1 130 сообщений в этой теме

До прибытия «варваров» способы ведения войны в Японии воплощали поединки благородных самураев один-на-один. Этот идеал индивидуализма начал сходить на нет после прибытия португальцев в 1542 году. Знакомство с аркебузами изменило для самураев лицо войны и привнесло перемены в искусство тактики. Эти перемены в основном копировали европейские стили, но кое-где и превосходили их. Эта работа рассмотрит состав военной машины самураев: организацию, вооружение, одежду и тактические приемы.

В Японии не было подобной европейской организации армий в батальоны и полки. Основной единицей была армия даймё (князя), которая была построена на системе «коку». Коку – это количество риса, необходимое на содержание одного человека в год (около 150 кг). Соответственно, самурай классифицировался по уровню дохода его поместья. Самураи с доходом в 10тыс коку и более (в год) считались даймё. Те, у кого доход был от 100 до 9,5тыс коку имели ранг хатамото (лидера), тогда как имевшие доход менее 100 назывались го-кэнин (сторонники). (По другим источникам хатамото и го-кэнин являлись непосредственными вассалами сёгуна, не имели своих земель и, соответственно, собственного дохода. Им положен был рисовый паек-жалование за службу. Хатамото – до 10тыс.коку, го-кэнин – около 100 коку)

Каждый класс был обязан поставить определенное количество людских ресурсов исходя из своего дохода. Таблицы поставок менялись в 1616, 1632 и 1649 годах. Т.к. это никак не связано со временем каких-либо военных конфликтов, было странным, если бы они сильно различались. Согласно таблице 1649 года, хатамото с доходом в 300 коку должен был поставить собственную обслугу, одного самурая (ранга го-кэнин), одного копейщика, одного оруженосца, одного конюха, одного переносчика сандалий (гэта), одного носильщика хасамибако, одного переносчика багажа. Хатамото с доходом в 2тыс. коку должен был поставить собственную обслугу, восемь самураев (ранга го-кэнин), двух оруженосцев (плюс одного резервного), пять копейщиков (плюс одного резервного), четырех конюхов, четырех переносчиков багажа, одного переносчика сандалий, двух носильщиков хасамибако (плюс одного резервного), одного лучника, двух аркебузиров, двух фуражиров, одного переносчика нодати, двух предводителей асигару и одного переносчика дождевой шляпы. Солдаты – нонкомбатанты также должны были быть экипированы и вооружены.

Нормы не были одинаковыми среди различных даймё. В определенное время вассал должен был выставить различное количество людей для своего господина. Это зависело от ситуации. Во времена завоевания острова Кюсю войсками Хидэёси защищавшийся Симадзу приказал своим вассалам поставить людей исходя из количества Тё (Тё =30 коку). За каждый Тё вассал должен был выставить двух человек – ученика и слугу, два Тё – 3 человека, 10 Тё – 11 человек. Во времена завоевания Кореи Хидэёси затребовал от лордов Кюсю, которые были ближе всего к отправной точке экспансии, по 6 человек с каждой сотни коку дохода и намного меньше людей от лордов Хонсю. В войнах при Сэкигахара и за Осаку ставка была примерно 3 человека с каждой сотни коку.

Некоторые даймё организовывали собственные «элитные части». Ходзё Удзияcу организовал своих го-хатамото (телохранителей) в 48 отрядов, каждый под командованием капитана. Отряды были организованы в 7 рот. Шесть рот по 7 отрядов и одна рота в 6 отрядов. В каждом отряде было по 20 человек. Токугава Иэясу основал о-бан (великую гвардию) в количестве 3х рот. Во времена завоевания Кореи гвардия выросла до пяти рот. К 1623 году было уже 12 рот. В каждой роте был один капитан, четыре лейтенанта и 50 гвардейцев. Другим подразделением, созданным Иэясу, был тэппо хякунин гуми – 25 эскадронов в 100 конников каждый. Всадники были вооружены ружьями. В других армиях аркебузиры были организованы в отряды по 30-50 человек, с одним капитаном на каждый десяток.

Характерными отрядами в данный период были всадники, лучники, копейщики и аркебузиры. Баланс отрядов в войске зависел от конкретного даймё. Некоторые отдавали предпочтение коннице, как Такэда Сингэн, или аркебузам, как Ода Нобунага.

В 1542 году китайский корабль, везущий трех португальских торговцев, потерпел крушение возле острова Танэгасима. Правитель острова увидел конструкции в руках у этих странных людей и пришел в восторг:

«Они несли что-то, длиной два или три фута, прямые снаружи и полые внутри, изготовленные из тяжелого материала... Форма не идет в сравнение ни с чем, что я знаю. Чтобы использовать это, надо заполнить его порошком и маленькими кусочками свинца. Установите маленькую белую цель на банке. Держите объект в руках, успокойте тело, зажмите один глаз (,) поднесите огонь к отверстию. И тогда пуля точно поражает цель...»

Правитель купил два ружья и отдал их своему кузнецу, что бы тот скопировал их. Однако он не смог выяснить, как закрывается казенник ствола. Когда прибыл другой португальский корабль, он отдал свою дочь в обучение изготовлению ружей. Вскоре он стал производить ружья такие же хорошие, как и оригиналы. Затем производство распространилось по всей Японии.

Вскоре аркебузиры стали обычным делом на полях сражений. Впервые они были использованы Симадзой Такахисой в 1549 году в битве при Кадзики. Уэсуги Кэнсин и Такэда Сингэн пользовались ими в своих периодических битвах при Каванакадзима, ровно как и Мори против Суэ в битве при Миядзима в 1555 году. Ода Нобунага в 1549 году заказал 500 аркебуз, а к 1575 году его армии начитывали уже 10 000 ружей. Такэда Сингэн так любил оружие, что в 1569 году выпустил прокламацию для своих войск:

«Впредь ружья будут играть очень важную роль. Соответственно, уменьшайте количество копий и увеличивайте количество людей, способных владеть ружьем»

Популярность аркебуз росла с ростом количества армий. Одна из причин была легкость обучения. Требовались годы, чтобы обучить лучника и даже крестьянин в короткое время мог быть обучен стрельбе из аркебузы «со всей точностью, на которое оружие было способно».

Другой причиной популярности были преимущества ружья перед луком. Тогда как японский лук имел дальность стрельбы 380 м, аркебуза била на 500 м, хотя и безвредно для цели в обоих случаях. Эффективная дальность для лука была 80 м, а у ружья – до 200 м.

Великий триумф аркебузы произошел в 1575 году в битве при Нагасино. Нобунага разместил 3 тыс. стрелков за частоколом. Аркебузиры полностью истребили наступавшую конницу Такэды. Множество даймё извлекли уроки из Нагасино и оснастили свои армии большим количеством ружей. К 1582 году большинство армий состояло на треть из аркебузиров. Однако, несмотря на то, что ружья показали свою силу, многие самураи относились к ним с пренебрежением, поскольку ружья уводили войну от индивидуализма.

Пушки появились в Японии в 1551 году. Отомо Ёсидзуми подарили две пушки португальцы. Аналогично аркебузам, были попытки их скопировать. Однако японцы так и не смогли выучиться изготавливать пушки европейского качества. Вместо этого большинством пушек японские армии снабжали иностранные суда. Обычно это были кулеврины и фальконеты. Пушки редко появлялись на полях битв в Японии, в основном во время осад. При осаде Осаки Токугава использовал 300 орудий.

Основным ударным оружием были копья. Они были двух видов – нагината и яри (нагината по своим характеристикам подходит под разряд «алебарда», в Японии же ее считают большим мечом). Нагината состояла из длинного изогнутого лезвия, насаженного на древко. Нагината была оружием как самураев, так и асигару. Ко времени Сэкигахара первенство завоевала яри. Существовали яри различной длины. Самые большие назывались нагай-яри и имели длину более 4 м. Различные даймё имели свои предпочтения относительно длины яри. Такэда Сингэн вооружил своих пехотинцев 4,8 метровыми копьями, так же поступили Уэсуги, Хидэёси, Токугава и Датэ. Ода Нобунага использовал самые большие копья – 5,6 м. Ода открыл возможности длинных копий еще в начале своей карьеры. Есть упоминание о наличии в его арсенале 500 шт. 5,6метровых копий уже в 1553 году.

Формы наконечников яри были различными. Некоторые были изготовлены в виде длинных трехгранников. Самыми распространенными были L-образные наконечники или наконечники с крестовиной, пригодные для стаскивания всадника с седла. Копья по количеству в армиях уступали только аркебузам. В разных армиях процент копий варьировался. У Оды копья составляли 27% его войска. У Уэсуги – 10 копий на каждое ружье.

С появлением аркебуз количество лучников стало сокращаться. Причинами были, как уже указывалось, разница в дальности стрельбы и срока обучения лучника и аркебузира. Но с другой стороны лук более точен и эффективность стрельбы превышала ружейную. Однако дальность стрельбы и простота обучения стрельбе из ружья перевешивала преимущества лука. Позднее лучники кое-где стали использоваться в качестве застрельщиков и снайперов. Некоторые кланы сохранили элитные подразделения лучников, как, например, Симадзу.

Кавалерия состояла только из самураев, полностью одоспешенных и вооруженных копьем (помимо копья любой самурай был вооружен традиционной парой мечей дайсё). В древние времена конница вооружалась исключительно луками. С развитием длинных копий конные лучники остались только в специальных подразделениях. Для защиты от копий кавалеристы экипировались копьем. Было два типа конных копий – тэ-яри (ручное копье) и моти-яри (носимое копье). Длина копий варьировалась от 3,2 до 4 метров. Самые длинные копья отмечались в 4,3 м. Использование копий дало всадникам необходимую маневренность в нападении и защите.

Что бы иметь впечатление о составе японских армий рассмотрим несколько примеров. Клан Симадзу в 1592 послал в Корею 1500 лучников, 1500 аркебузиров и 300 копьеносцев. Армия Мацууры Какэмоно в корейскую компанию состояла из 120 всадников, 450 пехотинцев, 370 аркебузиров, 110 лучников, 150 копейщиков, 120 офицеров, 800 хатамото и 880 нонкомбатантов (различной обслуги). Хатамото Датэ Масамунэ в те же времена состояли из 50 лучников, 100 аркебузиров и 100 копейщиков. Позднее в 1600 году, Датэ посылает Иэясу армию, состоящую из 420 конных самураев, 1200 аркебузиров, 850 копейщиков и 330 нонкомбатантов. Баланс всадников и пехоты подметил иезуит Франциск Карон :

«Те, кто имел 1000 коку годового дохода, были обязаны привести собой на поле 20 пехотинцев и 2 всадников...»

Одеяние большинства армий состояло из До (доспеха). До 1450 года доспех был коробчатого вида и подвешивался на плечи. Вскоре латы стали делать более легкими по весу и подогнанными по фигуре, сместив нагрузку с плечей на бедра. Доспех обычно изготовлялся из металлических полос скрепленных вместе, однако, со временем, многие оружейники стали делать доспехи, состоящие из сплошных пластин. Самым важным новшеством стало изобретение окэгава-до. Этот стиль стал очень популярным. Доспех был эффективным и недорогим, обеспечивал хорошую защиту, ставшую важной с развитием огнестрельного оружия.

Другим типом доспеха, получившим развитие, был татами-до (складной доспех). Он состоял из прямоугольных или гексагональных металлических пластин скрепленных кольчугой (по другим источникам пластины нашивались на матерчатую или матерчато-кожаную основу). Этот доспех, также как и окэгава-до, был дешевым, простым в изготовлении и легким. Многие даймё экипировали такими доспехами своих асигару.

Самурайские шлемы были шести разных типов. Каждый тип состоял из нескольких пластин, находивших друг на друга и образовывавших ребра. Большинство самураев богато декорировали свои шлемы. Даймё носили на шлемах фантасмагорические фигуры и другой причудливый декор. Хонда Тадацугу украсил свой шлем большими оленьими рогами, Ии Наомаса был известен золотыми рогами на шлеме, Датэ Масамунэ носил золотой полумесяц. Хосокава Тадаоки украсил шлем пером павлина, Тоётоми Хидэёси носил гребень в виде солнца с лучами, Курода Нагамаса в честь битвы Ити-но-тани изобразил на шлеме дорогу с горы Ёсицунэ. Некоторые даймё, как, например, Като Киёмаса и Маэда Тосииэ, носили шлемы с составным конусом. Поздние типы делались в виде хвоста рыбы.

Шлем пехотинцев назывался дзингаса (боевая шляпа) и имел форму конуса. Изготовлялся из металла или укрепленной кожи. Преимущество железного шлема было в том, что в нем можно было при случае варить рис. Те, кому не посчастливилось носить шлем, защищали голову повязкой хатимаки с кольчужными кольцами.

В дополнение к панцирю самураи носили пару сунэатэ (поножи), хайдатэ (набедренники) и котэ (наручи). Некоторые самураи также носили мэмпо (маску). Асигару также могли экипироваться котэ и парой сунэатэ.

Доспех был покрыт лаком, чтобы предохранить его от воздействия окружающей среды. Цвета – черный, коричневый, золотой, красный (обычно покрывали лаком черного цвета. По сей день черный лак в мире на профессиональном жаргоне называют Japan). Иногда доспех отделывали медью. Шнуровка имела различные цвета. Старая массивная шнуровка постепенно вытеснялась, поскольку имела свойство замерзать зимой, забиваться грязью и напитываться водой, становясь рассадником вшей. Кроме того, большое количество шнуров более эффективно противодействовало стрелам.

Основным назначением доспеха было защитить владельца от ружейной пули, поэтому оружейники проверяли свои изделия, стреляя в них из аркебуз. Если пуля доспех пробивала, он браковался, если же выдерживал, то вмятину от пули оставляли в доказательства его прочности. Этот тип доспехов известен под именем тамэси-гусоку (проверенный пулей). Однако этот вид доспеха был тяжелым и дорогим.

С ростом массовости армий встала проблема идентификации своих воинов и врагов на поле боя. В результате появились носимые самураями и асигару сасимоно (персональные знамена), которые крепились на доспех сзади. Сасимоно различались по размерам и цветам. На поле знамен обычно изображали мон (фамильный герб) командира. Некоторые сасимоно имели объемную форму. Войска клана Симадзу с Кюсю носили черно-белые сасимоно. В центре размещался фамильный мон, выполненный в негативе к фону – крест в круге. У Нобунаги было несколько различных дизайнов сасимоно, одним из которых была белая «дыня» на красном фоне. У Тоётоми Хидэёси на белых флагах была изображена красная ветвь «адамового дерева» («павлонии»). Личные посланники Такэды Сингэна отличались черными флагами с изображением белой многоножки («цилоподы»).

Специальные отряды Токугавы имели белый флаг с черной буквой «пять», в то время как его основной флаг выглядел следующим образом: на белом фоне черный цветок («холлилок»). 48 бансё Ходзё носили «рыбью чешую» - треугольники на флагах желтого, черного, голубого, красного и белого цветов. Часто на кирасы и шлемы асигару наносился мон командира.

Другой формой идентификации было использование большого знамени нобори. Эти флаги были увеличенной версией сасимоно. Ума-дзируси (конный знак) был разновидностью нобори. Он использовался для определения месторасположения генерала. Самурай с доходом в 1300 коку имел право на небольшой флаг, те, у кого доход был более 6000 коку имели право на большой флаг. Требовалось три человека для его переноски. Характерным примером ума-дзируси был флаг Уэсуги Кэнсина – на голубом фоне красное солнце. Некоторые даймё предпочитали определенные предметы на своих флагах. У Хидэёси – знаменитый знак в виде тыквы-горлянки. У Иэясу – золотой веер с красным солнцем.

Некоторые даймё делали попытки ввести униформу в своих войсках. Ии Наомаса – наиболее яркий пример. Он одел всех своих воинов – самураев и асигару – в красные доспехи. К тому же его войска несли на себе красные сасимоно с написанными своими именами золотом или фамилиями – белым. Эта «униформа» была принята по совету Иэясу, который, комментируя использование Ямагатой Масакагэ (вассалом Такэды Сингэна) одетых в красное воинов, отмечал их «психологический эффект». Отряды Ии стали известны под именем «красных дьяволов». Другой тип униформы ввел у себя Датэ Масамунэ, который экипировал свои войска пуленепробиваемыми доспехами ёкиносита-до. В 48 бансё Ходзё Удзиясу каждая рота несла цветной флаг с японским иероглифом. Когда они собирались вместе, иероглифы складывались в стих:

«Краски боевых знамен впечатляют, но и они выцветают

В нашем мире ничто не длится вечно

Преодолей сегодня высокую гору жизненных заблуждений

И больше не будет пустых грез, не будет опьянения».

Толчок развитию тактики дало появление аркебуз. Ранее традиционные способы войны основывались на идеалах индивидуализма. Во время битвы две армии выстраивались в линии несколько сотен ярдов длиной друг перед другом. Тишину нарушала сигнальная стрела. Затем вперед выходил самурай, пускал стрелу и выкрикивал свое имя, вызывая соперника на поединок. После их боя процесс продолжался, но количество поединщиков увеличивалось. В конце концов поле превращалось в хаотичную свалку.

Появление большинства тактических новшеств приписывают временам битв между Уэсуги и Такэда в Каванакадзиме, где они встречались пять раз в течение 1553-1564 годов. Большое пространство позволяло экспериментировать с различными формациями и передвижениями отрядов, которые изобретались и испытывались обеими сторонами.

Вначале многие самураи не доверяли асигару. Асигару держались в резерве и во многих случаях не участвовали в битвах. Первые шаги к армии нового типа сделал Ода Нобунага. Он понял важность строевой тренировки, вооружил и постоянно тренировал своих асигару. Через некоторое время асигару стали основой его армии.

Битва 29 июня 1575 года при Нагасино считается поворотным пунктом в истории военной тактики Японии. В этой битве Нобунага представил два тактических новшества. Первым был поточно-залповый огонь. Значительной проблемой ранее была крайне медленная скорость перезарядки аркебузы. Генералы хотели любым путем увеличить скорострельность. В то время, когда данная проблема еще не была решена в Европе, ее решили в 1570 году в Японии. В одну из своих компаний Нобунага воевал с монахами-войнами в Исияне Хонган-дзи. Защитники контратаковали его позиции в Кавагути и Такадоно. Атака была внезапной и была проведена силами 3000 мушкетеров. Монахи применили примитивную форму поточного огня и заставили Оду отступить. Нобунага запомнил урок и усовершенствовал эту тактику.

Во время битвы при Нагасино Ода имел около 32000 человек, из которых 10000 были аркебузиры. Зная, что сила Такэда – в его коннице, он отделил 3000 стрелков и расставил их в три линии по тысячи человек за большим частоколом. Он приказал своим людям стрелять с короткого расстояния и поражать в первую очередь лошадей. Когда Такэда Кацуёри послал 12700 человек на позиции Оды, они были остановлены первой линией мушкетеров. Как только Такэда возобновил атаку, дала залп следующая линия, потом третья. Войска Такэда были дезорганизованы и легко разбиты контратакой Оды. Около 10000 воинов Такэда полегло на поле боя, 67 % его армии.

Другим новшеством было использование асигару. Впервые в истории Японии крестьяне удостоились чести участвовать в битве и разделить радость победы. Это также показало, что главным становиться строгая дисциплина и тренировки. В результате стали расти размеры армий, т.к. даймё стали набирать больше отрядов. Армии кое-где достигли отметки в 100 тыс. человек.

После введения новых тактических приемов искусство войны в Японии развивалось подобно европейскому. В Европе дуэт пики и мушкета получил большое развитие после изобретения такового Гонзало дэ Кордобой в 1503. Предпосылкой к созданию подобного формирования было стремление защитить мушкетеров от атак кавалерии. Дуэт оказался эффективным – пики защищали мушкетеров от разгрома конницей, с другой стороны, мушкеты отбивали охоту подходить близко. Вскоре количество шеренг увеличилось, и формирование принимало форму прямоугольника. Например, 36 шеренговая испанская «терция». Подобный принцип применялся и в Японии, однако, никогда формации не достигали таких размеров, как в Европе. Линии аркебузиров выстраивались впереди армии, поддерживаемые линиями копейщиков. Лучники выполняли роль застрельщиков, пока перезаряжались аркебузиры.

В Японии было разработано несколько предбоевых формаций. Всего их было 22, названия их происходят из изображений предметов, на которые они похожи. Вот некоторые из них:

Хоси (наконечник стрелы). Этот порядок использовался для стремительной атаки. Плотный строй аркебузиров шел в авангарде самурайского войска и прорежал огнем вражеские шеренги. Т.к. подобный порядок был предназначен для стремительных атак, фланги формации были слабо защищены.

Ганко (птицы в полете). Представляла собой гибкое построение отрядов, способное быстро измениться при изменении ситуации. Аркебузиры располагались по фронту и в тылу, но могли быть переброшены на фланги в случае необходимости.

Саку (замочная скважина). Эта бала лучшая формация для противодействия атаке формацией Хоси. Шесть шеренг аркебузиров и две шеренги лучников располагались по углам для встречи атаки. Отряды в центре формировались с целью принять на себя силу атаки.

Какуёку (крыло журавля). Данная формация использовалась для окружения противника. В то время как авангард сковывал противника, «крылья» вырывались вперед и обхватывали противника. Этот прием использовал Такэда Сингэн в четвертой битве при Каванакадзиме.

Кояку (хомут). Формация считалась лучшей защитой от «крыла журавля» и «наконечника стрелы». Авангард удерживал противника столь долго, сколько было необходимо для выяснения их замысла. Затем командир мог дать приказ на контратаку.

Гёрин (рыбья чешуя). Это построение использовалось при превосходящих силах противника. Формация действовала по типу «наконечника стрелы», но силы направлялись на определенный сектор противника.

Энгэцу (полумесяц). Эта формация использовалась для обороны. Разбитые части перестраивались в виде полумесяца, готовые отразить атаку или перейти в наступление.

Курума гакари (крутящееся колесо). Эта построение в виде круга. Наступая на врага, сохранялась формация в виде вертящегося круга. В момент атаки боевые единицы вырывались из круга. И когда один воин уставал, он сменялся следующим. Свежие воины продолжали посылаться на цель до достижения победы. Этот тип построения использовался Уэсуги Кэнсином для противодействия «крылу журавля» Такэды Сингэна в четвертой битве при Каванакадзиме.

Тёда (длинная змея). Передовые, срединные и задние отряды строились с целью противодействия любым атакам справа и слева. Срединные отряды оказывали поддержку фронтальным и тылу, и наоборот. В то же время авангард вместе с первыми двумя дивизиями в случае необходимости использовались в качестве резерва.

Кото (голова тигра). Эта формация считалась лучшей при обороне от равного противника. Тактическое использование - аналогично Ганко.

Гарю (лежащий дракон). Это построение использовалась в битвах на холме. Авангард, первые и вторые линии, тыл могли легко перемещаться на новые позиции, когда это было необходимо.

Таймо (большая иллюзия). Построение использовалось для проверки крепости вражеских построений на флангах. Как только отыскивалась слабина, туда тут же посылался срединные отряды.

Коран (танцующий тигр). Эта формация для противодействия атаке противника с обоих флангов. Передовой отряд завязывает бой с авангардом противника, а тыловой ударяет в тыл врага.

Кэнран (танцующий меч). Позиция похожа на Коран. Тыловые отряды атакуют врага.

Сёгигасира (голова сёги). Эта формация полезна при преследовании противника. Передовые отряды стрелков, сформированные в дугу «сёги», наступают на врага. В это же время фланги, середина и тыл продолжают двигаться вперед, в случае необходимости расширясь вправо или влево.

Мацукава (сосновая кора). Это необычное построение включало кавалерию, стрелков и копейщиков в одной связке. Преимущество формации – высокая мобильность.

Ватягай (переплетенный круг). Эта формация использовалась в борьбе с большими силами в лесах.

Сэйгантёку. Когда противник состоит из двух отрядов, используется эта формация. Часть накрывает огнем приближающийся отряд, тогда как остальные атакуют второй отряд.

Бэттэ Наоси (перестроение). Ганко и Кото хорошо действуют при отсутствии врагов в тылу. Эта формация формируется из армейских резервов на случай появления врагов в тылу.

Рюкэй (течение). Это построение использовалось во время отхода.

Унрё (облака дракона). Построение используется, когда у врага преимущество в территории, но не в численности.

Хитё (летящая птица). Формация похожа на Унрё, но используется при численном превосходстве противника.

Хотя в Японии и присутствовали некоторые предбоевые построения, японцы не использовали специальные боевые построения по типу европейских линий и колонн. Не делалось акцента на удерживание формации после столкновения с противником. Обычно не проходило много времени до того момента, как бойцы вовлекались в «групповой матч по борьбе, где каждый самурай стремился победить ближайшего врага».

Японская кавалерия, в отличие от европейской, состояла из верховых и пеших воинов. Пешие были обслугой всадников. Это очень влияло на мобильность кавалерии и дистанцию атаки, лимитировала силу удара.

Т.к. армия главнокомандующего была составлена из разных индивидуальных кланов, преданность и взаимодействие на поле боя были очень существенными проблемами. По этой причине преданность своему даймё постоянно проверялась. Способы руководства битвой были следующими: использование флагов, барабанов, раковин, сигнальных огней, вестников. Даймё предпринимали шаги по созданию элитного корпуса посланцев. Уже упоминалась о подобных подразделениях Токугавы и Такэды. У Хидэёси было 29 посланцев, каждый отличался золотым сасимоно. Нобунага оснастил своих черно-красными Хоро (сумка в виде часов, носимая позади доспеха). Командующий наблюдал за битвой, врагами, раздавал поручения, сидя в своем Маку (место, огороженная ширмами с монами владельца). Но доставка его приказов в войска зависела от системы посланий, принятой в данном войске. Без эффективной системы посланий не могло быть координации.

Несколько битв было проиграно благодаря недостаточной преданности либо недостатков координации. Иэясу выиграл битву при Сэкигахара благодаря переходу на его сторону Кобаякавы Хидэаки (а также Киккавы и Вакидзаки). В битве Тэнно-дзи в 1615 году планы Санады сорвались благодаря действиям его ронинов.

В конце концов битва приводила к победе одной стороны. Победитель праздновал победу в своем маку, вознаграждая своих преданных генералов. Затем начиналась церемония подсчета голов.

Появление аркебуз в Японии подстегнуло развитие искусства войны. С этого момента японская военная тактика развивалась подобно европейской и кое-где прямо ее копировала. Хотя и накладывала восточный отпечаток. В некоторых аспектах европейцы превосходили японцев в искусстве войны, а в некоторых японцы далеко обогнали европейцев. Великим достижением японской тактики было изобретение и внедрение поточного огня, которое не получило распространение в Европе вплоть до 1580 года, когда было представлено Морисом из Нассау. Другим достижением также было национальная способность принимать, адоптировать под себя и эффективно использовать технологические новинки и новшества, что помогало в единении страны. Япония действительно имела военную мощь, сравнимую с европейской.

(по Бриану Бредфорду, перевод Миннакири Дзёю)

Начало четвертой битвы при Каванакадзима. Из фильма "Небо и земля" (1990)

2 пользователям понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах


Изначально рганизация армии древней Японии была, как и многое другое, заимствована из Китая.

Самой мелкой военной единицей был пяток (го), два го составляли один "огонь" (ка) - 10 солдат. Именно столько человек могли одновременно греться у одного костра.

К каждому ка отдельно приписывалось артельное хозяйство, снаряжение и вьючные лошади (6 голов на один ка). Командиры го и ка специально никак не назывались. Видимо, эти должности просто исполняли старшие по возрасту солдаты.

Пять ка образовывали полусотню (тай), ею командовал пятидесятник (тайсэй). Две полусотни, пешая и конная, объединялись в сотню (рё), которую возглавлял сотник (рёсуй). Двумя сотнями командовал дивизионер (кои).

Из нескольких сотен составлялась бригада (гундан). В зависимости от количества сотен выделялись малые бригады (сёдан) - до пяти рё, средние бригады (тюдан) - от шести до девяти рё, и большие бригады (тайдан) - более десяти рё. Малыми бригадами командовали младшие бригадиры (сёки), а средними и большими - старшие бригадиры (тайки).

Гунданы существовали только в мирное время - они несли гарнизонную службу. Во время войны несколько гунданов образовывали армию (итигун), которой командовал воевода (сёгун). Выделялись малая армия (сёгун) - от 3000 до 4000 человек, средняя армия (тюгун) - от 5000 до 9000 человек, и большая армия (тайгун) - от 10000 человек и выше.

Вместе тайгун, тюгун и сёгун образовывали "три армии" (сангун). Сангуном командовал великий воевода (тайсёгун). При выступлении в поход император жаловал тайсёгуну особый меч-сэтто в знак его полномочий и власти над жизнью любого из его подчиненных.

Система гунданов практически прекратила свое существование в IX-X веках, когда власть в стране начала преходить от императора и императорского двора к региональным правителям, каждый из которых обзаводился собственной армией.

Во времена Сэнгоку Дзидай (Гражданских войн) у каждого князя (даймё) была своя армия. Основу этой армии составляли подчиненные даймё самураи, каждый из которых приводил с собой отряд. Размер отряда определялся богатством самурая.

Армия даймё состояла из трех частей: сакиката-сю, куни-сю и дзикисидан. В число сакиката-сю входили недавно побежденные противники, уже успевшие доказать свою преданность новому господину, но еще не вошедшие в "ближний круг". Куни-сю ("сельские отряды") образовывали разорившиеся самураи и пехотинцы, собранные по деревням в ходе рекрутского набора. Наконец, дзикисидан составляли собственно войска даймё.

В состав дзикисидан входили: госинруй-сю ("члены семьи"), го фудай каро-сю ("наследственные вассалы и ближайшие сподвижники"), асигару-тайсё ("командующие пехотой") и хатамото сёякунин ("личные помощники правителя").

В бою все войска, находившиеся под началом даймё, разделялись на кавалерию (самураи) и пехоту (асигару). Разумеется, у каждого всадника были и обслуживающие его пешие слуги, сражавшиеся наравне с прочей пехотой.

Командная иерархия самураев была весьма сложна и запутана, поскольку основывалась на системе личных взаимоотношений, древности родов и близости к правителю.

Иерахия асигару была существенно проще. Выше всех стояли генералы (асигару-тайсё), под командованием которых находилось несколько сотен пехотинцев и несколько десятков приданных к пехоте конных и пеших самураев.

Основной функцией пехоты была стрельба из луков и аркебуз. Подразделениями стрелков командовали капитаны (асигару-касира) - под их руководством находилось от 50 до 1000 пехотинцев.

Подразделения асигару делились на отряды (бунтай), каждым из которых командовал лейтенант (асигару-ко-касира). Обычно под командованием одного капитана находилось два-три лейтенанта. Именно они осуществляли непосредственное управление пехотинцами на поле боя.

Не следует недооценивать роль "личных помощников правителя". В их число входили как писцы, администраторы, врачи, повара и ветеринары, так и посыльные и знаменосцы, с помощью которых даймё отдавал приказы своим войскам. Кроме того, в состав "личных помощников" включалась личная охрана правителя.

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
(Чжан Гэда @ Сегодня, 11:58)
самурайства у японцев

Это строго говоря не имеет отношения к делу. Япония после разгрома в битве на реке Пэккан никуда со своих островов носу не казала и ни с какими врагами, если не считать внутрияпонских аборигенов эмиси и двух монгольских десантов, не воевала. Крупнейшие войны велись исключительно между князьями внутри страны, а для этого отрывать от полей крестьян было невыгодно. Кстати самураи дрались как конными, так и пешими, примеров таранных конных подразделений до появления таковых в армии Такеды Сингэна не припоминаю. Обычно конница просто ловко расстреливала супостатов из луков.
Только в XVI веке, когда вперед шагнули сельскохозяйственные технологии и возникла возможность отвлекать от сельхозработ энное количество рабсилы, появились значительные по численности наемные армии асигару. Именно тогда в перманентной войне между кланами наступил перелом, и одна группировка сумела сломить остальные.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
(Saygo @ Сегодня, 11:52)
Это строго говоря не имеет отношения к делу

имеет, и прямое. В стране установился феодальный порядок со строгой иерархией - император-сёгун-даймё-хатамото-гокэнин и т.д.

А конкретные примочки боя - это региональная конкретика. Самурай, в первую очередь, конный воин, хотя и полагавшийся более на лук, чем на копье.

(Saygo @ Сегодня, 11:52)

Только в XVI веке, когда вперед шагнули сельскохозяйственные технологии и возникла возможность отвлекать от сельхозработ энное количество рабсилы

Правильно, когда созрели условия. Что и в Европе видим.

Марсианская гонорея в вакууме неопасна, пока мы на Земле. Но как только или марсиане прибывают на Землю, или земляне на Марс - тут все и начинается.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
(Чжан Гэда @ Вчера, 20:31)
император-сёгун-даймё-хатамото-гокэнин

Маленькое уточнение - если Вы имеете в виду иерархию, как на форуме, то это эпоха Эдо, а во времена складывания самурайской иерархии (Камакура) были несколько другие титулы - гокэнины, сюго, дзито. Хатамото и прочие вошли в обиход только при Токугава, хотя вроде бы Ходзё Удзияcу тоже организовал своих го-хатамото (телохранителей).

(Чжан Гэда @ Вчера, 20:31)
Самурай, в первую очередь, конный воин

Проблема в том, что в Японии не везде можно разводить лошадей. В интересующее нас время была распространена порода кисо. Упоминания об этой лошади восходят к 6-му веку. Родина ее - регион Кисо префектуры Нагано. Согласно легендам, этот регион был в состоянии производить 10000 кавалерийских лошадей для нужд армии. Так что самураям этой провинции повезло. А насчет других провинций так не скажешь. Из-за дефицита лошадей их никогда не использовали в сельском хозяйстве - только чтобы возить самураев и аристократов. В свете этого понятно, почему император Муцухито боялся лошадей - по всей видимости ему в юности не так уж часто приходилось их видеть, не то что кататься.
Японские лошади низкорослы, норовисты, но хорошо приспособлены к местному рельефу. В принципе ясно, что такая лошадка не сможет нести достаточно крупного всадника, да еще в доспехах. Между тем в стране, где национальным спортом является сумо, не все самураи были достаточно легкими, чтобы ездить на такой лошадке. Следовательно им приходилось ходить пешком.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
(Saygo @ Сегодня, 14:29)
Маленькое уточнение

Что поделать! Я не японист!

(Saygo @ Сегодня, 14:29)
Проблема в том, что в Японии не везде можно разводить лошадей

При всем том классика жанра - "Хэйкэ моногатари" - это сага о конных баталиях.

С умом в Японии борются давно. Но это не значит, что воины были такими же жирнообразными. Во всяком случае, я таких доспехов ни разу не видал.

Да и в Имджинской войне самурай - едет на коне, биться выступает пешим, но потому лишь, что с корейцами они на равных верхами тягаться боялись.

А породы коней что в Японии, что в Корее - были аналогичны. Мелкие, злые, умели ходить по горам.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

С. Тернбулл о японских воинах асигару

В статье, посвященной японским асигару, Стевен Тернбулл сообщает о том, как в 1650 г. самурай по имени Мацудайра Идзу-но-ками Набуоки изложил на бумаге свои мысли о наиболее эффективном использовании воинов асигару {1}. По его мнению, книга под названием "Дзохё Моногатари" ("Повествование о разных солдатах") является одним из самых замечательных документов, появившихся тогда в Японии. Будучи написана очевидцем многих сражений (его отец был командующим армией в сражении при Симобаре в 1638 г.), она очень правдива, чего нельзя сказать о многих других хрониках того времени. К тому же подобные работы посвящены в основном самураям, в то время как "Дзохё Моногатари" - единственная книга о простых пехотинцах асигару.

user posted image

Оригинальное издание "Дзохё Моногатари" находится в национальном музее Токио и содержит уникальные изображения воинов асигару, одетых в цвета клана Мацудайра. Издание в деревянном переплете с графическими иллюстрациями вышло в свет в 1854 году. В основном "Дзохё Моногатари" посвящена опыту ведения боевых действий и описанию того, как три специализированных подразделения асигару (аркебузиры, лучники и копьеносцы) должны вести себя перед лицом врага. Книга проливают свет на ранее неизвестную сторону военного дела японской пехоты {2}. Описывая действия аркебузиров, автор показывает, какая большая ответственность лежала на плечах младшего офицера ко-гасиру: "Пока враг еще находится далеко, он раздает патроны, которые аркебузиры кладут в патронташ, находящийся у них сбоку и расположенный таким образом, что при приближении врага их можно было оттуда быстро извлечь. Когда враг появляется, вставляют фитиль. Этот приказ отдается, когда враг находится на расстоянии 100 метров. Если же патрон вдруг разорвется, или же неправильно будет вставлен огонь, запал может погаснуть. Поэтому солдаты должны иметь по несколько запасных фитилей. Патроны могут быть израсходованы очень быстро, поэтому, чем скорее они пополнят свой запас, тем лучше. В противном случае стрельба будет идти с перерывами. Необходимо соблюдать следующие правила: сначала на одну сторону вешается кожаный чехол, в котором носят аркебузу, затем два или даже пять шомполов прикрепляются к ремню с правой стороны сбоку".

user posted image

Мацудайра Набуоки дает несколько жизненно важных советов стрелкам: "Забивая заряд, двигайте шомполом вверх-вниз до самого края ствола. Если делать это с наклоном, то можно угодить в глаз своему товарищу, поэтому лучше двигать им вертикально вверх-вниз". Описание содержит рекомендацию, в кого лучше стрелять: "Выстрелив сначала по лошадям, нужно перенести огонь на всадников. В этом случае будут падать как лошади, так и всадники, это нанесет врагу большой ущерб". "Дзохё Моногатари" признает, что как только врагу удастся приблизиться на определенное расстояние, аркебузиры становятся бесполезными, поэтому автор дает совет, как в этом случае сражаться под защитой копьеносцев.

Асигару должны были умело пользоваться холодным оружием: "Если враг подходит близко, а на ваше место подоспели копьеносцы, временно отойдите вправо или влево, уберите шомпол, положите аркебузу в чехол и действуйте мечами. Цельтесь в шлем, но если мечи тупые, наносите удары в руку или ногу врага, чтобы их повредить. Если враг находится далеко, можно почистить ствол в этом случае лучше всего заранее порох в аркебузу не насыпать. Когда враг вне пределов видимости, необходимо нести аркебузу на плече".

Другим подразделением в армии самураев были лучники. Они использовались как в перестрелках, так и на линии огня. Как и в случае с аркебузирами, ими также командовал ко-гасиру. "Когда враг еще далеко, очень важно не тратить попусту стрелы. Ко-гасиру следит за этим и даст команду открыть стрельбу, когда враг подойдет ближе. Очень трудно определить, какое расстояние должно быть до противника, чтобы стрельба была эффективной. Нельзя прекращать стрельбу, иначе противник начнет стрелять в ответ. Что касается расположения лучников, то они располагаются между аркебузирами и прикрывают их, когда те перезаряжают свои аркебузы. Стрелы выпускаются как раз в тот момент, когда аркебузы перезаряжаются. Когда враг наступает плотной массой, разделитесь на две группы и открывайте огонь. В случае, если вас атакует кавалерия, стреляйте по лошадям".

Как и аркебузиры, лучники должны были быть готовы к рукопашной схватке: "Когда стрелы в колчане заканчиваются, не надо использовать все стрелы до последней, а нужно построиться в линию, которая позволяет продолжать стрельбу и вступить в рукопашный бой. Если вас вынуждают отступить, отойдите под защиту копий, затем вновь начинайте стрелять. Такая тактика приносит успех. Если вы будете вынуждены стрелять, глядя вверх на лица солдат противника, вы можете не отразить их натиск". Таковы секреты ведения боя лучниками.

"Дзохё Моногатари" содержат воспоминание об оружии, к, которому стали прибегать недавно, и которое помогло усовершенствовать технику рукопашного боя лучников. Юми-яри - так назывались луки, к которым прикрепляли наконечник копья. О них не упоминается в военных хрониках, потому что их начали использовать в ранний период Эдо: "Со времени ведения безрезультатных войн луки превратились в копья юми-яри, которыми можно было наносить удары в щели лицевой маски и кольчуги. Затем вынимают длинный и короткий мечи и атакуют противника, нанося удары по рукам и ногам. Тетива лука должна быть свернута таким образом, чтобы она не порвалась".

Таким образом, древнее и почти священное искусство стрельбы из лука перешло от рыцарей к крестьянам, которые в свою очередь использовали луки только затем, чтобы поддерживать своей стрельбой аркебузиров в течение того времени, пока они заряжали свои убийственные аркебузы. Боезапас для лука у асигару состоял из 25 стрел, что примерно равнялось их количеству у английских и монгольских лучников. Однако у асигару были невооруженные слуги вакато и комоно, среди которых имелись специальные подносчики стрел, имевшие их в огромном колчане вроде ящика, помещавшегося на спине и вмещавшего 100 стрел.

Своеобразное использование лука в качестве копья можно считать оправданным, поскольку японский лук по "равнению с другими обладал интересными особенностями: во-первых, он был очень длинным - от 180 до 220 см, а, во-вторых, - ассиметричным, то есть место для наложения стрелы находилось на нем гораздо ниже середины тетивы.

Стрельба из лука велась из положения стоя, с колена или верхом на коне и делилась на четыре стадии: приветствие, подготовка к прицеливанию, прицеливание и пуск стрелы. Воин должен был сохраниять абсолютное спокойствие и при этом не думать ни о цели, ни о попадании в нее. В луке и стрелах стреляющему полагалось видеть лишь "путь и средства" для того, чтобы стать причастным к "великому учению" стрельбы, а стрелы должны были найти себе цель сами. Несмотря на кажущуюся нам странность такого выстрела, стреляли японцы достаточно эффективно: выпущенная из японского лука стрела могла поразить цель на расстоянии около 500 метров. Делались луки из первосортной бамбуковой древесины. Древки стрел также делали из бамбука или ивы, оперение - из перьев орла, а наконечники - из железа, меди, рога или кости, которые, если и не пробивали доспехи у всадников, то ранили их лошадей.

Последние исследования показали, что копья, которыми пользовались асигару, были намного длиннее, чем это предполагалось ранее, и были сродни европейским пикам. До перевода "Дзохё Моногатари" было невозможно сказать наверняка, как пользовались этим оружием, поскольку огромные копья с длинным клинком в случае неправильного использования могли быть одинаково опасны как для врага, так и для товарищей по оружию. Поэтому неудивительно, что некоторые из наиболее ярких описаний "Дзохё Моногатари" посвящены технике владения копьем. Длина этого копья, которое называлось ного-яри, и необходимость для асигару синхроннного владения этим оружием как раз и требовали наличия специально разработанных и натренированных телодвижений. В "Дзохё Моногатари" сказано: "После аркебуз и луков в сражение вступают копья. Прежде чем вступить в бой, положите чехол от копья внутрь муна-ита (металлического нагрудника). Чехлы или ножны от копий с длинным древком должны были прикреплены на поясе сбоку".

В отличие от самураев, которые рассматривали копья как индивидуальные боевые средства, асигару должны были, прежде всего, действовать ими в едином ритме.

"Постройтесь в одну линию с интервалом в один метр, не потрясая каждый своим копьем, но будучи готовыми встретить противника дружным частоколом копий. Если вас атакует кавалерия, постройтесь в один ряд и встаньте на одно колено, положите копье и ждите. Когда противник подойдет на расстояние чуть больше длины копья, поднимите копье, целясь наконечником в грудь лошади, и старайтесь изо всех сил удержать копье, когда оно пробьет грудь животного! И даже неважно, кого вы пронзили - всадника или лошадь, вам может показаться, что у вас вырывают копье из рук. Здесь очень важно, что бы не случилось, обязательно его удержать, а затем расстроить атакующие ряды противника. После отражения атаки достаточно преследовать противника не более нескольких десятков метров". Эта часть описания заканчивается советом, как глубоко нужно вонзать копье в тело врага. Ограничением удара должно было служить мекуги - приспособление, которое прочно прикрепляло основание клинка к древку: "вонзайте копье в тело не далее, чем до мэкуги, чтобы вы могли без особых усилий вынуть его обратно... Удачное использование копья требует хорошей подготовки и состояния постоянной боевой готовности".

Лучшей иллюстрацией согласованных действий асигару с копьями служит описание атаки замка Юдзава в "Оуэйкай Гунки", при этом особое внимание обращается на одновременное наступлении и с фронта и с фланга: "Тодзаемохё Садахира и Тикури Хейу Сорин с 500 солдатами, поддерживаемые 500 воинами под командованием Есидо Магоити и Нисино Сури, построились в одну линию с копьями наперевес. Восемнадцать копьеносцев поддерживали их с флангов. Они вонзились в плотную толпу вражеских солдат и завершили их окружение".

Если обобщить советы асигару по технике и тактике боя с применением длинных копий, получится следующий набор рекомендаций: образуйте ряды с интервалом в один метр; обнажите оружие, сохранив ножны; кавалерию встречайте, стоя на одном колене, положив копье рядом; по команде вставайте, поднимая копье; всем шеренгам держать копья ровно; направляйте копье левой рукой, наносите удар правой; вонзайте копье на определенную глубину и удерживайте его; преследуйте противника как указано.

Очевидно, что действия копейщиков асигару очень похожи на действия европейской и, прежде всего, швейцарской пехоты пикинеров, которая именно стеной длинных пик, установленных одна к одной, могла сорвать любую атаку рыцарской конницы: Японские аркебузиры, как европейские арбалетчики, расстреливали ее из своего оружия, не опасаясь, что оно у них медленно заряжается. В то же время в отличие от европейских солдат практически все асигару, включая аркебузиров, имели защитные доспехи, хотя и более легкие, чем те, что были у самураев. Как правило, доспех асигару состоял из конического железного шлема джингаса, который являлся точной копией крестьянской шляпы из рисовой соломы, и двухсторонней кирасы-до, к которой обычно крепились детали панцирной юбки кусадзури, очень похожей на латные набедренники пикинеров. Использовались также металлические пластинки для защиты рук, ног и предплечья - либо нашитые на ткань, либо крепившиеся поверх одежды при помощи завязок из ткани. На груди и спине панциря асигару, а также на шлеме спереди очень часто изображали эмблему клана, которому служил данный асигару. С другой стороны, сам Иэясу Токугава рекомендовал асигару использовать свои шлемы для варки риса, так что вряд ли после этого изображения на шлеме могли сохраниться. Возможно для торжественных случаев их каждый раз рисовали вновь {3}.

user posted image

В дополнение к описанию, боевых действий воинов асигару "Дзохё Моногатари" подробно рассматривает походную жизнь. Вот несколько отрывков из этих описаний, где приводятся рекомендации для тех, кто отвечал за состояние лошадей: "При подготовке к выступлению, пока два человека занимаются самой лошадью, займитесь ее снаряжением. Сначала возьмите уздечку, удила, поводья и наденьте их на голову лошади, затем оседлайте ее как следует, закрепив подпругу. На металлическое кольцо с левой стороны седла прикрепите мешочек с рисом, к кольцу с правой стороны седла - маленький пистолет в кобуре. На такие же кольца, но только сзади, прикрепите мешочек с соевыми бобами, на переднюю луку седла - переметную суму. Сзади к седлу прикрепите мешочек с сушеным прокипяченым рисом. Всегда держите лошадь на привязи. Возьмите небольшую полоску кожи и проденьте через удила. Когда кормите лошадь, то можете удила ослабить. Когда лошадь в движении, вы должны быть особенно осторожны. Если удила окажуться ослаблены, молодые лошади могут почувствовать свободу и прийти в возбуждение. Из-за этого вы можете потерпеть поражение в битве, поэтому лошади должны быть взнузданы крепко-накрепко".

О доставке продовольствия при помощи лошадей и носильщиков в "Дзохё Моногатари" написано следующее: "Обычно берите пищи не больше чем на 10 дней. Если поход продолжается 10 дней, используйте вьючных лошадей и не оставляйте их сзади. В настоящее время можно брать 45-дневные запасы продовольствия, но одна лошадь должна использоваться не более 4-х дней подряд. Находясь на территории противника или территории союзников, вы должны быть всегда готовы ко всему. В таких случаях всегда берите продовольствие с собой, или вы вынуждены будете отыскивать продовольствие на территории союзников, что является большой глупостью и может быть расценено как воровство. Что касается пищи для лошадей, храните ее в специально приготовленных местах, когда делаете набеги на вражескую территорию. Ничего там не бросайте, и если страдаете от голода в лагере, кормите их растительной пищей. Лошадь может есть опавшие листья, а также очищенную сосновую кору. Что касается сухих дров, то в день на человека хватает 500 г, к тому же их можно собрать в один большой костер. Если в местности невозможно найти дрова, используйте вместо них сухой лошадиный навоз. Что касается риса, то на человека в день достаточно 100 г, соли - 20 г на 10 чел., а мисо - 40 г на 10 человек. Но когда предстоит ночное сражение, количество риса может быть больше. Можно есть рис, который хранится слугами для приготовления сакэ". Баулы с рисом везли как на вьючных лошадях, так и на двухколесных повозках, которые тянули или толкали люди-носильщики. Также использовались и большие повозки, в которые запрягали быков. Они были также очень удобны для транспортировки тяжелых орудий.

Иногда необходимо было прибегать к грабежу, если военная кампания затягивалась и велась на вражеской территории. Это считалось нормальным явлением. "Дзохё Моногатари" приводит несколько полезных советов, как совершать грабежи: "Пища и одежда могут быть спрятаны в домах, но если все это прячут снаружи, то можно поискать в горшке или даже в чайнике. Если одежду или продовольствие закапывают в землю, приходите рано утром по свежему морозу и там, где закопаны нужные вам вещи; вы не увидите инея и таким образом вы найдете то, что вам нужно". Однако автор предупреждает фуражиров асигару об опасности ловушек, которые могут быть оставлены врагом: "Запомните, что кровь мертвого человека может служить отравой для воды, которую вы пьете. Никогда не пейте воду из колодцев на вражеской территории. На дне колодца может лежать отрава. Вместо этого пейте речную воду. Когда меняете место расположения, позаботьтесь о воде. Если вы в лагере, то очень хорошо пить воду, которая хранится в емкости, на дне которой лежали завернутые в шелк косточки абрикоса. Или положитете в горшок или сосуд несколько улиток, которых вы привезли из своей собственной местности и высушили в тени. Это вода годится для питья: Очень важно иметь достаточное количество воды во время осады. Например, во время осады Акасаки в 1531 г. произошло следующее: "Затем 282 воина покинули крепость и сдались, потому что на другой день они бы умерли от жажды". Во время осады крепости Тёкой в 1570 г. решающий момент наступил тогда, когда осаждающим удалось отрезать осажденный гарнизон от источников воды. "Дзохё Моногатари" отмечает: "Во время осады горных крепостей, когда невозможно найти воду, горло становится сплошным сухим комком, и наступает смерть. Когда распределяется вода, то необходимо учитывать, что на человека необходимо 1,8 литра воды в день".

Большое количество асигару использовалось только для того, чтобы носить флаги. Существовало несколько типов флагов со своими весьма специфическими названиями, однако наиболее распространенным типом являлся нобори, древко которого имело вверху поперечину как у буквы Г. Благодаря этому пришнурованное к поперечине и древку узкое полотнище флага всегда находилось в натянутом положении и изображения на флаге были хорошо видны.

Известные полководцы помимо родовых знамен имели еще и свои собственные штандарты, причем иногда весьма символичные. Так, "большой штандарт" Иэясу Токугава, с которым он воевал с 1566 г., представлял собой гигантский золотой веер на деревянных спицах, длиной 1,5 м каждая, на котором был изображен красный диск восходящего солнца. Второй штандрат представлял собой бронзовый диск с небольшим круглым отверстием в его верхней части. Помимо этих эмблем за ним всегда несли семь нобори белого цвета с изображением розовой штокрозы - эмблемы рода Токугава. Еще одним из опознавательных знаков на попечении асигару были маку - длинные занавеси с эмблемами полководца, окружавшие его штаб. В бою они так же, как и флаги, служили указателем местонахождения командира {4}.

"Дзохё Моногатари" содержит и медицинский раздел, который является убедительным доказательством того, что в самурайской армии, включая и подразделения воинов асигару, за ранеными и больными ухаживали, а не бросали их на произвол судьбы. "Если у вас есть проблемы с дыханием, положите несколько сушеных слив на дно вашей сумки. Это всегда срабатывает. Если есть только их, то они осушают горло и сохраняют жизнь. Сушеные сливы очень помогают при болезнях дыхания". "При ведении боевых действий может быть очень холодно, и войлочной или соломенной накидки часто бывает недостаточно. Каждое утро зимой и летом съедайте по одной горошинке перца - это прогонит холод и согреет вас. Для разнообразия можно опять использовать сушеную сливу. Если вы натретесь красным перцем от бедер до кончиков пальцев ног - вы не замерзнете. Можно натереть им и руки, но избегайте попадания в глаза".

Самый интересный совет "Дзохё Моногатари" касается лечения змеиных укусов в походных условиях: "если вы находитесь в лагере, в лесу или горах и если вас вдруг укусила змея, не паникуйте. А быстро насыпьте несколько горошин пороха на укушенное место, подожгите его и симптомы укуса скоро исчезнут, но в случае промедления этот способ уже не сработает". Дальше следуют советы, как лечить раны во время сражения: "размешайте лошадиный навоз в воде и положите на рану, скоро уменьшится кровотечение и рана очень быстро затянется. Также говорят, что если выпить лошадиной крови, то это поможет уменьшить кровотечение, потому что лошадиная кровь не проходит через человеческие ткани и закупорит раны, но если вы будете есть навоз, то это усугубит положение. Если рана болит, помочитесь в медный шлем, пусть все это остынет. Затем омойте рану, скоро боль заметно утихнет. Если кровь цвета японской хурмы, то в ране яд. В случае ранения в область вокруг глазного яблока, перемотайте голову полоской смятой бумаги; приложите горячую воду".

Наиболее ужасающим в "Дзохё Моногатари" является описание извлечения наконечника стрелы, попавшей в глаз воину: "Головой двигать нельзя, поэтому ее надо привязать к дереву, и только когда голова привязана, можно начинать работу. Стрелу нужно вынимать потихоньку, но при этом глазная впадина будет наполняться кровью".

Таким образом, "Дзохё Моногатари" является уникальным описанием жизни воинов асигару, обогащает наши знания о боевом искусстве самураев, и...со всей очевидностью показывает, что в Японии так же, как на Западе, наступила эпоха господства огнестрельного оружия; 14 октября 1866 г., когда последний из сёгунов отказался от своего поста в пользу молодого императора Муцухито, это одновременно было концом почти семивековой истории рыцарей-самураев в Японии. На следующий год сёгун попытался вернуть себе власть, однако первое же столкновение его сторонников с императорскими войсками показало, что дело самураев безнадежно проиграно. Как и столетия назад, они устремились в бой с луками, копьями и мечами, а их встретили огнем современного европейского оружия. Наконец, самураи лишились даже чисто внешних атрибутов своего положения: в 1876 г. им было запрещено ношение мечей. Институт самураев исчез, а сами самураи составили основу офицерского корпуса японской регулярной армии. Однако отдельные случаи применения офицерами самурайских доспехов имели место и в годы русско-японской войны 1904 - 1905 годов.

В целом же, мнение англоязычной историографии относительно самобытности вооружения самураев таково: она имеет относительный характер. Англоязычные историки подчеркивают, что самураи вплоть до XIV в. оставались конными стрелками из лука, в связи с чем главным видом самурайских доспехов (как, собственно, и у других народов, где лук являлся главным оружием) были доспехи из металлических пластин. По-видимому, данную особенность можно считать следствием самого характера номадистской цивилизации и технологии производства доспехов, так как пластинки в кочевых условиях делать легче, чем все остальные виды доспехов и, прежде всего, доспехи из колец.

Примечания

1. TURNBULL S.R. Secrets of Samurai Warfare. - Military illustrated. 1997, N 110, P. 33 - 39.

2. Ibid., P. -32 - 33.

3. Ibid., P. 32 - 37.

4. Ibid., p. 35, 37.

Шпаковский Вячеслав Олегович

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Шпаковский - это тот самый одиозный безграмотный плагиатор, который наваял целую книШку про "Лыцарей Востока" (изд-во "Поматур", ЕМНИП, 2002 год)?

Более редкостного аЦтоя представить нельзя. Все вышеизложенное он пихнул в нее давным-давно. Видать, за 10 с лишним лет не получил новых знаний.

Увы, плохо, когда человек ничему не учится.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Шпаковский - это тот самый одиозный безграмотный плагиатор, который наваял целую книШку про "Лыцарей Востока" (изд-во "Поматур", ЕМНИП, 2002 год)?

 

Тот самый Шпаковский, но но мне читать такие книжки не до сук - я не униформист.

 

Все вышеизложенное он пихнул в нее давным-давно. Видать, за 10 с лишним лет не получил новых знаний.

Чжан Гэда, эта заметка о Тернбулле впервые опубликована в этом году.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
(Чжан Гэда @ Сегодня, 02:35)
Пример конного боя японцев с корейцами или китайцами можно?

Вам хорошо говорить, вы знаете корейские источники и наверняка могли бы без проблем сами извлечь из них такие примеры, если бы это не шло вразрез с вашей точкой зрения. Мне остается только опираться на работы Асмолова (Неграмотен, языками не владею, ваше благородие. Паки, паки... Иже херувимы.)

Между тем, генерал Ли Иль, принявший решение давать битву на равнине, был человеком малокомпетентным, привыкшим воспринимать японцев как массу дезорганизованной пехоты, над которой вооруженная цепами корейская кавалерия должна была одержать победу. Именно желанием использовать преимущества кавалерии на открытой местности и продиктована его стратегия, не рассчитанная на японскую конницу и японских стрелков из мушкетов.
Тёрнбулл хорошо описывает оборону Пхеньяна и отступление войск Кониси Юкинага в феврале 1593 г., а также действия Като Киёмаса и Кобаякава Такакагэ, приведшие к победе над китайской армией под Пёкчэгваном 25 февраля 1593 г. При описании последнего сражения, которому российские и корейские историки обычно не уделяют особого внимания, он отмечает, что в победе сыграли свою роль и преимущества самураев как бойцов, и грамотная тактика, когда китайскую кавалерию заманили на грязевой склон, где ряды ее расстроились, лошади увязли в грязи, а всадники стали легкой добычей японцев. Правда, и здесь Тёрнбулл почему-то говорит о преимуществах катаны как более длинного оружия, и поет славу крестообразным наконечникам японских копий, которыми самураи сталкивали противников с седел. Китайские копья, особенно оружие всадников, также имели достаточное число дополнительных элементов, позволяющих сталкивать противников с седла. Дело скорее в том, что китайская кавалерия значительно уступала японской. Не имеющие развитой традиции коневодства, китайцы никогда не имели своей хорошей конницы. Так, если китайский кавалерист не падал с коня при галопе, это уже считалось его достоинством.

Предменее предлагаю обсуждать Имджинскую войну здесь.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
(Saygo @ Сегодня, 11:39)
Вам хорошо говорить, вы знаете корейские источники и наверняка могли бы без проблем сами извлечь из них такие примеры, если бы это не шло вразрез с вашей точкой зрения. Мне остается только опираться на работы Асмолова (Неграмотен, языками не владею, ваше благородие. Паки, паки... Иже херувимы.)

Нет, всего было 3 (ТРИ) сражения, где китайцы и корейцы ввели в действие конницу. Это Тхангымдэ (1592), Хэджончхан (1592) и Чиксан (1597). Во всех трех случаях японцы сражались пешими.

При Тхангымдэ они основные позиции расположили амфитеатром на склонах гор и максимально использовали мощь аркебуз, когда корейцы с цепами врезались в побежавших перед ними асигару.

При Хэджончхане они забаррикадировались в зернохранилище и отбились залповым огнем, а потом ночью захватили остатки корейского отряда на болоте, куда их привел местный житель, решивший сотрудничать с японцами (на севере ситуация с инкорпорируемыми чжурчжэнями была очень острой).

При Чиксане нет ни одного достоверного описания с обеих сторон, но по всем материалам китайцы атаковали в конном строю, а японцы оборонялись, отступая к гребню холма (с небольшими вариациями сюжета).

Все, потом никаких конных сражений не было. Следующие битвы будут только в 1894 г., и тогда также не будет ни одного кавалерийского сражения.

А статью эту Константин Валерьянович писал до знакомства со мной. После этого он достаточно открыто и публично говорил, что сейчас написал бы ее совсем по-другому.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Самурай, в первую очередь, конный воин, хотя и полагавшийся более на лук, чем на копье.

Еще небезынтересное дополнение к моим постам о японских лошадках.

 

Умные, независимые и упрямые японские лошади ценились за свои качества, точно так же, как воины, которые на них ездили. Наездник, привыкший к более послушным животным, охарактеризовал бы их как тварей с дурным характером, так как японская лошадь не подчинялась безоговорочно командам своего хозяина, однако большинство самураев, кажется, мирились с подобной независимостью.

В Японии не было традиции кастрировать коней, что необычно, поскольку большинство народов, у которых лошади составляли важнейший элемент жизненного уклада, делали это. В древней Японии отсутствие подобной традиции приводило зачастую к дезорганизации войск на поле сражения. Для боевых жеребцов кобылы в период течки служили источником дополнительного напряжения. Вражеский лагерь, где находились такие кобылы, мог стать смертельной ловушкой для попавшего туда несчастного самурая, который становился заложником игривого жеребца – тогда ему приходилось спешиваться, а иначе он оказывался в самой гуще врага на абсолютно неуправляемом животном.

Японские лошади являются разновидностью монгольской породы, хотя некоторые специалисты видят в них большое сходство с ныне исчезнувшими лошадьми, такими как тарпан. Возможно, термин «лошадь» по отношению к этим животным употребляется неправильно, поскольку по современной классификации все они, за исключением самых крупных особей, не превышали в холке 140 см, что автоматически относит их к разряду пони. Минамото Ёритомо ездил верхом на лошади высотой 142 см, что едва превышает линию раздела между лошадью и пони, но его лошадь была исключительно сильной и выносливой. При раскопках конских захоронений, датируемых XIV в., выяснилось, что рост большинства лошадей едва превышал 130 см в холке, а у самых маленьких особей этот показатель составил всего 109 см, что соответствует размерам осла. Большинство арабских скакунов, например достигают в холке приблизительно 152,4 см, тогда как средний рост лошадей английской чистокровной породы равняется 162,56 см.

Низкорослостью японских лошадей также объясняется отсутствие традиции заковывать этих животных в тяжёлую броню, которая существовала в Европе в XIV в. Иногда на них надевали некоторое подобие кольчуги, а в XVI в. некоторые даймё, такие как представители клана Ходзё, уговаривали своих всадников одевать лошадей в доспехи. Но не было попытки устраивать рыцарские турниры на копьях или использовать коней для сокрушения и уничтожения противника, потому что японские не стали бы, да и не смогли бы этого сделать.

Также этих лошадей не подковывали, и начали делать это только с середины XVIII в., когда знания о европейских технологиях стали распространяться через голландских купцов. Вместо подков копыта лошадей защищали соломенные сандалии, весьма напоминавшие те, что носили самураи.

Маленькие лошадки на поле сражения не очень подходили для крупных мужчин. Фудзивара Кунихира был очень бодьшим человеком, и это мешало ему достаточно быстро ездить на своём коне, заслужившем репутацию «самой резвой лошади Северной Японии». Он был из рода северных Фудзивара, четыре поколения которых правили провинциями Дева и Муцу из своего города Хираидзуми.Не известен рост Кунихира, но зато известно, что рост его мумифицированных родственников превосходил 180 см. Его бедная лошадь с её 141 см в холке была для него действительно мала (хотя по японским меркам это была крупная особь), и «покрывалась потом» каждый раз, когда взбиралась на холмы Хираидзуми. Кунихира погиб довольно бесславным образом, не сумев должным образом справиться со своим конём в бою, на десятый день восьмого месяца 1189 г.

 

Женщины-наездницы, напротив, имели преимущество, поскольку были легче и проворней мужчин. Женщины из самурайских домов должны были учиться верховой езде и вместе с мужчинами сражались в составе конных отрядов, о чём упоминается в хрониках. В «Повести о доме Тайра» описываются подвиги одной из таких воительниц по имени Томоэ Годзин, ставшей одной из самых знаменитых женщин Японии. Вероятней всего, это выдуманная фигура, но факт участия женщин в полевых сражениях подтверждается более надёжными источниками. Согласно одному из документов, в 1351 г., в одном из боёв на западе Японии участвовал конный отряд, состоявший преимущественно из женщин, а до нашего времени дошли доспехи, изготовленные с учётом женской анатомии. Участие женщин в сражениях не было явлением вполне обыденным, но и не настолько редким, чтобы вызывать большое удивление.

 

Низкорослые и коротконогие японские лошади не могли развить высокой скорости. Эксперимент, проведённый в 1980 г. японским телеканалом NHK, выявил, что самурайская лошадь с наездником в полной боевой экипировке не могла двигаться быстрее 9 км/ч. Для этого эксперимента был выбран пони ростом 130 см и весом 350 кг. Общий вес груза, который ему пришлось нести, был равен 95 кг: 40 кг весили доспехи и седло, а 50 кг – наездник. Бедное животное сначала пускалось лёгким галопом (какэ-аси), но не могло долго выдержать темпа и переходило на рысь (хая-аси).

 

Лошадей пускали галопом только на короткие расстояния или в острых ситуациях – в иных случаях конные самураи передвигались на поле сражения рысью или лёгким галопом. Такая медлительность … позволяла конным лучникам вести более точную стрельбу. Но у этих низкорослых коней были свои преимущества. Они превосходно проявляли себя на пересечённой местности, что не маловажно для Японии, на 80% состоящей из гор. Так в 1184 г. в битве при Ити-но-Тани Минамото Ёсицунэ (1159-1189 гг.) спустился во главе небольшого конного отряда по крутому склону горы в тыл противника, чем застал его врасплох и разбил. Длинноногие лошади не смогли бы совершить такого манёвра.

 

Вторым преимуществом этих коней, как и у их родичей монгольских нмзкорослых лошадей, был чрезвычайно мягкий бег, что позволяло их наездникам вести очень меткую стрельбу из луков. Лошадь, идущая лёгким галопом, уступала в скорости лошади, скачущей галопом, но зато она могла долго выдерживать этот бег, который лучше подходил для стрельбы из лука, нежели более тряская рысь. Японские лошади умели хорошо преодолевать болотистые участки местности, но и они не были безгрешны, и во время зимних походов часто проваливались под лёд на болотах, рисовых полях или реках.

 

Изучение конской сбруи наводит на мысль, что самураи больше ценили твёрдую посадку в седле, нежели скорость. Лошадь и седло образовывали устойчивую платформу для лучника, ведущего стрельбу по врагам. Седла также защищали нижнюю часть торса наездника, но эта тяжёлая, весьма напоминающая коробку структура, громоздившаяся на конской спине, была чрезвычайно неудобна для самой лошади. Большинство сёдел было сделано из лакированной древесины, а это подразумевает, что древесина обрабатывалась соком растения, обладавшего теми же вредоносными качествами, что и ядовитый плющ. Обработанная этим соком древесина становилась очень твёрдой, что предохраняло её от гниения  – именно по этой причине сёдла, как и многие детали доспехов, изготавливали из лакированной древесины. Лак придавал изделиям привлекательный вид, а покрытые чёрным лаком их гладкие, блестящие поверхности расписывались золотыми или серебряными узорами.

 

Сёдла делали таким образом, чтобы они крепко держались на спине лошади. Они могли немного амортизировать, что добавляло точности стрельбе из лука, но не способствовали прибавлению бега и без того не очень-то резвых японских коней.

 

Эти сёдла были сложными устройствами, и, чтобы надеть такое седло на лошадь, требовалось немало времени. Сначала на спину лошади клали подседельник (ситагура), выполнявший роль чепрака. Этот подседельник мог быть сделан из подбитой и подстёганной кожи или из шкур таких экзотических животных, как тигр, которые импортировались из Китая или Кореи.

 

К этому подседельнику пеньковой верёвкой крепился деревянный каркас седла (курабонэ). Деревянное седло состояло из двух продольных деревянных пластин (иги), которые ложились параллельно вдоль спинного хребта, и двух соединявшихся досок, крепившихся к передним и задним частям иги. Эти доски называемые маэва, выполняли функцию передней луки, а сидзува, или задняя лука, завершала седло.

 

Передняя и задняя луки являлись определяющими элементами боевого седла (гундзигура), так как, необычно глубокие и тяжёлые, они служили защитой нижней части туловища наездника. Доски передней луки седла как бы охватывали с обеих сторон холку животного в самой и верхней его части, тогда как задняя лука седла опиралась на подъём в нижнем отделе спины и защищала всадника сзади. Деревянные доски седельных лук подгонялись под иги и скреплялись вместе, что придавало структуре необходимую жёсткость. Все части седла крепко стягивались, чтобы оно ни в коем случае не могло соскользнуть со спины животного. Вместе с чепраком деревянный каркас седла стягивался вдобавок подпругой, охватывавшей конское брюхо, которая продевалась через прорези в чепраке и деревянных пластинах обеих лук. Сверху на деревянное седло клали мягкое сиденье (басэн), которое удерживалось на месте стремянными ремнями, продеваемыми через прорези в иги и чепраке. Шёлковая или матерчатая лямка протягивалась через переднюю луку седла и охватывала грудь коня. Этому грудному ремню (мунэгай) соответствовал задний ремень (сиригай), который протягивался через заднюю луку седла и охватывал заднюю часть коня, проходя под его хвостом.

Все ремни, включая поводья, делались из пеньки, сложенной в несколько раз холщовой ткани или шёлка; кожа, обычная в Европе, редко использовалась в Японии. Было два комплекта поводьев, одни соединялись с недоуздком и использовались для удержания коня, с которого спешивались, а другие, соединявшиеся с удилами, служили для управления конём. Лошадь контролировалась удилами, которые делались из стали и прикреплялись к двум щёчным ремням, которые в свою очередь соединялись стальными кольцами с поводьями. Садясь на лошадь, наездник всегда брал в руки поводья, применявшиеся для управления конём, которые соединялись с уздой и привязывались к передней луке седла. Второй комплект поводьев использовался для удержания и остановки коня, а иногда и в бою, когда наездник стрелял из лука – они либо крепко привязывались, либо накидывались на переднюю луку седла, позволяя наезднику вести прицельную стрельбу из лука на скаку.

Вовремя стрельбы лучники сидели боком или даже спиной к движению лошади. Нужно было обладать недюжинной сноровкой, чтобы в подобных обстоятельствах не свалиться с коня. Неопытные или неосторожные наездники, выхватывая меч, например, нередко падали со своих коней. На расписанных свитках, таких, как «Касуга гонгэн кэнки» XIV в., изображались всадники, вооружённые более длинным оружием, известным как нагината, или крюка на дереве «медвежьи когти» (кумадэ). А это говорит о том, что искусные наездники в определённых случаях могли прибегать к оружию, предназначенному для боя в пешем строю.

Самые древние стремена были простыми, в виде колец и подвешивались на длинных цепочках. Позднее, к началу IX века, стремя приобрело закрытый носок и удлинённую подошву – платформу сзади; вскоре оно уже было модифицировано – были убраны боковины носка, и получилось то характерное с тремя с открытой платформой, которым японцы пользовались вплоть до XIX в. Платформа была достаточно большой, чтобы поместилась вся нога. Некоторые стремена делались целиком из железа, другие - из железного каркаса с деревянными вставками, третьи – из лакированного дерева.

Некоторые древние стремена (суиба-абуми) имели отверстия в платформе, чтобы вода, собиравшаяся в них при форсировании реки, могла выливаться. Стремена с чётко выраженным ребром спереди назывались фукуро-абуми. В редких случаях стремена дополнялись стержнем, который шёл от верхнего края к платформе и предохранял ногу от соскальзывания вбок.

За счёт длинной подошвы эти стремена позволяли всаднику легко вставать на скаку. Другим преимуществом таких стремян было то, что в случае падения нога всадника в них не застревала, и понёсшая лошадь не могла утащить его за собой. «Грудь голубя»( хато мунэ) предохраняли пальцы и переднюю часть ноги от ранений.

В целом массивные деревянные стремена вкупе с глубоким седлом защищали нижнюю часть всадника, туловище которого было заковано в уникальные и надёжные боевые доспехи.

Томас Д. Конлейн. «Оружие и техника самурайских воинов».

Томас Д. Конлейн. «Оружие и техника самурайских воинов».

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Возможно, термин «лошадь» по отношению к этим животным употребляется неправильно, поскольку по современной классификации все они, за исключением самых крупных особей, не превышали в холке 140 см, что автоматически относит их к разряду пони.

 

Альтернативная биология? 

 

В понятие «пони» в российской иппологической литературе включены лошади, имеющие высоту в холке 100—110 см и ниже, хотя некоторые лошади из вышеназванных пород бывают и гораздо выше. За рубежом шкала роста для пони иная: в Германии к ним относят лошадей высотой в холке до 120 см и ниже, в Англии — до 147,3 см. По английской мерке к пони можно отнести половину конских пород мира, включая почти все российские.

 

 

Большинство арабских скакунов, например достигают в холке приблизительно 152,4 см, тогда как средний рост лошадей английской чистокровной породы равняется 162,56 см.

 

Какого века? 

 

Низкорослостью японских лошадей также объясняется отсутствие традиции заковывать этих животных в тяжёлую броню, которая существовала в Европе. В XIV в. Иногда на них надевали некоторое подобие кольчуги, а в В XVI в. Некоторые даймё, такие как представители клана Ходзё, уговаривали своих всадников одевать лошадей в доспехи. Но не было попытки устраивать рыцарские турниры на копьях или использовать коней для сокрушения и уничтожения противника, потому что японские не стали бы, да и не смогли бы этого сделать.

 

Жаль, монголы об этом не знали и доспехи для коней использовали, и с коней копьями бились...

 

Отсутствие традиции конного копейного боя в Японии с ростом коней НИКАК не связано. В соседней Корее, имея таких же коней, копьем с коня бились почему-то... Наверное, не читали Конлейна?

 

Да, о "кольчугах для коней" поподробнее хотелось бы - после какой травы г-н Конлейн сие узрел?

 

до нашего времени дошли доспехи, изготовленные с учётом женской анатомии

 

Расскажите, как можно сделать традиционный японский доспех "с учетом женской анатомии"?

 

Автор их видел хоть раз? 

 

Не известен рост Кунихира, но зато известно, что рост его мумифицированных родственников превосходил 180 см. Его бедная лошадь с её 141 см в холке была для него действительно мала (хотя по японским меркам это была крупная особь), и «покрывалась потом» каждый раз, когда взбиралась на холмы Хираидзуми. Кунихира погиб довольно бесславным образом, не сумев должным образом справиться со своим конём в бою, на десятый день восьмого месяца 1189 г.

 

Мда, печаль и скорбь!

 

Цогту-тайджи въезжал на холмы на одоспешенном коне даже во время охоты - традиция была такая - носить доспехи на себе и надевать их на коня для тренировки.

 

Может, дело не в том, какие кони были у японцев, а в том, какие традиции конного боя у них были? Рядом Корея с такими же конями, чуть далее - Монголия, где кони не выше. А корейцы и монголы покрупнее японцев - это еще в древности знали. И почему-то только японским лошадкам было тяжело, а корейским и монгольским - нет...

 

Странную траву г-н Конлейн курит. С такой травы кого хочешь попустит. 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Минамото Ёритомо ездил верхом на лошади высотой 142 см, что едва превышает линию раздела между лошадью и пони, но его лошадь была исключительно сильной и выносливой.

 

1) рост коня как-то коррелирует с его силой и выносливостью?

 

2) Минамото Ёритомо и его брат Ёсицунэ даже по японским меркам были карликами.

 

В общем, удивительно неконструктивный дедушка этот самый Конлейн - и сам черт его знает что курит, и других попускает. 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Не мне, а вам надо выкладывать кольчуги и прочие наглядные пособия по женской анатомии, поскольку таких простых пролетариев, как я, на коллекции ваших запасников полюбоваться не пускают. А о докторе и профессоре Конлейне, у которого самого, судя по цветущей физиономии, есть живые дедушки, читайте по ссылке.

"кольчугах для коней"

Возможно просто кривой перевод, я оригинал не видел.

Расскажите, как можно сделать традиционный японский доспех "с учетом женской анатомии"?

Лично я понятия не имею, чем отличался женский доспех от мужского, но приходит на ум фраза авторов, скрывающихся под псевдонимом Олег Ивик, из книги "Женщины-воины: от амазонок до куноити":
 

Археологи, обнаружив погребение, в котором меч и наконечники стрел соседствовали с зеркалом и костяной ложечкой, относили его к «женским». Так в археологических отчетах и статьях (научных и популярных) появилось множество «савроматских воительниц», которые владели оружием (как на этом, так и на том свете), не забывая при этом заботиться о своей женской привлекательности. Ряды этого загробного женского воинства росли и множились, пока в конце двадцатого века ученые не решили проанализировать ситуацию еще раз. Из огромного количества (около 500) савроматских захоронений, раскопанных между Волгой и Уралом, были выбраны и изучены шестьдесят три, для которых проводился антропологический анализ пола. И к изумлению археологов выяснилось, что савроматские мужчины тоже смотрелись в зеркала или же использовали их как предметы культа.

Применительно к Японии книга Ивика акцентируется на куноити:

Японским женщинам, выраставшим под сенью нравственных законов замечательного конфуцианца, было не так-то легко проявить воинственность, и «амазонки» стали встречаться в Стране восходящего солнца все реже. Но зато с шестнадцатого века японки получили возможность проявить себя на другой, тоже не слишком мирной стезе: на пути куноити – женщин-ниндзя.
 
Предание гласит, что первая в Японии сеть куноити была создана в шестнадцатом веке некой Мотидзуки Тиёмэ. После того, как ее муж, Мотидзуки Моритоки, пал в бою, вдова решила продолжить дело своего супруга и поддержать политические устремления его семьи. Поскольку род Мотидзуки издавна контролировал деятельность мико – женщин-шаманок в синтоистских святилищах, – Тиёмэ решила сочетать духовное с военным. Она организовала нечто вроде школы мико, куда собирала со всей округи беспризорных девочек-сирот или младенцев из бедных семей. В глазах окружающих благотворительность Тиёмэ служила к ее вящей славе. Сиротки приобщались к храмовой деятельности, учились лечить болезни, играть на музыкальных инструментах и исполнять ритуальные танцы. И даже близкие люди не знали, что помимо этих второстепенных искусств, почтенная вдова преподает юным девственницам шпионские навыки и умение убивать.
 
Куноити называли «отравленными цветами». Их методы отличались от методов, которыми пользовались мужчины-ниндзя: важнейшее место в их арсенале занимали женские чары. Главной задачей куноити был сбор информации, распространение слухов… Они часто применяли яды. Но оружием, в том числе самым необычным, они тоже владели прекрасно. Куноити использовали иглы – их выдували из крохотной бумажной трубочки. Иглы потолще, с кисточками из разноцветных шелковых нитей, носили у пояса в маленьких бумажных ножнах – такую иглу можно было всадить в какую-нибудь уязвимую точку тела. Оружием часто служили заколки для волос, их могли использовать для метания. Иногда эти заколки были отравлены. Традиционным оружием куноити были кольца с шипами, цепи с грузиками на концах…
 
Куноити избегали пользоваться мужским оружием и вступать в открытые поединки. Они скрывали свои воинские таланты, выдавая себя за артисток, гейш, проституток… Часто куноити носили монашеское одеяние, и глядя на них, можно было подумать, что эти женщины в полной мере соблюдают завет моралиста Кайбары: «единственные качества, приличные женщине, это – кроткое послушание, целомудрие, сострадание и спокойствие».

Цогту-тайджи въезжал на холмы на одоспешенном коне даже во время охоты - традиция была такая - носить доспехи на себе и надевать их на коня для тренировки.

Не далее, как сегодня, видел фото китайского доспеха империи Цинь из известняка. Правда я не знаю, может его носил пехотинец. Но такой доспех вряд ли надорвал бы силы лошади.

 

YEmGR9Q4CXA.jpg r8jVXs4RFBc.jpg

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Самурай, в первую очередь, конный воин, хотя и полагавшийся более на лук, чем на копье.

что удивляет . при такой распространенности лука ни уж та никто не додумался щитами вооружиться . 

 

Не далее, как сегодня, видел фото китайского доспеха империи Цинь из известняка. Правда я не знаю, может его носил пехотинец.

принята же что если чешуйки сверху вниз это это пехота а если снизу в верх кавалерия .

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
принята же что если чешуйки сверху вниз это это пехота а если снизу в верх кавалерия .
У японцев всадники носили ламеллярный доспех, позаимствованный у заморских соседей. Что касается эпохи Цинь, то тогда еще активно использовались колесницы, так что доспех из известняка вполне мог принадлежать какому-нибудь колесничему. Выложил просто в качестве примера, из каких экзотичных материалов порой делались доспехи.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

в фильме ран обратил внимание что многие по верх ламеллярных  доспех носят кирасы .это чисто японскае или от португальцев переняли 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

в фильме обратил внимание что многие по верх ламеллярных  доспех носят кирасы .это чисто японскае или от португальцев переняли

 Нанбандо - "броня южных варваров", наверное. Это не поверх, а собственно кираса европейского образца в сочетании с традиционными самурайскими элементами доспеха. Фильмов я про самураев смотрю мало, больше смотрю корейские фильмы, так что сказать определеннее, о чем речь, не могу, вы бы кадр выложили.

 

NanbanDo.jpg

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Это не поверх, а собственно кираса европейского образца в сочетании с традиционными самурайскими элементами доспеха.

кажется он и есть 

ran-1.jpg

 

Фильмов я про самураев смотрю мало, больше смотрю корейские фильмы, так что сказать определеннее,

экранизация шекспира от курасавы плохим не может быть .

2 пользователям понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Предание гласит

 

Что еще добавить?

 

Не далее, как сегодня, видел фото китайского доспеха империи Цинь из известняка.

 

Покойный МВ трактовал его как погребальный доспех (ср. с погребальным одеянием из нефрита ханьского периода).

 

Практического смысла эта вещь не имела.

 

что удивляет . при такой распространенности лука ни уж та никто не додумался щитами вооружиться

 

Почему? Даже в Японии применяли щиты. Только не персональные, а станковые. В бою удержание оружия обеими руками "отменило" щиты где-то к Х в.

 

Лично я понятия не имею, чем отличался женский доспех от мужского,

 

Дык!

 

Если кирасы типа тосэй гусоку - там никаких анатомических подробностей нет. У ламеллярных о-ёрои - тоже. 

 

Если что-то вроде хотокэ-до с выраженной грудью - но это из области фантастики.

 

Возможно просто кривой перевод, я оригинал не видел.

 

В период самураев доспехи для коней неизвестны как боевые. Единственный дошедший экземпляр - от XVII в. и из папье-маше. Это тоже неплохая защита, но уже время "небоевое".

 

А о докторе и профессоре Конлейне, у которого самого, судя по цветущей физиономии, есть живые дедушки, читайте по ссылке.

 

Про дедушку - это дань уважения Дмитрию Гайдуку (см.

) ;) 
1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Что касается эпохи Цинь, то тогда еще активно использовались колесницы, так что доспех из известняка вполне мог принадлежать какому-нибудь колесничему.

 

Посмотрел материалы по раскопкам - все экземпляры доспехов из камня происходят из "комнаты каменных доспехов" из того места, где обнаружена "терракотовая армия" Цинь Ши-хуанди.

 

Толщина пластин - 3 см.

 

Однозначно МВ прав - это был погребальный реквизит.

 

Исследования материалов "комнаты с доспехами" показали, что были 2 типа доспехов - изящно изготовленные для командиров (?) и простые - для солдат (?). Видимо, это отражает специфику реальных доспехов у Циней.

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

"Дзехо моногатари" это собрание коротких рассказов, авторами которых являются низкоранговые бойцы и военные слуги. Это не устав, не мануал и не трактат, хотя использовался для обучения младших командиров в клане Мацудайра в 18-м веке. Скомпилирован или написан где-то в середине-второй половине 17 века, если не в начале 18-го.

 

- значительная часть текстов выдержана в стиле "ты - не Рэмбо". Постоянный рефрен - во время боя и на марше пехотинец тащит массу предметов, от доспехов до рисового пайка. И прежде чем думать о геройстве - не плохо бы позаботиться, чтобы в самый интересный момент меч не выпал бы из-за пояса, или тетива не захлестнулась о доспехи. "Все ремни должны быть под доспехами, в том числе для того, чтобы их можно было легко снять".

 

- оружие необходимо использовать такое, каким ты умеешь пользоваться, с красочным описанием дурака-самурая с дзюмондзи-яри, который вышиб глаз собственной лошади.

 

- ругательски ругаются самураи, которые берут на бой изукрашенное дорогое оружие, так как еще до боя это бессонные ночи  в попытках защитить его от воров. И хорошо, если сопрут, к примеру, дорогой чехол на копье, а не само копье. Судя по частоте упоминаний - пижонство было распространено более чем.

 

- не раз и не два подчеркивается, что оружие асигару и самураев - это две большие разницы. У асигару - дешевые "мобилизационные" образцы, посредственного качества и неукрашенные. Постоянное повторение требования бить "в мясо", попытка рубануть о-викадзаси асигару не то что по доспехам, а по костям - чревата порчей оружия. По некоторым фразам можно предположить, что даже трофейным оружием хорошего качества для асигару владеть предосудительно, так как его могут ошибочно принять за высокопоставленную персону.

 

- помимо асигару, действующих в относительно крупных отрядах (копейщики, стрелки), значительная часть низкоранговой пехоты распределялась между самураями (пешими и конными) в виде "носильщиков сандалий"(фактически, по тексту, это денщик), оруженосцев и грумов. Вспомогательный персонал должен был сопровождать самурая в бою и имел доспехи и оружие. 

 

- "Если ты выжил и никого не убил - ты трус. Если тебя убили, а ты никого - ты зря проел хлеб господина, ты его подвел. Долг слуги - убить много врагов и вернутся целым с победой".

 

- повторяется, что асигару-слуга в бою должен следовать за своим господином, бросится в бой раньше самурая - тяжкое оскорбление. Асигару-оруженосец должен использовать в бою собственное оружие, бросится в бой с копьем или луком самурая - недопустимо. Асигару должен помнить срах б-жий перед самураями, но увещевание вышестоящего в максимально почтительной форме все-таки допустимо.

 

P.S. как сочетались пешие самураи и отряды тех же яри-асигару на поле боя - не очень понятно.

 

- главное требование для бойца - не психовать. "Чехол от копья или аркебузы перед боем требуется убрать за пояс или за нагрудник кирасы [а не швырять куда попало]", стрелять нужно по команде и с эффективной дистанции, а не потому, что "я же их вижу" или "мне страшно". Издевательски описываются стрелки (самураи и асигару), которые в истерике высаживали весь свой колчан по показавшемуся противнику с дистанции в 4-10 те (440-1100 метров), когда "даже пушки еще молчат".

 

- требование поддерживать постоянный порядок в армии. Воины под угрозой битвы и вражеского нападения находятся далеко не в спокойном состоянии, и паника, от которой войско в десятки тысяч человек будет бежать несколько дней не разбирая дороги, может вспыхнуть из-за сущей ерунды. Страх перескакивает с отряда на отряд, и когда он вспыхнул - остановить его почти нельзя. В тылу фантазия вообще бьет ключом - "нечто, выглядящее в авангарде как карлик, будет в тылу оценено как огромная статуя". "Люди в войске не трусы и многие могут храбро сражаться, но панике противостоять очень трудно, это просто данность о которой командир должен постоянно помнить".

 

- Предупреждение, что в охране провианта для войск мелочей нет, союзники на "своей" земле могут быть не менее алчны, чем враг. Каждый должен нести 80 момме дров. На вражеской территории пить только проточную воду. И кипятить с абрикосовыми косточками или сушеными моллюсками. На человека полагается 6 го риса в день, 1 го соли и 2 го мисо на десятерых на день. 1 го - 180 мл. Рисовый паек нужно выдавать аккуратно - солдаты легко могут пустить "лишний" паек на брагу. Поэтому давать пайку не более чем на 3-4 дня за раз - даже если воинство заквасит большую часть риса, то за 2-3 дня до следующей раздачи не помрут. Если же выдать сразу дней на 10 - через неделю войско разбежится от голода. Если совсем приперло и продовольствия нет вообще - можно обменять на продовольствие броню. На крайний случай сражаться можно и без доспехов, а вот помереть от голода в доспехах, так и не вступив в бой, совершенно никуда не годится. Когда битва длится несколько дней и нормально поесть нельзя - асигару и слуги могут сварить рис до мягкости из носимого запаса в своих дзингаса. Когда нет соли - можно использовать порох.

 

- Стандартное наказание за тяжелый проступок - требование взять вражескую голову в бою под угрозой казни. Поэтому - неожиданный совет "не отходить от своего отряда, если не хочешь, чтобы на другом конце лагеря твою голову предъявили в качестве трофея".

 

- Медицина... С одной стороны "стрелу извлекают пинцетом, ни в коем случае - руками". С другой - "при кровопотере пить вываренный в кипятке навоз серой лошади"...

 

- Голова в качестве трофея это идеал, но вообще-то довольно много весит. Поэтому могли резать только нос с губой (с губой - чтобы не было попыток выдать женский нос за боевой трофей). Но вообще "нос - это совсем не то".

 

- Бой начинался с перестрелки, первыми огонь открывали аркебузиры, когда дистанция сокращалась - подключались лучники. Далее - поединки единоборцев с целью "взять первую голову", что есть великий почет и слава. Когда строи сближались - стрелки уходили на фланги и за копейщиков. Подчеркивалось, что успех копьеносцев-асигару в слаженной работе копьями, упоминается про "пригнуть копья противника к земле", но вообще особых подробностей нет. Кавалерия "в правильное время" могла напасть с фланга (лучше - на правый) и тыла, даже небольшой отряд всадников мог устроить изрядный погром.

 

- Аркебузиры стреляли с дистанции до 1 те, тщательно заряжая ружье перед каждым выстрелом и аккуратно целясь. Долго лежавший патрон может привести к конфузу - хорошо если пуля пролетит 5 кен (9 метров), а то ведь может и ствол не покинуть. Поэтому перед стрельбой картридж лучше встряхнуть. Забитость ствола нагаром может привести к такому же результату - пуля окажется у самого конца ствола и хорошо, если пролетит несколько метров. Лучники действовали в смешанных порядках с аркебузирами, стреляя во время перезарядки ружей.

 

- Если нет возможности уйти с пути атакующего врукопашную противника - последние выстрелы лучники и аркебузиры должны провести в упор, "на дистанцию менее копья", после чего браться за мечи. Автор хвалит юми-яри с клинком.

 

- Отмечается, что "сейчас в бою принято спешиваться с лошади, да и самураи с запада в искусстве сражаться верхом уступают воинам Канто" и сложность поддержания боевых лошадей в годном состоянии. Их легко можно застудить, загнать, ослабить голодом и так далее. "Много ли навоюешь, если половина твоих верховых лошадей хромает?" Воины с запада Японии огрызаются на неумение сражаться верхом репликами, что "корабль наша лошадь".

 

- Большая часть аркебуз, кажется, в рамках "кулацкий обрез", так как при нужде должны засовываться за пояс. С другой стороны - упоминаются тяжелые аркебузы, которые "даже на плечо не закинешь". Клинки асигару обозначаются как о-викадзаси и ко-викадзаси, фактически это то, что мы называем небольшой катаной и танто ("им удобно отрезать головы"), и просто засовываются за пояс. Самураи носят клинки на перевязи (тати). Знаменосец с нобори, если ситуация дошла до боя, должен лупить супостата знаменем.

 

P.S. Судя по репликам - книга написана через несколько десятков лет после Симабара. "Самураи сейчас ничего не знают - кто знал умер или состарился, молодежь ничему не учится!"

post-1429-0-59191300-1441659433_thumb.jp

Изменено пользователем hoplit

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
главное требование для бойца - не психовать. "Чехол от копья или аркебузы перед боем требуется убрать за пояс или за нагрудник кирасы [а не швырять куда попало]", стрелять нужно по команде и с эффективной дистанции, а не потому, что "я же их вижу" или "мне страшно".

Сразу вспоминается Высоцкий:

Средь оплывших свечей и вечерних молитв,

Средь военных трофеев и мирных костров
Жили книжные дети, не знавшие битв,
Изнывая от мелких своих катастроф.

 

 

"Дзохё моногатари" написана в 1650-х годах, последние боевые действия всеяпонского масштаба произошли 40 лет назад. Автор писал то, что хотел, а не то, что реально.

 

Европейцы своих мушкетеров (не которые три с д'Артаньяном, а которые с мушкетом в линии) гоняли до потери пульса при обучениях и маневрах, однако все, к чему призывает автор "Дзохё моногатари", имело место быть и при суровых капралах, многолетней муштре и полковом профосе.

 

Автор хвалит юми-яри с клинком.

 

А консервную открывашку с встроенным огнеметом он не пробовал? Однозначно лучше!

 

- Аркебузиры стреляли с дистанции до 1 те, тщательно заряжая ружье перед каждым выстрелом и аккуратно целясь. Долго лежавший патрон может привести к конфузу - хорошо если пуля пролетит 5 кен (9 метров), а то ведь может и ствол не покинуть. Поэтому перед стрельбой картридж лучше встряхнуть. Забитость ствола нагаром может привести к такому же результату - пуля окажется у самого конца ствола и хорошо, если пролетит несколько метров.

 

Еще в 1593 г. корейцы отмечали, что после 4-5 выстрелов японцы не могут поддерживать темп стрельбы. Я думаю, из-за поганого качества пороха, дававшего огромное количество нагара.

 

Большая часть аркебуз, кажется, в рамках "кулацкий обрез", так как при нужде должны засовываться за пояс.

 

Основная часть их имела длину +/- 1 м.

 

Бой начинался с перестрелки, первыми огонь открывали аркебузиры, когда дистанция сокращалась - подключались лучники.

 

Прицельность даже не под вопросом. А о-юми однозначно стреляет дальше.

 

Поражает аркебуза метров с 50 уверенно, о-юми - метров с 30 (еще Носов приводил схемы).

 

Воины под угрозой битвы и вражеского нападения находятся далеко не в спокойном состоянии, и паника, от которой войско в десятки тысяч человек будет бежать несколько дней не разбирая дороги, может вспыхнуть из-за сущей ерунды.

 

"Феи не какают!" (с)

 

У нас почему-то считается, что эти явления для истЕнных сОмураефф не характерны, а только для "презренных" китайцев и корейцев.

 

Постоянное повторение требования бить "в мясо", попытка рубануть о-викадзаси асигару не то что по доспехам, а по костям - чревата порчей оружия.

 

ИстЕнно епонский меч разрубает сразу два рельса с Маньчжурской железной дороги вместе с идущим по ним паровозом! Матчасть слабо учил аффтар "Дзохё моногатари".

 

Книжка сия двойственна - с одной стороны, есть реальные наблюдения (про дрова, про усталость и т.д.), но есть и нереальные (чехлы и т.п.). Жаль, нет перевода. 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

"Дзохё моногатари" 雑兵物語 (Повествование о простых воинах), есть дата написания 1649 г. (последнее более или менее крупное столкновение было в 1637 г. - подавление восстания в Симабара), но я видел и более поздние - например, 1654 г. Какая правильная - пока не знаю.

 

Картинки отличаются друг от друга, т.к. из разных изданий. Поэтому, несмотря на схожесть сюжета некоторых, выкладываю все подряд.

 

 

post-19-0-24090000-1441705968_thumb.jpg

post-19-0-20445300-1441705977_thumb.jpg

post-19-0-84667800-1441705987_thumb.jpg

post-19-0-86259900-1441705999_thumb.jpg

post-19-0-78748000-1441706008_thumb.jpg

post-19-0-73888300-1441706018_thumb.jpg

post-19-0-61593700-1441706028_thumb.jpg

post-19-0-51981400-1441706036_thumb.jpg

post-19-0-41153200-1441706047_thumb.jpg

post-19-0-23130700-1441706055_thumb.jpg

post-19-0-39171100-1441706065_thumb.jpg

post-19-0-28972600-1441706076_thumb.jpg

post-19-0-24608100-1441706085_thumb.jpg

post-19-0-20384400-1441706094_thumb.jpg

post-19-0-31122100-1441706102_thumb.jpg

post-19-0-12417600-1441706110_thumb.jpg

post-19-0-03869800-1441706121_thumb.jpg

post-19-0-67374100-1441706127_thumb.jpg

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас

  • Похожие публикации

    • Аварский каганат
      Автор: Чжан Гэда
      Тема про Аварский каганат и относящиеся к этой теме вопросы.
      Прошу только по делу, только с опорой на источники и всякую литерАтуру типа писаний Коломийцева сюда не тащить.
      Засим прошу начать в оговоренном выше порядке!
    • Дмитриев В. А. "Ночное" сражение под Сингарой (340-е гг. н. э.)
      Автор: Saygo
      Дмитриев В. А. «Ночное» сражение под Сингарой (340-е гг. н. э.) / Академическое востоковедение в России и странах ближнего зарубежья (2007-2015): Археология, история, культура / Под ред. В. П. Никонорова и В. А. Алёкшина. — СПб.: Контраст, 2015. — С. 228-259.
      «Ночное», как оно часто именуется в источниках1, сражение под Сингарой, произошедшее в 340-х гг.2 между римской и персидской армиями, является одним из самых заметных, но при этом и наиболее загадочных событий за всю четырехвековую историю римско-персидских войн III—VII вв.
      О том, что современники придавали Сингарской битве важное значение, говорит тот факт, что, по крайней мере, в одиннадцати позднеантичных и византийских литературных памятниках (прежде всего в речах Либания и Юлиана Отступника, а также сочинениях Феста, Евтропия, Аммиана Марцеллина, Иеронима, Павла Орозия, Сократа Схоластика, Якова Эдесского, Иоанна Зонары и в «Константинопольских консуляриях») этому событию прямо или косвенно уделяется отдельное внимание, причем некоторые из авторов (Либаний и Юлиан) дают весьма пространные и детализованные описания произошедшего в районе Сингары сражения. В результате, на первый взгляд, кажется, что историческая реконструкция битвы под Сингарой не может вызвать каких-либо серьезных затруднений3.
      Однако при более близком знакомстве с источниками, содержащими сведения о «ночном» сражении, исследователь тут же сталкивается с парадоксальной ситуацией: несмотря на кажущееся обилие источникового материала, наличие, на первый взгляд, весьма подробных описаний Сингарской битвы, безусловную осведомленность позднеантичных авторов об этом сражении — при всем этом невозможно дать однозначный ответ практически ни на один из вопросов, интересующих историка при изучении того или иного военного события (силы и планы сторон, дата и место сражения, его ход, результаты и т. п.).
      В связи с этим неслучаен интерес, проявлявшийся к «ночной» битве в историографии (прежде всего зарубежной): событий 340-х гг. под Сингарой в силу их важности и, одновременно, неясности касались, так или иначе, многие исследователи. Однако работ, специально посвященных Сингарскому сражению, существует не так уж много : на сегодняшний день исследованиями, имеющими непосредственное отношение к битве при Сингаре, являются лишь небольшая статья Дж. Бьюри [Bury 1896], а также относительно недавние публикации В. Портмана [Portmann 1989] и К. Мосиг-Вальбург [Mosig-Walburg 1999; 2000]. Что же касается отечественной исторической науки, то в ней «ночное» сражение, увы, вообще оказалось практически вне поля внимания как антиковедов, так и военных историков.
      I.  ИСТОЧНИКИ
      Как было отмечено выше, мы располагаем одиннадцатью историческими сочинениями, содержащими сообщения, которые относятся (или могут относиться) к Сингарскому сражению. Рассмотрим их более подробно.
      1.     Либаний
      Наиболее обстоятельные и информативные сведения о «ночном» сражении под Сингарой сосредоточены в одной из речей знаменитого антиохийского ритора IV в. Либания (314-393) [о нем см.: Sievers 1868; Foerster, Münscher 1925; PLRE I: 505-507 (Libanius 1); Baldwin 1991b] (Liban. Or. LIX); вопрос о времени ее написания до сих пор остается дискуссионным4. Речь выдержана в панегирическом жанре и посвящена восхвалению двух братьев-императоров — Констанция II (337-361) и Константа (337-350).
      Данные о сражении под Сингарой сконцентрированы, главным образом, в § 99-120, где Либаний на примере Сингарского «ночного» боя прославляет полководческие таланты Констанция и убеждает слушателей в его превосходстве над своим оппонентом — персидским царем Шапуром II (309-379). Автор весьма детально описывает весь ход событий, связанных с Сингарской битвой, начиная от военных приготовлений персов перед началом вторжения в римские владения до их возвращения на свою территорию.
      В целом пассаж Либания, посвященный Сингарской битве, может быть разделен на четыре части:
      1)    вступление (§ 99);
      2)    описание подготовки персов к вторжению и разработки Констанцием плана ответных действий (§ 100-102);
      3)     характеристика хода сражения (§ 103-114);
      4)    анализ произошедших под Сингарой событий и обоснование мысли о том, что в конечном счете победа все же досталась римлянам (§ 115-120).
      Для полноты картины отметим, что кроме указанного панегирика Либаний вскользь упоминает о «ночном» сражении и в написанной им, вероятно, в 365 г. [Foerster 1904: 222-224] траурной речи (Liban. Or. XVIII, 208) по поводу гибели императора Юлиана Отступника во время его персидского похода (363 г.).
      2.   Император Юлиан
      Еще одно весьма детальное описание Сингарской битвы содержится в речи, написанной будущим императором Юлианом Отступником [см. о нем: Borries 1918; PLRE I: 477-478 (FI. Claudius Iulianus 29); Gregory, Cutler 1991] в 355 (или 356) г. и посвященной императору Констанцию II (lui. Or. I). В отличие от Либания, Юлиан более лаконичен, и сообщаемые им сведения о событиях под Сингарой не так подробны. Так, например, он опускает сведения о подготовке сторон к боевым действиям, не так тщательно, как Либаний, описывает общий ход и отдельные этапы битвы, обращая большее внимание на возвеличивание полководческого гения Констанция II как главного действующего лица на поле боя. Тем не менее энкомий Юлиана, наряду с упомянутым панегириком Либания, является важнейшим источником, содержащим информацию по интересующему нас вопросу.
      Как и в случае с предшествующим автором, обозначим логические звенья той части речи Юлиана, где повествуется о Сингарском сражении (lui. Or. I, 22D-25B):
      1)    вступление (22D-23B);
      2)     описание хода сражения (23В-24С);
      3)    оценка итогов битвы и роли императора (Констанция II) в победе римской армии над врагом (24D-25B).
      В целом можно сказать, что на фоне остальных источников (см. ниже) произведения Либания и Юлиана заметно выделяются обилием содержащейся в них фактической информации, относящейся к Сингарскому сражению, и именно благодаря им мы можем хотя бы в общих чертах воссоздать ход рассматриваемых событий.
      В то же время панегирики Либания и Юлиана — в полном соответствии с жанровыми особенностями — исполнены риторизмов и отступлений, содержат многочисленные метафоры, гиперболы, реминисценции и т. и. ; их целью являлось прославление тех, кому они посвящены, а не объективное и беспристрастное описание событий. В этом заключается основная специфика обеих речей как исторических источников, требующая крайне осторожного и, безусловно, критического к ним отношения.
      3.   Фест
      Данные о Сингарской битве, сообщаемые историком IV в. Фестом (?—380) [о нем см.: Borries 1918; PLREI: 334-335 (Festus 3); Gregory, Cutler 1991] в его «Бревиарии деяний римского народа», уже в силу жанровой принадлежности этого сочинения не могут по своей полноте и степени детализации сравниться со сведения­ми Либания и Юлиана. Действительно, Фест ограничивается лишь кратким рассказом о сражении между римской и персидской армиями в районе Сингары (Fest. XXVII, 1-3).
      Однако ценность сообщаемой Фестом информации, выражаясь математическим языком, обратно пропорциональна ее объему: в отличие от авторов панегириков, историк дает гораздо более объективную оценку произошедшим под Сингарой событиям, приводя при этом ряд невыигрышных для римлян фактов, о которых Либаний и Юлиан по понятным причинам умалчивают (например, Фест сообщает о том, что римские воины, ворвавшись во вражеский лагерь уже после наступления темноты, неосмотрительно выдали свое местонахождение огнями факелов, которые стали прекрасными ориентирами для персидских лучников, буквально похоронивших римлян под градом стрел) (Fest. XXVII, 3). Кроме того, Фест весьма критически оценивает полководческие способности императора Констанция II, описываемые Либанием и Юлианом исключительно в превосходной степени; он прямо говорит о том, что Констанций воевал с персами гораздо менее удачно, нежели его предшественники (Constantius in Persas vario, ac difficili magis, quam prospero, pugnavit eventu... Grave sub eo principe Respublica vulnus accepit: Fest. XXVII, 1-2).
      4.   Евтропий
      В «Бревиарии римской истории» писателя IV в. Евтропия [о нем см. : Дуров 2000: 524-525; PLREI: 317 (Eutropius 2); Baldwin 1991а], как и в сочинении предшествующего автора, содержится крайне незначительный объем информации о Сингарской битве (Eutrop. X, 10,1). Однако, в отличие от Феста, Евтропий не сообщает никаких новых по сравнению с Либанием и Юлианом сведений об этом сражении.
      В то же время нельзя не отметить важность оценки Евтропием — младшим современником Констанция II и человеком, осведомленным о современных ему военных событиях в силу служебного положения (в разные годы Евтропий занимал должности проконсула Азии, префекта претория в Иллирике и консула) — характера произошедшего под Сингарой столкновения римских и персидских войск. В частности, историк, подобно Фесту, констатирует неспособность императора Констанция наладить эффективную оборону восточных римских владений от персидских вторжений (a Persis enim multa et gravia perpessus saepe captis oppidis, obsessis urbibus, caesis exercitibus, nullum que ei contra Saporem prosperum proelium fuit...) и в качестве единственного (и к тому же весьма спорного) успеха императора приводит Сингарское сражение, в котором явная победа была им упущена из-за недисциплинированности своих же солдат (Eutrop. X, 10,1).
      5.   Аммиан Марцеллин
      О сражении под Сингарой сообщается также в «Деяниях» — монументальном историческом труде жившего в IV в. римского автора греческого происхождения, уроженца Антиохии Сирийской Аммиана Марцеллина (ок. 330 — ок. 400) [о нем и его сочинении см: Gimazane 1889; Seeck 1894; Thompson 1947; PLRE I: 547-548 (Ammianus Marcellinus 15); Chaumont 1986]. До нашего времени дошло лишь 18 последних книг (XIV-XXXI) его произведения, охватывающих период с 353 по 378 гг. Следовательно, учитывая добросовестность и объективность Аммиана как писателя-историка [Соболевский 1962: 432-433; Удальцова 1968: 39], можно с уверенностью утверждать, что в одной из утраченных книг его «Деяний» содержался обстоятельный и правдивый рассказ о битве под Сингарой.
      В сохранившихся же книгах «Деяний» прямое упоминание о ночном Сингарском сражении встречается лишь однажды, когда историк вкладывает в уста одного из своих персонажей фразу о том, что даже «после непрерывного ряда войн и особенно событий при Хилейе и Сингаре, где в ожесточенной ночной битве наши (римские. — В. Д.) войска потерпели жесточайшее поражение, персы не завладели еще Эдессой, не захватили мостов на Евфрате, словно какой-нибудь фециал разнял враждующие стороны» (post bellorum adsiduos casus et maxime apud Hileiam et Singaram, ubi acerrima illa nocturna concertatione pugnatum est, nostrorum copiis ingenti strage confossis quasi dirimente quodam medio fetiali Persas nondum Edessam nec pontes Euphratis tetigisse victores: Amm. Marc. XVIII, 5, 7). Как нетрудно заметить, Аммиан еще более категоричен в оценке итогов Сингарской битвы, нежели Фест и Евтропий, и прямо говорит о том, что под Сингарой римлянам было нанесено серьезное поражение.
      6.   Иероним
      Один из наиболее известных религиозных христианских деятелей и писателей эпохи патристики, знаменитый, прежде всего своим переводом Библии на латинский язык, Иероним (ок. 347 — 420) [см. о нем: Kelly 1975; Baldwin 1991b] является также автором исторического сочинения, написанного (и в хронологическом, и в жанровом отношениях) в качестве продолжения «Церковной истории» Евсевия Кесарийского. В нем историк попутно касается и событий 340-х гг. под Сингарой, упоминая о «ночном сражении с персами под Сингарой, в котором мы (римляне. —В. Д.) потеряли несомненную победу из-за упрямства солдат» (Bellum Persicum nocturnum apud Singaram, in quo haud dubiam victoriam militum stoliditate perdidimus) (Hier. Chron. s. a. 348); Иероним так же отмечает, что «из девяти самых тяжелых сражений с персами, произошедших при Констанции, это было самое тяжелое» (Ibid.).
      Таким образом, с одной стороны, Иероним оценивает события под Сингарой как завершившиеся не в пользу римлян, но, с другой, отмечает, что в течение какого-то времени римская армия была очень близка к победе и фактически держала ее в руках. Иероним высказывается не так категорично, как Аммиан, но, как мы видим, и он не склонен решительно отдавать пальму первенства римской стороне, отмечая, что победа была все же ею упущена.
      7.   Павел Орозий
      Современник и сподвижник Иеронима Павел Орозий (ок. 375 — после 418) [см. о нем: Дуров 2000: 586-587; Fabbrini 1979; Rohrbacher 2002] в своей «Истории против язычников» сообщает о том, что при императоре Констанции5 между римской и персидской армиями произошло девять крупных сражений, причем в последнем из них, произошедшем ночью, император не только упустил почти одержанную победу, но и сам был побежден (Oros. VII, 29, 6). Хотя автор не называет место, где случилась эта битва, однако точное совпадение количества столкновений римлян и персов, имевших место при Констанции II, приводимого Орозием, с одной стороны, и Фестом — с другой, а также сходная характеристика обоими историками результатов этих сражений (и Фест, и Орозий говорят об отсутствии у Констанция сколько-нибудь значительных военных успехов) — все это позволяет уверенно рассматривать описанное в «Истории против язычников» «ночное» сражение как битву под Сингарой6.
      8.   Сократ Схоластик
      Сократ Схоластик (ок. 380 — после 439) [о нем см.: Лебедев 1903: 123-174; Ehester 1927; Baldwin 199Id], автор «Церковной истории», не более многословен, чем его современники Иероним и Орозий. Подобно этим писателям, Сократ, не отступая от основной линии своего повествования, попутно отмечает, что в возобновившихся после смерти императора Константина Великого римско-персидских войнах «Констанций не имел ни в чем успеха, ибо в ночном сражении, которое происходило в пределах римской и персидской империи, персы, пусть и на короткое время, одержали верх» (Socr. Schol. II, 25, 5).
      Как мы видим из приведенного отрывка, историк не приводит никаких деталей относительно упоминаемого им приграничного сражения; более того, Сократ не называет даже место, где оно произошло, и лишь путем сопоставления сведений Сократа Схоластика с имеющимися в нашем распоряжении источниками можно сделать вывод, что речь здесь идет именно о Сингарской битве — единственной, которую источники называют «ночной».
      9.   «Константинопольские консулярии»
      Составленные в Константинополе консульские фасты, или, как их назвал Т. Моммзен, «Константинопольские консулярии» (Consularia Constantinopolitana) — погодные списки консулов с указанием в ряде случаев событий, произошедших в период их консульства, длительное время приписывавшиеся испанскому епископу V в. Идацию (ок. 400 — ок. 469) [см. о нем: Seeck 1916; PLRE II: 574-575 (Hydatius)] и потому до середины XIX в. называвшиеся «Фасты Идация» [Козлов 2003], содержат запись, согласно которой в консульство Флавия Филиппа и Флавия Салии произошло «ночное сражение с персами» (Cons. Const. P. 236). Как и в предыдущем случае, мы не находим здесь каких-либо деталей самого сражения, но синхронное с сообщением о Сингарской битве эпонимическое упоминание имен консулов позволяет более тщательно рассмотреть вопрос о хронологии интересующих нас событий.
      10.   Яков Эдесский
      Еще одно краткое сообщение о битве под Сингарой содержится в сохранившихся фрагментах «Хронологических канонов» сирийского христианского писателя и богослова Якова Эдесского (ок. 640 — 708) [о нем см.: Drijvers 1987]. Говоря о строительстве императором Констанцием II в 660 г. греческой (т. е. селевкидской) эры (= 348 г. н. э.) цитадели в Амиде, Яков попутно замечает, что в том же году произошла ночная битва между римлянами и персами (Jac. Edes. Chron. can. P.311). Никаких подробностей о ходе сражения Яков Эдесский не приводит, однако его сведения могут оказаться полезными при рассмотрении вопроса о датировке Сингарской битвы.
      11.   Иоанн Зонара
      Пожалуй, самое неопределенное указание на то, что под Сингарой в правление Констанция II состоялось значительное сражение между римской и персидской армиями, содержится во «Всемирной истории» византийского историка XII в. Иоанна Зонары (? —после 1159) [о нем см.: Dindorfius 1868; Kazhdan 1991]. Автор пишет, что «император Констанций часто воевал с персами, имел от этого ущерб и часто терял всех своих людей. Однако пало и много персов, и даже был ранен сам Шапур» (Zon. XIII, 5).
      На первый взгляд, сообщение Зонары не имеет прямого отношения к Сингарской битве, однако, как и в ситуации с известиями Сократа Схоластика, более точно интерпретировать сведения источника позволяет привлечение информации других авторов, в данном случае — Либания и Юлиана. Оба они говорят о том, что в ходе боя под Сингарой римляне захватили в плен и казнили наследника персидского престола, сына Шапура II (Liban. Or. LIX, 117; lui. Or. I, 24D). Судя по всему, эти (а также, вероятно, аналогичные им, но не дошедшие до нас) сведения стали основой предания, согласно которому под Сингарой произошла не гибель сасанидского царевича, а был ранен сам царь. Таким образом, Зонара при описании событий восьмивековой давности допускает ошибку, которая, однако, является вполне объяснимой.
      * * *
      Как мы видим, данные источников подчас сильно отличаются друг от друга по степени детализации и интерпретации тем или иным автором событий, произошедших в районе Сингары. Попытаемся систематизировать рассмотренные выше тексты, положив в основу принцип информативности источников.
      К первой группе, включающей тексты с наиболее обстоятельными и подробными сведениями, следует отнести два сочинения: это речи Либания и Юлиана. Оба они написаны на греческом языке и относятся к категории панегириков. В полном соответствии с законами жанра произведения Либания и Юлиана исполнены риторизмов и отступлений, содержат многочисленные метафоры, гиперболы, реминисценции и другие художественные приемы. Этим и обусловлена специфика речей двух упомянутых авторов как исторических источников, поскольку целью и антиохийского ритора, и будущего императора являлось отнюдь не объективное освещение описываемых событий, а прославление главных героев своих сочинений (в первую очередь императора Констанция II). Данный момент крайне важен для определения степени достоверности данных Либания и Юлиана.
      Вторую группу источников составляют произведения позднеримских и ранневизантийских писателей-историков IV — начала V в. Феста, Евтропия, Аммиана Марцеллина, Иеронима, Орозия Павла и Сократа Схоластика. Несмотря на некоторые (иногда существенные) различия между перечисленными авторами (Фест, Евтропий, Аммиан — типичные представители позднеантичной историографии, в то время как Иероним, Орозий и Сократ являлись церковными историками), их объединяет то, что все они, хотя и сообщают гораздо менее подробную информацию о сражении под Сингарой, все же приводят некоторые принципиально новые по сравнению с Либанием и Юлианом сведения (особенно это касается трактовки результатов Сингарской битвы).
      В третью группу входят такие источники, как «Хронологические каноны» Якова Эдесского, «Константинопольская консулярия» и «Всемирная история» Зонары. Содержащиеся в них сведения о Сингарском сражении крайне скудны и фактически ограничиваются простой констатацией данного события.
      II. МЕСТО И ВРЕМЯ СИНГАРСКОГО СРАЖЕНИЯ
      1. Место битвы7
      Согласно нашим главным источникам — Либанию и Юлиану — перед сражением, произошедшим под Сингарой (Liban. Or. XVIII, 208; lui. Or. I, 23A), персы переправились через крупную реку, являвшуюся границей между римскими и персидскими владениями (Liban. Or. LIX, 102, 103, 114; lui. Or. I, 24D); вслед за этим они возвели укрепленный лагерь (Liban. Or. LIX, 102; lui. Or. I, 24C) и заняли прилегающие горные вершины и равнины (Liban. Or. LIX, 104).
      Из сообщаемых авторами панегириков данных следует, что между лагерем персов, вокруг которого затем и произошли основные события, и форсированной ими рекой каких-либо преград (естественных или искусственных) не было. По крайней мере Юлиан, описывая в дальнейшем возвращение Шапура II в свои владения, не говорит о каких-либо препятствиях; напротив, из его слов следует, что персидский царь свободно покинул пределы римлян (lui. Or. I, 24D).
      О том, что «ночное» сражение происходило именно в окрестностях Сингары, сообщают также Фест (Fest. XXVII, 3), Евтропий (Eutrop. X, 10, 1), Аммиан Марцеллин (Amm. Marc. XVIII, 5, 7) и Иероним (Hier. Chron. s. а. 348).
      Сингара античных авторов (кроме указанных выше, этот населенный пункт упоминают также Птолемей (Ptol. V, 18, 9) и Дион Кассий (Cass. Dio. LXVIII, 22) отождествляется с современным Синджаром [Vaux 1857] — городом на севере Ирака, центром одноименной провинции, находящимся примерно в 85 км к западу от Тигра и имеющим координаты 36° 17'31" с. ш., 41°49'48" в. д. Синджар расположен в восточной части южного подножия скалистого горного хребта Джебел Синджар, имеющего протяженность с востока на запад ок. 60 км и высоту ок. 1460 м.
      Кроме того, два автора — Фест и Аммиан Марцеллин — называют в связи с событиями под Сингарой еще один населенный пункт под названием Хилейя (Hileiа) (Fest. XXVII, 3; Аmm. Marc. XVIII, 5, 7), отождествляемый с Элейей (Έληΐα) Птолемея (Ptol. V, 18,12), располагавшейся западнее Сингары [Vaux 1854]. Остальные источники (сочинения Сократа Схоластика, Якова Эдесского, Зонары, «Константинопольские консулярии») не оставили никаких данных, которые могли бы пролить свет на вопрос о месте, где происходило Сингарское сражение.
      Исходя из приведенных данных и используя современный картографический материал, попытаемся определить место «ночной» битвы.
      Прежде всего очевидно, что река, о переправе персов через которую сообщают наши источники, — это Тигр. Вероятнее всего, переправа происходила в месте, расположенном ближе всего к Сингаре; помимо сугубо практических соображений (отсюда открывался кратчайший путь и к крепости, и во внутренние районы римской Месопотамии), это косвенно подтверждается тем, что и в наше время именно здесь проходит дорога, ведущая от излучины Тигра к современному Синджару, и именно по ней должны были следовать как персидские, так и вышедшие им навстречу римские войска. Кроме того, если внимательно посмотреть на карту, то станет очевидным, что другого пути от Тигра к Сингаре просто не могло быть, поскольку со всех остальных сторон на восточном направлении город прикрыт гористыми местностями, непригодными для передвижения значительных сил (тем более включающих кавалерию).
      Следующий — и, пожалуй, наиболее принципиальный вопрос — заключается в том, западнее или восточнее Сингары располагалось римское войско. На первый взгляд, если исходить из сведений источников, можно предположить, что армия Констанция II заняла позиции к западу от города, поскольку, напомним, два автора — Фест и Аммиан Марцеллин — отмечают, что в районе битвы находилось также поселение под названием Хилейя, а оно было расположено западнее Сингары. Однако это предположение не выдерживает критики. Во-первых, в наиболее подробных источниках (речах Либания и Юлиана) нет даже намека на то, что персы хотя бы на короткое время оказались под стенами Сингары, что было бы неизбежно, находись римское войско западнее крепости (в этом случае персы должны были бы пройти мимо города); напротив, из данных панегириков следует, что сасанидское войско разбило лагерь вскоре после переправы через Тигр, не углубляясь в римские владения. Во-вторых, совершенно очевидно, что Шапур II не мог пройти мимо города и разбить лагерь между римской армией на западном направлении и Сингарой — на восточном, исходя из элементарных военных соображений: это означало бы для него оставить в ближайшем тылу мощную крепость и добровольно отрезать себе путь к отступлению в случае неудачи8. В-третьих, сами римляне должны были находиться где-то восточнее Сингары, чтобы преградить персам путь к крепости, захвата которой как одной из теоретически возможных целей Шапура II9 им следовало опасаться. В-четвертых, как убедительно показала К. Мосиг-Вальбург, расположение римского войска именно восточнее, а не западнее Сингары, было обусловлено и тем фактом, что Констанций II, основываясь опять же на простейших стратегических расчетах, неизбежно должен был встретить персов еще на дальних подступах к городу, чтобы перекрыть им путь для возможного вторжения во внутренние районы римской Месопотамии, который открывался сразу после перехода через Тигр [Mosig-Walburg 1999: 374]. Кроме того, и сам Аммиан Марцеллин, говоря о военных столкновениях римлян и персов под Сингарой и Элейей, употребляет слово helium во множественном числе: «...Post bellorum adsiduos casus et maxime apud. Hileiam et Singaram...» (Amm. Marc. XVIII, 5, 7), тем самым явно давая понять, что сражение под Сингарой и сражение под Хилейей — это два разных события, о чем ниже мы еще скажем отдельно.
      Таким образом, «ночное» сражение должно быть локализовано в местности, находившейся восточнее Сингары. Этот, как было отмечено выше, принципиальный момент позволяет с высокой степенью точности указать и конкретное место, где произошла Сингарская битва.
      Для этого следует определить, на каком расстоянии от Тигра персы разбили свой лагерь накануне битвы, поскольку примерная протяженность пути от лагеря Констанция II до расположения персов, благодаря сообщениям Юлиана и Либания, нам известна — она составляла 100 (lui. Or. 1,24В) или 150 (Liban. Or. LIX, 107) стадий, т. e. приблизительно от 18 до 27 км. Для определения местонахождения персидского лагеря наиболее полезной является информация Либания (Liban. Or. LIX, 104). Согласно антиохийскому ритору, перед лагерем персы расположили тяжеловооруженные части (вне всякого сомнения — конницу); следовательно, по крайней мере, к западу от расположения персов (в направлении Сингары) находилась равнина, пригодная для действий кавалерии. Одновременно Либаний указывает, что занятая персами местность была окружена горными склонами и вершинами, на которых располагались персидские стрелки. Изучение рельефа территории, находящейся между Сингарой и Тигром, показывает, что мест, соответствующих описанию Либания, здесь имеется только три:
      1)    непосредственно к западу от Тигра, где гористая местность, лежащая вдоль правого берега реки, переходит в равнину;
      2)    примерно в 22 км к западу от Тигра, в районе нынешнего города Телль-Афар, где путь на Сингару пролегает между двумя грядами холмов;
      3)    у южного подножия г. Джебел Синджар, но не менее чем в 18 км к востоку от Сингары (это — минимальное расстояние между лагерями римлян и персов, упомянутое в наших источниках).
      Из трех перечисленных выше вариантов наиболее вероятным представляется первый, поскольку он удовлетворяет сразу нескольким условиям:
      —    во-первых, тип ландшафта в этой местности соответствует описанию района расположения персидского лагеря у Либания;
      —    во-вторых, в таком случае римское войско под командованием Констанция II неизбежно должно было находиться в упомянутом горном проходе (шириной ок. 1 км) северо-восточнее современного Телль-Афара, поскольку расстояние между предполагаемым лагерем персов и указанным местом составляет ок. 20-25 км, что хорошо согласуется с данными Либания и Юлиана. Кроме того, расположение здесь позиции римлян является полностью оправданным и с чисто военной точки зрения, поскольку фланги римской армии надежно защищались скалистыми грядами (высотой более 500 м) протяженностью в обоих направлениях более чем на 20 км; ни одна другая местность между Сингарой и Тигром не является более удобной для организации обороны против боевых частей, опирающихся на действия конницы, каковые и составляли главную ударную силу сасанидской армии;
      —    в-третьих, из описания Либания следует, что персы после завершения сражения без каких-либо промедлений приступили к переправе на свой, восточный берег Тигра (Liban. Or. LIX, 114); в случае, если бы Шапур расположил свой лагерь на значительном расстоянии от Тигра, неизбежным было бы преследование персов римлянами либо, по крайней мере, продолжительное персидское отступление, однако в источниках об этом ни чего не говорится.
      Таким образом, комплекс прямых и косвенных данных указывает на то, что «ночное» сражение между армиями Констанция II и Шапура II произошло на равнине, простирающейся на 20-25 км к западу от Тигра в направлении Сингары10.
      2.   Дата битвы
      Вопрос о датировке сражения под Сингарой имеет свою давнюю историю11. Многие исследователи XVII — начала XX в., чьи труды по римской истории впоследствии стали классическими (Л.-С. Тиллемон [Tillemont 1704: 672], Э. Гиббон [Gibbon 1880: 355], О. Зеек [Seeck 1900; 1920] и др.), единодушно относили Сингарскую битву к 348 г., в связи с чем эта датировка долгое время являлась общепринятой и фигурировала в наиболее авторитетных антиковедческих изданиях (например, в немецкой «Pauly’s Real-Encyclopäedie der classischen Altertumswissenschaft» или «Поздней Римской империи» А. X. М. Джонса [Jones 1964: 112]), а также широко известных трудах по истории Ирана (например, в «Истории Персии» И. Сайкса [Sykes 1921: 413]) вплоть до второй половины XX в.
      В то же время многие из ранних историков (такие, как Д. Петавий, К. Целлярий, Ж. Годефруа, Ж. Гардуэн и др.) придерживались иного взгляда и считали датой «ночной битвы» 345 г. [см.: Bury 1896], однако их точка зрения не приобрела широкой популярности и впоследствии рассматривалась в лучшем случае как одна из возможных гипотез.

      Третий подход к решению вопроса о датировке сражения под Сингарой был предложен Дж. Бьюри, согласно которому битва произошла в 344 г. [Bury 1896] Как показало дальнейшее развитие историографии, концепция Бьюри оказалась наиболее плодотворной и нашла отражение уже в фундаментальной «Кембриджской средневековой истории» [СМН 1911: 58], вышедшей в свет спустя всего 15 лет после опубликования британским исследователем своей статьи. В последующий период и вплоть до настоящего времени сражение под Сингарой датируется почти исключительно 344 г. [см., напр.: Portmann 1989; Schippmann 1990: 33; Mosig- Walburg 1999: 371; 2000: 112; Burgess 1999: 270-271; и др.]
      В отечественной историографии наблюдается не меньший разброс в датировках Сингарской битвы. Так, например, Н. Г. Адонц [Адонц 1922: 254] и А. Г. Сукиасян [Сукиасян 1963: 69] относили сражение под Сингарой к 345 г. В. Г. Луконин в одной из своих работ указывает, что «согласно Аммиану Марцеллину (Amin. Marc. XVIII, 5, 7), в 345 или 348 г. римские войска потерпели жесточайшее поражение от персов при Гилейе и Сингаре» [Луконин 1969: 41]12. Автор данных строк ранее также полагал, что «ночное» Сингарское сражение датировать точно невозможно, и оно могло произойти как в 344, так и в 348 г. [Дмитриев 2008: 173-174].
      На чем же основаны приведенные выше варианты датировки «ночной» битвы под Сингарой и, следовательно, что же стало основой дискуссии по этому вопросу?
      Отнесение битвы к 348 г. базируется, главным образом, на сведениях трех источников: «Хроники» Иеронима, «Константинопольских консулярий» и «Хронологических канонов» Якова Эдесского.
      Иероним упоминает о «ночной битве с персами под Сингарой» при описании событий двенадцатого года правления императора Констанция II (Hier. Chron. s. а. 348). Известно, что Констанций (как и два его брата — Константин и Констант) стал правителем после смерти Константина Великого 9 мая 337 г. [см.: Gregory 1991]. Следовательно, двенадцатый год пребывания у власти Констанция II — это период с мая 348 по май 349 гг. При этом известно, что Сингарская битва произошла летом. Таким образом, единственно возможной датой этого события, если следовать данным Иеронима, является 348 г.
      Что касается «Константинопольских консулярий», то в них упоминается о Сингарской битве как произошедшей в год консульства Филиппа и Салии (Philippo et Salia. His conss. helium Persicum fuit nocturnum) (Cons. Const. P. 236), т. е. также в 348 г.
      Наконец, у Якова Эдесского, как уже говорилось выше, под 660 г. селевкидской эры (=348 г. н. э.) сообщается о том, что «римляне сразились с персами в бою, произошедшем ночью» (Jac. Edes. Chron. сап. P. 311).
      Характерно, что дата 348 г. содержится исключительно в хрониках (т. е. текстах, отличающихся крайней лаконичностью и потому оставляющих мало возможностей для их верификации) или вытекает из них. Также следует отметить, что авторы всех трех хроник жили либо несколько, либо значительно позже рассматриваемого события; следовательно, они не являлись его участниками или хотя бы современниками, и могли опираться только на предыдущую письменную традицию или соответствующие устные предания. Кроме того, принимая во внимание диахронность появления трех рассмотренных выше источников, явно убывающую со временем (от наиболее раннего источника — «Хроники» Иеронима — к наиболее позднему — «Хронологическим канонам» Якова Эдесского) степень детализации описания Сингарской битвы и имеющиеся почти буквальные совпадения между текстами этих сочинений (особенно «Хроники» Иеронима и «Константинопольских консулярий»), мы уверенно можем констатировать факт заимствования сведений об интересующем нас событии одним писателем у другого [см.: Bury 1896: 303; Mosig-Walburg 1999: 333].
      Два других варианта датировки «ночной» битвы (344 и 345 г.) имеют один общий источник — это Юлиан Отступник. Главным и единственным надежным основанием для определения даты Сингарского сражения, исходя из сведений Юлиана, является его указание на то, что восстание Магненция произошло спустя шесть лет после «ночной» битвы (lui. Or. I, 26В). Между тем известно, что Магн Магненций объявил себя Августом 18 января 350 г. [PLREI: 532 (FI. Magnus Magnentius)] Таким образом, из сообщения Юлиана, действительно, теоретически могут вытекать две даты Сингарской битвы: лето 344 г. (если он не включал год сражения в число прошедших между «ночной» битвой и восстанием Магненция шести лет) и (что крайне маловероятно с точки зрения здравого смысла) лето 345 г. (в случае, если год сражения Юлиан считал первым из указанных шести лет) [см. также: Bury 1896: 303]. Иными словами, данные Юлиана весьма четко указывают на 344 г. как дату Сингарского сражения.
      Какой же из двух приведенных датировок «ночного» сражения под Сингарой (344 и 348 гг.) следует отдать предпочтение?
      Очевидно, что для ответа на этот вопрос следует определить и сопоставить степень достоверности имеющихся в нашем распоряжении источников. Как было отмечено выше, таковыми, являются, с одной стороны, историческое сочинение Иеронима, «Хронологические каноны» Якова Эдесского и «Константинопольские консулярий», с другой — панегирик Юлиана. Учитывая характер первой группы источников, их немногословность, явную зависимость друг от друга и удаленность во времени от рассматриваемых событий, надежность сообщаемых в них сведений следует поставить под сомнение. Что же касается Юлиана — современника Сингарской битвы, близкого родственника императора Констанция II и, потому, вне всякого сомнения, прекрасно осведомленного о «ночном» сражении римлян с персами — то его информации (по крайней мере, в части хронологии описываемых событий), напротив, мы можем полностью доверять. Как в связи с этим справедливо отметил Дж. Бьюри, подозревать Юлиана в том, что он на целых четыре года ошибся при датировке столь известного события, «так же абсурдно, как предположить, что принц королевского дома Пруссии, пишущий в 1875 г., может говорить о битве при Седане (1870 г. — В. Д.) как произошедшей через 10 лет после битвы под Садовой (1866 г. —В. Д.)» [Bury 1896: 302]13.
      Таким образом, Сингарское «ночное» сражение, описанное Юлианом и Либанием, следует датировать июлем — августом14 344 г.15
      III. ХОД БИТВЫ
      Попытаемся реконструировать ход «ночного» сражения, разбив его на ряд последовательных этапов. Отметим, что основными источниками информации по данному вопросу являются упомянутые речи Юлиана и — особенно — Либания; кроме того, отдельные эпизоды битвы кратко освещены в бревиариях Феста и Евтропия.
      1. Подготовка сторон к сражению. Силы и планы сторон
      Сведения о подготовительных мероприятиях персов и римлян, соотношении их сил и военных планах содержатся, к сожалению, только в панегирике Либания, в связи с чем требуют осторожного отношения. Из слов антиохийского автора следует, что летом 344 г. Шапур II готовил крупномасштабное вторжение на территорию Римской империи и не планировал ограничиться локальными операциями в приграничной полосе (Liban. Or. LIX, 100-101). Однако М. ДоджониС. Лью [Dodgeon, Lieu 1994: 329] полагают, что целью Шапура II был, «скорее всего, захват Сингары, нежели полномасштабное вторжение в стиле кампаний Шапура I»; К. Мосиг-Вальбург, со своей стороны, обосновывает мысль о том, что осада римских городов, включая Сингару, вообще не входила в планы персов, которые в ходе вторжения 344 г. стремились лишь к тому, чтобы «нанести армии Констанция II как можно больший урон и ослабить обороноспособность римских войск» [Mosig-Walburg 1999: 375-376]. Исходя из характера событий, последовавших за переходом персов через римскую границу (см. ниже), представляется, что точка зрения немецкой исследовательницы в большей степени соответствует действительности и потому является более предпочтительной.
      В войско, согласно Либанию, были привлечены, помимо обычных воинских подразделений, юноши и даже женщины, которые должны были выполнять функции обозных (Liban. Or. LIX, 100,114)16. Кроме того, армия Шапура II была усилена контингентами, сформированными из народов, проживавших на границах Персидской державы (Liban. Or. LIX, 100), что было в целом традиционно для сасанидской системы комплектования войска [см.: Дмитриев 2008: 27-44]. Однако, в полном соответствии с законами панегирического жанра, масштабы военных приготовлений персов Либанием явно преувеличены: так, он отмечает, что персы, согнав всех жителей страны под знамена шаханшаха, «оставили безлюдными все свои города», «шум от лошадей, людей и доспехов не давал возможности хоть немного уснуть даже тем, кто находился очень далеко», а «облако пыли, поднятое персидским войском, заполнило собою все небо» (Liban. Or. LIX, 101).
      Тем не менее, несмотря на всю эпичность процитированного пассажа, очевидно, что для успешного рейда в римские владения персы все же нуждались в многочисленной армии, а потому слова Либания являются художественным вымыслом лишь отчасти. Косвенные данные, позволяющие составить хотя бы примерное представление о численности персидской группировки, можно получить из сравнения данных Либания со сведениями Аммиана Марцеллина о вторжении персов в римскую Месопотамию в 359 г. Либаний указывает, что войско Шапура II переправилось через Тигр по трем мостам в течение одних суток (Liban. Or. LIX, 103); Аммиан, описывая события 359 г., в ходе которых персы после продолжительной (длившейся 73 дня) и ожесточенной осады овладели Амидой, потеряв при этом 30 тысяч человек (Аmm. Marc. XIX, 9, 9)17, отмечает, что армия Шапура переходила через р. Анзабу (совр. Большой Заб)18 по одному наводному мосту в течение трех дней (Ашш. Маге. XVIII, 7, 1-2). Таким образом, несложные, пусть даже и весьма приблизительные, подсчеты показывают, что войско персов в начале кампании 344 г. по своей численности примерно соответствовало персидской армии вторжения в 359 г., т. е. включало в себя — если даже допустить, что в 359 г. под Амидой Шапур II потерял не менее половины своего войска, — как минимум 60 тыс. воинов.
      Состав армии Шапура II позволяют определить указания Либания на то, что среди персов были лучники, конные лучники-гиппотоксоты, пращники, тяжелая пехота, тяжелая кавалерия (катафракты) (Liban. Or. LIX, 103) и копьеметатели (Ibid. 104).
      Узнав из донесений разведчиков о приближении персидской армии, Констанций II, как ни странно, не предпринял превентивных мер по отражению агрессии. Напротив, как пишет Либаний, император приказал римским приграничным частям «отступать со всей возможной скоростью, не беспокоить их (персов. —В. Д.) во время переправы через реку, не препятствовать их высадке, не мешать сооружению укреплений, и даже разрешить им копать рвы,... возводить частокол, чтобы укрыться за ним, запасаться водой...» (Liban. Or. LIX, 102). Антиохийский ритор объясняет это полководческим гением и хитростью Констанция, полагавшего, якобы, что если бы персы подверглись нападению в самом начале вторжения, то «они могли бы использовать это как удобный повод для бегства» (Liban. Or. LIX, 102), и, следовательно, римлянами была бы упущена крупная победа.
      Интересная в этой связи информация содержится в энкомии Юлиана. Он сообщает, что римляне уклонялись от прямого столкновения с персами потому, что не хотели «быть ответственными за открытие боевых действий после заключенного мира» (lui. Or. I, 23С). Юлиан, конечно же, лукавит. Ни о каком мирном договоре, подписанном между Римом и Ираном в предшествующие Сингарскому сражению годы, ни в римских, ни в персидских источниках не сообщается; боевые действия, возобновившись в 337 г., за год до истечения 40-летнего Нисибисского мира 298 г., длились почти непрерывно на протяжении всех последующих лет вплоть до очередного мирного договора 363 г.
      Гораздо более правдоподобным объяснением пассивности императора следует считать его традиционную нерешительность в конфликтах с внешним противником, ярко охарактеризованную Аммианом Марцеллином — намного более объективным автором, нежели Либаний или Юлиан. Сообщая о военных акциях Констанция II, Аммиан отмечает, что перед лицом вражеского нападения император, как правило, вел себя неуверенно и оттягивал начало активных ответных действий, «щадя своих солдат для междоусобной войны» (Аmm. Marc. XXI, 13, 2) и рассчитывая, что противник по тем или иным причинам откажется от агрессивных планов; в результате, как пишет автор «Деяний», «насколько во внешних войнах этот государь терпел урон и потери, настолько он возносился удачами в междоусобицах» (Аmm. Marc. XXI, 16, 15). Именно этим, а не далеко идущими стратегическими планами, следует объяснять бездействие Констанция II на начальном этапе персидского вторжения в 344 г.
      Переправившись через Тигр, персы в тот же день возвели полевое укрепление. Либаний пишет об этом с иронией, явно намекая на трусость персов и их желание поскорее укрыться за лагерными стенами: «Когда же возникла необходимость укрепить свои позиции, они (персы. —В. Д.) выстроили вокруг себя стену быстрее, чем греки под Троей» (Liban. Or. LIX, 103; ер.: Ноm. II. VII, 436-463). Однако саркастическое замечание Либания на самом деле следует расценивать как комплимент персидским военным инженерам, сумевшим сразу после форсирования серьезной водной преграды и в кратчайший срок организовать строительство укрепленного лагеря на вражеской территории.
      2. Расположение войск перед битвой. Начало сражения
      На следующий день, пользуясь бездействием римлян, персы смогли спокойно занять позицию на поле будущей битвы: согласно Либанию, они «расположили своих лучников и копьеметателей на вершинах гор и стенах (лагеря. — В. Д.); вперед, перед стеной лагеря, они выдвинули свои тяжеловооруженные отряды;
      остальные взялись за оружие и двинулись против врага, чтобы вызвать его на бой» (Liban. Or. LIX, 104).
      Таким образом, в боевых порядках персов можно выделить три боевых линии (по мере удаления от фронта):
      1)    легковооруженные конные лучники;
      2)     кавалерия катафрактов;
      3)     лучники, копьеметатели и пращники (на возвышенных местах).
      Исходя из этого, становится понятным тактический замысел Шапура II: легкой кавалерии нужно было атаковать римлян, вызвать их контратаку и затем притворным отступлением заманить неприятеля в зону поражения своих лучников, пращников и копьеметателей. Тяжеловооруженные всадники, традиционно являвшиеся главной ударной силой сасанидской армии [Никоноров 2005: 153-154; Дмитриев 2008: 11; Farrokh 2005: 30-31; Penrose 2005: 257], должны были, вероятно, нанести удар по ослабленному преследованием и подвергшемуся обстрелу противнику.
      Расположение римской армии наши источники столь детально не описывают, однако ясно, что войско Констанция II также приняло боевой порядок и приготовилось к битве — Юлиан говорит о правильном построении воинов, занявших позиции для предстоящего сражения (lui. Or. I, 23В).
      Момент начала сражения Либаний и Юлиан трактуют совершенно по-разному. Либаний, как было отмечено выше, указывает на то, что первыми в бой вступили персидские легковооруженные всадники (Liban. Or. LIX, 104). Юлиан же ни слова не говорит о том, что первая атака была предпринята персами: согласно ему, после затянувшегося пассивного противостояния «предводитель варварской армии (Шапур II. — В. Д.), высоко поднятый на щитах, узрел многочисленность наших войск, выстроенных в боевой порядок»; затем, будто бы пораженный увиденным, он тут же отдает своей армии приказ об отступлении с целью уйти за Тигр прежде, чем римляне пойдут в атаку и настигнут его войско (lui. Or. 1,23D). Иначе говоря, в изложении Юлиана битва начинается сразу с отхода персов и последовавшего за этим преследования римлянами отступающего противника.
      Еще два автора, сочинения которых содержат некоторые сведения о начальной фазе Сингарского сражения, — это Фест и Евтропий. Первый сообщает, что мучимые жаждой римские воины, невзирая на уговоры императора и наступление вечера, яростно ринулись в атаку на персидский лагерь (Fest. XXVII, 3). Согласно Евтропию, солдаты Констанция «нагло и безрассудно требовали дать сражение уже на закате дня» (Eutrop. X, 10, 1). Нетрудно заметить, что авторы бревиариев, по сути, излагают третью версию начала битвы: по их мнению, она была инициирована римлянами, атаковавшими персов незадолго до наступления темноты.
      Мы снова оказываемся в ситуации, когда наши источники сообщают противоречивую информацию, и сталкиваемся с необходимостью определения степени достоверности каждого из текстов. Представляется, что в данном случае наименьшего доверия заслуживает Юлиан. Во-первых, это связано с тем, что образ Шапура II, якобы пришедшего в панический ужас при виде римских легионов19, в панегирике будущего императора явно гиперболизирован. Из других, гораздо более объективных, источников (прежде всего «Деяний» Аммиана Марцеллина) мы знаем этого царя как необычайно храброго воина, не боявшегося подвергать себя опасности и подчас принимавшего личное участие в ожесточенных схватках (Amm. Marc. XIX, 7, 8). Во-вторых, вступая на римскую территорию, Шапур, безусловно, был прекрасно осведомлен о примерной (а возможно — и точной) численности войск противника, поскольку деятельность персидской военной разведки практически всегда отличалась высокой эффективностью [Дмитриев 2008; 2011]. На этом фоне указание Юлиана на то, что царь, внезапно пораженный большим количеством воинов противника, тут же обратился в бегство, выглядит несколько наивным и, безусловно, продиктовано жанровой спецификой его произведения. Исходя из сказанного, версия начала «ночного» сражения, излагаемая Юлианом, выглядит малоубедительной.
      В связи с этим более пристального внимания заслуживают данные Либания. Действительно, его сообщение о том, что персы первыми атаковали римлян, с одной стороны, согласуется с общим наступательным характером персидской военной стратегии [Дмитриев 2008: 156-157], а с другой — соответствует сасанидской тактике ведения боя на открытой местности, в рамках которой легкой коннице отводилась роль изматывания противника и оковывания его действий [Дмитриев 2008: 17,102, 117-118]. Кроме того, такое начало сражения четко вписывается в предполагаемый план Шапура II, который, как было отмечено выше, заключался в стремлении путем демонстративной атаки и последующего преднамеренного отступления «вытянуть» римлян из их расположения и подставить под обстрел лучников и копьеметателей, а также под удар персидских катафрактов. Наконец, именно такое начало битвы (маневрирование легкой конницы в виду римских войск, обстрел противника с дальней дистанции и т. п.), по всей видимости, и спровоцировало измотанных, страдающих от жажды солдат Констанция II на опрометчивые действия, описанные Фестом и Евтропием. Косвенным подтверждением нашего предположения является и тот факт, что в целом повествование Либания о ходе «ночного» сражения является намного более пространным и детализованным, нежели рассказ Юлиана, что, безусловно, делает известия антиохийского ритора (в том числе и о начальном этапе битвы) заслуживающими большего доверия.
      Таким образом, непосредственными инициаторами сражения под Сингарой следует считать персов, чья легкая кавалерия предприняла атаку на римские боевые порядки и, следовательно, начала битву.
      3.   Атака персов и контратака римлян
      Как указывает Либаний, преследование римлянами отступающих персов началась еще до полудня (Liban. Or. LIX, 107). Следовательно, предшествовавшая этому атака персидской легкой конницы началась утром, поскольку ей требовалось порядка трех — четырех часов (при средней скорости передвижения тренированной лошади шагом 6 км/ч, рысью — 13 км/ч) [Эзе 1983: 88] для того, чтобы оказаться вблизи римских частей, а они, напомним, располагались на расстоянии 100-150 стадий (18-27 км) от персидского лагеря. Учитывая, что восход солнца в районе Сингары в июле — августе происходит примерно между пятью и шестью часами утра20, то персидская атака должна была начаться не ранее пяти и не позже девяти часов утра, поскольку при более позднем выдвижении персов начало римского контрнаступления пришлось бы уже на вторую половину дня, что противоречило бы данным Либания. Каких либо подробностей о ходе персидской атаки антиохийский ритор не сообщает, однако очевидно, что свою главную тактическую задачу наступавшие подразделения персов успешно выполнили: как только при их приближении в войске Констанция II началось движение, они тут же стали отходить, и римляне, увидев отступающего противника, начали его преследовать. Либаний так описывает этот эпизод битвы: «Когда они (персы. — В. Д.) увидели, что римское войско пришло в действие, то тут же прекратили свое наступление, обратились в бегство и повели их (римлян. — В. Д.) в зону досягаемости метательного оружия с тем, что;бы они могли быть обстреляны с высоты...» (Liban. Or. LIX, 104).
      В результате после длительного (и по расстоянию, и по времени) преследования персов римское войско оказалось на подступах к персидскому лагерю. Предположительно, это должно было произойти между 15 и 17 часами21, что не только вытекает из наших расчетов, но и согласуется с сообщением Либания: «Преследование продолжалось большую часть дня... Они (римляне. — В. Д.) начали преследование до полудня, а занимать боевую позицию перед укреплением стали только вечером» (Liban. Or. LIX, 105, 107).
      По версии Юлиана, события развивались несколько иначе. Согласно его тексту, увидев, что персы начали отступать (напомним — без каких-либо попыток атаковать противника), «римские солдаты, взбешенные тем, что варвары могут избежать наказания за свое дерзкое поведение, стали требовать вести их в атаку, раздражаясь.. . приказом оставаться на месте, и в полном вооружении побежали вслед за врагом со всей возможной силой и скоростью... И так они пробежали около 100 стадий, и остановились только тогда, когда догнали парфян22... К этому времени уже наступил вечер» (lui. Or. I, 24А-24С). Исходя из того, что сведения Либания являются все же более обстоятельными и надежными, нежели данные Юлиана, мы можем констатировать, что последний по каким-то причинам (скорее всего, с целью выставить персов и их предводителя в невыгодном свете) опускает целый эпизод сражения (атаку персов) и начинает описание боя с наступления римлян и отхода персидских войск. В то же время, сообщение Юлиана о неподчинении солдат приказу императора, сыгравшее роковую роль для римлян, как будет показано ниже, имеет под собой основания и, кроме того, согласуется с данными остальных источников — Либания, Феста и Евтропия.
      4.   Приостановка римской контратаки на подступах к персидскому лагерю
      Либаний весьма подробно описывает положение, в котором оказались римские войска на момент приближения к лагерю персов, а также связанные с этим размышления Констанция: «Принимая во внимание ситуацию в целом, тяжесть их (римлян. — В. Д.) вооружения, преодоленное ими в ходе преследования расстояние, палящий зной Солнца, то, что они были измучены жаждой, приближение ночи и наличие лучников на вершинах холмов, он (Констанций II. — В. Д.) посчитал, что правильнее будет оставить персов в покое и положиться на судьбу» (Liban. Or. LIX, 107).
      Слова Либания находятся в разительном контрасте с его же, звучавшими чуть выше, рассуждениями о полководческом таланте Констанция II, далеко идущих тактических замыслах императора и его стремлении к полному уничтожению вторгшихся на римскую территорию персидских войск (Liban. Or. LIX, 102). Более того, эти строки тесно перекликаются с уже приводившимся выше непредвзятым мнением Аммиана Марцеллина о граничившей с трусостью осторожности Констанция. Все это еще раз показывает, что инициатива находилась в руках персов, и сражение развивалось по плану, разработанному персидским командованием; римляне же целиком и полностью действовали в русле тактики, навязанной им противником.
      После того как оба войска заняли позиции перед персидским лагерем, в битве наступила некоторая пауза. Ни та, ни другая сторона не переходила к активным действиям, но именно теперь, когда лицом к лицу встретились основные силы противоборствующих армий, наступила решающая фаза боя. Его исход зависел от того, что предпримет в ближайшие время каждая из сторон. При этом все возрастающее влияние на ситуацию начал оказывать временной фактор: во второй половине лета Солнце в районе Сингары садится за горизонт приблизительно между 18 час. 40 мин. и 19 час. 30 мин., а потому времени на подготовку к решительным действиям у противников было не так уж много (не более одного — полутора часов).
      Отсутствие в данной ситуации активных действий со стороны римлян легко объясняется все той же нерешительностью Констанция II как полководца. Что же касается персов, то следует отметить, что в сасанидской военной теории было принято по возможности оттягивать начало сражения на вторую половину или конец дня, поскольку в случае неудачи у войска был шанс избежать полного разгрома, скрывшись от противника под покровом темноты [см.: Дмитриев 2008: 98-100]. Таким образом, в сложившейся обстановке персы успешно использовали предоставленную римлянами возможность следовать собственным правилам ведения войны.
      5.   Захват римлянами лагеря персов
      Обстоятельства, приведшие к возобновлению сражения, и последовавшие за этим события по причине своей неординарности вызвали повышенный интерес у писателей, и потому сообщения о них присутствуют в большинстве источников, описывающих битву под Сингарой; кроме того, данный эпизод «ночной» битвы является, пожалуй, единственным, по поводу которого расхождений между источниками практически нет.
      Из сведений Либания (Liban. Or. LIX, 108), Юлиана (lui. Or. 1,24A), Феста (Fest. XXVII, 3), Евтропия (Eutrop. X, 10, 1), Иеронима (Hieran. Chron. s. a 348) и Павла Орозия (Oros. VII, 29, 6) следует, что римские солдаты, изнывающие от жары и измученные жаждой, измотанные продолжительным преследованием персов и раздраженные наступившим затем бездействием, фактически подняли бунт, требуя от Констанция II немедленно вести их в атаку на врага, а затем, так и не дождавшись соответствующего приказа, невзирая на уговоры и предупреждения императора, самовольно ринулись в бой.
      За всю историю римско-персидских войн III—VII вв. подобного (бунтов во время сражения, да еще прямо на поле боя) не случалось никогда — ни до, ни после Сингарской битвы. С одной стороны, это указывает на то, что «ночная» битва действительно была одним из самых необычных и выделяющихся на общем фоне событий в истории римско-персидского противостояния в ближневосточном регионе; в значительной мере именно этим объясняется внимание, уделявшееся Сингарскому сражению в позднеантичной и раннесредневековой историографии. В то же время такое поведение солдат императорской армии в период правления Констанция II является вполне логичным и хорошо вписывается в общую тенденцию развития военной системы Поздней Римской империи, состоявшую, помимо прочего, и в падении уровня воинской дисциплины в римских вооруженных силах. Ярким проявлением указанных процессов служат частые военные мятежи, систематически вспыхивавшие в римских боевых частях как на востоке, так и на западе Империи [Федорова 2001а; 20016]. Более того, именно самовольные действия римских воинов (в частности, отрядов сагиттариев и скутариев) спровоцировали начало печально известной Адрианопольской битвы 378 г. (Аmm. Marc. XXXI, 12, 16), в результате которой римская регулярная армия фактически перестала существовать, превратившись в конгломерат варварских наемных дружин23. Наконец, столь явное невыполнение римскими воинами приказа главнокомандующего и, более того, навязывание солдатами своей воли императору стали возможны во многом благодаря бездарному военному руководству самого Констанция II, что вело к снижению его авторитета как военачальника, а в критической ситуации могло стать одним из факторов дестабилизации обстановки в войсках, что и произошло в ходе Сингарской битвы.
      Из наших источников следует, что после того, как римское войско, проигнорировав приказ императора, ринулось в бой, у стен лагеря произошла короткая стычка между римской пехотой и персидскими катафрактами, в ходе которой, если верить словам Либания, римляне нашли способ эффективной борьбы с вражескими всадниками: «Пеший солдат отходил в сторону от мчащегося на него всадника и этим делал его атаку бесполезной, в то время как сам поражал наездника, когда тот проезжал мимо, своей палицей в висок и повергал его на землю, а затем легко расправлялся с ним» (Liban. Or. LIX, 110). В результате римские воины приблизились вплотную к лагерю и каким-то образом пробили брешь в стене (как пишет Либаний, «окружающая лагерь стена была разрушена от верха до самого основания»: Liban. Or. LIX, ПО).
      Юлиан, в отличие от Либания, не приводит деталей относительно столкновения под стенами лагеря и его штурма римлянами; он лишь замечает, что римские воины, преследуя отступающих персов, «остановились только тогда, когда догнали парфян, в поисках убежища укрывшихся внутри укрепления, которое они недавно построили... Наши люди быстро захватили лагерь...» (Iul. Or. I, 24С).
      В приведенных описаниях поражает прежде всего быстрота и легкость, с которой воинам Констанция удалось преодолеть сопротивление персов и ворваться в их лагерь: на все это, с учетом времени, ушедшего на препирательства между солдатами и императором, римлянам, судя по всему, потребовалось не более полутора часов. Привлекает к себе внимание и фраза Либания о том, что «не было никого, кто бы остановил их» (Liban. Or. LIX, ПО). Кроме того, чуть ниже антиохийский автор прямо говорит о том, что «вместо того, чтобы сопротивляться атакующим и сражаться в рукопашной схватке, они (персы. — В. Д.) пустились в бегство... Они даже не стали защищать стены и бросили свое укрепление» (Liban. Or. LIX, 117).
      Это (особенно в сочетании с последующими событиями, которые будут рассмотрены ниже) дает веские основания полагать, что персы преднамеренно оставили свой лагерь римлянам, организовав, по сути, лишь видимость его защиты — точно так же, как до этого они устроили демонстративную атаку, а затем — притворное отступление. Просчитанная до мелочей хитрость Шапура удалась: римские воины, обессиленные преследованием врага под палящими лучами солнца, оторвавшиеся от своего обоза и испытывающие невыносимую жажду, неизбежно должны были стремиться к захвату персидского лагеря любой ценой — это была единственная возможность добыть драгоценную воду. Таким образом, возвращаясь к началу столкновения у стен персидского лагеря, отметим, что приказ Констанция не вступать в бой был, по сути, неосуществим поскольку фактически обрекал римлян на невыносимые муки жажды; персидский царь, безусловно, понимал это и делал ставку на безвыходность положения римской армии в случае успешного выполнения первой части своего замысла — выманивания римлян к своему лагерю, которая, как мы видели, была полностью реализована.
      Захватив укрепление персов, римляне перебили всех застигнутых там врагов (lui. Or. I, 24С); видимо, это был небольшой арьергард, которым Шапур II решил пожертвовать для достижения своей главной цели. Более того, в пылу боя воины Констанция, по всей видимости, не пощадили даже местных жителей (напомним при этом, что все описываемые события происходили на римской территории): Либаний отмечает, что римские солдаты «грабили палатки и выносили продукты тех, кто трудился по соседству, и они убили всех, кого поймали; в живых остались только те, кто смог спастись бегством» (Liban. Or. LIX, 112).
      По словам Юлиана, после захвата лагеря римляне «проявляли великую храбрость в течение длительного времени, но затем стали обессиливать от жажды, и когда они случайно нашли емкости с водой, то испортили славную победу и дали противнику возможность спасти себя от поражения» (lui. Or. I, 24С). По сути Юлиан прямо говорит о том, что, оказавшись в персидском лагере и добыв желанную воду, римляне потеряли способность сохранять какое-либо подобие дисциплины и порядка, что серьезно изменило характер битвы. Примерно ту же мысль, но в несколько завуалированной форме, высказывает и Либаний: «Когда поражение (персов. — В. Д.) стало уже очевидным, им (римлянам. — В. Д.) требовался только еще более блистательный день, если бы это было возможно, для завершения своих подвигов...» (Liban. Or. LIX, 112).
      Таким образом, Либаний, как и Юлиан, констатирует, что успеха римлянам добиться не удалось, но он объясняет это не тем, что после захвата персидского лагеря действия римлян превратились в необузданный грабеж, а наступлением ночи, которая не позволила им «применить свое оружие в привычной для них манере» (Liban. Or. LIX, 112).
      К вопросу о том, каким образом персам, используя наступившую темноту, удалось «отомстить за свое поражение» и помешать римлянам «закрепить свой успех», мы еще вернемся. Однако наши главные источники — Либаний и Юлиан — содержат упоминание еще об одном событии, произошедшем в ходе захвата римскими солдатами персидского лагеря, которое заслуживает отдельного рассмотрения. Оба автора говорят о том, что в стане противника римляне обнаружили сына персидского царя (Liban. Or. LIX, 117; lui. Or. 1,24D). Расхождения между данными Либания и Юлиана незначительны: по версии антиохийского автора, сасанидский принц был взят в плен и после издевательств казнен; Юлиан же ничего не сообщает о пытках и казни, но, отчасти дополняя Либания, пишет о том, что вместе с царевичем в плен попала и вся его свита. При этом в качестве источника информации о пленении сына Шапура II Либаний называет свидетельства персидских перебежчиков (Liban. Or. LIX, 119). Учитывая, что речь Юлиана была написана позже панегирика Либания, а также то, что обоих авторов связывали тесные дружеские отношения, можно с уверенностью предположить, что сообщение о захвате сасанидского наследника престола в сочинении Юлиана носит несамостоятельный характер и является своего рода реминисценцией аналогичного сюжета из речи Либания. Следует также отметить, что наши авторы, к сожалению, не называют имени плененного персидского принца.
      Единственным текстом, где содержится более или менее определенное указание на то, как звали Сасанида, попавшего под Сингарой в руки римлян, является Феста, указывающий, что в ходе одного из сражений римлян с персами в правление Констанция погиб некий Нарсе (Narasarensi24 autem, ubi Narseus occiditur: Fest. XXVII, 3), который, в свете сообщений Либания и Юлиана, предположительно может быть идентифицирован как упомянутый ими сын Шапура II25.
      По некоторым косвенным признакам можно предположить, что глухой и сильно искаженный отголосок известий о том, что в ходе войн между Констанцием II и Шапуром II пострадал кто-то из представителей персидской правящей династии, имеется у Зонары (Zon. XIII, 5), о чем уже говорилось выше. Он пишет, что это был сам Шапур, однако данная информация не подтверждается другими источниками, и потому может рассматриваться в лучшем случае как несущественное дополнение к сообщениям наших основных источников.
      Еще более запутанным вопрос о возможной гибели под Сингарой сасанидского царевича делает упоминание Феофана Исповедника о том, что сын Шапура II по имени Нарсе погиб во время битвы с римлянами, произошедшей, судя по его словам, в районе Амиды еще при жизни Константина Великого (Theophan. А.М. 5815) (=322/323 г.). Во-первых, Феофан допускает явный анахронизм, поскольку войны Рима с Ираном, временно прекратившиеся в 298 г., возобновились только после смерти Константина в 337 г., а потому какой-либо битвы с персами (в том числе — при Амиде) в период правления этого императора быть просто не могло; во-вторых, не согласуется с данными Либания, Юлиана и Феста локализация Феофаном сражения, в ходе которого, якобы, погиб сын Шапура, в районе Амиды; ну и, наконец, в-третьих, весьма проблематичным является наличие у Шапура II в 322/ 323 г. сына, способного участвовать в боевых действиях, ибо самому Шапуру, родившемуся в 309 г., в это время едва исполнилось 14 лет26.
      Отсутствие имени взятого римлянами в плен представителя династии Сасанидов в речах Либания и Юлиана, и, напротив, его наличие в сочинении Феста — весьма примитивном и кратком изложении римской истории, где всему IV в. уделено лишь несколько страниц, — заставляет с осторожностью относиться к сведениям всех трех авторов. Не может не вызывать сомнения и опора Либания на сообщения персидских перебежчиков. Хотя сам ритор пишет, что «им нельзя не доверять», ибо, как ему кажется, «не станут же они услаждать (римлян. — В. Д.) выдумками об опасностях» (Liban. Or. LIX, 119), тем не менее, данные, полученные таким путем, часто являлись дезинформацией, целенаправленно распространяемой персами для введения противника в заблуждение [Дмитриев 2008: 150]. Кроме того, обращает на себя внимание и тот факт, что ни в одном другом источнике («Хронографию» Феофана мы в данном случае исключаем по причине как ее вторичности по отношению к текстам, синхронным с Сингарской битвой, так и крайне неясной и явно ошибочной трактовки сюжета, связанного с гибелью царевича Нарсе) ни слова (!) не говорится о таком значительном событии, каким должно было явиться пленение и смерть сына самого Шапура II [cp.: Mosig-Walburg 2000: 152]. Безусловно, римская официальная пропаганда не преминула бы использовать столь удачный повод для возвеличивания императора и всего Римского государства, что, вне всякого сомнения, должно было бы отразиться в многочисленных литературных памятниках той и последующих эпох — ведь именно такой резонанс вызвало пленение римлянами в ходе битвы при Сатале (297 г.) семьи шаханшаха Нарсе (293-302) и захват его казны, о чем упоминают Аврелий Виктор (Aur. Viet. De Caes. XXXIX, 35), Фест (Fest. XXV, 3), Евтропий (Eutrop. IX, 25, 1), Иероним (Hier. Chron. s. a. 302), Павел Орозий (Oros. VII, 25, 11), ФавстБузанд (III, 21) [Ееворгян 1953: 45-47], Иордан (lord. Get. ПО), Петр Патрикий (Petr. Patr. Fr. 13), Иоанн Малала (Malal. Chron. XII, 39), Феофан (Theophan. А. М. 5793) и Зонара (Zon. XII, 31). Однако, как уже было отмечено, за исключением двух панегириков и одного бревиария — сочинений, жанровая принадлежность которых отнюдь не вызывает доверия к содержащейся в них информации, — во всей массе источников по римской истории IV столетия нет даже намека на якобы произошедшее в ходе Сингарской битвы пленение сасанидского царевича.
      Все это не позволяет дать абсолютно однозначный ответ на вопрос о том, соответствует ли действительности сообщаемая Либанием и Юлианом информация о пленении и казни римлянами персидского наследника престола. Неслучайно поэтому, что к сведениям о гибели под Сингарой сына Шапура II специалисты относятся очень по-разному27. Тем не менее, в силу практически полного отсутствия в источниках (за исключением только двух писателей — Либания и Юлиана) каких-либо сообщений о взятии в плен и убийстве римлянами сасанидского принца, данный сюжет следует считать если не фантазией авторов панегириков, включенной ими в свои произведения с целью превознести императора Констанция и, таким образом, добиться расположения с его стороны28, то, как было отмечено выше, результатом введения римлян в заблуждение персидскими перебежчиками.
      6.   Завершающая фаза сражения
      О том, что произошло дальше, сообщают Либаний и Фест. По словам первого, когда сражение вступило в последнюю (собственно «ночную») фазу, римляне были обстреляны с холмов и забросаны копьями, в результате чего «потеряли доблестных мужей» (Liban. Or. LIX, 112). Еще более детально этот эпизод сражения описывает Фест: «После бегства царя, придя в себя после битвы и с помощью факелов отыскав желанную воду, они (римляне. — В. Д.) были погребены под тучей стрел, ибо сами безрассудно указали огнями, горящими в ночи, точное направление пускаемым по себе стрелам» (Fest. XXVII, 3).
      Приведенные сообщения Либания и Феста окончательно проясняют ситуацию и позволяют весьма детально восстановить события, последовавшие за захватом римлянами персидского лагеря. Очевидно, что на этом этапе сражения Шапуру вновь удалось перехитрить Констанция: вступив почти без боя в оставленный персами лагерь, римляне посчитали битву завершенной и приступили к поиску того, ради чего они ринулись на штурм вражеских укреплений — питьевой воды и добычи. Найдя емкости с водой, а также брошенное в лагере имущество, римские солдаты учинили ни кем не контролируемый грабеж. Поскольку к этому времени уже опустилась ночь, они были вынуждены зажечь факелы, которые стали прекрасным ориентиром для персидских стрелков и копьеметателей, засевших на окружающих лагерь вершинах холмов. В результате оказавшиеся в лагере римские воины подверглись массированному обстрелу с разных направлений. Мы не имеем точных данных о потерях, понесенных римлянами во время этих событий, однако слова Юлиана о том, что битва стоила римскому войску «потери всего трех или четырех человек» (lui. Or. I, 24D), в свете данных Либания и Феста не выдерживают никакой критики, особенно если учесть непревзойденное мастерство персидских стрелков из лука [Никоноров 2005: 157; Дмитриев 2008: 18, 102-108].
      Подвергшиеся обстрелу римляне сумели все же организовать какие-то ответные действия, о чем сообщает Либаний: «Лишенные из-за ночной темноты возможности ориентироваться, наступавшие на легковооруженных, сила которых заключалась в ведении боя на расстоянии, утомленные действиями против свежих войск, гоплиты... все же вытеснили противника с его позиций» (Liban. Or. LIX, 112). Сам по себе факт контратакующих мероприятий римлян, предпринятых в ответ на обстрел со стороны противника, выглядит вполне правдоподобно, однако малоубедительной является констатация Либанием успешности ответных действий римских воинов. Напомним, что речь идет о тяжелой пехоте, в полной темноте атакующей гораздо более подвижные, к тому же расположенные на возвышенностях легковооруженные персидские отряды. Более реалистичным представляется несколько иной вариант развития событий: причинив дезорганизованному противнику максимально возможный (и, судя по всему, весьма ощутимый) урон, персидские лучники и копьеметатели оставили свои позиции и под покровом ночи покинули поле боя.
      Отметим в связи с этим, что сведения Либания в какой-то мере могут пролить свет на происхождение приведенного выше указания Юлиана на крайнюю незначительность причиненного римлянам урона. Действительно, римская тяжелая пехота, двинувшаяся в направлении персидских лучников уже после того, как подверглась обстрелу на территории захваченного вражеского лагеря, судя по всему, почти не понесла потерь в ходе своей контратаки, поскольку активного противодействия римлянам персы уже не оказывали. Юлиан же, по всей видимости, допустил неточность, отнеся свое замечание о потере римской стороной «всего трех или четырех человек» к чуть более раннему этапу битвы — обстрелу персами находящихся в их лагере римлян.
      Данные события — попытка римлян предпринять контратаку и отход персов с последующим возвращением на свою территорию — фактически завершают Сингарское «ночное» сражение. Однако существует еще одна проблема, которой я вскользь коснулся по ходу изложения и по поводу которой источники сообщают крайне противоречивую информацию. Речь идет о том, ради чего, собственно, и затеваются все битвы — о победе.
      IV. ИТОГИ БИТВЫ: ЧЬЯ ПОБЕДА?
      Ответ на вопрос о том, на чьей стороне оказалась победа в результате того или иного сражения (в том числе — и рассмотренного выше), далеко не всегда являет­ся очевидным в силу, по крайней мере, трех обстоятельств, последнее из которых особенно актуально при изучении военной истории эпохи древности:
      1)    нечеткость критериев самого понятия «военная победа»;
      2)    зачастую имеющая место объективная неочевидность результатов сражения (типичный пример — Бородинская битва [Юлин 2008: 120]);
      3)    недостаточная информативность и необъективность источников, содержащих информацию о битве и ее результатах.
      Кроме того, оценка результатов любого вооруженного конфликта (будь то кратковременная стычка или же полномасштабная война) будет зависеть и от того, какие цели ставились его участниками, а также каковы были последствия этого столкновения для противоборствующих сторон в обозримой перспективе.
      Первоочередное значение для определения победителя, безусловно, имеют критерии, в соответствии с которыми мы можем более или менее однозначно сказать, что в данном случае победа досталась той или иной стороне. При этом очевидно, что критерии достижения либо недостижения победы будут различаться в зависимости от того, какой характер (или уровень) имеют анализируемые военные события — тактический, оперативный или же стратегический. Исходя из того, что «ночная» битва под Сингарой была единичным боевым столкновением, непосредственно не связанным с другими военными акциями, она имела тактическое значение; в связи с этим к ней применимы критерии победы в отдельном бою, сформулированные признанным классиком военной теории К. Клаузевицем, который по этому поводу писал: «Если мы еще раз бросим взгляд на совокупное понятие победы, то найдем в нем три элемента:
      1)    большие потери физических сил противника29;
      2)     такие же — моральных30;
      3)    открытое признание в этом, выраженное в отказе побежденного от своего намерения» [Клаузевиц 1934: 164].
      Однако очевидно, что для оценки материального и морального ущерба, понесенного сторонами в Сингарской битве, мы располагаем явно недостаточным материалом, к тому же представляющим взгляд лишь одной — римской — стороны31. В связи с этим, согласно тому же Клаузевицу, главным признаком, который в такой ситуации позволяет сколько-нибудь определенно говорить о том, достигнута победа в бою или нет, является наличие третьего элемента победы, о котором, в свою очередь, можно судить по общественно-политическому резонансу, вызванному результатами той или иной битвы. Как отмечает Клаузевиц, эта черта — «единственная, которая производит впечатление на общественное мнение вне армии (курсив мой. — В. Д.), воздействует на народы и правительства обеих воюющих сторон и на все другие причастные страны» [Клаузевиц 1934: 164]. От себя, отчасти перефразируя, отчасти развивая мысль Клаузевица, добавлю, что достаточно четким критерием «победоносности» какого-либо сражения следует считать не только общественное мнение, но и восприятие его итогов в исторической памяти того или иного народа.
      Иными словами, в данном случае для определения победителя в «ночной» битве 344 г. необходимо рассмотреть оценку итогов этого события, по возможности, в шантажированных (каковыми, конечно же, не являются панегирики Либания и Юлиана32) источниках. При этом, безусловно, приоритет необходимо отдать тем из них, которые были написаны уже после смерти Констанция II, поскольку лишь в этом случае можно говорить о непредвзятости того или иного автора в трактовке произошедших в правление данного императора событий. Из всех текстов, содержащих сведения о Сингарской битве, к таковым можно отнести сочинения Феста, Евтропия, Аммиана Марцеллина, Иеронима, Павла Орозия, Сократа Схоластика, Якова Эдесского, Иоанна Зонары и «Константинопольские консулярии», причем Яков Эдесский, «Константинопольские консулярии» и Зонара вообще ничего не сообщают об итогах «ночной» битвы, ограничиваясь, как было отмечено выше, простой констатацией события. В произведениях остальных шести авторов об итогах «ночной» битвы говорится в следующих строках33:
      1. Фест: «Однако, в битвах при Сисаре, Сингаре и еще раз при Сингаре, в которой участвовал сам Констанций, и при Сикгаре, а также при Констанции и когда была захвачена Амида, государство терпело жестокий ущерб при этом императоре... В ночной же битве при Элейе неподалеку от Сингары исход всех (персидских. — В. Д.) вторжений мог быть уравновешен, если бы император, обращаясь к своим обезумевшим от жестокости воинам, смог отговорить их от вступления в битву в неподходящее время, тем более что и характер местности, и наступившая ночь были против (римлян. — В. Д.)» (Fest. XXVII, 2-3).
      2. Евтропий: «Все битвы (Констанция II. — В. Д.) против Шапура кончались неудачно, кроме, пожалуй, одной, у Сингары, где он упустил явную победу из-за недисциплинированности своих солдат, ибо они нагло и безрассудно требовали дать сражение уже на закате дня» (Eutrop. X, 10, 1).
      3. Аммиан Марцеллин: «После непрерывного ряда войн и особенно событий при Элейе и Сингаре, где в ожесточенной ночной битве наши (римские. — В. Д.) войска потерпели жесточайшее поражение, персы не завладели еще Эдессой, не захватили мостов на Евфрате» (Ашш. Marc. XVIII, 5, 7).
      4. Иероним: «Ночное сражение против персов под Сингарой, в котором мы потеряли и без того сомнительную победу из-за упрямства наших войск» (Hieran. Chron. s. а. 348).
      5.  Павел Орозий: «Констанций без особого успеха провел девять сражений против персов и Шапура... В конце концов, когда он, принужденный возмущенными и разнузданными требованиями солдат, начал битву ночью, упустил почти обретенную победу, да мало того, был побежден» (Oros. VII, 29, 6).
      6.  Сократ Схоластик: «Констанций не имел ни в чем успеха, ибо в ночном сражении, которое происходило в пределах римской и персидской империи, персы, пусть и на короткое время, одержали верх» (Socr. Schol. II, 25, 5).
      Как мы видим, из шести авторов четыре — Фест (хотя и в несколько завуалированной форме), Аммиан, Орозий и Сократ — считают победителями персов, двое (Евтропий и Иероним) результат сражения для римской стороны уклончиво трактуют как «упущенную победу». Как мы видим, однозначно о победе римлян не говорится ни в одном (!) из рассмотренных источников. Таким образом, «общественное мнение вне армии», являющееся, по Клаузевицу, наиболее показательным критерием результата той или иной конкретной битвы, в данном случае было явно не на стороне римлян. При этом следует учесть, что мы располагаем текстами только римско-византийского происхождения, т. е. источниками заведомо антиперсидской направленности. Нетрудно представить, насколько же еще более очевидной выглядела бы победа Шапура, если бы в нашем распоряжении имелись сообщения о битве под Сингарой, представляющие точку зрения самих персов.
      V. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
      Итак, материал из проанализированных выше источников позволяет утверждать, что «ночное» сражение под Сингарой, достаточно подробно описанное в панегириках Либания и Юлиана, а также (более сжато или фрагментарно, зачастую — на уровне краткого упоминания) в сочинениях Феста, Евтропия, Аммиана Марцеллина, Иеронима, Павла Орозия, Сократа Схоластика, Якова Эдесского, Иоанна Зонары и в «Константинопольской консулярии», произошло летом (в июле или августе) 344 г. на равнине, расположенной непосредственно к западу от Тигра в направлении Сингары. Дата «ночной» битвы, содержащаяся в хрониках Иеронима и Якова Эдесского, а также в «Константинопольской консулярии» (348 г.), должна быть отнесена к другому сражению, также произошедшему под Сингарой, но четырьмя годами позднее.
      В ходе Сингарской битвы 344 г., растянувшейся (вместе с подготовительной фазой) на два дня, можно выделить ряд этапов:
      Первый день:
      —      переход персидской армии через Тигр;
      —      сооружение на западном (римском) берегу Тигра укрепленного лагеря.
      Второй день:
      —    расстановка войск на поле боя; атака сасанидской легкой кавалерии и ее притворное отступление к своему лагерю с целью изматывания противника и его заманивания в зону досягаемости персидских лучников и дротикометателей;
      —    временное прекращение боя на подступах к персидскому лагерю из-за приостановки римской контратаки, что, в свою очередь, было связано с опасением Констанция II оказаться в подготовленной персами засаде;
      —    бунт в римском войске и предпринятое вопреки приказу императора нападение римлян на персидский лагерь, начавшееся с наступлением темноты; оставление персами своего лагеря и его захват римским войском;
      —    обстрел расположившимися на соседних высотах сасанидскими лучниками и копьеметателями заполнивших персидский лагерь римских воинов; возвращение армии Шапура II на свою территорию.
      На всех этапах битвы инициатива находилась в руках персов, император Констанций же действовал в русле персидской стратегии, что позволило Шапуру II достичь поставленной цели, заключавшейся, вероятнее всего, не в захвате Сингары или разорении римских владений, а в причинении противнику как можно более серьезных военных потерь. При этом сообщаемая некоторыми латинскими и греческими авторами информация о пленении и убийстве римлянами сасанидского царевича, скорее всего, не соответствует действительности и является результатом либо заблуждения, либо сознательного искажения фактов.
      По вопросу о том, кто же победил в «ночном» сражении 344 г., источники содержат противоречивые (зачастую — полярно противоположные) сведения. Однако, как показывает более тщательное изучение источникового материала в сочетании с анализом результатов битвы под Сингарой с военно-теоретической точки зрения, победа оказалась на стороне персов.
      Литература
      1.  Источники
      Amm. Marc. — Ammianus Marcellinus. Römische Geschichte / Lateinisch und Deutsch und mit einem Kommentar versehen von W. Seyfarth. Bd. 1-4. Berlin, 1968-1971; Аммиан Mapцеллин. История /Пер. с лат. Ю. А. Кулаковского и А. И. Сонни. Вып. 1-3. Киев, 1906-1908.
      Aur. Vict. De Caes. — Sexti Aurelii Victoris De Caesaribus historia // Sexti Aurelii Victoris Historia Romana / Ex editione Th. Chr. Harlesii. Londini, 1829.
      Cass. Dio. — Dionis Cassii Cocceiani Historia romana / Cum annotationibus L. Dindorfii. Vol. 1-5. Lipsiae, 1863-1865.
      Cons. Const. — Consularia Constantinopolitana ad a. CCCXCV cum additamento Hydatii ad a. CCCCLXVIII: accedunt concularia chronici paschalis / Ed. Th. Mommsen// MGH (AA). Vol. IX. 1892. P. 196-248.
      Eutrop. —Eutropii Breviarium historiae romanae / Ed. F. Ruehl. Lipsiae, 1887; Евтропий. Краткая история от основания города / Пер. с лат. А. И. Донченко // Римские историки IV века. М., 1997. С. 5-76.
      Fest. — Festi Breviarium rerum gestarum populi romani / Ed. G. Freytag. Leipzig, 1886.
      Hier. Chron. —Die Chronik des Hieronymus / Ed. R. W. O. Helm. Berlin, 1956; Иероним Стридонский. Изложение хроники Евсевия Памфила // Творения блаженного Иеронима Стридонского. Ч. 5. Киев, 1880. С. 345М08.
      Horn. II. — Homer. The Iliad / With an English translation by A. T. Murray. London, 1828; F омер.
      Илиада / Пер. с древнегреч. Н. Енедича. СПб., 2001. lord. Get. —Iordanis De origine actibusque Getarum (Getica) /Rec. Th. Mommsen //MGH (AA). Vol. V/l. 1882. P. 53-138; Иордан. О происхождении и деяниях гетов. Getica / Пер. с лат. Е. Ч. Скржинской. М., 1960.
      Iul. Or. I — Julianus. Oration I. Panegyric in honour of the Emperor Constantius // The works of the Emperor Julian. Vol. 1 / Ed. by T. E. Page,M. A. and W. H. D. Rouse. Cambridge, 1913. P. 4-127.
      Jac. Edes. Chron. can. — The Chronological canons of James of Edessa // ZDMG. T. 53. 1899. S. 261-327.
      Liban. Or. LIX —Libanius. Oratio LIX //Libanii opera. Vol. IV / Rec. K. Foerster. Lipsiae, 1908. S. 201-296; Либаний. Хвалебное слово царям, в честь Констанция и Константа / Пер. с древнегреч. С. Шестакова//Речи Либания. T. I. Казань. С. 394-444.
      Liban. Or. XVIII — Libanius. Oratio XVIII // Libanii opera. Vol. II / Rec. R. Foerster. Lipsiae, 1904. S. 222-371; Либаний. Надгробная речь Юлиану / Пер. с древнегреч. С. Шестакова // Речи Либания. T. I. Казань. С. 308-394.
      Malal. Chron. — Ioannis Malalae Chronographia / Rec. I. Thum. Berolini, Novi Eboraci, 2000; The Chronicle of John Malalas / Transi, by E. Jeffreys, M. Jeffreys and R. Scott. Melbourne, 1986.
      Oros. — Pauli Orosii Historiarum adversus paganos libri VII / Rec. C. Zangemeister. Lipsiae, 1889; Павел Орозий. История против язычников / Пер. с лат. В. М. Тюленева. СПб., 2004.
      Petr. Patr. Fr. —Petri Patricii Fragmenta//FHG. Vol. 4. 1851. P. 181-191; Отрывки из истории патрикия и магистра Петра // Византийские историки Дексипп, Эвнапий, Олимпиодор, Малх, Петр Патриций, Менандр, Кандид, Ноннос и Феофан Византиец / Пер. с древне­греч. С. Дестуниса. СПб., 1860. С. 293-310.
      Proc. Bell. —Procopii De bellis libri I-VIII //Procopii Caesariensis Opera omnia. Vol. I—II / Rec. J. Нашу. Lipsiae, 1905.
      Ptol. — Claudii Ptolemaei Geographica. Vol. 1-3 / Ed. C. F. A. Nobbe. Lipsiae, 1843-1845. Socr. Schol. — Socratis Scholastici Ecclesiastica Historia with the Latin translation of Valesius / Ed. R. Hussey. T. I—III. Oxonii, 1853 ; Сократ Схоластик. Церковная история / Пер. с древнегреч. Санкт-Петербургской духовной академии. М., 1996.
      Theophan. — Theophanis Chronographia / Rec. C. de Boor. Lipsiae, 1883; Феофан. Летопись Византийца Феофана от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта / Пер. с древнегреч. В. И. Оболенского и Ф. А. Терновского. М., 1891.
      Zon. — Ioannis Zonarae Epitome Historiarum / Ed. L. Dindorfius. Vol. I-V. Lipsiae, 1868-1874.
      2. Исследования
      Адонц 1922: Адонц Н. Г. Фауст Византийский как историк // ХВ. Т. 6/3. С. 235-272.
      Геворгян 1953: История Армении Фавстоса Бузанда / Пер. с древнеарм. М. А. Геворгяна. Ереван (Памятники древнеармянской литературы. I).
      Дельбрюк 1994 : Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. 1. СПб.
      Дмитриев 2008: Дмитриев В. А. «Всадники в сверкающей броне». Военное дело сасанидского Ирана и история римско-персидских войн. СПб. (Militaria Antiqua. XII).
      Дмитриев 2010: Дмитриев В. А. К вопросу о месте «ночного» сражения под Сингарой // ВВУ. № 3. С. 87-90.
      Дмитриев 2011: Дмитриев В. А. Римская разведка в войнах с сасанидским Ираном (по данным Аммиана Марцеллина) // Иран и античный мир: политическое, культурное и экономическое взаимодействие двух цивилизаций. ТД международной научной конференции (Казань, 14-16 сентября 2011 г.). Казань. С. 105-106.
      Дмитриев 2012. Дмитриев В. А. «Ночное сражение» под Сингарой: к вопросу о хронологии военно-политических событий середины IV в. н. э. в Верхней Месопотамии // ПИФК. №3. С. 77-86.
      Дуров 2000. Дуров В. С. История римской литературы. СПб.
      Иностранцев 1909: Иностранцев К. А. Сасанидские этюды. СПб.
      Клаузевиц 1934: Клаузевиц К. О войне. М.
      Козлов 2003 : Козлов А. С. Еще раз об источниках восточно- и западно-римских консулярий // АДСВ. Вып. 38. С. 40-63.
      Колесников 1970: Колесников А. И. Иран в начале VII в. (источники, внутренняя и внешняя политика, вопросы административного деления). Л. (ПС. Вып. 22/85).
      Корсунский 1965: Корсунский А. Р. Вестготы и Римская империя в конце IV-начале V вв. // ВМЕУ. Серия IX. История. № 3. С. 87-95.
      Лебедев 1903: Лебедев А. П. Церковная историография в главных ее представителях с IV в. до XX в. СПб.
      Луконин 1969: Луконин В. Г. Завоевания Сасанидов на Востоке и проблема кушанской абсолютной хронологии // ВДИ. № 2. С. 20-44.
      Нефедкин 2010: НефедкинА. К. Древнеперсидская женщина на войне // SP. № 3. С. 137-144.
      Никоноров 2005: Никоноров В. П. К вопросу о парфянском наследии в сасанидском Иране: военное дело // Центральная Азия от Ахеменидов до Тимуридов: археология, история, этнология, культура. Материалы международной научной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения А. М. Беленицкого (Санкт-Петербург, 2-5 ноября 2004 года). СПб. С. 141-179.
      Соболевский 1962: Соболевский С. И. Историческая литература III-V вв. // История римской литературы. Т. 2. М. С. 420-437.
      Сукиасян 1963: СукиасянА. Г. Общественно-политический строй и право Армении в эпоху раннего феодализма (III—IX вв. н. э.). Ереван.
      Удальцова 1968: Удальцова 3. В. Мировоззрение Аммиана Марцеллина // ВВ. Т. 28. С. 38-58.
      Федорова 2001а: Федорова Е. Л. Бунты черни в «Деяниях» Аммиана Марцеллина// Личность — идея — текст в культуре средневековья и Возрождения. Иваново. С. 7-23.
      Федорова 2001 б : Федорова Е. Л. Личность и толпа как участники политических конфликтов у Аммиана Марцеллина // Социально-политические конфликты в древних обществах. Иваново. С. 87-99.
      Эзе 1983: Эзе Э. (ред.). Конный спорт. М.
      Юлин 2008: Юлин Б. В. Бородинская битва. М.
      Bagnall 1987 : Bagnall R. S. Consuls of the Later Roman Empire. Atlanta.
      Baldwin 1978: Baldwin B. Festus the Historian//Historia. Bd. 27. S. 197-217.
      Baldwin 1991a: Baldwin В. Eutropius//ODB. Vol. 2. P. 758.
      Baldwin 1991b: Baldwin В. Jerome //ODB. Vol. 2. P. 1033.
      Baldwin 1991c: Baldwin В. Libanios // ODB. Vol. 2. P. 1222.
      Baldwin 199 Id: Baldwin B. Sokrates //ODB. Vol. 3. P. 1923.
      Bams 1980: Barns T. D. Imperial chronology. A. D. 337-350 //Phoenix. Vol. 34. P. 160-166.
      Borries 1918: Borries E. Iulianus (Apostata) //RE. Bd. X/l. Sp. 26-91.
      Burgess 1999: Burgess R. W. Studies in Eusebian and post-Eusebian chronology. Stuttgart.
      Bury 1896: Bury J B. The date of the battle of Singara // BZ. Bd. 5. H. 2. S. 302-305.
      Chaumont 1986: Chaumont M L. Ammianus Marcellinus //Elr. Vol. 1. P. 977-979.
      CMH 1911 : The Cambridge Medieval History. Vol. 1. The Christian Roman Empire and the Foundation of the Teutonic kingdoms. Cambridge.
      Crump 1975: Crump G. A. Ammianus Marcellinus as a Military Historian. Wiesbaden (Historia: Einzelschriften. Ht. 27).
      Dindorfius 1868: Praefatio // Ioannis Zonarae Epitome Historiarum / Ed. L. Dindorfius. Vol. I. Lipsiae. P. IV-XXXIV.
      Dodgeon, Lieu 1994: The Roman Eastern Frontier and the Persian Wars (AD 226 — 363) A documentary history / Comp, and ed. by M. H. Dodgeon and S. N. C. Lieu. London; New York.
      Drijvers 1987: Drijvers H. J. W. Jakob von Edessa// Theologische Realenzyklopädie. Bd. 16. Berlin. S. 468-470.
      Ehester 1927: Eltester W. Sokrates Scholasticus//RE. Bd. ЗАЛ. Sp. 893-901.
      Fabbrini 1979: Fabbrini A Paolo Orosio — uno storico. Roma.
      Farrokh 2005: Farrokh K. Sassanian Elite Cavalry. Oxford; New York (Osprey Military Elite Series. 110).
      Foerster 1904: Libanii opera. Vol. 2 /Rec. R. Foerster. Lipsiae.
      Foerster 1908: Libanii opera. Vol. 4 / Rec. R. Foerster. Lipsiae.
      Foerster, Münscher 1925: Foerster R., Münscher K. Libanios //RE. Bd. XII/2. Sp. 2487-2488.
      Gibbon 1880: Gibbon E. The history of the decline and fall of the Roman Empire. Vol. 2. New York.
      Gimazane 1889: Gimazane J. Ammien Marcellin: sa vie et son œvre. Toulouse.
      Gregory 1991: Gregory T. E. Constantius II // ODB. Vol. 1. P. 524.
      Gregory, Cutler 1991: Gregory T. E., Cutler A. Julian// ODB. Vol. 2. P. 1079.
      Jones 1964: Jones A. H. Mi The Later Roman Empire 284-602: A Social, Economic and Administrative Survey. Vol. I. Oxford.
      Justi 1895: Justi A Iranisches Namenbuch. Marburg.
      Kazhdan 1991: Kazhdan A. Zonaras, John//ODB. Vol. 3. P. 2229.
      Kelly 1975: Kelly J. N. D. Jerome: his life, writings and controversies. London.
      Lane Fox 1997: Lane Fox R. J. The Itinerary of Alexander: Constantius to Julian// CQ. NS. Vol. 47/1. P. 239-252.
      Mosig-Walburg 1999: Mosig-Walburg K. Zur Schlacht bei Singara// Historia. Bd. XLVIII/3. S. 330-384.
      Mosig-Walburg 2000 : Mosig-Walburg K. Zu Spekulationen über den sasanidischen «Thronfolger Narsê» und seine Rolle in den sasanidisch-römischen Auseinandersetzungen im zweiten Viertel des 4. Jahrhunderts n. Chr. // IA. Vol. 35. P. 111-157.
      Papatheophanes 1986: Papatheophanes Mi The alleged death of Shapur IPs heir at the battle of Singara. A western reconsideration // AML Bd. 19. S. 249-262.
      Peeters 1931: Peeters P. L’Intervention politique de Constance II dans la Grande Arménie en 338 // Académie royale de Belgique. Bulletins de la Classe des lettres et des sciences morales et politiques. Bruxelles. Sér. 5. T. 17. P. 10M7.
      Penrose 2005: Penrose J. (ed.). Rome and Her Enemies. Oxford.
      Piganiol 1972: Piganiol A. L’Empire Chrétien (325-395). Paris.
      Portmann 1989: Portmann W. Die 59. Rede des Libanios und das Datum der Schlacht von Singa­ra//BZ. Bd. 82. S. 1-18.
      Rémondon 1964: Rémondon R. La Crise de L’Empire Romain de Marc-Aurèle à Anastase. Paris.
      Rohrbacher 2002: Rohrbacher D. The historians of Late Antiquity. London.
      Schippmann 1990: Schippmann K. Grtindzuge der Geschichte des Sasanidischen Reiches. Darmstadt.
      Seeck 1894: Seeck O. Ammianus (4) //RE. Bd. 1/2. Sp. 1845-1852.
      Seeck 1900: Seeck O. Constantius (4) //RE. Bd. IV/1. Sp. 1044-1094.
      Seeck 1914: Seeck O. Hydatius (2) //RE. 1914. Bd. IX/1. Sp. 40-43.
      Seeck 1920: Seeck O. Sapor (2) //RE. Bd. IA/2. Sp. 2334-2354.
      Seeck 1922: Seeck O. Geschichte des Untergangs der antiken Welt. Bd. 4. Stuttgart.
      Sievers 1868: Sievers R. Das Leben des Libanius. Berlin.
      Stein 1959: Stein E. Histoire du Bas-Empire I: De l’État Romain à l’État Byzantin (284-476). Paris.
      Sykes 1921: Sykes P. A history of Persia. Vol. 1. London.
      Thompson 1947: Thompson E. A. The historical work of Ammianus Marcellinus. Cambridge. Tillemont 1704: Tillemont L.-S.. Histoire des empereurs et des autres princes qui ont régné pendant les six premiers siècles de l’Eglise. Vol. 4. Paris.
      Vaux 1854: Vaux W. S W. Eleia // DGRG. Vol. I. P. 811.
      Vaux 1857: Vaux W. S W. Smgara//DGRG. Vol. IL P. 1006.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Свое название эта битва получила из-за времени суток, когда она завершилась.
      2. Все даты в данной статье — н. э.
      3. В этой связи авторы «Кембриджской средневековой истории» применительно к Сингарской битве отмечают даже, что она была «единственным сражением (первой половины IV в. —В. Д.) о котором мы располагаем сколько-нибудь детальной информацией» [СМН 1911: 57].
      4. Вопрос о времени создания Либанием своей речи важен с точки зрения датировки описываемой в ней Сингарской битвы. Существуют две обоснованные даты написания LIX речи Либания: конец 344 — начало 345 гг. и 2) конец 348 — начало 349 гг. Аргументация в пользу более ранней даты содержится в работе В. Портмана [Portmann 1989]; более позднюю дату обосновывают, в основном, исследователи XIX— начала XX в.: Р. Сивере [Sievers 1868: 52 (Anm. 8), 56], Р. Форстер [Foerster 1908: 201], О. Зеек [Seeck 1922: 93] и др.; о вариантах датировки LIX речи Либания см. также: Lane Fox 1997: 246]. Я склоняюсь к точке зрения В. Портмана как наиболее обоснованной.
      5. В рукописях император ошибочно назван Константом [Mosig-Walburg 1999: 351].
      6. Следует также отметить, что приведенные буквальные совпадения носят явно не случайный характер и вызваны, скорее всего, частичной зависимостью исторического произведения Орозия от «Бревиария» Феста.
      7. Эта часть настоящей работы представляет собой переработанный и уточненный вариант материала, опубликованного мною ранее [Дмитриев 2010].
      8. О том, насколько осторожно вели себя персы при выборе времени и места битвы, красноречиво сообщает известный среднеперсидский военный трактат «Аин-Намэ» [Иностранцев 1909: 46—49)]. См. также: Дмитриев 2008: 95-122.
      9. Борьба за обладание крепостями составляла основное содержание боевых действий римской и персидской армий в ходе римско-персидских войн ([Колесников 1970: 49; Дмитриев 2008: 123; Crump 1975: 89, 97, 101].
      10. К похожему выводу (правда, основываясь на несколько иных аргументах) приходит и К. Мосиг-Вальбург [Mosig-Walburg 1999: 361-374; 2000: 114].
      11. Подробнее о вариантах датировки Сингарской битвы см.: Tillemont 1704: 672; Bury 1896: 302-305; Stein 1959: 138; Portmann 1989: 2; Mosig-Walburg 1999: 330-384.
      12. Проблема, однако, как раз и заключается в том, что Аммиан ни слова не говорит о каких-либо хронологических ориентирах, указывающих на дату описанной Либанием, Юлианом и рядом других авторов «ночной» битвы; если бы это было так, то задача по датировке Сингарского сражения решалась бы, вероятно, значительно проще и точнее.
      13. Другие аргументы в пользу 344 г. см. также в работах: Mosig-Walburg 1999: 331-334; Portmann 1989: 10. На этом фоне вывод Т. Барнса о том, что Юлиан ошибся, говоря о «ночной» битве под Сингарой как произошедшей за шесть лет до восстания Магненция [Barns 1980: 163], представляется неубедительным.
      14. Юлиан начинает свой рассказ о Сингарской битве со слов: «Лето было все еще в самом разгаре» (Θέρος μέν γάρ ήν άκμάζον ετι) (lui. Or. I, 23B).
      15. Однако это вовсе не означает, что сведения трех упомянутых выше хроник о «ночной» битве при Сингаре, датируемой в них 348 г., абсолютно не соответствуют действительности. Представляется, что и Иероним, и автор «Хроники Идация», и Яков Эдесский, как это ни парадоксально, сообщают достоверную (прежде всего с хронологической точки зрения) информацию, косвенно подтверждаемую другими источниками. У нас есть все основания полагать, что в их произведениях говорится еще об одном (т. е. не о том, что описано Либанием и Юлианом) «ночном» сражении, произошедшем также под Сингарой, но не в 344, а в 348 г. Мысль о том, что окрестности Сингары дважды становились полем битвы между римлянами и персами в 340-х гг., и что именно этим обусловлены существующие в источниках расхождения в датировке и описании, казалось бы, одного и того же события, неоднократно высказывалась в историографии [см.: Barns 1980: 13; Portmann 1989: 14; Dodgeon, Lieu 1994: 386; Mosig-Walburg 1999: 377; и др.]. Однако специального изучения Сингарская битва 348 г., как и вопрос о хронологии военно-политических событий в Северной Месопотамии в 40-е гг. IV в., не получила. Всему комплексу указанных проблем посвящена моя недавняя статья [Дмитриев 2012].
      16. Подробнее о роли женщин в военном деле Древнего Ирана см.: Нефедкин 2010.
      17. Из слов Аммиана (Amm. Marc. XVIII. 9, 3—4) следует, что численность гарнизона Амиды во время осады 359 г. составляла не менее семи тысяч воинов (без учета гражданского населения, часть которого явно принимала участие в защите города от персов) [Дмитриев 2008: 134-135]. Таким образом, соотношение потерь обороняющихся и нападающих, по Аммиану, составило, приблизительно, 1:3, что абсолютно вписывается в нормы потерь живой силы в войнах доиндустриальной эпохи и указывает на в целом достоверный характер сведений Аммиана Марцеллина о современных ему военно-политических событиях.
      18. Вероятно, Аммиан Марцеллин ошибся, называя реку, через которую переправилась армия Шапура II в 359 г., Анзабой. Скорее всего, речь здесь должна идти о Тигре, поскольку Аммиан сообщает, что переправа через реку происходила вскоре после того, как персидская армия (продвигавшаяся, несомненно, в северном направлении), миновала Ниневию (окрестности совр. Мосула); таким образом, Большой Заб к этому времени находился уже далеко позади войска персов, и форсировать они должны были именно Тигр.
      19. К. Мосиг-Вальбург метко характеризует этот пассаж из панегирика Юлиана как «сцену в театральном стиле» [Mosig-Walburg 1999: 345].
      20. Здесь и далее время восхода и захода солнца в районе Сингары рассчитано с помощью программы «Sun or Moon Rise», размещенной на сайте Морской обсерватории США (USNO) [URL: usno.navy.mil/USNO/astronomical-applications/data-services/rs-one-year-world (дата обращения: 08.10.2010)].
      21. 5-7 часов утра— начало персидской атаки; 10-12 часов— начало римской контратаки; 15-17 часов — появление персов и римлян под стенами персидского лагеря.
      22. В позднеантичной литературе персы часто именуются парфянами либо мидянами (см., например: (Amm. Marc. XXV, 4, 13; XXIX, 1, 4; Eutrop. IX, 8, 2, 19, 1; Proc. Bell. I, 1, 17; и др.).
      23. Кардинальное значение изменений в римской военной и политической организации, произошедших вследствие Адрианопольской катастрофы, не раз отмечалась в историографии [см. например: Дельбрюк 1994: 232-233; Корсунский 1965: 95; Rémondon 1964: 191; Piganiol 1972: 363-364].
      24. Битва под Нарасарой неизвестна по другим источникам, как неизвестен и населенный пункт с таким названием. В связи с этим вопрос о том, где же она произошла, остается дискуссионным. В. Портман полагает, что название этого сражения у Феста связано не с каким-либо географическим объектом, а с тем, что в нем, по мысли автора «Бревиария», погиб Нарсе; в результате искаженного отражения Фестом этой информации имя Нарсе в измененном виде перекочевало в название битвы [Portmann 1989: 16). П. Питерс в топониме «Нарасара» видел искаженное наименование горной речки к западу от Сингары, известной под названием Нахр-Гиран [Peeters 1931: 44], однако, как было показано выше, описанная Либанием, Юлианом и другими авторами «ночная» Сингарская битва происходила не западнее, а восточнее Сингары. Видимо, с целью «примирения» противоречивых данных, содержащихся в источниках, М. Папафеофанес выдвинул версию, согласно которой битва при Нарасаре, в которой, по Фесту, погиб Нарсе, была первой фазой рассматриваемого нами «ночного» сражения [Papatheophanes 1986: 253], однако в свете работ К. Мосиг-Вальбург это предположение выглядит необоснованным [Mosig-Walburg 1999: 368; 2000: 142].
      25. Упоминание Феста о том, что в одной из битв римлян с персами погиб Нарсе (причем автор не указывает прямо, что это был сын Шапура II), в сочетании с данными Либания и Юлиана является единственным и, как кажется, весьма зыбким основанием для того, чтобы предполагать наличие у Шапура Великого сына с таким именем, как это делает, например, Ф. Юсти [Justi 1895: 222].
      26. Существуют также более поздние датировки упоминаемой в «Хронографии» кампании, в ходе которой, по словам Феофана, была взята Амида и погиб царевич Нарсе, — 335 г. [Portmann 1989: 16) и 336 г. [Dodgeon, Lieu 1994: 135]. Однако, как справедливо отмечает В. Портман, и в этом случае трудно предположить, что у Шапура II уже имелся наследник, способный командовать армией [Portmann 1989: 16].
      27. О существующих в историографии точках зрения см.: Mosig-Walburg 1999: 376-377; 2000.
      28. Это вполне вероятно, поскольку оба панегириста — и Либаний, и Юлиан — являлись скрытыми идейными и политическими противниками Констанция II, и лесть в его адрес могла снять с них возможные подозрения в нелояльности императору. К. Мосиг-Вальбург, констатируя невозможность однозначного ответа на вопрос о гибели под Сингарой сын Шапура II, также же склоняется к мысли о том, что известия о пленении и убийстве римлянами Нарсе, содержащиеся в сочинениях Либания, Юлиана и Феста, являются фальсификацией [Mosig-Walburg 2000: 149-152]. Нельзя также исключать, что выдуманный сюжет с «пленением» и «гибелью» персидского царевича был включен Либанием и Юлианом в свои панегирики, в том числе, и в качестве своеобразной реминисценции, навеянной событиями конца III в., а именно — упомянутым выше пленением Галерием в 297 г. семьи персидского царя, носившего имя Нарсе. Таким образом, возможно, наши панегиристы хотели намекнуть, что Констанций II своей доблестью не уступает самому Галерию — соправителю императора Диоклетиана и прославленному победителю персов.
      29. Имеются в виду потери живой силы и материальных ресурсов.
      30. Под моральными потерями Клаузевиц понимает «утрату порядка, мужества, доверия, сплоченности и внутренней связи» [Клаузевиц 1934: 160].
      31. Подобная ситуация характерна и для многих других (если не всех) сражений, причем не только эпохи древности. В связи с этим К. Клаузевиц отмечал, что «донесения обеих сторон о размере потерь убитыми и ранеными никогда не бывают точны, редко — правдивы, а в большинстве случаев переполнены умышленными извращениями... Для суждения о потерях моральных сил нет какого-либо удовлетворительного мерила» [Клаузевиц 1934: 164].
      32. Однако даже Либаний и Юлиан, несмотря на все применяемые ими хитроумные риторические ходы и уловки, призванные доказать поражение персов в битве под Сингарой, фактически соглашаются с тем, что римляне, как минимум, не смогли одержать окончательную победу. Это видно из слов Либания о том, что воинам Констанция «требовался только еще более блистательный день, если бы это было возможно (курсив мой. — В. Д.), для завершения своих подвигов» (Liban. Or. LIX, 112), и фразы Юлиана, согласно которой римляне «дали противнику возможность спасти себя от поражения» (lui. Or. I, 24С). Кроме того, сама по себе необходимость обоснования факта победы римлян говорит, как минимум, о нерешительности исхода битвы как для самих авторов панегириков, так и для их адресатов.
      33. В приведенных цитатах курсивом выделены слова, наиболее ярко показывающие оценку итогов битвы тем или иным автором.
    • "Примитивная война".
      Автор: hoplit
      Небольшая подборка литературы по "примитивному" военному делу.
       
      - Multidisciplinary Approaches to the Study of Stone Age Weaponry. Edited by Eric Delson, Eric J. Sargis.
      - Л. Б. Вишняцкий. Вооруженное насилие в палеолите.
      - J. Christensen. Warfare in the European Neolithic.
      - DETLEF GRONENBORN. CLIMATE CHANGE AND SOCIO-POLITICAL CRISES: SOME CASES FROM NEOLITHIC CENTRAL EUROPE.
      - William A. Parkinson and Paul R. Duffy. Fortifications and Enclosures in European Prehistory: A Cross-Cultural Perspective.
      - Clare, L., Rohling, E.J., Weninger, B. and Hilpert, J. Warfare in Late Neolithic\Early Chalcolithic Pisidia, southwestern Turkey. Climate induced social unrest in the late 7th millennium calBC.
      - ПЕРШИЦ А. И., СЕМЕНОВ Ю. И., ШНИРЕЛЬМАН В. А. Война и мир в ранней истории человечества.
      - Алексеев А.Н., Жирков Э.К., Степанов А.Д., Шараборин А.К., Алексеева Л.Л. Погребение ымыяхтахского воина в местности Кёрдюген.
      -  José María Gómez, Miguel Verdú, Adela González-Megías & Marcos Méndez. The phylogenetic roots of human lethal violence //  Nature 538, 233–237
       
       
      - Иванчик А.И. Воины-псы. Мужские союзы и скифские вторжения в Переднюю Азию.
      - Α.Κ. Нефёдкин. ТАКТИКА СЛАВЯН В VI в. (ПО СВИДЕТЕЛЬСТВАМ РАННЕВИЗАНТИЙСКИХ АВТОРОВ).
      - Цыбикдоржиев Д.В. Мужской союз, дружина и гвардия у монголов: преемственность и
      конфликты.
      - Вдовченков E.B. Происхождение дружины и мужские союзы: сравнительно-исторический анализ и проблемы политогенеза в древних обществах.
       
       
      - Зуев А.С. О БОЕВОЙ ТАКТИКЕ И ВОЕННОМ МЕНТАЛИТЕТЕ КОРЯКОВ, ЧУКЧЕЙ И ЭСКИМОСОВ.
      - Зуев А.С. Диалог культур на поле боя (о военном менталитете народов северо-востока Сибири в XVII–XVIII вв.).
      - О. А. Митько. ЛЮДИ И ОРУЖИЕ (воинская культура русских первопроходцев и коренного населения Сибири в эпоху позднего средневековья).
      - К. Г. Карачаров, Д. И. Ражев. ОБЫЧАЙ СКАЛЬПИРОВАНИЯ НА СЕВЕРЕ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ В СРЕДНИЕ ВЕКА.
      - Нефёдкин А. К. Военное дело чукчей (середина XVII—начало XX в.).
      - Зуев А.С. Русско-аборигенные отношения на крайнем Северо-Востоке Сибири во второй половине  XVII – первой четверти  XVIII  вв.
      - Антропова В.В. Вопросы военной организации и военного дела у народов крайнего Северо-Востока Сибири.
      - Головнев А.В. Говорящие культуры. Традиции самодийцев и угров.
      - Laufer В. Chinese Clay Figures. Pt. I. Prolegomena on the History of Defensive Armor // Field Museum of Natural History Publication 177. Anthropological Series. Vol. 13. Chicago. 1914. № 2. P. 73-315.
      - Защитное вооружение тунгусов в XVII – XVIII вв. [Tungus' armour] // Воинские традиции в археологическом контексте: от позднего латена до позднего средневековья / Составитель И. Г. Бурцев. Тула: Государственный военно-исторический и природный музей-заповедник «Куликово поле», 2014. С. 221-225.
       
      - N. W. Simmonds. Archery in South East Asia &the Pacific.
      - Inez de Beauclair. Fightings and Weapons of the Yami of Botel Tobago.
      - Adria Holmes Katz. Corselets of Fiber: Robert Louis Stevenson's Gilbertese Armor.
      - Laura Lee Junker. WARRIOR BURIALS AND THE NATURE OF WARFARE IN PREHISPANIC PHILIPPINE CHIEFDOMS.
      - Andrew  P.  Vayda. WAR  IN ECOLOGICAL PERSPECTIVE PERSISTENCE,  CHANGE,  AND  ADAPTIVE PROCESSES IN  THREE  OCEANIAN  SOCIETIES.
      - D. U. Urlich. THE INTRODUCTION AND DIFFUSION OF FIREARMS IN NEW ZEALAND 1800-1840.
      - Alphonse Riesenfeld. Rattan Cuirasses and Gourd Penis-Cases in New Guinea.
      - W. Lloyd Warner. Murngin Warfare.
      - E. W. Gudger. Helmets from Skins of the Porcupine-Fish.
      - K. R. HOWE. Firearms and Indigenous Warfare: a Case Study.
      - Paul  D'Arcy. FIREARMS  ON  MALAITA  - 1870-1900. 
      - William Churchill. Club Types of Nuclear Polynesia.
      - Henry Reynolds. Forgotten war. 
      - Henry Reynolds. THE OTHER SIDE OF THE FRONTIER. Aboriginal Resistance to the European Invasion of Australia.
      -  Ronald M. Berndt. Warfare in the New Guinea Highlands.
      - Pamela J. Stewart and Andrew Strathern. Feasting on My Enemy: Images of Violence and Change in the New Guinea Highlands.
      - Thomas M. Kiefer. Modes of Social Action in Armed Combat: Affect, Tradition and Reason in Tausug Private Warfare // Man New Series, Vol. 5, No. 4 (Dec., 1970), pp. 586-596
      - Thomas M. Kiefer. Reciprocity and Revenge in the Philippines: Some Preliminary Remarks about the Tausug of Jolo // Philippine Sociological Review. Vol. 16, No. 3/4 (JULY-OCTOBER, 1968), pp. 124-131
      - Thomas M. Kiefer. Parrang Sabbil: Ritual suicide among the Tausug of Jolo // Bijdragen tot de Taal-, Land- en Volkenkunde. Deel 129, 1ste Afl., ANTHROPOLOGICA XV (1973), pp. 108-123
      - Thomas M. Kiefer. Institutionalized Friendship and Warfare among the Tausug of Jolo // Ethnology. Vol. 7, No. 3 (Jul., 1968), pp. 225-244
      - Thomas M. Kiefer. Power, Politics and Guns in Jolo: The Influence of Modern Weapons on Tao-Sug Legal and Economic Institutions // Philippine Sociological Review. Vol. 15, No. 1/2, Proceedings of the Fifth Visayas-Mindanao Convention: Philippine Sociological Society May 1-2, 1967 (JANUARY-APRIL, 1967), pp. 21-29
      - Armando L. Tan. Shame, Reciprocity and Revenge: Some Reflections on the Ideological Basis of Tausug Conflict // Philippine Quarterly of Culture and Society. Vol. 9, No. 4 (December 1981), pp. 294-300.
      - Karl G. Heider, Robert Gardner. Gardens of War: Life and Death in the New Guinea Stone Age. 1968.
       
       
      - Keith F. Otterbein. Higi Armed Combat.
      - Keith F. Otterbein. THE EVOLUTION OF ZULU WARFARE.
       
      - Elizabeth Arkush and Charles Stanish. Interpreting Conflict in the Ancient Andes: Implications for the Archaeology of Warfare.
      - Elizabeth Arkush. War, Chronology, and Causality in the Titicaca Basin.
      - R.B. Ferguson. Blood of the Leviathan: Western Contact and Warfare in Amazonia.
      - J. Lizot. Population, Resources and Warfare Among the Yanomami.
      - Bruce Albert. On Yanomami Warfare: Rejoinder.
      - R. Brian Ferguson. Game Wars? Ecology and Conflict in Amazonia. 
      - R. Brian Ferguson. Ecological Consequences of Amazonian Warfare.
      - Marvin Harris. Animal Capture and Yanomamo Warfare: Retrospect and New Evidence.
       
       
      - Lydia T. Black. Warriors of Kodiak: Military Traditions of Kodiak Islanders.
      - Herbert D. G. Maschner and Katherine L. Reedy-Maschner. Raid, Retreat, Defend (Repeat): The Archaeology and Ethnohistory of Warfare on the North Pacific Rim.
      - Bruce Graham Trigger. Trade and Tribal Warfare on the St. Lawrence in the Sixteenth Century.
      - T. M. Hamilton. The Eskimo Bow and the Asiatic Composite.
      - Owen K. Mason. The Contest between the Ipiutak, Old Bering Sea, and Birnirk Polities and
      the Origin of Whaling during the First Millennium A.D. along Bering Strait.
      - Caroline Funk. The Bow and Arrow War Days on the Yukon-Kuskokwim Delta of Alaska.
      - HERBERT MASCHNER AND OWEN K. MASON. The Bow and Arrow in Northern North America. 
      - NATHAN S. LOWREY. AN ETHNOARCHAEOLOGICAL INQUIRY INTO THE FUNCTIONAL RELATIONSHIP BETWEEN PROJECTILE POINT AND ARMOR TECHNOLOGIES OF THE NORTHWEST COAST.
      - F. A. Golder. Primitive Warfare among the Natives of Western Alaska. 
      - Donald Mitchell. Predatory Warfare, Social Status, and the North Pacific Slave Trade. 
      - H. Kory Cooper and Gabriel J. Bowen. Metal Armor from St. Lawrence Island. 
      - Katherine L. Reedy-Maschner and Herbert D. G. Maschner. Marauding Middlemen: Western Expansion and Violent Conflict in the Subarctic.
      - Madonna L. Moss and Jon M. Erlandson. Forts, Refuge Rocks, and Defensive Sites: The Antiquity of Warfare along the North Pacific Coast of North America.
      - Owen K. Mason. Flight from the Bering Strait: Did Siberian Punuk/Thule Military Cadres Conquer Northwest Alaska?
      - Joan B. Townsend. Firearms against Native Arms: A Study in Comparative Efficiencies with an Alaskan Example. 
      - Jerry Melbye and Scott I. Fairgrieve. A Massacre and Possible Cannibalism in the Canadian Arctic: New Evidence from the Saunaktuk Site (NgTn-1).
       
       
      - ФРЭНК СЕКОЙ. ВОЕННЫЕ НАВЫКИ ИНДЕЙЦЕВ ВЕЛИКИХ РАВНИН.
      - Hoig, Stan. Tribal Wars of the Southern Plains.
      - D. E. Worcester. Spanish Horses among the Plains Tribes.
      - DANIEL J. GELO AND LAWRENCE T. JONES III. Photographic Evidence for Southern
      Plains Armor.
      - Heinz W. Pyszczyk. Historic Period Metal Projectile Points and Arrows, Alberta, Canada: A Theory for Aboriginal Arrow Design on the Great Plains.
      - Waldo R. Wedel. CHAIN MAIL IN PLAINS ARCHEOLOGY.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored Horses in Northwestern Plains Rock Art.
      - James D. Keyser, Mavis Greer and John Greer. Arminto Petroglyphs: Rock Art Damage Assessment and Management Considerations in Central Wyoming.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored
 Horses 
in 
the 
Musselshell
 Rock 
Art
 of Central
 Montana.
      - Thomas Frank Schilz and Donald E. Worcester. The Spread of Firearms among the Indian Tribes on the Northern Frontier of New Spain.
      - Стукалин Ю. Военное дело индейцев Дикого Запада. Энциклопедия.
      - James D. Keyser and Michael A. Klassen. Plains Indian rock art.
       
      - D. Bruce Dickson. The Yanomamo of the Mississippi Valley? Some Reflections on Larson (1972), Gibson (1974), and Mississippian Period Warfare in the Southeastern United States.
      - Steve A. Tomka. THE ADOPTION OF THE BOW AND ARROW: A MODEL BASED ON EXPERIMENTAL
      PERFORMANCE CHARACTERISTICS.
      - Wayne  William  Van  Horne. The  Warclub: Weapon  and  symbol  in  Southeastern  Indian  Societies.
      - W.  KARL  HUTCHINGS s  LORENZ  W.  BRUCHER. Spearthrower performance: ethnographic
      and  experimental research.
      - DOUGLAS J. KENNETT, PATRICIA M. LAMBERT, JOHN R. JOHNSON, AND BRENDAN J. CULLETON. Sociopolitical Effects of Bow and Arrow Technology in Prehistoric Coastal California.
      - The Ethics of Anthropology and Amerindian Research Reporting on Environmental Degradation
      and Warfare. Editors Richard J. Chacon, Rubén G. Mendoza.
      - Walter Hough. Primitive American Armor. 
      - George R. Milner. Nineteenth-Century Arrow Wounds and Perceptions of Prehistoric Warfare.
      - Patricia M. Lambert. The Archaeology of War: A North American Perspective.
      - David E. Jonesэ Native North American Armor, Shields, and Fortifications.
      - Laubin, Reginald. Laubin, Gladys. American Indian Archery.
      - Karl T. Steinen. AMBUSHES, RAIDS, AND PALISADES: MISSISSIPPIAN WARFARE IN THE INTERIOR SOUTHEAST.
      - Jon L. Gibson. Aboriginal Warfare in the Protohistoric Southeast: An Alternative Perspective. 
      - Barbara A. Purdy. Weapons, Strategies, and Tactics of the Europeans and the Indians in Sixteenth- and Seventeenth-Century Florida.
      - Charles Hudson. A Spanish-Coosa Alliance in Sixteenth-Century North Georgia.
      - Keith F. Otterbein. Why the Iroquois Won: An Analysis of Iroquois Military Tactics.
      - George R. Milner. Warfare in Prehistoric and Early Historic Eastern North America.
      - Daniel K. Richter. War and Culture: The Iroquois Experience. 
      - Jeffrey P. Blick. The Iroquois practice of genocidal warfare (1534‐1787).
      - Michael S. Nassaney and Kendra Pyle. The Adoption of the Bow and Arrow in Eastern North America: A View from Central Arkansas.
      - J. Ned Woodall. MISSISSIPPIAN EXPANSION ON THE EASTERN FRONTIER: ONE STRATEGY IN THE NORTH CAROLINA PIEDMONT.
      - Roger Carpenter. Making War More Lethal: Iroquois vs. Huron in the Great Lakes Region, 1609 to 1650.
      - Craig S. Keener. An Ethnohistorical Analysis of Iroquois Assault Tactics Used against Fortified Settlements of the Northeast in the Seventeenth Century.
      - Leroy V. Eid. A Kind of : Running Fight: Indian Battlefield Tactics in the Late Eighteenth Century.
      - Keith F. Otterbein. Huron vs. Iroquois: A Case Study in Inter-Tribal Warfare.
      - William J. Hunt, Jr. Ethnicity and Firearms in the Upper Missouri Bison-Robe Trade: An Examination of Weapon Preference and Utilization at Fort Union Trading Post N.H.S., North Dakota.
      - Patrick M. Malone. Changing Military Technology Among the Indians of Southern New England, 1600-1677.
      - David H. Dye. War Paths, Peace Paths An Archaeology of Cooperation and Conflict in Native Eastern North America.
      - Wayne Van Horne. Warfare in Mississippian Chiefdoms.
      - Wayne E. Lee. The Military Revolution of Native North America: Firearms, Forts, and Polities // Empires and indigenes: intercultural alliance, imperial expansion, and warfare in the early modern world. Edited by Wayne E. Lee. 2011
      - Steven LeBlanc. Prehistoric Warfare in the American Southwest. 1999.
       
       
      - A. Gat. War in Human Civilization.
      - Keith F. Otterbein. Killing of Captured Enemies: A Cross‐cultural Study.
      - Azar Gat. The Causes and Origins of "Primitive Warfare": Reply to Ferguson.
      - Azar Gat. The Pattern of Fighting in Simple, Small-Scale, Prestate Societies.
      - Lawrence H. Keeley. War Before Civilization: the Myth of the Peaceful Savage.
      - Keith F. Otterbein. Warfare and Its Relationship to the Origins of Agriculture.
      - Jonathan Haas. Warfare and the Evolution of Culture.
      - М. Дэйви. Эволюция войн.
      - War in the Tribal Zone Expanding States and Indigenous Warfare Edited by R. Brian Ferguson and Neil L. Whitehead.
      - I. J. N. Thorpe. Anthropology, Archaeology, and the Origin of Warfare.
      - Антропология насилия. Новосибирск. 2010.
      - Jean Guilaine and Jean Zammit. The origins of war : violence in prehistory. 2005. Французское издание было в 2001 году - le Sentier de la Guerre: Visages de la violence préhistorique.

    • Kwan-Wai So. Japanese Piracy in Ming China During the 16th Century.
      Автор: hoplit
      Kwan-wai So. Japanese piracy in Ming China during the 16th century. Michigan State University Press, 1975. 251 p. ISBN: 0870131796. 
    • Kwan-Wai So. Japanese Piracy in Ming China During the 16th Century.
      Автор: hoplit
      Просмотреть файл Kwan-Wai So. Japanese Piracy in Ming China During the 16th Century.
      Kwan-wai So. Japanese piracy in Ming China during the 16th century. Michigan State University Press, 1975. 251 p. ISBN: 0870131796. 
      Автор hoplit Добавлен 12.01.2018 Категория Китай