больных всех рангов и положений; то тут, то там кого-нибудь тошнило, и они изрыгали блевотину друг на друга. Со всех сторон раздавались стоны людей, изнемогавших от жажды, голода и боли, проклинавших тот час, когда они вступили на корабль, и призывавших проклятия даже на головы своих отцов и матерей. Они производили впечатление умалишенных.»

Те же симптомы описаны в рассказах об экспедиции Васко да Гамы, и один из авторов сообщает, что командующий приказывал своим людям пользоваться тем же лекарством, какое упоминал Моке.

Вспышка цинги еще раз показала добрый, чуткий характер брата Васко, Паулу. Первый раз мы имели возможность убедиться в этом, когда он вступился за Аффонсу Вилозу, просившего разрешения посмотреть бушменскую деревню. В одном из первых описаний экспедиции отмечается, что болезнь и смертность «приняли бы значительно большие размеры, если бы не доброта Паулу да Гамы. Ночью и днем он обходил больных, утешал их и оказывал им помощь. Более того, для облегчения болезни он великодушно делился [с людьми] всем тем, что он взял, с собой для личного пользования.»

Очевидно, кое-какие свежие и целебные продукты были получены путем обмена у туземцев, так как цинга, в конце концов, исчезла. Пока суда были у Келимане - которую португальцы назвали рекой Добрых Предзнаменований за то, что она обещала, наконец, приближение к цели, - с Васко да Гамой произошел несчастный случай, едва не стоивший ему жизни. Он должен был обсудить какой-то вопрос со своим братом и отправился на шлюпке к «Сан-Рафаэлу». Гама вел разговор со шлюпки, держась, как и гребцы, за якорные цепи. Его брат Паулу в это время стоял на палубе, наклонившись через борт своего корабля. «Неожиданно вода под шлюпкой так быстро опустилась, что вырвала ее из-под находившихся в ней людей. Он [Васко] и его моряки спаслись только благодаря тому, что ухватились за цепи и повисли на них, пока они [команда] не пришли им на помощь».

Наконец ремонт, замена снастей и заготовка дров, воды и свежих продуктов были закончены. Был установлен падран, получивший название «Сан-Рафаэл», по имени судна, привезшего его из Португалии . 24 февраля 1498 года, когда был закончен ремонт и Гама был удовлетворен его результатами, корабли снялись с якоря и подняли паруса. Произошла еще одна заминка, на несколько часов задержавшая флотилию. Судно Паулу да Гамы село на песчаную мель и не могло двинуться дальше, пока прилив не снял его. После этого все четыре корабля вышли из гавани.

Васко да Гама, стремясь выполнить приказ короля - найти морской путь в Индию, никогда не подозревал, что, покидая южноафриканские воды, он и его повелитель отбрасывают золотую возможность предъявить свои притязания и занять страну с климатом, превосходно приспособленным для европейской колонизации, богатую, плодородными землями и ископаемыми, страну, которой было суждено стать одним из центров распространения европейской цивилизации и культуры.

Корабли продолжали свой путь на северо-восток и прошли более трехсот миль через Мозамбикский пролив (между Африкой и Мадагаскаром), держась подальше от берега, останавливаясь по ночам, чтобы избежать островков и мелей у этих мест, не нанесенных на карты. Утром, в пятницу 2 марта, с кораблей увидели остров Мозамбик, находящийся у северного конца пролива. Флотилия медленно вошла в гавань. Судно Николау Коэлью, как обычно, шло впереди, но натолкнулось на мель и сломало румпель. К счастью, Коэлью удалось снять корабль с мели, вывести его на более глубокое место, и вместе с другими тремя судами корабль Коэлью бросил свой якорь недалеко от города. Пока выбирали место для стоянки, множество лодок окружило корабль, а другие отчаливали от берега. В них были люди игравшие приветственную мелодию на своих анафилах , полагая, что вновь прибывшие - такие же мусульмане, как они сами. Разубеждать их в этом португальцы не стали.

С прибытием на остров Мозамбик Гама миновал побережье Восточной Африки, населенное дикими племенами, и вошел в полосу побережья, контролируемую мусульманами - чистокровными арабами, метисами арабо-негритянского происхождения и обращенными в ислам туземцами. До этого они имели дело с простым негритянским обществом, состоявшим из небольших племен с едва развитой социальной организацией, слабо или вообще не связанных между собой и совершенно неспособных оказать объединенное сопротивление более высокой дисциплине и вооружению европейцев. Но теперь они вступили в район с совершенно иной политической и социальной организацией, район, приобщившийся до некоторой степени к мусульманской культуре, которая в тот период не уступала португальской. Арабы на протяжении нескольких веков оседали здесь на побережье и проникали вглубь страны. Каждый год с декабря по февраль дул северо-восточный муссон, а с апреля до сентября - юго-юго-западный. Эта постоянная смена ветров делала приход кораблей в Восточную Африку из Аравии, Персии и Индии просто неизбежным. Купцы знали, что зимой они могут плыть к восточному побережью Африки, а весной попутный ветер снова приведет их на родину . Возможно, что это движение началось, по крайней мере, со стороны Индии, еще в VI веке до нашей эры ; полагают также, что еще тогда индийские путешественники завезли в Африку кокосовую пальму.

Обмен продуктами превратился в оживленную торговлю различными товарами, в том числе рабами-неграми, и за много столетий до прибытия кораблей Гамы в воды Восточной Африки арабы контролировали всю торговлю в этом районе и были безраздельными хозяевами Индийского океана. Они перевозили товары, которыми торговали между собой Индия, Персия, Малайя, Юго-Восточная Азия (East Indies), Китай, Аравия и Африка, от них зависели не только эти страны, но и Европа, так как они доставляли товары с Востока в Александрию и другие торговые центры, откуда суда итальянских городов переправляли их уже к месту назначения. По мере дальнейшего развития торговли создавались фактории и торговые пункты, а вокруг них возникали города. Они были населены отчасти торговцами и их агентами, отчасти туземцами с побережья - рабами или слугами, составлявшими низший класс населения и обеспечивавшими эти поселения рабочей силой. Хотя большинство арабов не намеревалось навсегда оставаться в восточноафриканских городах, однако многие из них селились там и брали себе туземных жен и наложниц. От них происходит смешанная группа, которую первые португальские путешественники называли «дубленокожими», «краснокожими» или «красновато-коричневыми». Это смешанное население постепенно пополнялось беженцами из азиатских и африканских стран в результате войн, междоусобиц и захватов.

Арабы привезли туда религию, язык и обычаи своей родины, которые были усвоены - зачастую, правда, в выхолощенной и извращенной форме - и стали преобладающими в торговых поселениях. Эти поселения политически не подчинялись метрополиям, а были независимыми городами-государствами. Среди них не было политического единства или господства одного государства над остальными. Иногда один город какое-то время господствовал над несколькими другими, но никогда не было создано сколько-нибудь тесно объединенной федерации, которая могла бы оказать сопротивление вторжению или захвату. Именно эта роковая политическая слабость создала благоприятную почву для завоевания побережья Восточной Африки в XVI веке португальцами.

Включение мусульман в восточноафриканскую торговлю и рост их городов отнюдь не были результатом завоевания. Невоинственных и разделенных на мелкие племена туземцев легко было подчинить. И, действительно, они, насколько известно, без сопротивления подчинились арабской оккупации. Проникновение на побережье и вглубь страны постепенно расширялось с появлением большой группы метисов. Они, естественно, без труда переходили с места на место по населенному неграми побережью, проникая в глубинные области. Простые идеи ислама были близки племенам, с которыми эти люди соприкасались, и религия пророка глубоко проникла на Черный материк, являясь и по сей день господствующей неязыческой религией негров. В отличие от высших классов и вновь прибывших поселенцев, метисы в основном пользовались суахили - языком, распространенным в Восточной Африке, который казался им проще и легче. В этот язык проникли арабские слова и выражения, и этот гибридный суахили является в. настоящее время lingua franca Восточной Африки. Так как торговля была основным занятием арабских поселенцев и приезжих в восточноафриканских городах, внутренняя часть страны их не интересовала и там торговых пунктов было сравнительно мало. Исключение составляли пути, по которым переправляли рабов.

Институт рабства существовал в Восточной Африке уже много веков и был развит и возведен в систему арабами вскоре после их появления в этих краях. Они брали рабов из более отдаленных районов, и самыми бессердечными и жестокими работорговцами были метисы и сами туземцы . Они не останавливались ни перед какими жестокостями, набирая рабов в караваны, которые заканчивали свой трагический и ужасный путь в прибрежных арабских городах. Невозможно хотя бы приблизительно подсчитать, сколько африканских туземцев было погружено оттуда на суда. Большинство из них доставлялось в Аравию, Турцию и Персию. Еще в 1853 году одну треть жителей арабского государства Оман составляли рабы, и те из нас, кто бывал в государствах Южной Аравии, могут подтвердить, что многие жители этих стран имеют характерные негроидные черты лица. У мусульманского государя Гауры, царствовавшего в Индии (1459-1474), было восемь тысяч негров-рабов. Помимо торговли обычными рабами, широкое распространение получила варварская практика кастрации и продажи евнухов. Много веков подряд непрерывный поток этих беспомощных, жестоко изуродованных существ шел через океан во все дворцы и гаремы мусульманских стран Северной Африки, Египта и Азии, наполняя сундуки купцов золотом. В самом деле, несмотря на потерю в результате жестокой операции огромного числа красивых рабов, этот вид торговли был самым прибыльным: делом на восточном побережье Африки и в восточных морях.

Большинство арабских жителей побережья были посредниками. Здесь не было фактически никакого ремесла, за исключением ткачества и производства железных изделий. Не было здесь также и излишков сельскохозяйственных продуктов, идущих на продажу; только в некоторых местах занимались продажей кокосовых орехов и кокосового масла. Из Восточной Африки вывозили рабов, слоновую кость, золото и серую амбру. Взамен арабы импортировали из Индии, Персии и Аравии ткани, металлические изделия, бусы и другие готовые изделия, которые могли найти сбыт у туземцев. Арабы, по-видимому, никогда не решались заплывать на своих непрочных судах на юг дальше города Софала. Полагают, что они боялись быстрых течений этого района. По этой причине Гама не встречал арабских торговцев и арабских судов у побережья, пока его корабли пролагали сюда путь на север от мыса Доброй Надежды. Важно отметить, что, несмотря на бессилие разобщенных здесь-арабских поселений перед более могущественными португальцами, эти арабы были представителями религии, соперничающей с христианами, и в своей вражде к христианам той эпохи они были: не менее фанатичны, чем португальцы в своей ненависти и презрении ко всем, кто исповедовал ислам.

Борьба Гамы со злыми силами моря и невежественными дикарями южного побережья на этот раз пока закончилась. Появился: новый, более опасный противник - цивилизованные и полуцивилизованные народы восточного побережья. Столкнувшись с этим противником, Гама начал проявлять некоторые свои слабости - горячность, неистовость характера, недостаток такта и рассудительности и бессмысленную жестокость. Эти слабости вредили репутации его страны как в Африке, так и в Азии, и заложили основу для подозрений, недоверия и страха, следовавших попятам его преемников на протяжении веков.

Жители Мозамбика резко отличались от тех голых дикарей, которых португальцы встретили во время предыдущих высадок на побережье. Цвет их кожи был значительно светлее, чем у негров, и говорили они на испорченном арабском языке. Они обычно носили плавно ниспадающее одеяние из белого или полосатого льняного полотна или хлопчатобумажной ткани и головной убор из бумажной или шелковой ткани. Мозамбик был оживленным торговым центром. Туда приходили корабли из Индии, Персии, Аравии и из различных восточноафриканских городов. В порту было много иностранных судов, грузивших и разгружавших гвоздику, перец, имбирь, золото, серебро, жемчуг и драгоценные камеи. Гама вызвал Фернана Мартинша, знавшего арабский язык, и через него получил ценные сведения относительно происхождения этих товаров, ибо в этом месте ни один из них не производился. Разумеется, ему не раз приходилось слышать всякие небылицы о вещах, которыми он интересовался, вроде следующих: «Все драгоценные камни, жемчугами пряности имелись тут в таком количестве, что их не нужно покупать, а можно было просто собирать в корзины». Он также получил сведения о народе, населяющем местность, прилегающую к острову. Это были «язычники, подобные зверям, дикие и совсем нагие, если не считать куска бумажной материи на бедрах, тела же их были обмазаны красной глиной». Туземцы этих племен носили в губах украшения из раковин, костей и небольших камешков. Туземцев можно было также встретить у берега в их выдолбленных челноках или в городе я его окрестностях.

Гама и его люди с большим интересом рассматривали четыре довольно больших арабских «доу» (одномачтовые суда), стоявших в гавани. Они имели палубы, а их паруса были из пальмовой рогожи. Португальцев больше всего удивило, что у этих судов не было ни одного гвоздя и доски были скреплены кокосовым волокном . Офицеры этих судов были опытными мореплавателями и пользовались компасами, квадрантами и картами, по всей вероятности, более точными, чем португальские. Возможно, что именно у мозамбикских арабов, Гама научился строить деревянные резервуары под палубой для хранения воды.

В Мозамбике португальцы впервые увидели кокосовые пальмы. Автор «Рутейру» писал: «Пальмы этой страны дают плоды, размером с дыню. Их ядро съедобно и по вкусу напоминает обыкновенный орех; в изобилии имеются у них также огурцы и дыни, которые они приносили нам на обмен».

В тот день, когда флотилия вошла в гавань, местный шейх нанес визит судну Коэлью. Корреа пишет об этом: «Он прибыл в двух связанных лодках, над которыми для защиты от солнца была устроена из циновок крыша, держащаяся на шестах, скрепленных поперечными планками. В лодках находилось десять мавров, а сам шейх сидел на низком круглом табурете, на подушке, покрытой шелковой материей. Он был темнокожий, хорошо сложен и имел приятную наружность. Одет он был в арабскую бархатную плиссированную куртку и в голубой плащ, доходивший до колен, отделанный тесьмой, и шитый золотом. Его шаровары были из белой материи и доходили до лодыжек. Остальная часть тела была обнажена. Талия поверх плаща была перехвачена шелковым кушаком, в который был продет отделанный серебром кинжал. В руке у него был меч, отделанный серебром. На голове он носил темную, плотно прилегавшую шапочку из мекканского бархата и разноцветный шелковый тюрбан, расшитый тесьмой и золотой бахромой.»

Хотя Корреа не присутствовал при этом событии, описание костюма тех мест и того периода правильно. И этому пышно разряженному вождю Коэлью преподнес в дар красный колпак! Важный шейх, полагая, что чужестранцы - мусульмане, как и он сам, с достоинством преподнес Коэлью свои черные четки, дабы тот мог пользоваться ими, когда произносил свои молитвы, и попросил, чтобы его доставили на берег в корабельной шлюпке. Он пригласил сопровождавших его португальцев зайти в его дом, где он угостил их прохладительными напитками, а когда они стали отъезжать, он передал им для Николау Коэлью кувшин с финиковым вареньем, приготовленным с гвоздикой и тмином. После этого шейх несколько раз навещал командующего и обедал с ним. Гама совершил ту же ошибку, что и Коэлью, предлагая шейху разный хлам, вроде шляп, платьев и коралловых нитей. Возможно, у Гамы не было ничего более ценного, что можно было бы предложить, ибо, как уже упоминалось выше, вещи в кладовых кораблей были достаточно хороши для невежественных дикарей, но не годились для обмена подарками с цивилизованными сановниками. Как бы то ни было, шейх «был так горд, что отнесся с презрением ко всему, что мы ему предлагали, и просил алую ткань. Мы не везли с собой такой ткани, но все, что у нас нашлось, мы отдали ему».

Тем временем офицеры собирали всевозможные сведения об Индии и стране священника Иоанна. Собранные сведения оказались в основном неточными или ложными. Им сказали, что земля священника Иоанна находится поблизости, «что он владеет множеством городов на берегу моря и что их жители - богатые купцы, имеющие большие суда». Португальцам также довелось увидеть двух туземных христиан, взятых в плен в Индии, которых привезли на «Сан-Габриэл» для показа. Как только пленники обнаружили на носу судна раскрашенную статую святого Габриэла, они опустились перед ней на колени. Когда мусульмане увидели, что Гама с удовольствием беседовал с презренными пленниками, они поняли, что португальцы - такие же христиане, и поспешили к берегу. Пленников они потащили с собой; ни Гаме, ни его людям не было разрешено вступить с ними в контакт.

Между тем приближалось время, когда флотилия должна была продолжить свое плавание. Гама пригласил правителя острова отобедать на борту корабля. Шейх ничем не дал понять, что ему теперь известно, что португальцы - ненавистные и презренные христиане. Он принял приглашение. После того как был подан прекрасный обед, Гама, еще раньше говоривший шейху, что ищет путь в Индию, спросил, может ли он получить двух лоцманов, которые помогли бы ему в пути. Шейх с готовностью согласился, отметив лишь, что условия найма должны быть приемлемы для этих двух людей. Когда лоцманы явились, Гама предложил каждому из них по тридцать золотых матикал и в виде задатка - две марлоты , но поставил условием, что с того дня, как они будут получать плату, в случае, если они захотят высадиться на берег, один из них должен всегда оставаться на судне. «Они согласились, но настаивали на том, чтобы деньги и марлоты были им выданы сразу же, так как в противном случае они не поедут, ибо должны оставить их [деньги] своим женам на пропитание». Деньги и подарки были им немедленно вручены, но, предъявляя свои условия, Гама ясно дал понять, что он не особенно доверяет людям, с которыми заключает сделку.

Шли дни, и напряженность отношений, качавшая проявляться, когда стали просачиваться сведения, что флотилия в действительности представляет собой экспедицию христиан, все усиливалась, и дело дошло до открытых столкновений между жителями города и моряками, посылавшимися на берег за топливом и водой. Гама старался избежать, насколько это было возможно, подобных конфликтов, но так как он сам до этого намеренно эксплуатировал уверенность населения Мозамбика в том, что он и его люди магометане, то теперь он только пожинал плоды собственного обмана. В силу того, что число боеспособных моряков значительно сократилось из-за большой смертности от цинги и других болезней, а также потому, что на кораблях было много больных, командующий решил не подвергаться риску массового нападения.

Вечером, в субботу 10 марта, флотилия получила приказ отойти от города к небольшому острову (Сан-Жоржи), лежащему в заливе, на расстоянии около одной лиги от Мозамбика в сторону моря. Здесь 11 марта была отслужена месса; те, кто пожелал воспользоваться этой благоприятной возможностью, исповедались и причастились. Сразу же после церковной службы командам было приказано возвратиться на суда. Еще до этого один из туземных лоцманов ускользнул на берег во время ссоры между матросами и людьми шейха и не вернулся. Взяв две лодки с матросами, Гама отправился разыскивать его; вторая лодка шла под командой Коэлью. Как только шлюпки двинулись к городу, от берега сразу же метнулись пять или шесть арабских лодок, наполненных людьми, вооруженными луками с очень длинными стрелами и щитами. Гама поспешно схватил второго туземного лоцмана, которого он взял с собой в лодку, и, крепко держа его, приказал матросам открыть огонь по приближающимся арабам. Паулу да Гама, оставшийся на «Берриу», чтобы оказать помощь в случае схватки, как только заслышал выстрелы, устремился на арабов со своим судном, которое стояло наготове с распущенными парусами. Завидев его приближение, арабы, уже начавшие отступать под натиском Гамы, пришли в полное смятение. Прежде чем корабль Паулу подошел на расстояние выстрела, они успели на своих лодках добраться до берега. Гама и его люди, разъяренные, поплыли обратно к своим судам; «Берриу» развернулся и вся флотилия взяла курс вдоль побережья. Флотилия успела запастись большим количеством дров, овощей, домашней птицы, коз и голубей - все это за несколько ниток желтых стеклянных бус. Запаслись и водой, но ее не могло хватить надолго. Командующий вздохнул с облегчением, избежав положения, которое при его поредевшей команде и множестве больных матросов скоро могло оказаться безнадежным. Однако он слишком рано поздравлял себя.

Ко вторнику 13 марта, когда флотилия продвинулась всего только на двадцать лиг, ветер стих, и в течение двух дней корабли стояли неподвижно. При заходе солнца 14 марта Гама приказал судам отойти подальше от берега, чтобы попытаться поймать попутный ветер. Однако вместо этого они были подхвачены противным течением и к утру были снесены несколько южнее их прежней стоянки у Мозамбика. Они поспешно бросили якорь близ того острова, где служили мессу, и простояли там восемь дней в ожидании попутного ветра. Когда они вновь появились около Мозамбика, шейх, преследуя свои цели, прислал одного араба (он носил звание шерифа, то есть потомка Магомета, но, очевидно, далеко не был праведником, так как о нем специально упоминается, что «он был большим пьяницей») сообщить, что он желает мира с европейцами и хочет быть их другом; тем не менее шейх ни в чем им не помог.

В результате длительной задержки запасы воды на кораблях стали истощаться и вдобавок она испортилась. Так как на острове воды не было, то, чтобы достать ее, необходимо было еще раз высадиться на берег возле города. Лоцман, находившийся под стражей, обещал провести португальцев к такому месту, где можно было бы, не подвергаясь опасности, достать воду. Гама и Коэлью. повели корабельные лодки к берегу, но лоцман, который, вероятно, стремился лишь к тому, чтобы сбежать, не выполнив своих обещаний, то ли умышленно, то ли по собственному незнанию водил их в темноте взад и вперед и никак не мог найти пресную воду. Когда взошло солнце, лодки вернулись к кораблям с пустыми, бочками. На следующий вечер тот же отряд вместе с лоцманом снова отправился на поиски. Когда, наконец, нашли воду, к берегу сбежалось человек двадцать из людей шейха, вооруженные ассагаями , и, угрожающе размахивая своим оружием, приказали морякам убираться прочь. Но так как вода была совершенно необходима, Гама без колебания приказал трем матросам стрелять из бомбард, после чего люди на берегу пустились бежать в лес, а Гама с командой высадились на берег и наполнили бочки. По возвращении на корабли Жуан да Коимбра, кормчий «Сан-Рафаэла», обнаружил, что сбежал раб-негр, которого он вез с собй из Португалии.

До воскресенья 24 марта время прошло без особых событий. Рано утром этого дня от берега отчалила лодка и направилась к кораблю Гамы. Находившиеся в ней с угрозами кричали, что если португальцы попробуют еще раз отправиться за водой, их встретят так, что им это вряд ли придется по вкусу. Это была именно такая угроза, которая нужна была, чтобы вызвать неистовую ярость Васко да Гамы; и он действительно решил тотчас же показать арабам, что поступит так как пожелает, и не потерпит с их стороны никаких сумасбродств. Приказано было спустить на воду все лодки, посадив в них вооруженных людей с бомбардами. Матросы налегли на весла, и скоро лодки подошли близко к берегу. Здесь португальцы обнаружили, что арабы воздвигли грубо сколоченный из досок палисад, перед которым собралось множество людей, вооруженных ассагаями, мечами, луками и пращами. Как только шлюпки приблизились, на них посыпался град камней из пращей; но несколько выстрелов из бомбард обратили арабов в бегство, и они бросились искать убежища за своей деревянной крепостью. Однако она не могла служить защитой от каменных ядер, выбрасываемых бомбардами, которые вели обстрел в течение трех часов. За это время был убит один туземец на берегу и один - за палисадом. «Затем, добавляет автор «Рутейру», - когда нам это надоело, мы отправились обедать на корабли». После обеда Гама решил провести небольшую операцию, чтобы захватить несколько пленных в качестве заложников, которых он мог бы обменять на двух пленных индийских христиан и сбежавшего от Коимбры раба-негра. Отправленные с этой целью португальцы увидели плывущие к материку лодки и челноки, в которых, захватив имущество, жители покидали город: они боялись нападения на него страшных белых людей. Паулу да Гама захватил один челнок с четырьмя неграми и два других, один из которых был нагружен вещами, принадлежавшими шерифу. (Эти два челнока были захвачены после того, как они сели на мель и были брошены.) Негры были взяты на борт судна Гамы. Из захваченного имущества Гама оставил себе только несколько экземпляров Корана, чтобы показать его по возвращении в Португалию королю Мануэлу, а все остальное - красивые ткани, корзины, ароматические вещества и т. п. - роздал как военную добычу своим офицерам и матросам.

На следующий день еще несколько бочек были наполнены водой и доставлены без всяких помех на суда, так как жители боялись выходить из домов. После того как флотилия запаслась необходимым ей количеством воды, Гама, на всякий случай приказал перед отплытием сделать по городу еще несколько выстрелов из бомбард. Во вторник 27 марта корабли вновь отплыли к острову Сан-Жоржи, где простояли три дня «в надежде, что господь ниспошлет попутный ветер» . Ветер - довольно слабый - подул 28 марта, но 31 марта, после того как суда продвинулись всего на двадцать лиг вдоль побережья, он снова утих, и только после того, как их вновь подхватило противное течение и снесло обратно, корабли получили возможность медленно продолжать свой путь. Арабский лоцман оказался очень тяжелым человеком, и Гама не тратил на него зря времени. Когда флот проходил мимо небольших островков, расположенных напротив пологого берега, лоцман солгал, сказав, что это не островки, а часть берега. Гама привязал его к мачте, «высек с величайшей жестокостью» и назвал один из этих островов Илья-ду-Асоутаду («Остров Высеченного») - название, под которым он был занесен на карты начала XVI столетия. Плывя вдоль мозамбикского берега, Гама захватил небольшой туземный замбук , в котором находились старый араб и два негра. С целью получить сведения о городах побережья и об Индии, Гама «тотчас же подверг араба пытке, чтобы получить ответы на вопросы». Не приходится удивляться, что подобным обращением с невинными людьми, случайно встретившимися на его пути, Васко да Гама заложил основу той передаваемой из поколения в поколение ненависти, которую питают жители Африки к португальцам. Ни угрызения совести, ни соображения, диктуемые долгом чести, никогда не служили помехой в его упрямой, даже, можно сказать, свирепой решимости идти к своей цели.

Share this post


Link to post
Share on other sites

В субботу 7 апреля 1498 года флотилия подошла к Момбасе, прекраснейшей гавани на всем восточном побережье Африки. Вид на город с кораблей вызвал у уставших от долгого плавания португальских моряков тоску по родине. Город был построен на склоне каменистого полуострова, выдававшегося в море.

«Окна и террасы его выбеленных каменных домов такие же, как на Полуострове [Пиренейском], и он так прекрасен, что наши люди чувствовали, будто они прибыли в какую-нибудь часть своего королевства [Португалии]. И хотя все были очарованы этим видением, Васко да Гама не разрешил лоцману ввести суда в гавань, как тот хотел, потому что уже подозревал его, и бросил якорь в открытом море».

Правитель Момбасы, несомненно, был уже информирован о приключившихся вдоль побережья злосчастных инцидентах или гонцами, прибывшими по суше, или каким-нибудь судном, так как, едва португальские корабли показались на горизонте, их вышла встречать завра [то же, что и доу]. Несколько арабов взобрались по трапу на палубу «Сан-Габриэла» и спросили Гаму, откуда он прибыл, кто он и чего он ищет. Гама через Аффонсу Мартинша сказал им, что хочет получить провизию. Подозревая предательство, он приказал поднять и полностью вооружить всех больных в трюмах, как и всех здоровых . Когда посланцы покинули судно со всевозможными, чересчур торжественными заявлениями о дружбе и с обещаниями о помощи, Гама стал опасаться вероломства больше, чем когда-либо, и установил на всех кораблях ночные караулы. В полночь к «Сан-Габриэлу» тихо подошла завра с сотней вооруженных людей. Когда они начали перелезать через борт, Гама остановил их и разрешил подняться на судно только нескольким. Через некоторое время и эти последние отплыли. Было очевидно, что момбасцы произвели разведку, чтобы установить, насколько португальцы бдительны.

Шейх Момбасы продолжал проявлять двуличность и прислал Гаме подарки: «овцу, множество апельсинов, лимонов и сахарного тростника, а также перстень, как залог безопасности, передав, что если он пожелает войти в гавань, шейх снабдит корабли всем необходимым». Гама вновь совершил серьезную ошибку в своих отношениях с арабами побережья. Его ответные дары взамен полученного продовольствия состояли всего-навсего из жалкой нитки коралловых бус. Вместо того чтобы послать с этим ничтожным подарком кого-либо из своих офицеров, он послал двух осужденных преступников из числа тех, которых вез с собой. Несмотря на это грубое нарушение всех правил приличия, посланные им люди были приняты весьма гостеприимно. Им показали весь город и, когда они собрались возвращаться на корабль, вручили образцы гвоздики, перца и зерна - всем этим шейх мог снабдить командующего.

Когда на следующее утро корабли медленно входили в гавань, беспорядок, возникший в результате легкого столкновения двух судов, дал нескольким арабам, находившимся на кораблях, возможность спрыгнуть за борт в плывущую рядом завру; и в тот же момент два мошенника-лоцмана, нанятые в Мозамбике, нырнули в воду, поплыли к завре и таким образом сбежали. Гама впал в страшную ярость, и в ту же ночь к нему приволокли двух из тех четырех людей (неизвестно, арабов или негров), которых Паулу да Гама захватил в челноке у Мозамбика. Он потребовал, чтобы они рассказали ему все, что они знают о заговоре момбасцев против него. Бедняги уверяли, что ничего не знают. Плотно сжав губы и прищурив глаза, Гама повторил свое требование. Они упорно, утверждали, что ничего не знают. Тогда Гама повернулся К офицеру и промолвил: «О pingo!» («Капли!»). Разведен огонь, на него поставлен таз, в таз налиты масло и смола. Вскоре смесь запузырилась и закипела, издавая запах дегтя. Двое несчастных были обнажены, а их руки связали так крепко, что они не могли шевельнуться. Один из матросов зачерпнул ковш кипящей жидкости и встал рядом с Гамой. После третьего отказа пленников Гама кивнул головой. Матрос выступил вперед и медленно, сосредоточенно начал лить кипящее масло, каплю за каплей, на гладкую обнаженную кожу сначала одному, потом другому. Они корчились, громко кричали и стонали. Ковш опустел, кожа покрылась страшными волдырями и разъедающими ожогами. Гама ждал в гробовом молчании. Затем тот и другой признались. Они слышали от людей шейха, которые приходили на судно, что тот намерен заманить корабли в гавань, а «затем напасть на португальцев, когда они забудут осторожность, и отомстить за то зло, которое Гама и его люди совершили в Мозамбике». Эти показания, данные стонущими пытаемыми людьми, были недостаточны для Гамы. Он снова кивнул головой, ковш снова погрузился в таз, и снова жгучая жидкость, капля за каплей, полилась на истязуемых. Один из них не смог больше вынести муки и, раздираемый болью, отчаянным усилием вырвался из рук своих палачей, подбежал к борту, и, хотя руки его были связаны, прыгнул в воду. Гама, видя, что он не сможет выпытать больше ничего и у второго, приказал убрать его прочь. Тому также удалось освободиться и уплыть на берег под покровом темноты.

Наступила ночь, и Гама опять привел корабли в состояние боевой готовности на случай неожиданного нападения. Около полуночи два челнока, полные туземцев, бесшумно подошли близко к флотилии. Сидевшие в челноках люди соскользнули в темную воду, одни поплыли к «Сан-Рафаэлу», другие по направлению к «Берриу», Караульные на кораблях слышали всплески, но сначала подумали, что около судна плещутся крупные рыбы. Пловцы, достигшие «Берриу», начали подрубать его якорный канат. Другие вскарабкались на борт и принялись обрубать снасти с кормовой мачты. Матросы «Берриу» осознали, наконец, опасность, бросились на них, и в то же время подняли тревогу и на других кораблях. Момбасцы, видя, что их обнаружили, попрыгали в воду и поплыли к своим лодкам, а затем поспешно погребли обратно к берегу. Автор «Рутейру», засвидетельствовавший истязания, которым Гама подвергал туземцев вдоль всего побережья, в этом месте набожно заносит в судовой журнал: «Эти собаки пытались причинить нам много и другого, зла, но господь наш не хотел, чтобы они добились успеха, потому что они не верят в него... Господу в его милости было угодно, чтобы, когда мы отплывали от этого города, все наши больные внезапно выздоровели, потому что воздух в этом месте очень хорош.»

Несмотря на «злобу и вероломство, которые эти собаки проявляли по отношению к нам и которые бог раскрыл нам», корабли оставались у Момбасы еще в течение двух дней, а затем утром 13 апреля подняли паруса. При переходе через отмель Гаму постигла еще одна неудача. Один из якорей не поднимался; когда его стали тянуть изо всех сил, канат лопнул, и якорь был потерян.

Васко да Гама, все еще упорно надеявшийся найти лоцмана, который мог бы провести его корабли через неведомый Индийский океан, бросил якорь у побережья примерно в восьми лигах от Момбасы и на следующее утро захватил небольшое арабское судно с семнадцатью матросами, в котором было золото, серебро и провизия и два пассажира - старик-араб и его молодая жена. Затем корабли отправились дальше, и на заходе солнца в субботу 14 апреля флотилия встала на якорь у Малинди, в тридцати лигах к северу от Момбасы.

«Малинди... это красивый город на материке, раскинувшийся вдоль берега... [В нем], много прекрасных многоэтажных каменных и выбеленных известью домов, со множеством окон и с плоскими крышами, на наш манер. Город удачно разбит на улицы. Население состоит как из белых, так и черных; жители ходят обнаженными, прикрывая хлопчатобумажной или шелковой материей только бедра. Другие носят одеяния, вроде плащей с поясами, а также тюрбаны из больших кусков дорогой материи. Они великие меновые торговцы и торгуют тканями, золотом, слоновой костью «различными другими товарами... в их гавани каждый год приходит много судов с грузами... золота, слоновой кости и воска... В этом городе множество различных продуктов и... изобилие фруктов, цветников и фруктовых садов. Там много [эфиопских] овец с жирными хвостами, коров и другого скота, а также очень много апельсинов и кур.»

Так писал Дуарти Барбоза, посетивший этот город (вероятно, в 1500 году с флотом Кабрала) и оставивший нам описание стран, лежащих у берегов Индийского океана.

Прибыв в Малинди, Васко да Гама нашел, наконец, союзника. Несомненно, весть о продвижении европейцев вдоль побережья дошла уже до правителя города. К счастью для португальцев, он был соперником правителя Момбасы и радушно принял таких могущественных союзников, какими были, по его мнению, португальцы. Арабы, захваченные Гамой, сообщили ему, что в Малинди обычно бывают индийские корабли и что он, несомненно, сможет найти там сведущего лоцмана, который проведет его через Индийский океан. Так как до этих пор арабские вожди неуклонно проявляли враждебность и агрессивность, то Гама решил проводить более мягкую политику, с тем чтобы, если возможно, привлечь на свою сторону жителей Малинди. Он, должно быть, уже понял, что жестокость, оскорбления и надменность не приносят пользы. Однако, если бы распря между Момбасой и Малияди не была столь явной и сильной, он, вероятно, преуспел бы в Малинди не больше, чем в Мозамбике или в Момбасе.

15 апреля, в пасхальное воскресенье, крошечная флотилия Гамы бросила якорь на рейде Малинди. На берегу не было видно никаких признаков того, что флотилию заметили, и ни одна лодка не вышла в море, чтобы встретить чужестранцев. Страх и подозрения предшествовали появлению этих четырех кораблей. В понедельник утром командующий переговорил со стариком-арабом, захваченным вместе с женой за несколько дней до этого, а затем после полудня высадил старика на песчаную отмель недалеко от города, отправив его послом к шейху, чтобы объяснить причины прибытия флотилии в Малинди и сказать, что он нуждается в лоцмане. Наблюдая с палубы, Гама увидел, как от города к отмели отошел челнок. Челнок взял старика-араба и вернулся вместе с ним к берегу. Вечером араб возвратился на корабль Гамы в завре, сопровождаемый одним из местных чиновников шейха, привезшим в подарок три овцы и послание от своего господина. Шейх предлагал дружбу, провизию и лоцмана. После этого Гама подобрел и до того расщедрился, что послал шейху монашескую рясу, две нитки кораллов, три чашки для омовения рук, шляпу, бубенчики и два куска дешевой полосатой материи. Поистине царственный дар правителю богатого, независимого города! В ответ шейх направил на следующий день командующему щедрые дары: «шесть овец, много гвоздики, тмина, имбиря, мускатного ореха и перца», а также послание, в котором сообщал, что если командующий пожелает встретиться с ним, он выедет на своей завре, а командующий может оставаться в своей лодке.

Шейх был уже старый человек, и поэтому на этой встрече его представлял его сын, исполнявший обязанности регента. После обеда в среду 18 апреля Гама, которому королевский приказ запрещал высаживаться на берег (это утверждение хронистов довольно трудно понять, так как Гама до этого уже несколько раз высаживался на побережье), ждал прибытия шейха на палубе «Сан-Габриэла».

Вскоре после обеда завра отплыла от берега, и Гама спустился в свою лодку, надлежащим образом убранную для этого случая. Лодки подошли друг к другу, встали борт о борт, и командующий флотом встретил регента. Тот был в мантии из шелковой узорчатой ткани, с подкладкой из зеленого атласа и в роскошном головном уборе. Его выложенное подушками кресло было сделано из бронзы. Над его головой держали круглый зонт из темно-красного атласа на длинной ручке. Рядом с ним стоял паж - уже старик, - носивший за своим господином короткий меч в серебряных ножнах. Регента сопровождали музыканты, которые играли на анафилах и сивах - больших трубах из слоновой кости и дерева (или меди), украшенных великолепной резьбой и «звучавших в сладостной гармонии с анафилами». Встреча была в высшей степени дружественной и принесла свои плоды. Следующая неделя прошла в торжествах и обмене визитами дружбы. Гама, однако, соблюдал осторожность и не позволял никому подходить к берегу иначе, как в хорошо вооруженных лодках.

В гавани Малинди стояли четыре торговых корабля, прибывших из Индии, и их владельцы посетили командиров португальских кораблей. Нам очень трудно понять, почему португальцы на восточном побережье Африки (и в течение некоторого времени в Индии) серьезно считали многих встречавшихся им индийцев христианами. Когда индусы видели на судах иконы и картины религиозного содержания, они полагали, что такова западная манера изображения их собственных богов, и делали им приношения. Подобным же образом португальцы, не зная ничего о религии индусов, очевидно, полагали, что те боги и богини, изображения которых они видели в храмах, представляют часть их собственного пантеона. Индийцы в Малинди вызывали постоянное любопытство португальских моряков, которые, вероятно, никогда не видели их до своего прибытия в Восточную Африку. «Эти индийцы - смуглые люди и носят очень мало одежды, у них большие бороды и очень длинные волосы на голове и они их заплетают в косы. По их словам, они не едят говядины». В честь европейцев было устроено празднество с фейерверком.

Прошла неделя; череда бесцельных празднеств и торжеств истощила не слишком терпеливого Гаму, и он снова прибег к произволу. Когда на его судне появился слуга шейха с каким-то мирным поручением, он схватил его, задержал как заложника и послал властное письмо, требуя, чтобы лоцман, которого ему обещали для путешествия в Индию, был доставлен на борт немедленно. Шейх, не желавший терять своих новоприобретенных союзников, тотчас исполнил требование, и лоцман, который должен был провести португальцев через Индийский океан до Каликута, припыл на борт «Сан-Габриэла», после чего заложник был отпущен. Васко да Гаме чрезвычайно повезло в выборе лоцмана, присланного ему, таким образом, шейхом Малинди: лоцман описы-вается как «самый блестящий представитель мусульманской навигационной науки». Автор «Рутейру» говорит о нем, как о христианине из Гуджарата» а современники-хронисты называют его «Малемо Кана». Ни то, ни другое не верно. Совершенно определенно установлено, что этот лоцман был араб из Джульфара по имени Ахмед ибн Маджид . «Малемо Кана» представляет собой португальскую транскрипцию его арабского титула. «Муаллим» значит «учитель, кормчий или штурман». «Кана» - это искаженное тамильское слово «канаган» - «арифметик или мастер астрономической навигации». Сын и внук лоцмана, он был хаджи, то есть человек, совершивший паломничество в Мекку, и имел право носить зеленый тюрбан. В Аль Мухит («Всеобъемлющая») - книге, написанной в этот период Сиди Али бин Хусейном и рассказывающей о навигации и мореходстве по Индийскому океану, автор, турецкий адмирал, говоря об Ахмеде, называет его «самым надежным из множества лоцманов и моряков западного побережья Индии в пятнадцатом и шестнадцатом столетии - да будет к нему милостив аллах». Ахмед был не только удачливым лоцманом-практиком, но он также автор множества «рутейру» или лоций. Девятнадцать его рукописей сохранились до настоящего времени . Они составлены в период между 1460 и 1495 годами и замечательны полнотой и точностью описаний, особенно когда речь идет о муссонах и других ветрах в упоминаемых областях. Ахмед был уже не молод, когда поступил на службу к Гаме. Он родился между 1430 и 1435 годами, и ему перевалил о далеко, за шестьдесят, когда Гама приплыл в Малинди.

Как только Ахмед ибн Маджид прибыл на борт «Сан-Габриэла», главнокомандующий пригласил его вместе с переводчиком в свою каюту, чтобы познакомиться с ним и определить его способности. Ахмед развернул свои карты западного побережья Индии с аккуратно вычерченными азимутами, параллелями и меридианами, нанесенными по арабской системе, и стал давать объяснения командующему. Во время этой беседы последний вынес большую деревянную астролябию, установленную на «Сан-Габриэле», а также несколько медных, меньшего размера, по которым он вычислял положение солнца. Оказалось, что араб превосходно знаком с этими инструментами. Он сказал, что такие же и подобные им инструменты используются лоцманами Красного моря для астрономических наблюдений на судах.

Затем он объяснил, как он и другие лоцманы морей Индийского океана производят вычисления с помощью табоа, или пластинок с отверстиями для наблюдения, а также познакомил с секретом алидады. В результате беседы Гама убедился, что получил в свое распоряжение мореплавателя - мастера своего дела. Дальнейший ход событий показал, что это доверие было оказано, ему не напрасно.

Теперь уже ничто не могло дальше задерживать Гаму и его флотилию в Малинди. Благодаря дружбе с шейхом бочки для воды были наполнены, кладовые набиты до отказа провизией, взят большой запас топлива, а щедрые дары из свежих фруктов и овощей восстановили силы и здоровье моряков, оставшихся в живых. Долгожданный лоцман был на борту. Начал дуть муссон. Гама приказал поднять якоря и поставить паруса. 24 апреля рулевой повернул носы кораблей к северо-востоку, муссон надул паруса с большими красными крестами, и флот дона Мануэла отправился в последний этап своего исторического плавания - к берегам Индии.

Переход от Малинди через Индийский океан был не богат событиями. Пять дней спустя после выхода из африканской гавани португальцы «обрадовались, увидев вновь Большую и Малую Медведицы, Орион и другие созвездия около северного полюса» . Двадцать три дня корабли неуклонно продолжали свой путь с попутным муссоном, несшим их все ближе и ближе к цели. На двадцать третий день сквозь пелену тумана показались неясные очертания земли, после чего лоцман переменил курс, удаляясь от берега. Сильный дождь и гроза мешали Ахмеду определить точно местонахождение кораблей до 20 мая, когда на горизонте показалась высокая земля - мыс Кота . Лоцман подошел к Гаме, стоявшему со своими людьми на «носу корабля и с беспокойством озиравшему синие воды Южной Индии. «Мы прибыли! Мы находимся как раз к северу от Каликута! Вот она, страна, к которой вы стремились».

Закончилась первая часть долгого плавания. Позади были тысячи миль тяжелых морских переходов, одиннадцать месяцев бурь и штилей, несвежая пища и загрязненная вода, встреча с недружелюбными дикарями и еще более враждебными арабами. Многие товарищи пали жертвой цинги и бурь, заразных болезней и лихорадки и покоились в глубоких водах Атлантического океана или в могилах, разбросанных тут и там на африканском побережье. Но те, кто остался в живых, успешно пробили себе путь к золотым странам Востока, странам, о которых мечтал принц Генрих и король Жуан и которых Бартоломеу Диаш почти достиг. Морской путь в Индию перестал быть мечтой будущего, он стал действительностью; он был пройден и соответствующим образом нанесен на карту непоколебимым командующим Васко да Гамой.

Васко да Гама занял завидное место в истории. Но его предприятие только началось. Ему пришлось еще многое испытать и на суше и на море, и на родине и в Индии. Жаль, что недостаток дипломатического такта в его характере, неистовый темперамент, безжалостная решимость и черствая жестокость запятнали имя Гамы. В его биографию было вписано слишком много мрачных страниц, которые затмили и опорочили славу великого достижения, осуществленного в тот солнечный майский день 1498 года, когда Гама стал на рейд у побережья Малабар, в нескольких милях от знаменитого города Каликут.

Share this post


Link to post
Share on other sites

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. МАЛАБАР И КАЛИКУТ

В 1498 году город Каликут был самым важным торговым портом на Малабарском побережье Индии . Малабар - узкая полоска земли, протяжением около 150 миль, идущая от горы Дели на севере (12°2' северной широты) до мыса Коморин на юге. От остального Индостана он отделен цепью холмов Западными Гатами (Сахиадри). Малабар. это особая область в географическом и этническом отношении. Даже ныне он сохраняет своеобразный быт и социальную организацию.

Несмотря на незначительную протяженность Малабарского побережья, на нем было расположено множество мелких княжеств, соперничавших друг с другом и стремившихся захватить возможно большую долю оборота внешней торговли, имевшей важное значение и весьма прибыльной. Находясь в сфере действия благоприятных муссонных ветров и занимая выгодное географическое положение на путях, по которым шла торговля между Индией, Малайей, Цейлоном, Индонезией и Китаем, с одной стороны, и Африкой, Персией, Аравией и иными странами, прилегающими к Красному морю - с другой, прибрежные малабарские города в течение столетий были важнейшими перевалочными пунктами азиатской морской торговли.

Самым значительным и богатым из всех этих портов был Каликут; хорошо зная об этом городе и размерах его торговли по письмам и отчетам, Гама направился из Малинди именно туда. Однако местоположение Каликута не благоприятствовало тому, чтобы он стал морским портом - оно и сейчас неблагоприятно для этого. Поблизости от него нет естественной гавани; бepeг совершенно не защищен от юго-западного муссона; около города нет судоходной реки. В 1498 году морские волны бились чуть ли не о самые стены городских домов, которые, теснясь, спускались к воде. Судам приходилось бросать якорь на открытом рейде, против какого-либо из рукавов дельты реки, разветвляющейся приблизительно в одной миле к югу от города и затем уже текущей через город к песчаному берегу моря по множеству мелких протоков и каналов. Ее вонючие, илистые, грязные берега кишели маленькими красными крабами, буквально, сновавшими под ногами. В тине барахтались крокодилы , часто нападавшие на лодочников, грузчиков и пловцов; у мелководных берегов этих протоков и на морском берегу, вытянувшись в длинные ряды, бродили стаи искавших пропитания зимородков и белых цапель, К берегу могли подойти морские суда только с самой малой осадкой, а также небольшие, туземные суда и выдолбленные челноки.

Сам город не производил большого впечатления на человека, видевшего его впервые. На протяжении около мили дома тесно лепились друг к другу, затем, миль на шесть вдоль берега, дома становились реже. Стены были «высотой с конного» - как выразился один итальянский путешественник в эпоху Гамы - «а дома по большей части покрыты пальмовыми листьями». Почти все дома были одноэтажные - дело в том, что стоит «лишь копнуть землю на четыре-пять пядей, чтобы обнаружить воду», - так что заложить прочный фундамент, необходимый для возведения крупных зданий, было невозможно. Часть домов более богатых горожан была из кирпича-сырца, некоторые были каменные, но все были построены хорошо, что свидетельствовало о благосостоянии жителей.

Улицы Каликута, узкие и нередко извилистые, меняли свое направление в зависимости от протоков и каналов. С высоких кокосовых пальм и лоз черного перца, росших повсюду, прыгали обезьяны; по крышам и ветвям деревьев, оглашая воздух хриплыми криками, величественно разгуливали длиннохвостые попугаи. Павлины и голуби, не обращая ни на кого внимания, невозмутимо искали пищу в пыли дорог. Ночью лисицы и другие мелкие животные делали набеги на сады, поедая плоды и овощи. Хотя все эти грабители причиняли большой урон, религиозные верования страны запрещали убивать их; жители не истребляли даже наиболее ядовитых змей, от укусов которых гибло много людей (как гибнет и теперь).

Внизу, у самого моря, набитые ящиками, тюками и мешками стояли большие склады, специально приспособленные для того, чтобы в них не проникала сырость. Здесь было все - китайский шелк, тонкая хлопчатобумажная ткань местного производства, знаменитая по всему Востоку и в Европе , гвоздика, мускатные орехи, их сушеная шелуха, камфора из Индии, корица с Цейлона, перец с Малабарского побережья, с Зондских островов и Борнео, лекарственные растения, слоновая кость из внутренних областей Индии и Африки, связки кассии, мешки кардамона, кучи копры , веревки из кокосового волокна, груды сандалового, красного и желтого дерева. Эти товары продавались здесь же или грузились на суда, отправлявшиеся на запад, на север и на юг, к арабам, неграм, египтянам, персам и франкам.

Базары находились в центре города; лавки от палящего солнца были защищены навесами. На базарах и на узких улицах с рассвета до темноты, когда было чуть-чуть попрохладнее, толпились люди. Индусы, наиры , арабы, персы, сирийцы, турки, высокие стройные самолийские негры в белых одеждах, с жирными волосами, заплетенными в тонкие косички, китайцы, люди из Аннама и Кохинхины, малайцы из Малакки и дальних областей Индии, хаджи из Мекки в развевающихся одеждах и в зеленых тюрбанах; дикари-горцы, высокомерные брамины с тройными шнурками , местные христиане и евреи с побережья, негры, рабы и свободные, иной раз какой-нибудь смуглый итальянец - все они встречались на базарах и улицах Каликута. Хотя в городе слышны были разговоры на двух десятках языков, на сотне диалектов - все же в нем всегда царил мир и порядок.

Лотки и корзины торговцев ломились от товаров. Каликут был богат, а жители его расточительны. На фруктовом рынке грудами лежали горные сливы и красные бринды (brindas), желтые карамболы (carambola) величиной с куриное яйцо, зеленые и большие, как орехи, карандели (carandels), огурцы, громоздились битком набитые мешки с рисом, орехами, корзины с семенами кардамона., в которые были подмешаны стручки бетеля, соблазнительная сердцевина пальмы, идущая для прохладительных салатов, корица в палочках и в порошке и темно-красные мангостаны, наиболее сладкие из всех плодов . На лотках высились пирамиды лимонов, апельсинов и манго , кучи бананов всех размеров и цветов. Бруски пальмового сахара были аккуратно разложены на прилавках рядом с кучками коричневого и белого тростникового сахара и длинными связками сладкого тростника. Для любителей крепких напитков стоял в больших кувшинах арак - водка, полученная из перебродившего пальмового сока. Здесь были плоды хлебного дерева, душистые розовые яблоки, пальцеобразные стручки тамаринда, сваренные в сахаре или - соли. Там можно было купить имбирь - зеленый, в виде варенья или глазированный, кокосовые орехи - и молодые, полные молока, и спелые, с мясистой сердцевиной, которую растирали теркой или резали на ломтики.

Неподалеку от фруктового рынка были расположены лавки рыботорговцев, до верха заваленные сегодняшним уловом - рыбу привозили ежедневно за несколько миль. Рядом с ними стояли лавки продавцов лекарств и снадобий. Здесь вниманию покупателя предлагали нежные плоды, похожие на оливки - из них выжимали масло для мазей. Тут же была и кутра («собачья отрава») , употреблявшаяся для лечения дизентерии, и алоэ из Сокотры. В маленьких пакетиках продавали высоко ценившееся лекарственное средство - толченый рог носорога. Сушеная и зеленая галанга (galanga) , также имевшаяся на рынке, успокаивала нервы, а замечательным средством от головной боли считались припарки из толченой гвоздики. Длинные и тонкие ломтики ревеня, привезенного из Китая, тоже были к услугам больных; была здесь и аса-фетида , популярное лекарство и любимая многими приправа. Тут же лежали вечно пополняемые кучи ходовых товаров - орехов арековой пальмы и листьев бетеля вместе с известью от пережженных устричных раковин, - эту смесь из орехов и извести, завернутую в листья бетеля, жуют по всей Южной Азии . Аптекари предлагали также высушенные на солнце анилиновые листья, приготовленные для красильных кубов . Был там и нард, валерианов корень, привозимый из Непала, лежащего у подножья далеких Гималаев, и ароматическое куренье - душистый корень путчок из легендарной Кашмирской долины, миробалан, мирра и гуммиарабик . На прилавках стояли лотки желтой куркумы: она шла на приправу к острому блюду керри и придавала ему нужную окраску . Там можно было найти и сандал, который толкли на камнях и смешивали с маслом, а потом втирали в кожу; эта смесь придавала атласность и благоухание молодым гибким телам, ибо жители душного Каликута любили, чтобы их кожа и все, что их окружает, "благоухало. Уличные разносчики предлагали большие охапки чампака и розы, лепестки которых толстым слоем устилали полы домов. Араб Абд-ар-Реззак , современник описываемых событий, писал: «Эти люди не могут жить без роз, и они считают их столь же необходимыми, как и пищу».

Большой популярностью пользовался цветок, обладавший стойким, не улетучивающимся запахом - хурсингар - «цветок печали». Каликутские старики готовы были без устали рассказывать, почему хурсингар цветет только в темноте. Много-много лет назад, говорили они, жил на свете властитель, дочь которого была красивей всех девушек в округе - она обладала настолько чарующей красотой, что к ней сватались люди со всех концов Индии. Но она не обращала внимания ни на кого из земных ее поклонников и отдала свое сердце гордому далекому богу солнца. В конце концов, он соизволил выслушать ее немолчные далекие мольбы и взглянул ей в лицо. Она была прекрасна и телом и душой, и ее ослепительная красота привлекла его с непреодолимой силой. В ту ночь он спустился с неба, возлежал с ней, и она, в своей великой любви, радостно отдала ему то, что девушка может отдать только однажды. На заре ОН удалился, презрев свою легкую победу, и больше не возвращался к ней. Покинутая, потерявшая рассудок девушка, измученная стыдом и отчаянием, покончила с собой. Ее холодное тело несравненной красоты положили на погребальный костер, охвативший ее жадным пламенем. Мгновение - и от чудесной девы осталась только горсточка белого пепла. Затем, когда иссушенная зноем, жаждущая земля впитала в себя первые сладостные капли дождя, из этого пепла выросло прекрасное дерево, покрытое большими цветами нежной окраски - белой и желтой; и благоухание этих цветов ветер разносит далеко-далеко. Но цветы раскрываются только в час сумерек, когда ненавистный бог погружается в море, и поспешно сжимают свои лепестки с первым утренним лучом.

У каликутских аптекарей были и другие товары - бханг - маленькие зловещие пакетики, которые продавались в укромных уголках и которые покупатели, таясь, быстро прятали в свои одежды; сок, выжатый из его листьев и семян, пили с мускатным орехом и гвоздикой; еще Веды называли бханг одним из пяти «освободителей от греха» - он, в зависимости от дозы, разжигал лихорадочные страсти или же вызывал оцепенение; продавался тут и дурман (Datura alba), вызывающий временную потерю памяти и рассудка: того, кто примет дурман, можно соблазнить, толкнуть на воровство или даже убийство. На подносах были навалены коробочки мака, на которых выступали капли - слезы забвения. Мак покупали люди, стремившиеся поддержать и усилить свое вожделение. Много-много продавалось там разных лечебных средств - их невозможно перечислить. Но самое трогательное было то, как дряхлые старики платили неимоверные цены за пилюли, приготовленные из магнитного порошка, - эти пилюли будто бы наверняка возвращали им давно утраченную молодость.

Желающий мог приобрести живых птиц и зверей - павлинов для домов знатных людей, ручных обезьян и мангуст, которых покупали с такой же охотою, как и теперь, чтобы избавить дома жителей Каликута от полчищ крыс. В Каликуте были мастерские ремесленников, работавших по слоновой кости, по черепашьим панцирям и по раковинам морских животных; из этих материалов получались причудливой формы браслеты, запястья и кольца для ног и рук. Спрос на браслеты в Каликуте никогда не падал, потому что женщины, как правило, надевали их на руки по двадцать-тридцать штук, от кисти до плеча; когда умирал кто-нибудь из родственников, то, по обычаю, женщины ломали эти браслеты и взамен их покупали новые!

Продавцам драгоценных камней не было нужды расхваливать свои товары. Богачи сами приходили в их лавки, где они сидели на циновках, поставив перед собой весы и разложив крохотные пакетики камней. По первому слову ювелиры рассыпали алмазы, сапфиры, обыкновенные и звездные - с Цейлона, рубины простые и шпинелевые - из далекой Бирмы, изумруды и аметисты, гранаты, яшму, бериллы, бирюзу. Очень большой спрос был на камень «кошачий глаз» - считалось, что он приносит и увеличивает богатство, защищает от всякой кражи и ущерба.

Верховным государем Каликута был саморин , индус из группы наиров. По авторитету, по богатству и по власти он был наиболее могущественным правителем Малабара, но зато все другие князья его ненавидели и завидовали ему. Защищая своих собратьев наиров, которых они выделяли среди всего остального населения, предоставляя специальные привилегии мусульманам и создав мощный для тех мест флот, саморины Каликута превратили свой город в крупнейший экспортный и перегрузочный центр Малабарокого побережья и обеспечили себе громадные, поистине сказочные доходы.

Королевское достоинство наследовалось по женской линии. «Первый сын, родившийся у старшей сестры короля, - наследник престола, и таким образом один за другим наследуют все братья, а когда нет братьев - племянники». Если у сестер саморина не было сыновей, семейный совет выбирал в качестве нового саморина близкого родственника прежнего. Этот своеобразный обычай чаще всего приводил к тому, что страной управлял старик; такое положение дел все еще имеет место в Каликуте и до сих пор.

Следствием столь своеобразного порядка престолонаследия являлось то, что саморин не женился и не был связан какими-либо законами о браке. В соответствии с обычаем, он выбирал себе в наложницы молодую наирскую девушку, поселял ее неподалеку от дворца и давал ей пышное содержание. Когда она надоедала ему, он отсылал ее прочь и выбирал по своему вкусу другую.

Саморин жил во дворце, довольно обширном, хотя и не внушительном здании. Дворец был окружен оградой; ворота день и ночь охранялись вооруженной стражей. За оградой, в тени деревьев, находились люди, перед ними стояли столы, на которых находились «большие сосуды в форме кувшинов, с трубкой в полторы пяди длиной, сделанной из позолоченной меди. Те, кому хотелось пить, приближались, не заходя за ограду к этим людям, и открывали рты, ни в коем случае не касаясь сосудов; сверху им в рот лили воду, причем все это время трубка или сосуд должны были находиться от их ртов на расстоянии больше пяди.

Прежде же, чем дать им пить, им вручали один или два куска мякоти кокосового ореха вместо хлеба. Этот обычай был введен царем из-за жестокой и удушливой жары в том краю, а также потому, что ежедневно у дворца толпилось великое множество народа». Как требовал обычай, распространенный во всей Индии, - коровы свободно ходили по улицам города, заходя и внутрь дворцовой ограды.

В особых комнатах дворца сидели писцы и чиновники саморина. Они - как это делается еще и поныне - вели свои записи на длинных жестких пальмовых листьях («оллах»), пользуясь заостренным стилем без чернил. Каждый чиновник, в знак своей должности, носил при себе связку листьев и стиль. Работа начиналась маленькой курьезной церемонией - чиновники отрезали кусочек от листа, писали на нем имя бога, которому они поклонялись, произносили молитву, разрывали лист и принимались за дело. Чистоту во дворце поддерживали женщины высшей касты, так как уборка носила ритуальный характер. Подметя полы и обрызгав их водой, женщины разбрасывали мокрый коровий помет из латунных мисок тонким слоем по полу и по дорожкам, где ходил саморин. После этого пол натирали руками, и он сохранял блеск примерно неделю. Как только слой помета (считающийся в Индии важнейшим средством санитарии) высохнет, повсюду раскидывают цветы чампак и розы, от которых весь дворец благоухает.

Саморин обычно носил шелковую юбку, а верхняя часть тела, до поясницы, была обнажена; на руках и на лодыжках у него были тяжелые золотые браслеты и кольца, и он весь был усыпан драгоценными каменьями. Подобно своим подданным, он любил жевать бетель. «Бетель подносили ему то в золотой чаше, то в золотом или серебряном ящичке; рядом стоял паж с украшенной драгоценными камнями чашкой, куда государь сплевывал свою кроваво-красную слюну. Саморин ел из серебряных блюд с серебряного подноса, а воду пил из носика серебряного кувшина, который держали высоко над его головой. Он питался обычно сухим вареным рисом и остро приправленными овощами». Когда правитель появлялся в городе, его несли в шелковом паланкине, прикрепленном к шесту, инкрустированному драгоценными каменьями, «толщиной с руку жирного человека, и они [два человека] несут его размеренным шагом, к которому их приучают с рождения. Перед ним идут воины-наиры; им предшествуют музыканты, а по бокам - два человека: один несет большое круглое опахало, а другой золотой жезл с белой кисточкой из гривы яка».

В стране было два господствующих класса - браминская аристократия, фактически стоявшая выше закона, и воины-наиры. Правосудие саморина было суровое, и наказания были жестокими. Нарушение религиозного права наказывалось деодандами - конфискацией имущества в пользу храмов. За убийство и кражу сажали на кол и обезглавливали. Супружескую неверность карали двояко: виновницу или бросали с крыши на циновку, которую поддерживали женщины, или же запирали в комнате, кишащей кобрами; если она выходила из этой комнаты невредимой, ее оправдывали. Никаких свидетельств о наказании мужчин за подобные проступки нет.

Гражданское право было либеральное. Налога на землю не существовало; в противоположность обычаю, преобладавшему в других портах Малабарского побережья, суда, терпевшие крушение у Каликута, не конфисковались в казну саморина. Эти либеральные обычаи увеличивали славу Каликута среди купцов и моряков. Таможенные сборы были низкие - 2,5 процента к цене ввозимых товаров; сбор платился после продажи товара.

В отношении уплаты долгов существовал следующий обычаи: «если кредитор находит должника, он берет пучок зеленой травы и стоит перед ним с травой в руке, и должник не может уйти, пока не уплатит долга или каким-либо способом не удовлетворит кредитора. В этих местах есть и другой обычай: когда два человека ведут тяжбу и никто из них не имеет доказательств своей правоты, они по взаимному соглашению отправляются к государю, государь велит принести из храма особое масло, масло ставят на огонь и кипятят. Тот, кто отказывается от уплаты долга, должен окунуть пальцы в кипящее млело, и если он виновен, он обожжется, а если невиновен, то останется цел и невредим».

Кроме браминов, которые занимали господствующее положение в религиозной жизни Каликута, наибольшим могуществом отличалась группа наиров-воинов. О наирах много писали; здесь будет достаточно указать только на некоторые из их особенностей и их обычаев, в значительной степени сохранившихся и до сих пор. Наиры составляли скорее общину, чем касту. Их социальная система была основана на матриархате, и родство считалось только по материнской линии. Семейная группа называлась тхаравад. Брачная церемония совершалась, когда молодая пара достигала половой зрелости. Мужчина завязывал тали (шнурок, свидетельствующий о зрелости) вокруг шеи девушки, вручал ей подарки и удалялся. Завершение брака происходило значительно позже. Девственность среди наиров считалась недостатком, и родители девушки обычно нанимали какого-нибудь постороннего человека (не наира, из другой части Индии), чтобы он лишил ее девственности, как только она достигнет десяти лет. После этого устраивался большой праздник «и на шею девушки вешали драгоценный камень, который в течение всей жизни будет давать ей право на большое уважение, как признак того, что ей дана свобода делать то, что она захочет, ибо без такой церемонии она не может принадлежать мужчине». Женщины свободно выбирали себе мужей. Свадебный подарок супруга обычно был прост - он состоял из куска ткани. Развод был легок - жене нужно было только вернуть ткань своему мужу. Среди наиров имела широкое распространение полиандрия.

«Каждая молодая женщина возлежит с тремя или четырьмя мужчинами, и соответствии с определенным распорядком, согласно которому один имеет на нее права от полудня до полудня, а потом уступает место другому... Эта женщины, должны принадлежать к племени наиров, ибо мужчины не могут обладать женщинами другой касты. Так как мужчин в несколько раз больше, чем женщин, они не имеют [прав] на детей, родившихся от них [от их общих жен], даже если они похожи на них. Им наследуют дети их сестер ... Цари ввели этот закон ... чтобы они, не имея жен и детей, которых им надо было бы любить, могли посвятить себя военному делу ... Если один из них убьет другого, или убьет корову…или сойдется с женщиной низшей касты, или будет есть в доме человека другой касты, или будет плохо говорить о царе, а царь узнает об этом, царь дает приказ другим наирам умертвить его…и они закалывают его, где бы они его ни нашли, а после этого они прикрепляют к его телу приказ царя, чтобы все звали, за что он убит».

Среди наиров был очень распространен обычай обмена женами. Один из современников Гамы оставил следующее любопытное описание такого обмена: «Благородные люди и купцы Каликута часто, в знак большой любви между ними и для того, чтобы еще приумножить эту любовь, обмениваются женами, и на своем языке они говорят друг другу об этом следующим образом: «Мой друг и брат, много лет мы; знакомы друг с другом, и я думаю, что большего общения и любви не может быть между друзьями; поэтому я хочу, если тебе это будет угодно, в знак подлинной дружбы между нами, обменяться женами, чтобы ты получил удовольствие от моей жены, а я от твоей». На что другой отвечает, что это справедливо, и что он согласен поступить так, как предлагает первый. Итак, он идет в свой дом, вызывает жену и говорит ей: «Как ты знаешь, это. наш друг с давних пор, а теперь, в знак еще большей дружбы, мне угодно, чтобы ты пошла к нему и стала выполнять его волю, а ему угодно, чтобы его жена пришла ко мне с тем же самым». Тогда она отвечает: «Господин, я думаю, что ты только шутишь», а он тогда клянется всем дорогим, что он не шутит, а говорит серьезно. А она говорит: «Если это так, пойдем», и так: она уходит с его другом, а когда тот приходит в свой дом, он сразу же посылает другу свою жену. И этот обмен женами - общий обычай у них, и дети идут в обмен вместе с матерями».

Наиров можно было легко узнать на улице по их одежде. Мужчины носили «дхоти» - короткую юбку, нечто вроде полотенца, которым они на разный манер обматывают себя вокруг талии, выше пояса тело было обнажено. Они носили кольца в ушах и на пальцах и браслеты на руках. У них была особая прическа, увенчанная кудуну (хохлом). Женщины ходили без покрывал, носили белые юбки; верхняя часть тела была обнажена, ибо ношение одежды выше пояса свидетельствовало о нескромности или принадлежности к низшей касте. Ушные мочки прокалывались; с самого детства в отверстия всовывались все более и более крупные пучки травы, так что мочки растягивались и иногда висели ниже груди. После этого их украшали золотыми кольцами. Богатые женщины были отягощены большим количеством золотых и серебряных украшений - ожерелий, браслетов, колец на пальцах и в носу – и носили изысканные шарфы . Свои длинные волосы они распускали; иногда делали пучок слева ото лба.

Наиры-мужчины с семи лет обучались военному делу, особенно обращению с мечом. Меч держали в ножнах из красной кожи, но во время боя он был обнажен, а на левую руку надевался маленький щит. Мечи были железные, различной формы; некоторые мечи были короткие, но они никогда не использовались как колющее оружие. На рукоятках не было эфесов; зато на них висели медные кольца, гремевшие во время сражения. В военных действиях большую роль играл ритуал: враждующие стороны объединялись и жевали бетель, пока барабан не призывал к бою. Тетиву луков часто натягивали ногами. Воевали тесно сомкнутыми колоннами, впереди шли бойцы с мечами, а сзади стояли лучники, стрелявшие с земли, чтобы ранить врагов в ноги. Ту же цель преследовали метатели тяжелых палиц из черного дерева и твердых, как железо, метательных колец с острыми краями. С войсками шли писцы, которые по порядку записывали все боевые движения, обычно состоявшие из атаки на лагерь и его защиты. По сигналу барабана противники прекращали бой и снова дружески смешивались. Военная труба саморина была столь тяжела, что когда в нее трубили, ее поднимали четыре человека. Во время войны не было засад или ночных боев. Один старый хронист заявляет: «индусы сражаются больше языками, чем руками, и соблюдают строго разработанные правила, нарушение которых влечет за собой позор, горший, чем смерть». Такие особенности ведения войны на Малабаре позволяют понять, почему туземцы оказались неспособны бороться с португальцами, несмотря на свое постоянное значительное численное превосходство.

Наиры строго следили за соблюдением чистоты в повседневной жизни: «они скорее бы умерли от голода и жажды, чем стали бы есть, не совершив омовения... Они бреют бороды и оставляют длинные усы, как турки». Наиры высшего класса часто остро оттачивали свои длинные ногти; так им было легче срывать жилки с листьев бетеля перед тем, как отправить их в рот.

Многие наиры и брамины были хорошо образованы; один итальянец, современник Гамы, отмечал: «Я полагаю, что среди них имеются великие люди в области математики; в знании основ астрономии они не отличаются от нас; их учителями были арабы. Они знают Аристотеля, Галена и Авиценну».

Большую роль в экономической жизни Каликута играли и другие группы индийцев - гуджаратцы (они занимают важное место в торговой жизни Западной Индии и поныне) и четти , которые до сих пор выступают в качестве менял и ростовщиков по всему Востоку вплоть до Таиланда, Индокитая и Индонезии. Гуджаратцы резко отличались своей светлой кожей и длинными бородами; у них были большие тюрбаны и шарфы. Четти носили круглые шляпы и сооружали сложные прически, вплетая в них конский волос. «Они занимаются торговлей драгоценными камнями и колдовством. Их женщины самые похотливые из всех, каких только можно найти под солнцем».

Вероятно, самую странную из многих каст, живших в Каликуте, представляли собой инсени. «Это - те, кто взбирается на деревья, чтобы собирать перец, орехи и другие плоды. Поскольку они подвергают свою жизнь опасности, другие питают к ним отвращение и не могут с ними общаться, как если бы они были заразными... Они не хоронят и не сжигают умерших. Они ходят нагими - как мужчины, так и женщины, не прикрывая своего стыда».

Из чужеземцев наиболее важной и влиятельной группой в Каликуте были арабы (португальцы называли их маврами). Вся внешняя торговля и значительная часть внутрииндииской морской торговли и морских перевозок сосредоточивались в их руках, поскольку многие индусы, вследствие кастовых запретов, не могли ездить по соленой воде. Торговая экспансия арабов началась в VIII веке, и по мере расширения Их империи торговля завоеванных стран переходила в руки мусульман. Задолго до прибытия португальцев по всему Малабарскому побережью жило множество арабов, фактически контролировавших всю его морскую торговлю. В ходе этой выгодной торговли малабарские арабы вступали в тесный контакт со своими единоплеменниками в Тунисе и на всем североафриканском побережье, - в Каире, и в портах Аравии и Персии. Город Басра, например, был основан халифом Омаром с целью поощрения и развития торговли с Индией. Широта торговых интересов малабарских арабов способствовала развитию их многообразных связей с европейцами: им были известны, вероятно, хотя бы понаслышке, если не по личному контакту, и португальцы.

В своих предприятиях малабарские арабы, подобно их соплеменникам в Африке, руководствовались как собственными корыстными интересами, так и фанатичным религиозным рвением. Они не только захватили в свои руки морские перевозки в Индии, но умело действовали - как и теперь - ив качестве посредников, покупая товары по дешевке у невежественных, а часто и диких туземцев внутренних областей Индии и продавая их втридорога прибрежным и иностранным купцам. Торговые пути арабов из Индии шли главным образом в Ормуз и Басру, отсюда караваны направлялись в Трапезунд, Алеппо и Дамаск. Здесь их товары попадали в руки венецианцев и генуэзцев, которые были как бы распределителями индийских продуктов по всей Европе. Джидда - на Красном море - также представляла собой важный перевалочный пункт. Оттуда товары на небольших лодках посылались в Суэц и переправлялись через пустыню на верблюдах в Каир. Из Каира лодки везли товары по Нилу в Александрию, где их покупали опять-таки итальянские купцы, продававшие их в Европу.

Вероятно, в первом веке нашей эры была открыта периодическая смена муссонов. Это новообретенное естественное вспомогательное средство для судовождения позволяло кораблям пересекать Индийский, океан в любую сторону задолго до того, как мусульманские орды прорвались в Азию; оно позволило арабам монопольно завладеть торговлей в Индийском океане . Мусульмане также перепродавали товары, привозившиеся на Малабарский берег из-за границы, и даже контролировали торговлю зерном.

Таким образом, арабы были желанными людьми в Каликуте, потому что они служили основной движущей силой в торговле этого города. Они имели свои собственные кварталы; их склады и магазины были разбросаны по всему городу. У них были собственные кади (судьи) и священники. Они носили свою национальную одежду, почти одинаковую на всем пространстве от Марокко до Малакки, и во всех отношениях были равноправны с приютившими их индусами. Они могли даже беспрепятственно обращать людей местной веры в ислам, и многие туземцы, в том числе принадлежавшие к высшим кастам, считали для себя честью, если араб просил руки какой-либо индусской девушки.

В арабском квартале жили также моплахи , происходившие от арабов и индусок. Эта группа, исповедовавшая магометанскую религию и ведшая вместе с мусульманами-иммигрантами морскую торговлю и иные коммерческие дела, была весьма беспокойной и часто вызывала распри и беспорядки в городе. Можно было предвидеть, что арабы с самого начала будут непосредственными и наиболее активными врагами португальцев в Индии.

Индусы делились на много каст и в значительном большинстве своем были настоящими рабами невежественного суеверия. Но саморины всегда настаивали на полной религиозной свободе для всех жителей их владений, и участников религиозных ссор подвергали жестокому избиению, независимо от их национальности, расы и вероисповедания.

Тогда, как и теперь, было много отшельников, бродивших по улицам городов или живших в лесах. Сасетти, ездивший в Индию в 1585 году, видел множество отшельников. «Некоторые стоят на золе или на самом солнцепеке. Другие лишали девственности две-три тысячи девиц, путешествуя для этого по разным местностям, и тут (в Каликуте) есть особый храм для этой цели».

Как и во всех морских портах мира, проституция в Каликуте была обыкновенным явлением. Итальянский путешественник, посетивший город в ту эпоху, писал: «Публичных женщин для желающих полно где угодно, они живут в своих собственных домах по всему городу и привлекают мужчин тонкими духами и умещениями, ласками, красотой и молодостью. Воистину индийцы весьма склонны к любострастию».

Таков был Каликут, богатейший город Малабарского побережья, перед которым флотилия Васко да Гамы бросила якорь вечером 20 мая 1498 года.

Share this post


Link to post
Share on other sites

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. ПОРТУГАЛЬЦЫ В КАЛИКУТЕ

Едва только флотилия Гамы стала на якорь в двух лигах oт Каликута и около полутора лиг от берега, как к кораблям подплыли четыре маленькие лодки (алмадии). Сидевшие в них люди задали несколько коротких вопросов: откуда чужеземцы прибыли к какой нации они принадлежат? Затем лодки удалились. Моряки, склонившись над бортом, смотрели, как лодки плывут обратно к берегу: фосфоресцирующая вода, подобно алмазам, каплями стекала с поднимающихся и опускающихся весел. Повсюду вокруг флотилии виднелись рыбачьи лодки; португальцы наблюдали новый, странный для них способ рыбной ловли. Рыбаки подманивали рыбу факелами и фонарями, рыба прыгала из воды в низкобортные лодки; все это не стоило никаких усилий – надо было только отвезти улов на рынок.

Ночь прошла без инцидентов, хотя вся команда флотилии нервничала: после двадцати одного томительного дня, потраченного на переход из Малинди, матросы мечтали попасть, наконец, на берег. Они уже предвкушали радости отпуска, который проведут в городе, и, собравшись группами, пели на палубе до глубокой ночи. Любимой песней экипажа было «Кантига» Жила Висенти, который писал и на испанском и на португальском языке.

Очень пригожа девица,

Очень мила, и прекрасна!

Скажи, скажи, моряк,

Ты ведь жил на кораблях,

Так ли прекрасны

Корабль, парус или звезда?

На следующее утро, лишь поднялось над горизонтом солнце у трапа флагманского корабля опять появились лодки, подплывавшие сюда накануне вечером. Гама решил немедленно приступить к осуществлению своих планов. К адмиралу был вызван один из осужденных преступников, Жуан Нуниш, крещеный еврей, немного знавший арабский и древнееврейский языки. Гама приказал ему сесть в одну из алмадий и привезти отчет обо всем, что он услышит и увидит.

На берегу собралась толпа, наблюдавшая, как чужеземец, приехавший с одним из больших кораблей, выходит на берег. Нунишу и людям, которые доставили его на берег, было трудно пробиться в город через толпу. Его сразу же отвели в дом к двум тунисским или Оранским арабам, которые «могли говорить по-кастильски и по-генуэзски». Они грубо поздоровались с Нунишем, и: по их первым словам уже можно было предсказать тот конфликт, который возник в Индии между христианами и мусульманами. «Черт вас подери, кто вас сюда принес?» - с этого начали арабы. Они спросили Нуниша, чего он ищет так далеко от родины, и тот ответил: «Мы пришли искать христиан и пряности». В ответ на вопрос, почему не послали своих кораблей правительства Кастилии, Франции или Венеции, Нуниш смело солгал: «Потому что король Португалии этого не позволил».

После беседы с мусульманами Нунишу дали поесть пшеничного хлеба с медом, а затем он вернулся на корабль вместе о одним из принимавших его арабов. Этот человек, которого португальцы стали звать Монсайди , очевидно, больше думал о возможностях наживы, чем о политической и экономической угрозе для его соотечественников - если только он вообще задумывался над этим вопросом и понимал значение происходящего, что мало вероятно. Первые слова, с которыми он обратился к толпе моряков, стоявшей около своего командира, были: «Удача, удача! Множество рубинов, множество изумрудов! Возблагодарите бога за то, что он вас привел в страну, в которой есть такие богатства!»

Когда Гама узнал, что саморин находится в Поннани - прибрежном городе в 28 милях к югу от Каликута - он направил в Поннани переводчика Фернана Мартинша, кроме того, еще одного португальца и Монсайди с письмом о том, что посол португальского короля подплыл к Каликуту с письмами для его величества и что, если он пожелает, письма будут направлены ему туда, где он находится. Саморин принял обоих португальцев самым дружественным образом и послал приветствие Гаме, сообщая, что он собирается вскоре прибыть в столицу. Он отослал португальцев на корабль, подарив им «много тонких тканей».

Едва ли можно сомневаться в том, что саморин был совершенно честен и искренен, приветствуя Гаму и предлагая ему свою дружбу. Благосостояние его государства зависело от торговли, и ему, конечно, было выгодно открытие как можно большего числа торговых каналов между Индией и Европой. Свою позицию и свою тактику по отношению к португальцам он изменил позже, главным образом вследствие интриг мусульманских купцов (а также бестактности и дерзости Гамы).

Между тем Гама неблагоразумно велел рассказывать в городе, что он прибыл в качестве посла короля Мануэла, что бури куда-то отнесли гораздо более значительную часть флотилии, чем эта, и что он плыл сюда целых два года. Сам того не понимая, Гама сделал серьезную ошибку. Без сомнения, вести о его столкновениях на восточноафриканском берегу уже дошли до Каликута с более быстроходными судами, чем те, на которых плыл да Гама, и в глазах каликутцев он с самого начала был явным лжецом. Мало того, Гаму и его матросов стали считать не более не менее как разбойниками-корсарами. Имея дело с индийцами, по-своему столь же цивилизованными, как и сами португальцы того времени, Гама вел себя так же высокомерно, как он вел себя по отношению к голым невежественным дикарям африканского побережья. Его поведение положило начало недоброжелательному отношению к португальцам, вызвало ту вражду, которая уже не затухала все время, пока португальцы завоевывали Восточные моря и господствовали в них; поведение это было непростительно и лишено дипломатического такта.

Когда Нуниш, его спутник и Монсайди закончили свои переговоры с саморином, Нуниш попросил, чтобы с ними на корабли поехал лоцман, которому были бы даны инструкции отвести флотилию в более удобную якорную стоянку в Пандарани, немного севернее Каликута. В тот же самый день, с помощью лоцмана, флотилия отправилась на новое место своей стоянки, гораздо более надежное, чем первое, предохранявшее ее от бурь и от опасности потери якорей.

Как только суда прибыли в новую гавань, на корабль явился нарочный, сообщивший, что саморин уже вернулся в свой дворец в Каликут. Вместе с нарочным приехал вали (начальник полиции); его сопровождали двести воинов, вооруженных мечами; они должны были идти вместе с Гамой к государю. Поскольку уже почти наступила ночь, командир попросил отложить свидание с ним на завтра.

На следующее утро, в понедельник 28 мая 1498 года, Гама отправился на свидание с царем, взяв с собой тринадцать человек. К счастью среди этой группы был автор «Рутейру», и, таким образом, у нас есть рассказ очевидца (правда, освещающего все с чисто португальской точки зрения) свидания между правителем Каликута и послом короля Мануэла. Когда Гама и его люди сели в лодки, пушки на кораблях флотилии дали внушительный салют, на мачтах и реях были подняты флаги и вымпелы. Офицеры и матросы были одеты в самое лучшее платье; маленький кортеж сопровождали трубачи и знаменосцы. На лодки для безопасности были погружены бомбарды. Брат Гамы Паулу оставался командовать кораблями, а Николау Коэлью, капитан «Берриу», получил распоряжение быть около берега с людьми на лодках и ожидать возвращения командира. Прежде чем спуститься с корабля, Гама приказал, что в том случае, если какой-нибудь серьезный неблагоприятный инцидент помешает ему вернуться, корабли должны немедленно отправиться в Португалию и дать отчет о путешествии и его результатах.

На берегу к Гаме и его спутникам присоединился длинный эскорт, тут было много и вооруженных воинов. Гама сел в приготовленный для него паланкин, который несли шесть регулярно сменявшихся человек, и вместе со своими спутниками направился по дороге в Капуа (некоторые авторы называют этот пункт Капукати). Там португальцам дали обед - рис с маслом и рыбу. В Капуа - в семи милях от Каликута - португальцы сели на лодки, и их около двух миль везли по реке Элатур. Сойдя на берег, Гама опять поместился в паланкине, и вся группа вместе с эскортом и туземными переводчиками отправилась в Каликут по дороге, запруженной толпами мужчин, женщин и детей, любопытствующих взглянуть на пришельцев.

Вступив в город, португальцы прежде всего посетили храм. Об индийской религии португальцы знали так мало, что в течение всего пребывания в Каликуте, повидимому, считали, что тамошние жители - христиане и что их храмы - это христианские церкви . Сначала они пошли в часовню со святилищем, в котором стояло скульптурное изображение, принятое ими за статую девы Марии. Один хронист пишет, что индусы столпились вокруг чужеземцев и, показывая на статую, кричали: «Мария, Мария!» . В святилище, где служили брамины, португальцам не позволили войти, но им дали «белую землю, которой христиане этой страны обычно мажут лоб, грудь, шею и плечи». Гама отказался помазать себя этой «белой землей» , но заявил, что он сделает это позже. «Много других святых было нарисовано на стенах церкви. Они были в венцах. Их изображали по-разному - у иных зубы выдавались на дюйм изо рта, у других было четыре или пять рук». По крайней мере, один из присутствующих, Жуан да Са, писец корабля «Сан-Рафаэл», выразил сомнение, что на этих изображениях - христианские святые. Когда он стоял на коленях, молясь рядом с Васко да Гамой, он прошептал: «Если это дьяволы, то я поклоняюсь истинному богу». Услышав это, Гама улыбнулся, что бывало с ним редко.

Выйдя из храма, Гама и его спутники оказались окруженными большим эскортом, который сопровождал их всю остальную дорогу. «Они били в барабаны, дули в анафилы, играли на волынках и стреляли из мушкетов. Сопровождая капитана, они проявляли по отношению к нам большое уважение - больше, чем в Испании оказывается королю». На улицах толпился народ, люди высовывались из окон и собирались на крышах домов, чтобы посмотреть, как проходит эта красочная процессия. Наконец, народу стлало такое множество, что у ворот дворца эскорт уже еле пробивал себе дорогу; пришлось вытащить ножи, и, прежде чем удалось расчистить путь, было ранено несколько индийцев.

На путешествие от кораблей до дворца был потрачен целый день, и процессия вступила во дворец всего за час до заката. Саморин принял Гаму и его людей в маленьком зале - откинувшись, он сидел на ложе, покрытом зеленым бархатом; в левой руке он держал золотую плевательницу для бетеля, а сбоку стояла золотая чаша, наполненная приготовленным бетелем. Гама вошел в зал и торжественно приветствовал государя, подняв соединенные руки, как, по его наблюдениям, делали индийцы. Португальцев усадили перед царем на каменную скамью, полили им руки водой и дали ломтики плодов хлебного дерева и бананы - эти плоды были им неизвестны. После того как португальцы поели, саморин попросил через переводчика, чтобы Гама рассказал ему и его свите о своем путешествии и о целях этого путешествия. Гама колебался, отвечать ли, и заявил, что как посол короля Португалии он может сообщить то, что ему поручено, лишь одному саморину. Саморин благодушно согласился и вместе с немногими доверенными советниками удалился в другую комнату, куда сейчас же направился и Гама, между тем как другие португальцы остались в зале.

Командующий флотилией рассказал саморину о различных экспедициях, в свое время снаряженных принцем Генрихом и королем Жуаном, а также о своей флотилии, направленной Мануэлом, «который приказал ему [Гаме] не возвращаться в Португалию, пока он не найдет этого христианского короля, - в противном случае ему отрубят голову». Хронист Узориу сохранил для нас, как он утверждает, заключительные слова обращения Гамы:

«Мануэл, государь великих достоинств, обладающий возвышенной душой и большой любознательностью, слышав многое об Индии и особенно об империи Каликут, узнав о чистых нравах ее народа и о достоинстве и величии ее правителя, пришел в восхищение и преисполнился желанием вступить в дружбу с таким прославленным монархом. Для этой цели он, Гама, и был послан сюда, и он нимало не сомневается, что такой союз будет в значительной степени способствовать взаимной выгоде обоих государей».

Под конец Гама заявил, что два письма, посланных его королем саморину, он доставит на следующий день. Ответ государя был чрезвычайно любезен. Он высказал свои благие пожелания португальскому послу и сказал ему, что «он считает его другом и братом и пошлет вместе с ним послов в Португалию».

Время шло быстро; было уже десять часов. Саморин распорядился, чтобы чужеземцам дали подобающее помещение и сам лично отправился в залу, чтобы пожелать своим гостям спокойной ночи. Гаму понесли в паланкине: его сопровождали его спутники и большая толпа индийцев. Но, пройдя короткое расстояние, они были застигнуты жестокой грозой. Их повели в дом какого-то мусульманина, и они переждали дождь на «веранде, покрытой черепицей». Придя в отведенный для них дом, они нашли там собственную постель Гамы, принесенную его же матросами с корабля и поставленную там, и подарки, которые он намеревался вручить правителю Каликута.

На следующее утро командир позвал сановников саморина и попросил их осмотреть подарки. Они с изумлением глядели на жалкие товары, выставленные в комнате: Все это годилось для какого-нибудь мелкого зулусского или готтентотского вождя, но было оскорбительно для повелителя Каликута. Тут было «двенадцать кусков полосатой материи, четыре красные шапки, шесть шляп, четыре нити кораллов, ящик с шестью тазиками для мытья рук, ящик сахара, два бочонка масла и два - меда». Увидев предложенные подарки, арабский сановник презрительно засмеялся и отказался передать их саморину, «сказав, что такие вещи нельзя предлагать царю, что самый бедный купец из Мекки или любой части Индии приносит больше и что, если он хочет поднести подарок, пусть подносит золото, ибо подобных вещей царь не примет». После этого Гама опять солгал, заявив, что дары эти принадлежат лично ему, а если португальский король прикажет ему поехать еще раз, он передаст ему гораздо более богатые подарки. «Но сановники саморина наотрез отказались передавать дары и не позволили Гаме посылать их, а когда они ушли, явились какие-то мавританские купцы, и все они с презрением говорили о подарках, которые капитан желал послать царю».

Когда его подарки были отвергнуты, Гама потребовал второго свидания с саморином. Сановники обещали ему, что скоро вернутся и отведут его во дворец. Хотя он ждал целый день, сначала с нетерпением, а потом со все возрастающим, но бессильным гневом, сановники не возвращались. Гама решил было идти во дворец без эскорта, но передумал и стал ожидать дальше. Его спутники, по-видимому, не слишком серьезно отнеслись к этому делу и бродили по всему городу. Они увидели немало удивительного, но, может быть, самыми удивительными были для них работавшие у морского берега слоны. Слонами пользовались для перевозки грузов, для верховой езды; с помощью своих хоботов и бивней они поднимали и перетаскивали бревна. Португальцы видели даже, как три слона вытащили на берег корабль из моря. Корабль был поставлен бортом к берегу. Под киль были положены катки; затем махуты (погонщики) подогнали слонов к борту корабля, обращенному к морю, и заставили их стать на колени и толкать корабль головами в сторону берега. Слоны выполняли так много работ, что один итальянский путешественник, рассказывая о них, заметил: «В заключение скажу, что я видел иногда таких слонов, которые обладают большим пониманием, рассудком и разумом, чем все известные мне люди».

Матросы, которым еще не доводилось встречать индийских нищих, не могли понять, почему столько детей и взрослых выпрашивали пищу и деньги, толпясь вокруг них. Наконец, португальцы вернулись в отведенное им помещение; неудачи и гнев Гамы нисколько не беспокоили его людей. Автор «Рутейру» пишет: «Что касается нас, то мы развлекались, пели и танцевали под звуки труб, нам было очень весело».

Наконец, наступило 30 мая. Утром явились мусульманские сановники, они снова повели командира и его людей во дворец. Но на этот раз Гаму, сердитого и раздраженного, «в течение четырех долгих часов держали за дверью». В конце концов, дверь открылась, его впустили, но разрешили взять с собой только двух человек. Он выбрал переводчика Фернана Мартинша и своего секретаря. Во время этого свидания саморин был менее благосклонен и более резок, чем раньше, и сразу приступил к делу. Стало очевидно, что кто-то настроил его против португальцев. Мы знаем теперь, что произошло за это время, и нам легко понять, почему изменилось отношение саморина к Гаме и весь его тон.

Прежде всего обмен дарами в подобных случаях был настолько обычным делом, что бедные подарки, приготовленные португальцами, чрезвычайно рассердили саморина. Кроме того, виднейшие мусульмане Каликута, люди умные и сообразительные, быстро поняли значение мореходного подвига Васко да Гамы и уяснили себе, что их торговая монополия на берегах Индии находится под серьезнейшей угрозой. Они сразу же стали думать о том, как бы помешать послу Мануэла. Они внушили саморину, что Гама - это «жестокий, кровавый пират». Мы располагаем сообщением, будто бы представитель мусульман заявил саморину:

«Высоко прославленный государь, мы всегда были такими покорными и полезными подданными в вашем государстве, что, как мне кажется, мы вправе рассчитывать на вашу дружбу. Рост ваших доходов в результате нашей торговли так очевиден, что мы только напомним о нем. Спросите вашего уполномоченного по таможням, рассмотрите ваши счетные книги, и вам станет ясно - действительно ли сарацины бесполезны в вашем обществе. Мы всегда были особенно привязаны к этой стране, подобно нашим предкам, которые считали ее своей родиной, и всегда были покорны и верны царям Каликута. Поэтому мы надеемся, что ваше величество не позволит, чтобы эта приятная гармония, эта древняя дружба была нарушена из-за кучки отъявленных негодяев, которые недавно сюда прибыли... Помимо этого, у вас не было случая познакомиться с характером этих людей. Но нам известно бесконечное число примеров их предательства и подлости. Они уничтожали целые народы, опустошали целые страны - и вое это без малейшего повода, только для того, чтобы удовлетворить свое честолюбие, насытить свою жажду власти. Можете ли вы, таким образом, полагать, что люди такого склада прибудут из столь отдаленных стран и пойдут навстречу таким страшным опасностям только ради торговля с вашим народом? Нет, это невероятно. Или это пираты, которые хотят злоупотребить вашей снисходительностью и обратить ее в ущерб стране, или это люди, посланные их честолюбивым государем не с целью заключить союз дружбы, но в качестве шпионов для того, чтобы изучить положение города. Разве португальцы различными уловками не сделали себя хозяевами большей части городов Африки? Они осуществили враждебное нападение на Мозамбик; они учинили страшную резню в Момбасе... и если они осмеливаются показывать свой жестокий характер с такими малыми силами, то на что они могут пойти, когда у них будет больше силы? Итак, если вы озабочены благосостоянием вашего царства, уничтожьте этих зловредных негодяев. Пусть, если они пираты, они понесут наказание, которого они заслуживают своими преступлениями, а если это орудие злобного честолюбия - то уничтожением тех, кто находится в вашей власти, будет положен конец этому опасному предприятию, чтобы не было повадно остальным португальцам, стремящимся явиться сюда... Вероятно, их король, которого они так превозносят, думал, что он имеет дело с каким-нибудь мелким эфиопским князьком, чья бедность и глупость делают его легкой добычей... Но, может быть, скажут, что это ни на чем не основанная клевета, являющаяся следствием ненависти, которую арабы питают к христианам. Мы признаемся, что мы питаем крайнее отвращение к народу, который всегда был нашим неумолимым врагом. Хотя в данном случае наши интересы, возможно, и затронуты в какой-то мере, но ваша судьба, как нам кажется, поставлена на карту. Если вы вступите в союз с этими христианами, мы можем уйти в другие страны, где мы встретим более благоприятный прием и устроимся более выгодно...» Куда бы мы ни пошли, мы сможем вести нашу торговлю с одинаковой выгодой и прибылью, но что касается вас, то, если вы теперь не проявите мужества, боимся - пусть этого не допустит небо, - что через несколько лет не только ваш трон, но и сама ваша жизнь подвергнется величайшей опасности от столь жадного, честолюбивого и воинственного народа».

Независимо от того, точно или нет переданы здесь слова представителя арабов, аргументы, выставленные в его обращении, послужили веской причиной, заставившей саморина изменить свое отношение к португальцам. До этого он не знал их, но слухи об их насилиях опередили их, и он хорошо понимал, какое значение имеют мусульмане для него и его народа. Прибытие португальских кораблей поставило перед государем настоящую дилемму. Он решил - и кто бы не сделал такой выбор в подобных обстоятельствах - связать свою судьбу и судьбу своего города с судьбою арабов: ведь благосостояние его государства создали именно они. Он проиграл игру, и с этих пор богатство и могущество Каликута стали неуклонно падать. Тем не менее, даже если судить по сообщениям самих португальцев, действия правителя по отношению к требовательному и высокомерному Гаме были и справедливы и достойны.

Когда командующего флотилией допустили, наконец, к саморину, последний заметил, что он ожидал его двумя днями раньше. Гама ответил, что он не явился тогда, так как долгий путь утомил сто. Саморин прямо заявил, что отсутствие подарков очень неприятно для него и что он так и не получил писем, которые собирался вручить ему Гама. Португалец попросил извинения и заверил, что письма будут вручены им сейчас же. Саморин высказал желание, чтобы ему дали «золотую статую святой Марии с корабля». Гама ответил, что статуя не золотая «и что если бы она и была золотая, он все же не мог бы расстаться с ней, так как она вела его через океан и приведет его назад на родину». После этого Гама вручил письма (одно на португальском языке, а другое на арабском), но вместе с тем он нанес саморину новую обиду, заявив, что он не может доверить перевод с арабского мусульманскому переводчику, а поскольку он сам не мог прочитать письмо, он попросил вызвать какого-либо христианина, знающего арабский язык. Когда такой появился, оказалось, что он мог говорить по-арабски, но читать не мог. В конце концов, на помощь позвали арабов. Впрочем, содержание письма было безобидно и все были удовлетворены.

Далее последовали несвязные вопросы о товарах, изготовляемых в Португалии. Гама заявил, что у него есть образцы и высказал намерение вернуться за ними на корабли, оставив часть своих спутников на берегу, в отведенных им каликутских домах. Но саморин ответил полным отказом, резко потребовав, чтобы он забрал с собой всех своих людей, «прочно поставил на якорь свои суда, выгрузил товары и продал их как можно выгоднее». На этом вторая аудиенция у саморина и оборвалась. Поскольку час был поздний, португальцы отправились на ночь в предоставленные им помещения.

На следующее утро, 31 мая, Гама сел в паланкин и, в сопровождении праздной и любопытной толпы, двинулся в обратный путь, к якорной стоянке в Пандарани. Скоро паланкин обогнал спутников Гамы. Они заблудились, и в конце концов какой-то человек саморина разыскал их и привел в подворье, где их ждал Гама. После того как вся группа собралась в Пандарани, Гама потребовал лодку, чтобы переправиться со своими людьми на корабль. Но уже наступила темнота и начал дуть порывистый ветер, так что вали (сановник саморина, заботам которого был поручен эскорт) отказался удовлетворить требование. Запальчивый Гама сразу же заподозрил измену. Он разослал своих людей в разных направлениях, чтобы они предупредили Коэлью и Паулу да Гаму, но матросы не нашли ни их, ни португальских лодок, а один из посланцев заблудился. Командира и его спутников разместили в доме мусульманского торговца, и они послали за дичью и рисом на ужин. На следующее утро Гама «снова потребовал лодок для переправы на корабли», и ему заявили, что он может получить лодки, если прикажет своим кораблям стать на якорь ближе к берегу. Он отказался дать такое приказание и угрожал обратиться лично к саморину; тогда все двери дома были заперты, а вокруг дома была поставлена вооруженная стража. Португальцам разрешали выходить только под строгой охраной. Затем Гаме предъявили требование выдать паруса и рули своих кораблей (и таким образом сделать корабли бесполезными). Гама наотрез отказался. Португальцы «чувствовали себя очень угнетенными, хотя они делали вид, что не замечают того, что происходит». Гама потребовал тогда, что если его не хотят отпустить, то разрешили бы уйти его свите, «потому что там, где они находятся, они умрут с голоду. Но ему ответили, что им следует остаться там, где они есть, а если они умрут от голода, то им придется вынести и это, потому что никому до этого нет никакого дела». Между тем посланный и заблудившийся накануне матрос, задачей которого было найти Коэлью или лодки, вернулся и сообщил, что Коэлью ожидал своего командира всю ночь. Гама спешно отослал моряка назад, велев Коэлью вернуться на корабли и позаботиться о том, чтобы они хорошо охранялись. Когда Коэлью стал выполнять приказ, за его лодками погнались арабские алмадии, но все же Коэлью удалось благополучно переправить своих людей на корабли. Несмотря на то, что позднее на Гаму оказывали еще большее давление, требуя от него, чтобы он приказал своим судам подойти ближе к берегу, он упорно отказывался подчиниться.

Прошел еще день. Ночью Гама и его люди находились под более тщательной охраной, чем когда бы то ни было - их сторожило «больше ста человек, все вооруженные мечами, двусторонними боевыми топорами, щитами, луками и стрелами» . Утром в субботу 2 июня снова пришел вали: он потребовал у Гамы, чтобы тот приказал выгрузить на берег свои товары, велел высадиться экипажам судов и не разрешал им возвращаться на корабли (вали заявил, что так положено по местному обычаю) до тех пор, пока все товары не будут проданы. Гама послал письмо брату Паулу, приказав ему выгрузить некоторые товары; как только товары были выгружены, Гаме и его свите разрешили вернуться на корабли. Товары он оставил на берегу на попечение Диогу Диаша в качестве фактора и Алвару ди Брага в качестве его помощника. Когда командир оказался на борту судна, «он приказал, чтобы на берег больше товаров не отправляли».

Прошло пять дней, ни та, ни другая сторона ничего не предпринимала; наконец Гама послал саморину письмо, жалуясь на то, что он был арестован после аудиенции. Он заявил, что «мавры пришли только для того, чтобы осуждать, а не покупать» его товары. Правитель, все еще настроенный дружественно, осудил мусульман за их действия и послал нескольких других купцов осмотреть товары и сделать покупки, «если они пожелают». Он послал даже одного «знатного человека, который должен был остаться с фактором... и разрешил им [португальцам], не боясь наказания, убивать любого мавра, который придет к ним».

Купцы пробыли у берега несколько дней, но они тоже осмеивали португальские товары и не захотели их покупать. Предупрежденные обо всем мусульмане держались поодаль от склада, но при каждом удобном случае оскорбляли людей Гамы, а «когда кто-нибудь из них высаживался на берег, они плевали на это место, говоря: «Португалия, Португалия». И в самом деле, с самого начала они выискивали средства захватить и перебить нас».

Так шли дни с 2 по 23 июня; Гама не добился никаких успехов в торговле с мусульманами и индусами - ни в купле, ни в продаже. 23 июня он снова попросил у саморина разрешения переправить свой товар из Пандарани в самый Каликут. Государь Каликута проявил добрую волю - он не только приказал удовлетворить требование Гамы, но и дал вали указание, чтобы носильщики «отнесли все товары на спине в Каликут за его счет, поскольку никакое имущество, принадлежащее королю Португалии, не должно облагаться излишними поборами, пока оно находится в его стране».

24 июня товары были доставлены в Каликут для продажи. После этого Гама распорядился, чтобы один человек с каждого корабля увольнялся по очереди на берег в Каликут и покупал там все, что ему захочется. Индусы на берегу хорошо относились к португальским морякам, повсюду принимали их гостеприимно и бесплатно давали пищу и жилье. В свою очередь, индусам разрешили заходить на борт кораблей для обмена рыбы на хлеб; капитан распорядился хорошенько кормить их самих и детей, которых они часто с собой приводили. Индусов приходило так много, что по вечерам, когда нужно было очистить палубы от их присутствия, команде удавалось это с большим трудом; некоторые даже выхватывали у матросов пищу из рук, когда те садились за стол.

Матросы высаживались на берег «по двое и по трое и брали с собой браслеты, ткани, новые рубашки и другие предметы, которые они хотели продать». Автор «Рутейру» жалуется на низкие цены, которые платили португальцам, и указывает, что матросы делали покупки, «чтобы взять с собой что-нибудь из этой страны, хотя бы в качестве образца», впрочем, в следующем же предложении он заявляет, что «люди, посетившие город, покупали там гвоздику, корицу и драгоценные камни». Никто ни разу не приставал к матросам на берегу и в городе, где они бродили вполне свободно и старались использовать отпуск как можно лучше.

После того как без особых событий протекло примерно два месяца, Гама решил, что дальнейшее пребывание на берегу бесполезно. 9 августа он послал к саморину Диогу Диаша с подарками - «янтарем, кораллами и многими другими вещами» - и письмом, в котором он извещал саморина, что португальцы хотят отправляться на родину. Он предлагал каликутскому правителю послать вместе с флотилией в Португалию своего представителя, попросил подарить ему для португальского короля бахар (204 килограмма) корицы и бахар гвоздики, а также продать образцы других пряностей. Прежде чем получить аудиенцию, Диашу пришлось ждать четыре дня, а после этого он был принят почти без соблюдения церемониала. К привезенным подаркам саморин не проявил никакого интереса, но потребовал, чтобы Гама, если он хочет уехать из страны, немедленно выплатил ему в качестве таможенных сборов со своих товаров сумму в шестьсот шерафинов (около 900 долларов). Когда Диаш ушел из дворца, за ним последовали сановники саморина; они пришли на склад, где лежали непроданные португальские товары, и запретили их увозить. Помимо того, было издано распоряжение, запрещавшее каликутским лодкам подходить к кораблям Гамы. Диашу удалось послать свой отчет Гаме лишь после наступления темноты с матросом негром, отправившимся в рыбацкой лодке.

Полученное сообщение было очень неприятию для командующего флотилией. Некоторые члены его экипажа были сейчас фактически пленниками саморина, и отплытие судов, по-видимому, приходилось отложить на неопределенное время. Кроме того, Монсайди информировал его, что мусульмане предлагали саморину большие подарки, прося его уничтожить флотилию и истребить людей, и советовали не допускать больше на берег Гаму и его офицеров. Саморин же дружелюбно заверил их, что «если капитаны сойдут на берег, им отрубят головы».

На следующий день (14 августа) каликутские лодки не показывались, но затем к кораблям опять стали в большом количестве подходить алмадии. По приказу хитрого Гамы, который ждал лишь благоприятного случая, посетителей хорошо принимали и кормили. 19 августа, в воскресенье, на корабль Гамы прибыло около, двадцати пяти человек, «из которых было шесть высокопоставленных лиц». Гама внезапно приказал арестовать этих шесть и двенадцать других. Остальных отправили на берег в судовой шлюпке с письмом к мусульманскому фактору саморина; в письме говорилось, что заложники будут возвращены, когда саморин пришлет ему с берега португальцев и португальские товары, находившиеся на складе в Каликуте.

Напрасно прождав четыре дня, в четверг 23 августа Гама приказал поднять якоря и поставить паруса; на берег он сообщил, что возвращается в Португалию и скоро вернется и покажет народу Каликута, воры или не воры португальцы. Отчалив от Каликута, корабли прошли всего-навсего четыре лиги, как сильный противный ветер заставил их снова стать на якорь. На следующий день флотилия вернулась и опять стала на якорь против Каликута. В субботу 25 августа флот вышел в море во второй раз и теперь бросил якорь в отдалении, откуда почти не было видно суши. В воскресенье к кораблям подплыла туземная лодка, и Гаме сообщили, что Диогу Диаш находится во дворце саморина и что его переправят на корабль, если заложники будут освобождены. Гама предполагал, что Диаша убили, и был уверен, что посылка лодки - это уловка с целью задержать его суда до тех пор, пока саморин и мусульмане не подготовятся к нападению. Он приказал индийцам немедленно же отойти от корабля, угрожая открыть по ним огонь из бомбард, и посоветовал им не возвращаться без Диаша или письма от него. Если это требование не будет выполнено сразу же, заявил он, он обезглавит находящихся у него пленных. Гама снова велел поднять якоря и плыть на небольшом расстоянии вдоль берега.

Когда сообщение о действиях Гамы и его угрозах было передано в Каликут, саморин тут же вызвал Диогу Диаша, принял его «с явной благосклонностью и заверил, что незаконное требование шестисот шерафинов в качестве таможенного сбора исходило от его фактора, а не от него». После этого он попросил Диаша написать (железным пером на пальмовом листе) письмо, которое должно было быть вручено королю Португалии. Смысл письма был таков: «Васко да Гама, ваш придворный, прибыл в мою страну, чем я был доволен. Моя страна богата корицей, гвоздикой, имбирем, перцем и драгоценными камнями. От вас я прошу в обмен золото, серебро, кораллы и алые ткани».

27 августа в понедельник к кораблям подплыли семь лодок с Диашем и другими португальцами. Так как индийцы не возвратили требуемых товаров, они боялись предстать лицом к лицу перед разгневанным Гамой; поэтому они высадили привезенных португальцев на баркас, привязанный к корме флагманского корабля. Диаш передал слова саморина, который просил вернуть заложников, обещал поставить падран и выразил желание, чтобы он, Диаш, вернулся в город и остался с товарами. Гама передал падран сидевшим в лодке индийцам и отпустил шесть пленных, обещав отдать других, когда будет возвращен товар.

Рано утром во вторник 28 августа послышался плеск весел. С одного из кораблей спустили трап и на борт поспешно взобрался Монсайди, «человек из Туниса». Он был охвачен паническим страхом и заявил, что все его имущество конфисковано, а его жизнь находится в опасности; его обвиняли в том, что он - христианский шпион, подосланный королем Мануэлом. Он умолял, чтобы ему разрешили уехать с флотилией из Индии и спасти хоть свою жизнь, раз уж собственность его была конфискована. Гама разрешил ему это.

Вскоре после появления Монсайди к кораблям подплыло несколько лодок, полных людей. Три лодки были нагружены полосатой тканью - это была часть товаров, оставленных на берегу, - а один человек с передней лодки крикнул Гаме, что если он вернет всех заложников, ему будут возвращены и остальные товары. Гама, всегда скорый на гнев, велел лодкам убираться прочь, заявив, что товары для него не имеют никакого значения и что он забирает заложников в Португалию , а когда он вернется - а вернется он обязательно, - он покажет народу Каликута, действительно ли он и его люди разбойники, в чем их обвиняли мусульмане.

В среду 29 августа Гама устроил совет своих офицеров. Общее мнение было таково, что они побывали в стране, для открытия которой и пускались в этот путь, нашли образцы различных пряностей и драгоценных камней и что было бы лишней тратой времени пытаться еще установить дружественные отношения с Каликутом, принимая во внимание открытую враждебность богатых и влиятельных мусульман и их решающее воздействие на саморина. Совет был закрыт, якоря подняты, паруса поставлены, на мачтах и реях, под звуки барабанов и труб, взвились флаги. Три корабля, проделавшие одно из важнейших по своим последствиям, плаваний в истории, медленно повернули на северо-запад, держа курс на Африку, мыс Доброй Надежды и Лиссабон. Их миссия была осуществлена успешно. Морской путь в Индию был найден, и Васко да Гама, командир экспедиции, занял в анналах человечества бессмертное место.

Share this post


Link to post
Share on other sites

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. ОБРАТНЫЙ ПУТЬ

То наших предков край, страна родная,

Там, если бы я только возвратился,

Я был бы счастлив, даже умирая,

В сознаньи, что мой замысел свершился!

(Камоэнс, «Лузиады», III, 21.)

Плавание назад, к африканскому берегу, началось с инцидента, который мог бы иметь серьезные последствия. В полдень того дня, когда были подняты паруса, ветер спал и флотилия остановилась поблизости от Каликута. Сразу же корабли окружило около семидесяти лодок с вооруженными людьми. Гама очистил палубы для боевых действий и, подождав, пока лодки подойдут на расстояние выстрела, открыл огонь из бомбард. Тем временем снова подул ветер. Несмотря на залпы, лодки продолжали преследовать корабли около полутора часов. К счастью для обеих сторон, поднялась буря и, наполнив паруса судов Гамы, вынесла их в открытое море; «а когда они увидели, что уже больше не могут принести нам вреда, они повернули назад, а мы продолжали наш путь». В течение нескольких дней вследствие слабых ветров и чередующихся бризов с суши и с моря корабли держались около берега.

В понедельник 10 сентября 1498 года Гама, находясь неподалеку от маленького городка, воспользовался этим, чтобы высадить на берег одного из шести заложников - человека, потерявшего глаз, - с письмом примирительного тона к саморину, которое написал Монсайди на арабском языке. Командир флотилии объяснял в своем письме, что он увез малабарцев для того, чтобы доказать королю, какие он сделал открытия, и отмечал, что он не оставил в Каликуте своего фактора только потому, что он боялся, что мусульмане убьют его.

В субботу 15 сентября флотилия оказалась около небольших островов Санта-Мария, и на одном из этих островов был установлен третий падран, по имени Санта-Мария. Дружественно настроенные рыбаки поднялись на борт кораблей, а позже помогали воздвигнуть падран. 20 сентября корабли прибыли на Анджидивские острова (14 О45' северной широты, вблизи индийского берега) . Там флотилия стала на якорь и запаслась дровами и водой для перехода в Африку. Были получены образцы корицы (или кассии) и на борт были взяты свежие овощи. Пока команды занимались этой работой, два довольно больших судна приблизились к якорной стоянке. Поскольку марсовый с верхушки мачты известил, что в море видны еще шесть судов, задержанных штилем, Гама решил, что его преследует неприятель, и приказал потопить оба корабля. Одному удалось улизнуть, у другого был поврежден руль, а когда португальцы подошли ближе, команда бежала на судовой лодке. Матросы Гамы вступи, [и на покинутое судно, но нашли там лишь продовольствие, кокосовые орехи, пальмовый сахар и оружие. По остальным семи судам был открыт огонь - неизвестно с какими результатами. На следующий день индийцы, попавшие на борт, сказали командиру, что эти суда были посланы из Каликута, чтобы уничтожить португальскую флотилию. Но нет никаких доказательств, что они сказали правду.

На следующее утро команда накренила корабли «Сан-Габриэл» и «Берриу» и начала чинить их и чистить. Пока велась эта работа, подошли две галеры (фусты), полные вооруженных людей. Они гребли под звуки барабанов и волынок. Заложники сообщили тогда Гаме, что галеры эти - пиратские суда, занимающиеся разбоем и убийствами. Гама открыл стрельбу по ним, как только они оказались в пределах досягаемости, и они бежали, некоторое время преследуемые Николау Коэлью.

Во время стоянки флотилии у Анджидивских островов Гаму посетил человек, который впоследствии оказал португальцам большую помощь в их индийских предприятиях. Ему по видимости было лет сорок, и он был хорошо одет. Он обратился к Гаме на венецианском наречии и заявил, что он - христианин, прибывший в молодости в Индию с Запада, и что в настоящий момент он находится на службе правителя Гоа (см. главу двадцать первую). Он прибавил также, что его обратили в ислам, «хотя в душе он по-прежнему христианин». Услышав, что в Каликут прибыли какие-то франки, он попросил у своего господина разрешения посетить корабли. Его просьба была удовлетворена. Правитель Гоа передал ему письмо, в котором приветствовал португальцев и изъявлял им чувства дружбы. Пришелец был общительным человеком, «который говорил так много и о стольких вещах, что иногда он противоречил сам себе». Пока чужеземец без умолку тараторил, Паулу да Гама тайно расспросил о нем индийцев, которые сопровождали его, и получил удивительный ответ: это был пират! После этого Гама приказал схватить его, отвести на судно, вытащенное на берег, и там высечь, чтобы он признался. Хотя он и заявил теперь Гаме, что чужестранцев подстерегают корабли, которые нападут на них, как только будут собраны достаточные силы, он не хотел изменить показаний о себе самом. Гама без колебаний приказал пытать его. Пленника пытали три или четыре раза, так что он не мог уже говорить и только жестами показал, что он явился разведать все, что можно, о португальских кораблях и их вооружении. Его перестали пытать, но оставили на корабле Гамы. Через несколько дней, когда корабли были далеко в море, пленный признался, что господин послал его с тем, чтобы заманить флотилию к себе в страну, а там он намеревался использовать португальцев для войн с соседними государями, Васко да Гама взял его в Португалию; там он был крещен и получил имя Гашпар да Гама, хотя иногда его называют Гашпаром да Индия. Позже он сопровождал Кабрала на Восток в качестве переводчика и участвовал в некоторых других португальских экспедициях в Индию. Последнее упоминание о нем относится к 1510 году. Сообщалось, что он был фаворитом короля Мануэла, который сделал его кавалером своего двора. Лунардо да Ка Мессера бывший в 1504 году венецианским послом в Лиссабоне, рассказывал в письме к Синьории что Гашпар женился на португалке (хотя один источник утверждает, что у него была жена в Кочине., а другой, что у него были жена и дети в Каликуте) и что он получил за свои услуги государственную пенсию в семьсот дукатов в год. Флорентиец Джироламо Серниджи, находившийся в Лиссабоне в момент возвращения Гамы, видел Гашпара и подробно рассказал о нем в письме к флорентийскому другу, впервые опубликованном в 1507 году. Гашпар признался Серниджи, что он еврей; его родители бежали из Познани (в Польше) во время гонений на евреев при короле Казимире (около 1456 года) ; после короткого пребывания в Палестине они переехали в Александрию, где родился Гашпар. Серниджи называет его «лоцманом», между тем как в одном письме короля Мануэла (к кардиналу Жоржи да Кошта) говорится, что он был купцом и гранильщиком.

Флотилия оставалась у Анджидивских островов двенадцать дней и отплыла после того, как было сожжено одно захваченное индийское судно - хотя его капитан предлагал крупную сумму, за его возврат. Плавание по Аравийскому морю было ужасным. Оно продолжалось со 2 октября 1498 года до 2 января 1499 года, и в течение всего этого времени флотилии приходилось иметь дело только с мертвым штилем да противными ветрами. Все овощи были съедены, вода протухла, пищи не хватало, и среди команды снова вспыхнула цинга. Тридцать человек умерло от этой болезни, а еще тридцать умерло раньше; здоровых членов команды, которые могли работать, осталось мало - на каждом корабле только по семь-восемь человек, и даже эти несколько человек были слишком слабы для того, чтобы делать свое дело как следует. «Дошло до того, что исчезла всякая дисциплина», и даже Гаме, известному своей железной волей, с трудом удавалось добиться повиновения. Наконец он созвал совет своих капитанов: они были в таком отчаянии, что пришли к решению: «в случае, если нам позволит попутный ветер, мы вернемся в Индию, откуда приплыли».

Наконец счастье улыбнулось бедным португальцам: «богу в его милосердии было угодно послать нам ветер, который за шесть дней принес нас к земле, и мы радовались ей так, как если бы мы увидели Португалию, потому что мы надеялись с божьей помощью восстановить здесь наше здоровье».

Земля была замечена вечером 2 января 1499 года, а на следующий день мореплаватели увидели, что они находятся против большого города на незнакомом берегу . Оказавшись без лоцмана и не располагая ничьей помощью, португальский главнокомандующий побоялся высадиться, он - может быть, в знак радости, может быть, в слепой ярости против чужеземных народов - выстрелил из нескольких бомбард и продолжал свой путь вдоль берега. 5 января на флотилию налетела буря, серьезно повредив «Сан-Рафаэл»; в довершение всего флотилия подверглась нападению пиратов, плывших на восьми лодках, но при помощи бомбард их удалось отогнать.

Наконец 7 января, в понедельник, на горизонте увидели Малинди, и усталые моряки бросили якорь в знакомом им месте. Встретили их радостно, и дружественный правитель прислал овец, апельсинов, яиц и другое продовольствие. «Но, - трагически добавляет автор «Рутейру», - наши больные не воспользовались этим: климат так подействовал на них, что многие из них там и умерли».

Когда Гама увидел, какое великодушие проявил правитель Малинди, он решил попросить его сделать новое одолжение: «он выпросил бивень слона для короля [Португалии], его господина, и попросил, чтобы на земле был поставлен столб [падран] в знак дружбы». Султан послал бивень и приказал поставить падран . Он также послал на корабль молодого слугу - араба, который, по его словам, хотел ехать в Португалию. Этот мальчик вернулся на родину в 1501 году на одном из кораблей Кабрала. Флотилия стояла в дружественном Малинди в течение пяти дней и в пятницу 11 января отправилась дальше в свой долгий путь, на родину. Проходя Момбасу, корабли в воскресенье 13 января бросили якорь против мели Сан-Рафаэл. К этому времени, в результате смертей и тяжелых болезней, так сократилась численность экипажа и так упали его силы, что Гама решил, что он не сможет управиться с тремя кораблями с помощью той