1 197 сообщений в этой теме

Занятно, оказывается, что пассаж из Tamon'in Nikki, особенно его конец, где почти все каной, современный японец прочитать не может. :o

Цитата

堺浦へ近日伊勢ヨリ大船調付了、人數五千程ノル、横へ七間、竪へ十二三間モ在之、鐵ノ船也、テツハウトヲラヌ用意、事々敷儀也、大坂へ取ヨリ、通路トムヘキ用ト云々

Выделил самую замороченную часть. Вроде бы на современном японском получается примерно такое

Цитата

横ヘ七間、竪(たて)ヘ十二三間モ存之(コレアリ)、鉄ノ船也。テツホウ(鉄砲)トヲラヌ(通らぬ)用意、事々敷也

Получается примерно так - "тэппо могут внезапно открыть огонь". Есть размерения - "7 кэн ширины, 12/13 кэн длины". С "5000 человек" накладка - в туче каны я не могу понять, имеется ввиду "на одном" или "на нескольких" "больших кораблях"(大船調).

Несет ли название "железный корабль"(鉄ノ船也) какой-то особый смысл - не знаю. Возможно, что автор (сам корабли не наблюдавший) думал, что тэккосэн покрыт железом. Но европейцы-очевидцы про железо молчат. Возможно "железный корабль" просто другое название для "укрепленного корабля" (корабль-крепость?) (囲舟)? Или там какая-то отсылка к "крепкий, прочный", к примеру? На китайском у иероглифа такое значение есть, а в японском 16-го века?

Из "Зохо моногатари".

Цитата

As we all saw, while passing the coast yesterday, a ship of seventy or eighty oars, though we don’t know where it is from, was trying to fight against a middle-sized boat that was getting close to them, they were moving back and forth from the starboard to the larboard. They did not have enough ballast and they had too many people on board and had miscalculated the capacity. The ship keeled over and did not recover so everybody ended up dying a dog’s death. They were those samurai from the eastern provinces and did not know much about how to sail, so they all died for nothing. If it were the western samurai, they would balance the ship by dividing the troops into groups on both sides, so while those on one side were taking a nap, those on the other side would fight in defence, thus keeping the boat in balance. So those from the east, while knowing well how to ride a horse, do not know how to sail a boat, it is like an angler fish climbing up a tree. That is why I say you should not slander the Kamigata people so much.

Это к вопросу о бодрых привязках "большой - значит атакэбунэ, 100 весел и более, надстройка-ягура и так далее". Судно на 70-80 весел в тексте, как кажется, не относится к классу "среднего размера". "Большой корабль"? Нет упоминаний про надстройку-ягуру.

Есть еще короткое упоминание кораблей из "Муса моногатари", "Рассказы самураев" (1654).

Цитата

[The lord of] Komatsu Castle sent out two troops in different directions, 140 muskets in the direction of Asai and ships with 70 or 80 muskets stationed on an inlet.

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах


34 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

Почему-то генерал Ци был несогласен с этим. С чего бы?

То есть держать строй и действовать оружием в нем китайских солдат не учили? В японских БИ есть разделы "для строя". Только они - самый начальный уровень и сейчас востребованы менее всего. Где собрать хотя бы пару сотен человек для отработки работы копьем в строю?

37 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

В том тексте несуразностей и глупостей - чуть выше крыши. Рубить доспехи мечом пускай автор сам пробует.

Где автор советует рубить доспехи мечом? У Вас там уже какой-то свой, отдельный текст?

44 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

А насчет заточки - у японцев это "пуКнт".

Угу. "Тут смеяться". Не смешно.

40 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

Практики в нем нет.

Основания? Если опять будет википедия и ИМХО - от дальнейших комментариев я воздержусь.

41 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

Мотивация довольно прозрачная - на ней строится 100500 подобных произведений. Это попытка "сохранить" утраченное в годы мира военное искусство. При этом в ход идут воспоминания стариков, теоретические положения трактатов других авторов, авторские размышления и т.п.

Применимо почти ко всем военным трактатам. Откуда следует "недостоверность"? Почему "трактаты других авторов" сразу "теоретические"? На какой базе написано "Зохо моногатари"? 

48 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

Две пули сразу - смысла мало.

Две пули там прямо упомянуты.

48 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

Главное - технологическая база для изготовления орудий. В Синьцзяне или Афганистане с дорогами не лучше. А стены пушки вообще не берут. И ничего - как только лить научились, сразу завели себе артиллерию. И даже на конной тяге.

"200 момме" - это полуторафунтовка. То есть стволы в рамках "замбурек" японцы делали. В остальном - материала у меня нет, поэтому обсуждать ничего не могу.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
1 час назад, hoplit сказал:

То есть держать строй и действовать оружием в нем китайских солдат не учили? В японских БИ есть разделы "для строя". Только они - самый начальный уровень и сейчас востребованы менее всего. Где собрать хотя бы пару сотен человек для отработки работы копьем в строю?

Боевые искусства - это отнюдь не действия в строю. Японские "разделы для строя" - очень позднее явление. С реалиями соотносится ли - не знаю. Это, скорее, приаттаченный к боевым искусствам солдатский минимум для практического применения. 

Солдатский минимум - это действительно 10 приемов владения оружием и все. Остальное - опыт и темперамент воина.

1 час назад, hoplit сказал:

Где автор советует рубить доспехи мечом? У Вас там уже какой-то свой, отдельный текст?

Перечитайте. Точно параллельный текст!

Цитата

Never try to hit the front of the helmet with your weapon; if it is poor in quality, then it will have the edge nicked and it will not function anymore.

Только в бою если вообще сможешь применить меч - и то хорошо. Куда попал - туда попал. А зазубрина на лезвии - это фигня по сравнению с мировой революцией возможностью выжить.

1 час назад, hoplit сказал:

  - Угу. "Тут смеяться". Не смешно.

Посчитайте, сколько японских мечей вы видели в жизни. Обратите внимание на их содержание.

1 час назад, hoplit сказал:

Основания? Если опять будет википедия и ИМХО - от дальнейших комментариев я воздержусь.

Мне давно пора воздержаться от комментариев на тему "глубокомысленной практичности" "Дзохё моногатари". Ибо оно написано в разгар войн, опытным полководцем, его положения активно применялись на практике...

Я смотрю, понимания доказательства от противного не существует? Тогда это реально ИМХО- "вижу текст и не знаю, что с ним делать, и мнение высказать не могу, ибо воистину!".

1 час назад, hoplit сказал:

Применимо почти ко всем военным трактатам. Откуда следует "недостоверность"? Почему "трактаты других авторов" сразу "теоретические"? На какой базе написано "Зохо моногатари"? 

То, что 99% трактатов на военную тематику - сплошные умозрения, трудно не согласиться. Почему именно "Дзохё моногатари" попадает в 1% более или менее реалистичных?

Военно-теоретическая традиция стран ДВ весьма слаба - реалистичных вещей там было очень мало. Наверное, можно помянуть "Шоу чэн лу" Чэнь Гуя, отдельные положения трактатов Ци Цзигуана, несколько трактатов XIX в. о создании боеспособной милиции на базе сельского населения.

Трактаты по техникам боя тем или иным видом оружия тут обсуждать смысла нет - они несколько об ином.

1 час назад, hoplit сказал:

Две пули там прямо упомянуты.

Можно провести параллель с вязаной картечью, но реально - смысл почти нулевой.

Навесить побольше пороха - это реально дает выигрыш.

1 час назад, hoplit сказал:

"200 момме" - это полуторафунтовка. То есть стволы в рамках "замбурек" японцы делали. В остальном - материала у меня нет, поэтому обсуждать ничего не могу.

Калибр крайне мал + вопрос в том, что может и кованым такой ствол быть.

Факт отсутствия дорог и специфики фортификации мало о чем говорит - в конце XIX в. японцы стали активно применять горные пушки на дальневосточном ТВД. Но для этого пришлось приобрести технологии. 

 

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
В 16.06.2016в20:51, Чжан Гэда сказал:

Боевые искусства - это отнюдь не действия в строю. Японские "разделы для строя" - очень позднее явление.

Уже не так. Позднее явление - это как раз "вымывание" "раздела для строя". 

В 16.06.2016в20:51, Чжан Гэда сказал:

Перечитайте. Точно параллельный текст!

Перечитал.

Цитата

When you have used up everything in your satchel, draw the cleaning rod from the waist, replace it with the musket and hen draw your sword, cutting the enemy by aiming at his hand or leg. If you hit the front of the enemy helmet rashly, a blunt sword will bend into a shape like that of the handle of a pot.

...

After that, draw anything you like, such as your sword or your Wakizashi short sword, and try to cut the hand or leg of the enemy. Never try to hit the front of the helmet with your weapon; if it is poor in quality, then it will have the edge nicked and it will not function anymore.

...

Because of the above, you will have to handle your Wakizashi short sword with one hand, but you cannot cut through armour with one hand and also the blade will break

...

Thinking I might be struck in turn if I attacked him from the left side, I came at him from his right side, taking a grip of the spear shaft and aiming at the edge on the crupper; I did this judging where it was best to strike, where it would not hit the horse’s bones.

Точно какой-то другой текст. 

В 16.06.2016в20:51, Чжан Гэда сказал:

Только в бою если вообще сможешь применить меч - и то хорошо.

Поэтому на первом же ударе нужно его сломать, после чего героически помереть.

В 16.06.2016в20:51, Чжан Гэда сказал:

Я смотрю, понимания доказательства от противного не существует? Тогда это реально ИМХО- "вижу текст и не знаю, что с ним делать, и мнение высказать не могу, ибо воистину!".

"Сферические в вакууме" проблемы с японскими источниками я себе представляю не хуже Вас. Других не будет. Поэтому научный комментарий, более полный, чем в предисловии переводчика - вызовет интерес. Десятое повторение сентенции "трактат мирного времени" - нет, как будто этого во введении не написано. "Между Александром и "Анабасисом Александра" полтысячи лет". Да, полтысячи. Какие из этого следуют поправки к тексту?

В 16.06.2016в20:51, Чжан Гэда сказал:

Почему именно "Дзохё моногатари" попадает в 1% более или менее реалистичных?

Он попадает в 2 переведенных на английский японских трактата, которые использовались для подготовки войск внутри соответствующих кланов. При этом "Зохо моногатари" прост и не содержит "нумерологии". Там негде разгуляться фантазии. Нет ни хитрых построений, ни чудо-оружия. Там где мог проверить - проверил в меру своих возможностей. Хотя оснований для автоматического переноса описанных там ситуаций на Японию Сэнгоку нет.

В 16.06.2016в20:51, Чжан Гэда сказал:

Можно провести параллель с вязаной картечью, но реально - смысл почти нулевой.

Это не вопрос наших оценок. Это вопрос "делалось или нет".

Цитата

Abercromby was recalled and command passed to Amherst in September 1758. Although Amherst formed light infantry and took measures to adapt his regulars to irregular warfare he appears to have taken no steps to alter the drill that the regulars would use against the French regulars they would meet at Louisbourg, other than to order that they should load their muskets with two balls

...

One battalion, the Louisbourg Grenadiers, are recorded to have waited until the range was less than twenty yards. Wolfe had ordered that the muskets should be loaded with two balls

...

The French attack was met at a range of less than forty yards with the fire of approximately 1700 muskets, each loaded with two balls and wielded by soldiers who were arguably better shots than any British soldiers before.

И 

Цитата

If your opponent, against all probability, should stand firm and allow you to come very near him without firing himself, then you give the first volley, and take good care that your men always load two bullets to a round. I have owed, more than once, success to the use of the two bullets. In the heat of action I might forget to order it, but you will think of it; I attach great importance to this. With that cool determination, and with this fire of two bullets to the round, you will seldom have to fire a second volley, whether in attacking a position or in repelling a body of troops charging you.

...

This example has also for its object to make you appreciate the true principles of fighting when defending a position, viz., always to attack, yourself, at the last decisive moment; but here, as much as when you are attacking, there is another extremely effective means to determine the victory, and that is, to avoid, as much as ever possible, parallel fighting, which equalises advantages in a certain manner, and cannot be decided in our favour except by moral superiority, and our better-fed fire of two bullets to each round

"The following lines are translated from the instructions which the then Colonel Bugeaud, of the 56th French regiment, wrote down for his officers". 

В "Синте-ко ки" тоже упоминаются две пули. Эффективно ли это? У англичан в Квебеке и будущего маршала Бюжо выбор был - в Европе знали картечь для мушкетов, американцы вскоре будут широко использовать "buck and ball". 

В 16.06.2016в20:51, Чжан Гэда сказал:

Калибр крайне мал + вопрос в том, что может и кованым такой ствол быть.

Скорее всего ствол был кованый. С дорогами как раз проблема - их в 16 веке в Японии фактически нет. Только "тропы" и "направления". 

57650aca58d59_GiganticJapanesematchlockd

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

В 1560-м семнадцатилетний Мацудайра Мотоясу (будущий Токугава Иэясу) отправился в "самостоятельное плавание" в качестве союзника Нобунаги Ода, располагая примерно 3000 "вассалов" и частью провинции Микава (около 300 тысяч коку в конце 16 века). Через 30 лет, в результате размена землями и переезда, инициированного Тоетоми Хидэеси, Иэясу стал хозяином Канто (более 2 миллионов коку). Примерно половину он передал в руки вассалам. 

Выглядело это так - вассалов имелось около 43 тысяч, собственные лены после переезда получили 2200. Но почти все земли были сосредоточены в рамках 41 поместья размером более 10 тысяч коку, что позже давало держателям ранг дайме. Даже из этих 41 примерно половина земли приходилась на три крупнейшие владения.

Из этих 41 дайме 27 служили Иэясу более 20 лет.

В 1545-м Укита Наоиэ - шестнадцатилетний мелкий вассал владеющего провинцией Бидзэн (около четверти миллиона коку в конце 16 века) семейства Ураками. В наличии "форт" типа "курятник" и 30 бойцов. В 1570-е, когда Наоиэ стал фактическим хозяином провинции, половина из тех, с кем он начинал 30 лет назад, стала дайме в приграничных районах (семеро) или высшими сановниками домена.

Мать Икэда Нобутэру была кормилицей Нобунаги Ода, а сам Нобутэру - другом детства будущего правителя Овари. В 1560-м, в 24 года, Икэда получает свое первое настоящее командование - отряд из 30 самураев и звание самурай-тайсе. Далее были новые войны и назначения, Анэгава, наместничество в Осаке... Смерть Икэда Нобутэру встретил в 1584-м году в битве при Комаки-Нагакутэ, сражаясь на стороне Тоетоми против Токугава. Ему наследовал второй сын - Икэда Тэрумаса. Во время столкновения за власть после смерти Хидэеси Тэрумаса принял сторону "восточных", благодарность Иэясу после победы была царской. В 1613-м род Икэда владел провинциями Харима, Бидзэн, Авадзи и Инаба (более миллиона коку), а Тэрумасу называли "сегун запада Японии". 

В собственном домене в Харима Тэрумаса имел около 6 тысяч вассалов. 7 из них владели ленами более 10 тысяч коку и рангом дайме. 5 из них начинали среди 30 самураев Нобутэру в 1560-м. 

На момент падения сегуната из 7 каро ("старейшин"), служивших ветви семьи Икэда из Бидзэн, 6 происходили из семей, поступивших на службу роду еще до Сэкигахара. Из этих 6 - трое были потомками тех 30 самураев 1560-го года.

{C6ABE1CF-7272-4426-9DA8-D54FE8551E9D}.jpg

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
10 час назад, hoplit сказал:

Уже не так. Позднее явление - это как раз "вымывание" "раздела для строя". 

Позднее явление - кодификация систем и причисление туда того, что названо очень нелепо "раздел для строя".

Раньше "-дзюцу" отличались от "-до" тем, что каждый собирал какие-то практические приемы под себя. А канонизация все сделала "оформленным" в XVII-XVIII вв.

10 час назад, hoplit сказал:

Поэтому на первом же ударе нужно его сломать, после чего героически помереть.

Ну да, сломать меч - так легко! Видел массу повреждений лезвия. Но сломанных от удара - ни разу. Потому что, открою секрет, сломать меч очень сложно.

А вот в бою попасть туда, куда целишься - это сложнее. И приходится выводить противника из строя, а не слушать "наставления" книгочея, наваявшего очередной трактат.

10 час назад, hoplit сказал:

Это не вопрос наших оценок. Это вопрос "делалось или нет".

Это полумера в отсутствии вязаной картечи. Увеличить, по возможности, площадь поражения при выстреле, когда не уверен, что точно попадешь.

Делаться могло, только вот практической пользы не очень много.

Разлет не очень велик. Тромблон лучше - он сразу сконструирован под разлет снаряда, и заряжается картечью.

10 час назад, hoplit сказал:

Скорее всего ствол был кованый. С дорогами как раз проблема - их в 16 веке в Японии фактически нет. Только "тропы" и "направления". 

Чем отличается Синьцзян или Афганистан?

10 час назад, hoplit сказал:

В "Синте-ко ки" тоже упоминаются две пули. Эффективно ли это? У англичан в Квебеке и будущего маршала Бюжо выбор был - в Европе знали картечь для мушкетов, американцы вскоре будут широко использовать "buck and ball". 

Выбор есть при наличии той самой картечи. А если надо срочно - и две пули сойдут. Хотя улучшить разлет 2 калиберных пуль практически нереально.

Есть еще один момент - при выстреле на максимальную дистанцию разлет пуль уже в пределах метра. Есть очень маленькая вероятность, что одна из двух пуль попадет куда-нибудь. Но эта вероятность лишь чуть больше, чем вероятность попадания одной пулей.

10 час назад, hoplit сказал:

Он попадает в 2 переведенных на английский японских трактата

И что? А вот "Цзисяо синьшу не переведена на английский. И что, это не практическое сочинение боевого генерала, по которому учились биться китайские и корейские солдаты в Имджинскую войну?

10 час назад, hoplit сказал:

которые использовались для подготовки войск внутри соответствующих кланов

И так и ни разу не применились. В мирное время можно даже учить шагать журавлиным шагом - Павел I так и делал. Только в Италии и Швейцарии Суворов всей гатчинской муштры не использовал почему-то.

10 час назад, hoplit сказал:

Там где мог проверить - проверил в меру своих возможностей.

Именно. А где были проверены положения "Дзохё моногатари"?

Все это к тому что:

10 час назад, hoplit сказал:

"Сферические в вакууме" проблемы с японскими источниками я себе представляю не хуже Вас. Других не будет. Поэтому научный комментарий, более полный, чем в предисловии переводчика - вызовет интерес. Десятое повторение сентенции "трактат мирного времени" - нет,

Интереса рассматривать в качестве чего-то особенно ценного "сферические трактаты по японской тактике в вакууме" нет.

Есть вещи, которые очевидны, хотим мы этого или нет. А есть вещи, которые требуют изучения.

Организация японских войск требует изучения, а вот делать для этого альфой и омегой умозрительный трактат "Дзохё моногатари", где советуют за несколько шагов перед противником спрятать вымпелы с копий за пазуху или боятся поставить зарубку от меча при ударе по шлему - нет никакого смысла. Ибо эти положения умозрительны.

В нем, безусловно, есть общие полезные сведения. Но вот делать альфу и омегу из всего сообщенного - нет смысла. Ибо что-то он написал приличное (что перекликается с тем, что известно из боевой практики XVI в.), а что-то - из разряда "берегите меч от ... зарубок на лезвии"!

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Корейцы сами себя сдали, а вообще, корейская разведка - она такая ... корейская!

Беседа государя Сонджо с сановниками от 22 марта 1593 г.

上曰: ‘賊兵持銃筒而來者, 幾許?’ 

Государь спросил: "Среди прибывших вражеских воинов сколько вооружены огнестрельным оружием (букв. "ручницами", кор. "чхонтхон")?"

元翼曰: "數百人中, 持銃筒者, 不過百餘人矣。" 

Ли Вонъик ответил: "На каждые несколько сотен [врагов количество] имеющих огнестрельное оружие не превышает сотню с небольшим людей"

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
8 минут назад, hoplit сказал:

Извините, я выше уже написал - википедию и ИМХО я не обсуждаю.

ИМХО? Ну не обсуждайте. Только это ничего не меняет в случае с "разделами для строя" и "Дзохё моногатари". Просто так в реальности.

8 минут назад, hoplit сказал:

Вы от автора в плане практике отстоите гораздо дальше, чем он от Сэнгоку, уж извините. С учетом того, что выше Вы утверждали, что автор "боится за заточку/шлифовку" и вообще указывает рубить доспех клинком (имея на руках текст) - я обсуждение "Дзохо моногатари" прекращаю. Не хотите обсуждать текст - воля Ваша.

В огороде бузина - в Киеве дядька!

Где я говорил, что он указывает рубить доспех? Он не рекомендует рубить доспех только потому, что там буквально сказано "меч получит зазубрину в лезвии".

Это как раз дебилизм. Если я далек от Сэнгоку, то я испытывал реальный образец меча XIX в. с серьезной (примерно полквадратного сантиметра) зазубриной в лезвии на предмет рубки - единственное, что он может сделать плохо - так это не дать абсолютно чистого реза. Уж пардон, что не сломали его. Все как-то не получалось - металл. Ломается тяжело, даже с глубокой зазубриной на клинке.

8 минут назад, hoplit сказал:

С одной стороны - мнение практикующих военных, с другой - сферические в вакууме рассуждения о вязаной картечи. Это не трогая того, что вопрос стоял - "что такое этот "двойной заряд", а не отвлеченные рассуждения о стрелковой экзотике.

Сферические? Ну, почему-то вот именно ее голландцы широко использовали в колониях. Да и не только они.

И две пули, как человек, из мушкета стреляющий, могу сказать, не дают решительно никакого преимущества, кроме некоторого увеличения площади поражения. При уменьшении энергии, передаваемой пороховым зарядом обычного размера на каждую пулю. А постоянно использовать 2 пули и сыпать бОльший заряд пороха - это когда-нибудь получить разрыв оружия в руках. Металл иногда устает от чрезмерных нагрузок.

8 минут назад, hoplit сказал:

Если надо срочно - пулю рубили на несколько кусков. Кстати - на случаи массового использования пары пуль указать можно. Как с этим обстоит у "вязаной картечи"?

Я хочу посмотреть на "рубить пулю на несколько кусков для срочности". Просто, как практик.

8 минут назад, hoplit сказал:

Есть. Вы, имея текст под рукой, не дали себе труда в него заглянуть, насочиняли три короба и потом привесили сверху некое "сферическое в вакууме теоретическое обоснование". Я пас.

 Где я насочинял с три короба? Жду.

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Terje Solum. Ieyasu and the Unification of Mikawa.

Terje Solum. The Battle of Takatenjin Castle (1580-81).

Такатэндзин-дзе - 高天神城.

1.thumb.jpg.be2040b5d5a8e4ab151735b258d9

e0040579_1422389.jpg.ed2a4061dffee7d13e3

20130907200906e57.jpg.3491411da2cd39a0a7

5766ae9124e2d_img_1(2).thumb.jpg.10a4f78

takatenjinzu.jpg.63671f900d57baadeeab6b3

Уровень прилегающей равнины - около 50-60 метров над уровнем моря. Замок расположен на вершинах холмов/невысоких гор высотой 100-130 метров над уровнем моря.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

В своей работе об Уэсуги Кэнсине Д. Дарлинг приводит обширную цитату из "Uesugi Nenpu" ("Хронология Уэсуги", "компиляция из старых документов дома Уэсуги, составленная в середине-конце эпохи Эдо"), описывающую осаду Одавары в 1561-м.

И первая же мысль - без сверки с японским оригиналом и хорошего знания тогдашних норм словоупотребления мало что понятно. :(

1.thumb.jpg.7e8b01b4befff4cd623b5b3fed15

"Конные воины" в данном случае именно "воины верхом на лошадях", или "рыцари"? Последние два предложения можно понять так, что "рыцари" в замке вели огонь из луков и аркебуз по войскам Кэнсина, потом отложили их, взялись за белое оружие, сели на коней и атаковали? 

В бою принимали участи только всадники? Или их послужильцы просто не упомянуты? Из "всадников" верхом были все - или только часть? 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

В "Синте-ко ки". 12 год Эйроку (1569).

Цитата

On the 4th of the First Month, the Miyoshi Triumvirs together with Saitō Uhyōe no Tayū Tatsuoki, Nagai Hayato and others, having recruited rōnin from southern parts, surrounded the shogun in his temple residence at Rokujō. Yakushiji Kurōzaemon commanded their advance guard. His soldiers burnt down the neighborhood in front of the gate and were on the point of forcing their way inside the temple.

Далее в описании схватки мелькают 

Цитата

The enemy rushed forward, wielding their swords, only to be put to flight, as the shogun’s men fought valiantly, making sparks fly. In an instant, they shot down some thirty men-at-arms with their arrows.

и 

Цитата

The record of the heads taken in the thick of battle said:


Takayasu Gon no Kami, Yoshinari Kansuke and his younger brother, Iwanari Yasuke, Hayashi Gentarō, and Ichita Kaname
no Suke.


These were the most eminent of the men of standing who were killed. A report on this action was sent to Nobunaga.

То есть - непосредственно перед атакой на резиденцию сегуна Миеси и их союзники набирают ронинов. Которые далее, надо полагать, участвуют в бою совместно с их собственным войском. Интересно, а среди men-at-arms ( ), "всадников/рыцарей/латников", были ронины, или нет?

Далее - "ронин" дается в виде  牢人 . Второй иероглиф - "человек", первый - имеет несколько значений. "Крепкая ограда", "крепкий, твердый" и, чаще всего, "тюрьма". Получается, что наиболее вероятный вариант перевода, пардон, "рожа тюремная"?

Сейчас обычно "ронин" пишут  浪人 , "блуждающие волны" и "человек". Фактически - "перекати-поле", "бродяга". С пометкой, что слово едва не с периода Нара и не связано с социальным статусом "бродяги". Это и самурай, и странствующий монах, и беглый крестьянин. 牢人 описывается, как "самурай, лишившийся господина, актуально для периода Муромати и Эдо". Что понимания не добавляет, так как известный по фильмам и литературе типаж "бродячего самурая" периода Эдо крайне сомнительно выглядит в условиях Муромати. С одной стороны - именно "самураев" тогда было меньше, с другой стороны - социальный статус можно было относительно легко менять. Наняться к другому лорду или даже купцу, заняться торговлей, да даже землю копать или разбойничать. Кроме этого - иероглифа "самурай"  侍 как-то не видно. И кто тогда получаются "ронины" из хроники Гюити?

Далее. Варлей в статье "Warfare in Japan 1467–1600" пишет

Цитата

Rather than attempt to discuss the countless skirmishes and pitched battles of the Onin War, let me instead describe the new kind of fighter, the ashigaru or “lightfoot”, who emerged at this time and became one of the war’s principal scourges. The ashigaru were in part the successors to the akuto , the “evil bands”Akuto , it will be recalled, was a term broadly applied by the Ashikaga Shogunate and other authorities to armed groups whom they regarded as outlaws, groups that included mounted warriors as well as foot soldiers. Ashigaru, on the other hand, were exclusively fighters on foot, as their name implies; and inasmuch as they were employed by both the eastern and western armies during the Onin War, they could not so readily be labelled outlaws. What they inherited from the akut was their rampaging fighting style, and in this regard they were considered by many in Kyoto—for example, members of the effete courtier class - not only as outlaws but also as subhuman and a threat to civilization itself. Eventually, during later Sengoku times, ashigaru became a respectable term, applied to members of the trained infantry units that warrior commanders developed. But during the Onin War the ashigaru were the perpetrators of many, if not most, of the worst horrors of that devastating conflict.

В кембриджской "Истории Японии" упоминается, что первоначально акуто 悪党 ("негодяй, бандит, злоумышленник") это

Цитата

Various groups of marauders, called akuto, whether of peasant or warrior origins, upset the peace and undermined the bakufu's original stabilizing aim. 

При этом выглядеть в 14 веке они могли и так

Цитата

According to records from Harima Province and to the chronicle "Mineaiki," the akuto at the turn of the century - whether pirates, mountain bandits, or robbers - were spreading rapidly. They wore outrageous clothing and were equipped with pitiful-looking swords or long bamboo poles, and they also congregated into small groups, gambled regularly, and were talented petty thieves.

и так

Цитата

In the latter part of the 1330s, previously small and unimpressive akuto elements began to appear in large groups of fifty to one hundred, magnificently outfitted men all riding splendid horses.

Однако, в соответствии с континентальными образцами, слово использовалось и в отношении повстанцев, а не просто бандитов. Вышедшие из повиновения столицы воинские дома, устанавливающие в подконтрольной зоне собственные порядки - тоже акуто.

Цитата

Toyoda Takeshi, in his treatment of the forces that undid the Hojo regency, began with the so-called akuto (evil band) phenomenon. The term evil band was applied to various types of illegal activities, but the most significant, from the point of view of this analysis, was the work of purposefully organized groups of local warriors who resorted to violence in disputes, usually over land rights. 

Получается, в эпоху Сэнгоку и ранее, в Японии имелась некая, относительно многочисленная, вооруженная группа населения, в значительной мере состоявшая из представителей воинских домов, носившая названия 悪党 и 牢人. Представители которой не чурались, в том числе, и наемничества. Акуто активно принимали участие в войнах 14-15 веков. Хрестоматийный пример деятельности ронинов - осады Осаки в 1614-15 годах.

Возможно, что в меня сейчас прилетит кирпич, но как-то похоже получается на "казаков" России в 16 и 17 веке. Которые "не тяглые, не служилые".

Насколько важным было наличие таких "ронинов" в военном деле? Когда вассал должен был выставить определенное количество людей со своего надела - какая часть была его "боевыми холопами"(зависимыми слугами - хикан, гэнин), родственниками, послужильцами и вассалами, а какая - набранными на поход наемниками-ронинами? Как были организованы ронины? Как их нанимали? Что происходило после расторжения контракта (во Франции и Италии 14-15 века рутьеры были настоящим бедствием)?

5769517b74ced_.jpg.473ccd9ce43d9c124bb24

Киношный ронин.

ashigar03.jpg.b7ba94db79ccfe36f3dc17798e

ashigar01.jpg.5f135667b855eb78c0961f1eb4

Асигару.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Book of distribution of men, Kei-cho 18 y. 12 m. 1 d. [10 January 1614].

The first contingent.

200 men, 10 banners, 10 war-horses, Ushi-kiku-Maru, 'taka 10,008 koku';
66 men, the Izhuin shu;
272 men , 14 banners, 14 war-horses, Ya-shu, 'taka 13,580.82 koku';
14 men, the Miya-no-zho shu;
60 men , 3 banners, 3 war-horses, Izhuin Han-emon;
100 men, 2 war-horses, the Oguchi shu;
55 men , 3 banners, 3 war-horses, Kabayama Kyu-taro, 'taka 2,686.28 koku';
290 men, 5 war-horses, the Idzumi shu;
17 men, the Yamano shu;
267 men, 13 banners, 13 war-horses, Hongo Ise no kami, 'taka 13,350.46 koku'
23 men, 1 banner, 1 war-horse, Sagara Gen-ba no kami;
65 men, the Kuma-no-zho shu;
13 men, the Yamada shu;
41 men, 2 banners, 2 war-horses, Niiro Zhiro-shiro, 'taka 1,058.39 koku';
31 men, the Magoshi shu;
18 men, the Iino shu;
10 men, 1 war-horse, Ada Zhin-zaemon, 'taka 455 koku';
25 men, the Kurino shu;
10 men, 1 war-horse, Uehara Sho-zhuro, 'taka 482 koku';
14 men, the Yoshimatsu shu;
10 men, 1 war-horse, Hirano Rokuro-zaemon nyu-do, 'taka 500 koku';
4 men, the Yoshida shu;
43 men, the Takano shu;
11 men, the Taka-zho shu;
10 men, the Hatsuki shu;
9 men, the Shikine shu;
5 men, the Kakuto shu;
8 men, the Koshiki-zhima shu;
16 men, the Akune shu;
67 men, 3 banners, 3 war-horses, Nezhime Ukon dai-bu, 'taka 3,372.16 koku';
72 men, the Kagoshima shu

 

Censors.

8 men, 1 war-horse, Sada Yechigo no kami, 'taka 304.43 koku';
10 men, 1 war-horse, Takasaki Oi no suke, 'taka 615 koku';
10 men, 1 war-horse, Godai Katsu-zaemon;
12 men, 1 war-horse, Hondo Iga no kami, 'taka 644.45 koku';
16 men, 1 war-horse, Ei Cho-zaemon, 'taka 796.14 koku'.

 

Messengers.

33 men, 1 banner, 1 war-horse, Kawakami Sa-kyo no suke, 'taka 1,642.55 koku';
13 men, 1 war-horse, Ju-Son bo, 'taka 544.783 koku';
14 men, 1 war-horse, Miyabara Kichi-zaemon, 'taka 544.78 koku';

 

Commissioners of provision and of works.

6 men, 1 war-horse, Godai-in Ki-byoe-no-zho, 'taka 300.2 koku';
10 men, 1 war-horse, Mera Nui-no-suke, 'taka 500 koku';
9 men, 1 war-horse, Sonoda Sei-zaemon, 'taka 355 koku';
2 men, 1 war-horse, Kasai Mo-emon, 'taka 136.61 koku'.
6 men, 1 war-horse, Sagara Go-zaemon, 'taka 284 koku';

Total, 2,000 men, 51 banners, 73 knights.

 

The second contingent.

 

373 men, 18 banners, 18 war-horses, Mata-shiro dono, 'taka 18,689.36 koku';
126 men, 6 banners, 6 war-horses, Shibuya Iwami no kami, 'taka 6,287.65 koku';
39 men, the Kiyoshiki shu;726 men, 38 banners, 38 war-horses, Hongo Sanuki no kami shu, 'taka 41,350.17 koku';
20 men, 1 banners, 1war-horse, Katsura Yamashiro no kami, 'taka 1,021 koku';
68 men, the Koyamashu;
22 men, 1 banners, 1 war-horse, Dai-zen no suke, 'taka 1,112.96 koku';
19 men, the Takabaru shu;
29 men, 1 war-horse, Yoshitoshi Moku-emon, 'taka 1,309 koku';
32 men, the Ichiku shu;
7 men, 1 war-horse, Sagara Kageyu no suke, 'taka 380 koku';
2 men, the Nezhime shu;
28 men, 1 banner, 1 war-horse, Murata Gyo-bu sho-yu, 'taka 1,401.1 koku';
20 men, the Tafuse shu;
32 men, 1 banners, 1 war-horse, Niiro Emon-no-suke, 'taka 1,500 koku;
20 men, the Kawanabe shu;
22 men, 1 banners, 1 war-horse, Kamada Gen-ba no suke, 'taka 1,110.78 koku;
31 men, the Kiyomidzu shu;
14 men, 1 war-horse, Honda Oi dai-bu, 'taka 400 koku;
21 men, the So-no-kori shu;
6 men, the Yokogawa shu;
19 men, 1 war-horse, Saruwatari Shin-suke, 'taka 500.31 koku;
12 men, The Tsuneyoshi shu;
10 men, 1 war-horse, Terayama Dewa no kami, 'taka 363 koku;
211 men, 3 war-horses, the Kokubu shu;
20 men, 1 banner, 1 war-horse, Kiire Kichi-byoe-no-zho, 'taka 500 koku;
31 men, the Nozhiri shu;
84 men, 4 banners, 3 war-horses, Kimotsuki Cho-saburo, 'taka 4,191.2 koku;
64 men, the Isaku shu;
22 men, the Kobayashi shu;
17 men, the Ada shu;
32 men, the Ichiku shu;
49 men, the Takarabe shu;
8 men, the Momotsugi shu;
54 men, the Osaki shu;
13 men, the Matsuyama shu;
69 men, the Sueyoshi shu;
13 men, the Uchi-no-ura shu;
4 men, the Era shu;
20 men, the Kushira shu;
498 men, including 3 with the Messengers,the Kajiki shu'

Besides, 175 men, and 3 men with Provision and Works Commissioners.

Censors

26 men, 1 banner, 1 war-horse, Kawakami Shiki-bu tai-yu, 'taka 1,300.98 koku';
50 men, 2 banners, 1 war-horse, Shikine Chu-mu sho-yu, 'taka 2,500 koku';
20 men, 1 banner, 1 war-horse, Murata Saburo-zaemon, 'taka 1,401.1 koku';
8 men, 1 war-horse, Suwa Shin-shichi, 'taka 400.15 koku';
9 men, 1 war-horse, Ijichi Shiro-byoe-no-zho, 'taka 306 koku';
14 men, 1 war-horse, Ise Nai-ki, 'taka 502.49 koku'.

 

Messengers

14 men, 1 war-horse, Izhuin Suke-emon, 'taka 464.14 koku';
4 men, 1 war-horse, Kawakami Ukyo no suke, 'taka 293 koku';
3 men, the Kajiki shu;

 

Commissioners of provision and of works

20 men, 1 banner, 1 war-horse, Tsuchimochi Sama no gon no kami;
7 men, 1 war-horse, Kashiwabara Suwo nyu-do;
3 men, the Kajiki shu

Total, 3,000 men, 77 banners, 85 knights.


The third contingent, left.

...[Hereafter such portions as throw little fresh light on the institutional life of the barony are
omitted in the translation.   The third contingent "left" and "right," comprised, besides the same
official posts as in the first two contingents, the rear-guard(ato-zonae)-58 men in the left, and 36
in the right; 39 and 23 men under the gun-commissioners(teppo bu-gyo); 10 men each under the
bow-commissioners(yumi bu-gyo); 8 and 18 men under the banner-commissioner(nobori bu-gyo);
16 and 10 men under the spear-commissioners(yari bu-gyo); and 15 and 9 men under the gun-
powder commissioners(tama-gusuri watashi bu-gyo).]...

In all, 677 men, 12 banners, 66 knights.

 

The third contingent, right.

In all, 624 men, 11 banners, 62 knights.

Total of the left and the right, 3,301 men, 23 banners, 130 knights; besides, 100 lord's banners.

 

The Kagoshima foot ko-sho shu:

Ei Haya-zaemon, '20.4 koku';                 Niiro Suke-emon, [with] 1 man;
Sara Yumi-go;                                     Kawakami Hiko-zhuro, '69 koku,' [with] 1 man;
Sakaki San-emon, '21.069 koku;...Nagae Kyu-emon, '80 koku,' [with] 2 men;

Total, 208 men, besides private (uchi) man, 96.

 

Foot ko-sho shu from to-zho

35 men, besides 35 laborers (fu), the Cho-sa shu;
30 men, besides 29 laborers (fu), the Fukuyama shu;
43 men, besides 43 laborers (fu), the Kaseda shu;
7 men, besides 6 laborers (fu), the Muko-zhima shu;
4 men, besides 3 laborers (fu), the Ushine shu;
1 men, besides 1 laborer (fu), the Omura shu;
8 men, besides 7 laborers (fu), the Kushikino shu;
17 men, besides 16 laborers (fu), the Ei shu;
43 men, besides 42 laborers (fu), the Ibusuki shu;
48 men, besides 47 laborers (fu), the Taniyama shu;
3 men, besides 2 laborers (fu), the Midzuhiki shu.

Total, 239 men, besides 231 laborers.

 

Bearers of weapons (do-gu mochi shu) from to-zho

18 men, Taniyama;                   20 men, Isaku;                         9 men, Kawanabe;
 9 men, Ada;                           15 men, Ichiku;                        9 men, Tafuse;
20 men, Kaseda;                     19 men, Ibusuki;                      10 men, Ei;
 1 man, Nagayoshi;                  13 men, Izhuin;                       18 men, Kiyoshiki;
38 men, Kamo;                       28 men, Chosa;                       28 men, Kushikino;
17 men, Kuma-no-zho;            7 men, Yamada;                        5 men, Momotsugi;
12 men, Taki;                          8 men, Miya-no-zho;                2 men, Omura;
 6 men, Yokogawa;                  18 men, Kurino;                       16 men, Kiyomidzu;
11 men, So-no-kori;               21 men, Kokubu;                       5 men, Shikine;
22 men, Fukuyama;                 19 men, Takarabe;                     28 men, Sueyoshi;
10 men, Matsuyama;                 6 men, Tsuneyoshi;                   6 men, Muko-zhima:
20 men, Nezhime;                    19 men, Koyama;                      13 men, Osaki;
 8 men, Kushira;                      2 men, Ushine;                       20 men, Magoshi;
 6 men, Yoshida;                     9 men, Yoshimatsu;                   20 men, Kobayashi
23 men, Takabaru;                    9 men, Uchi-no-ura.

Total, 586 men; one man's man-service for every ten men of the zhu-chu.

 

Bearers of weapons of Kagoshima total, 225 men.

 

Bearers of weapons provided privately (mata-uchi)

10 men, Niiro dono; 2 men, Ijichi Hei-zaemon's ato; 2 men, Izhuin Sakon's ato;
1 man, Kuwabata Gyo-bu sho-yu, 'taka 103 koku; ...
1 man, Oyama Ina-suke, 'taka 93.096 koku';
1 man, Tsuchimochi Wakasa no kami, 'taka 32.065 koku';
1 man, Yamaguchi Ai-zaemon's ato, 'taka 120.3 koku'; ...
4 men, Izhuin Iya-shichi, 'taka 393.78042 koku'; ...
14 men, Machida Katsu-byoe-no-zho, 'taka 2,664.03 koku.'

 Total, 51 men.

 

Distribution of banner-bearers in various towns(machi) 
3 men, Kaseda;                     2 men, Kawanabe;                             3 men, Tafuse;
2 men, Ada;                           2 men, Isaku;                                   2 men, Ichiku;
5 men, Izhuin;                     6 men, Kiyoshiki;                           6 men, Miya-no-zho;
3 men, Kamo;                         4 men, Yokogawa;                             6 men, Kurino;
1 man, Kushira;                   2 men, Osaki;                                   6 men, Sueyoshi;
2 men, Takabaru;                 2 men, Takarabe;                           3 men, Koyama. 
Total, 61 men.


Total, the lord's ko-mono, 28 men; the lord's middlings, 35 men; attached to the lord's culinary, 25 men. 


Distribution of laborers(fu)
11 men, Niiro dono, 'taka 1058.39 koku':-
         1, Osako Sei-zaburo; 1, Osako Sei-ta-zaemon; 1, Kamimura Suke-shichi; 1, Maruta Shin-
         saku; 1, Kirino Ha-emon; 1, Niibaru Shin-zhiro; 1, Sakamoto Iki-no-zho; 1, Maruo
         Zen-goro; 1, Orida Ri-hyoe-no-zho; 2, uki2 men, Hyaku-Bai, 'taka 135.012 koku, of which 3 are tono-yaku':-
           ...........................
4 men, Izhuin Sakon's ato, 'taka 300.825 koku, of which 6 are tono-yaku':-
           ...........................
4 men Myo-Shun, 'taka 200.887, of which 5 are tono-yaku':-
           ...........................
.............................
8 men, Ichi-zho in:-         1, Onoe Ni-zaemon; 1, Itatsugi Kuro-zaemon; 1, Irikawa To-shichiro; 1, Tanaka Gen-
         ba-no-zho; 1, Fujisaki Zen-suke; 1, Miyasato Katsu ...; 1, Kajiwara Zen-zaemon; 1,
         uki.
9 men, Dan-gi sho, 'taka, 1,608.036, of which, 5 are tono-yaku, 300, exempt, 300
                                                                     for the goma rite':-
         1, Niiro Suke-emon; 1, Shirahama Bun-emon; 1, Arikawa Oi-no-suke; 1, Yanase Ni-
         zaemon; 1, Izhiri To-no-suke; 1, Kajiwara Shichi-zaemon; 3, uki.
28 men, Fuku-sho zhi, 'taka 1,737.87, of which 20 are tono-yaku, 300, exempt':-
         1, Miyanohara Suke-hachiro; 1, Hidaka Chikara-no-suke; ... 1, Hatsuyama Ri-hyoe-
         no-zho; 6, uki.
9 men, Zho-kwo-myo zhi, 'taka 541.049, of which 14 are tono-yaku, 100, exempt':-
12 men, Tai-hei zhi, 'taka 350.0108, of which 10 are tono-yaku, 50, exempt':-
                                     .......
8 men, Nan-rin zhi, 'taka 521.37, of which 100 are exempt':-
                                     .......
1 man, Ho-zhu in, 'taka 163.19, of which 100 are exempt, 3, tono-yaku':-.......
1 man, Dai-ko zhi, .......
1 man, the Taga  domain, 'taka 57.977, of which 1 is tono-yaku':-.......
8 men, Myo-koku zhi, 'taka 520.037':-
                                       .......
4 men, Ko-koku zhi, 'taka 220.037, of which 8 are tono-yaku, 100, exempt':-
                                       .......
1 man, Fu-dan-kwo in, 'taka 50.053, of which 1 is tono-yaku, 100, exempt':-.......
2 men, Sho-gakuzhi:-.......
1 man, E-to in, 'taka60.049':-Iwakiri Kan-emon.
1 man, Zho-zanzhi-Kurano Hei-zhiro.
10 men, Myo-enzhi:-.......
10 men, Ko-saizhi:-.......
1 man, Kimura Gen-ba's ato:-Suematsu Zhin-byoe-no-zho.
1 man, Matsuda Kame-suke:-.......
1 man, Fuchimura Zhin-byoe-no-zho's ato:-.......
1 man, Ko-Getsu's ato:-.......
1 man, Kimura Hei-dayu's ato:-.......
......................................
8 men, Arima Zhi-emon;                                             3 men, Beppu Tonomo-no suke;
2 men, Ada Suwo nyu-do;                                           2 men, Tsuchimochi Wakasa no kami;
2 men, Kamada Uhyoe-no-zho;                                   3 men, Arikawa Shichi-zaemon;
1 man, Kuwabata Gyo-bu sho-yu;                                2 men, Kuroda Sai-no-zho;
1 man, Nomura Kura-no-suke;

Total, 266 men, of whom 135 assigned; 313 uki laborers.

 

770 laborers from the lord's domains;
20 laborers from the lord's domains assigned29 for his luggage;
80 laborers from [the lord's domains assigned for] his culinary;
70 laborers from the lord's domains at Kokubu;
50 laborers from Kajiki.
   "Total, 990 men, of whom
293 transferred to the weapon-bearers from to-zho;
   75 transferred to the weapon-bearers;
   20 transferred to the banner-bearers;
   10 transferred to the lord's ko-mono;
   12 transferred to the lord's middlings;
   8 transferred to the weapon-bearers of the lord's luggage;
   50 impedimenta-bearers of the culinary;
   50 impedimenta-bearers of the treasuries;
   130 transferred to the culinary;
   20 transferred to the stables;
   70 bearers of armors;             50 shield-bearers;
30 bearers of bullets and powder;                         30 bearers of 100-arrow stands;
   50 bearers of gun-powder;                                         92 uki laborers.

 

Total of the third contingent, 4,342 men

 

1,000 boatmen; 46 ships, large and small.

Men on board these ships:-
   7 men, Yamaga Yetsu-zaemon;     6 men, Ren-Cho bo;
   6 men, Mori Ki-emon;                  8 men, Narahara Ki-zaemon;
   Yamamoto Katsu-zaemon              1 man, Nomura Genba-no-suke;
   1 man, Sakamoto Iki-no-zho;        2 men, Shiroi Saburo-byoe;
   1 man, Kawano Ken-emon;            3 men, Niiro Iga no kami;

 

Miyasato Tajima no kami, 'the lord's temporary mansion30 at O-Nezhime';
Harima-ya Kyu-byoe-no-zho, 'the lord's temporary mansion at Ko-Nezhime';
                                           the lord's temporary mansion at Sada;
Nomaguchi Hiko-zaemon, 'the lord's temporary mansion at Yamakawa';
Yamazaki Tosa no kami, 'the lord's temporary mansion at Bo-no-tsu';
Yamashita Shima-no-zho, 'the lord's temporary mansion at Tomari';
Okamoto Mo-emon, 'the lord's temporary mansion at Kushi';
Hemuki Katsu-byoe-no-zho, 'the lord's temporary mansion at Akime';
Miyabara Ten-byoe-no-zho, 'the lord's temporary mansion at Kata-ura';
                                           the lord's temporary mansion at Kaminokawa;
Kodama Zhi-zaemon, 'the lord's temporary mansion at Ichiku-minato';
                                           the lord's temporary mansion at Kushikino;
Noiri Bingo-no-suke, 'the lord's temporary mansion at Mukoda-machi';
Terada Ichi-emon, 'the lord's temporary mansion at Kyo-domari.'

 

Grand total, 10,350 men; 181 banners; 288 war-horses.

 

 

In charge during the lord's absence:
Ho-shu;                                                 Niiro Goro-emon nyu-do;   Izhuin Ku-nai sho-yu;
Sagara Hiuga no kami;       Kamada Kaga no kami;         Izhuin Hizen nyu-do.

 

Assignments to the contingents;

The first, 2,000 men; 51 banners, 73 war-horses; the second, 3,000 men; 77 banners, 85 war-horses; the third, 3550 men; 56 banners, 130 war-horses, with weapon-bearers, boatmen, and 46 large and small ships.

Laborers of the lord's domains: 750 men, and 300 men with pack-horses: 1,000 men.

Grand total, 10,300 men; 187 banners, 289 war-horses.

 

Arrangement of the lord's personal guard

 

1st:   50 loads of gun-powder, 50,000 shots;
2nd:   30 loads of bullets and powder;
3rd:   30 loads 100-arrow stands;
4th:   20 chests of armors;              5th:   50 shields;
6th:     56 banners;                     7th:   300 guns;
8th:   200 bows;                           9th:   200 spears;
10th:   15 horses;                       11th:   weapons of the lord's attendants;
12th:   243 ko-sho on foot, from to-zho;
             213 ko-sho on foot, Kagoshima;
             130 knights.

 

Документы Ирики.  152-А

Цитата

The document A is a record of the military services assessed in 1613-1614 on the various shi-ryo and to-zho in the barony, in connection with the first besieging campaign at Osaka castle of Toyo- tomi Hideyori, which was waged by Tokugawa Ieyasu toward the end of the latter year. The shi-ryo are mentioned by the names of their lords, and the to-zho by those of their locations fol- lowed by the word shu(group or company). When a lord was also the ji-to of one or more to-zho, services demanded of men of the latter are sometimes, though not always, stated directly after his own.

"War-horses" - Zho-me, literally, horse for mounting; really meaning a knight.

 

 

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Еще пара картинок. Сидзугатакэ.

Вид с юга.

576a9a86f37a5_.jpg.df138b92a1928aa59103f

Вид с севера.

toragozeyama_04.jpg.2c8f28aabb5800bd7da3

Спутник.

1.jpg.2e11ab95f41f52ef28c1a164ad439394.j

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Занятный клинок. "Камакура-Намбокутё".12.thumb.jpg.07c8b50aeb6676d398dc7e2d325

Цитата

kokushitsu shibogawa-zutsumi-saya aikawa-maki-tsuka tachi-koshirae (黒漆皺革包鞘藍革巻柄太刀拵), tokubetsu-jūyō-tōsōgu


This is a long ō-dachi koshirae with hilt and upper third of the saya wrapped with leather which dates not later than Nanbokuchō. Conspicious is the very long hilt and that the saya doesn´t have any ashi hangers by which it would be worn at the belt. Such an interpretation is called naga-dachi (長太刀, lit. “long tachi”) or also mochi-tachi (持太刀, lit. “carried tachi”) as it was carried by a servant until it came into use.

Markus Sesko. Koshirae-taikan.

 

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Еще одна категория людей, которые время от времени появлялись на полях боя Сэнгоку.

"Синте-ко ки". Кодзи 2 (1556 год).

Цитата

At a distance of thirty chō from Kiyosu, in the nearby hamlet of Orizu, stood a temple of the Sōtō Zen sect called Shōgenji. The site was ideal for a fortress, and rumors abounded that the lord of Iwakura in the upper four districts was about to turn it into a forward stronghold. Accordingly, Nobunaga sent troops to round up the townspeople of Kiyosu and have them clear the bamboo grove at the Shōgenji. When the townspeople made a count of Nobunaga’s soldiers, the number of mounted samurai turned out to be no more than eighty-three.

The enemy sent a force of about three thousand men, who deployed in Tanbarano. As they did so, Nobunaga rode about trying to build a defense and patched together some semblance of a rear echelon with townsmen whom he made carry bamboo spears. The light infantry, positioned up front, were in decent enough shape. As it turned out, both sides withdrew their forces.

Можно добавить упоминания, что Го-Ходзе проводили поголовную мобилизацию мужского населения во время походов Уэсуги Кэнсина в 1561-м и Тоетоми Хидэеси в 1590-м. Иезуиты писали о поголовной вооруженности населения Кюсю. Есть ли вероятность, что гарнизоны многочисленных мелких "фортов" и "крепостей", постоянно присутствующих в описаниях военных столкновений Сэнгоку, могли включать и такое вот мобилизованное "условно-цивильное" население?

Немного в сторону - еще пара упоминаний об оружии из бамбука из Гюити.

Цитата

As he was sitting down on a stool inside his camp on the grounds of the Ushiya temple, which adjoined Ōgaki in western Mino, the archers within the beleaguered castle let loose an ugly volley at random onto the siege lines, using arrows fitted with bamboo heads, and Kageyama Kamon no Suke was hit in his left eye. 

Предположительно - это событие относится к 1544 году.

Гэнки 1, 1570.

Цитата

On the 23rd of the Ninth Month Nobunaga withdrew from Noda and Fukushima. He put Wata Iga no Kami and Shibata Shuri no Suke in command of his rear guard and took the route leading from Nakajima by way of the Eguchi Crossing. This Eguchi River, the combined flow of the Yodo and Uji rivers, was a huge stream with roaring rapids, altogether a frightening sight. Since days of old, one always had to cross it by ferry. As Nobunaga’s fierce troops advanced on the crossing, however, local insurgents contrived to hide the ferryboats so that free passage would be impossible. Camouflaged with rice plants, hemp, bamboo, or reeds, the greater half of them bearing bamboo spears, the insurgents deployed on the other side of the Eguchi River as far as the Ozaka Embankment and yelled wildly, but that posed no problem.

 

Bl1HvPgCUAAdg8r.jpg

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Karl F. Friday. Hired Swords: The Rise of Private Warrior Power in Early Japan.

Karl F. Friday. Samurai, Warfare and the State in Early Medieval Japan.

Karl F. Friday. The First Samurai: The Life and Legend of the Warrior Rebel, Taira Masakado.

Karl F. Friday. Legacies of the Sword. The Kashima-Shinry u and Samurai Martial Culture.

William Wayne Farris. Heavenly Warriors: The Evolution of Japan's Military, 500-1300.

Thomas Conlan. In little need of divine intervention: Takezaki Suenaga's scrolls of the Mongol invasions of Japan.

Thomas Conlan. Weapons & Fighting Techniques of the Samurai Warrior, 1200-1877 AD.

Thomas Conlan. State of War: The Violent Order of Fourteenth-century Japan.

Paul Varley. Warriors of Japan: As Portrayed in the War Tales.

Paul Varley. The Onin War: History of Its Origins and Background.

Royall Tyler. From Baishoron to Nantaiheiki (Fourteenth-Century Voices) (Volume 2) 2016.

Donn F. Draeger. Classical Bujutsu.

Mikael S. Adolphson. The Teeth and Claws of The Buddha. Monastic Warriors and Sōhei in Japanese History.

Mitsuo Kure. Samurai: An Illustrated History.

War and State Building in Medieval Japan.

 

William Ritchie Wilson. The Way of the Bow and Arrow. The Japanese Warrior in Konjaku Monogatari.

Thomas Conlan. The Culture of Force and Farce: Fourteenth-century Japanese Warfare.

Thomas Conlan. The Nature of Warfare in Fourteenth-Century Japan: The Record of Nomoto Tomoyuki.

Myra Shackley. Arms and the Men; 14th century Japanese swordsmanship illustrated by skeletons from Zaimokuza, near Kamakura, Japan.

Andrew Edmund Goble. War and Injury: The Emergence of Wound Medicine in Medieval Japan.

Karl F. Friday. Pushing beyond the Pale: The Yamato Conquest of the Emishi and Northern Japan.

Karl F. Friday. Teeth and Claws. Provincial Warriors and the Heian Court.

Karl F. Friday. Taira Masakado insurrection (939).

Karl F. Friday. Valorous Butchers: The art of war during the golden age of the Samurai.

Karl Friday. Might makes right: just war and just warfare in early medieval Japan // The Ethics of War in Asian Civilizations: A Comparative Perspective. Edited by Torkel Brekke. 2006.

Bruno Lewin. Die japanischen Beziehungen zu den Emishi um das Jahr 800.

Suzanne Gay. The Kawashima: Warrior-Peasants of Medieval Japan.

Morten Oxenboell. The Mineaiki and discourses on social unrest in medieval Japan.

Morton Oxenboell. The Vicissitudes of a Medieval Japanese Warrior.

Morten Oxenboell. Images of "Akutō".

Kenneth Dean Butler. The Textual Evolution of The Heike Monogatari.

Kenneth Dean Butler. The Heike monogatari and The Japanese Warrior Ethic.

Hasegawa Tadashi. The Early Stages of the Heike Monogatari.

Miyeko Murase. The "Taiheiki Emaki": The Use of the Past.

William H. McCullough. Shokyuki. An Account of the Shokyu War of 1221.

William McCullough. The Azuma Kagami Account of the Shōokyū War.

John S. Brownlee. The Shokyu War and the Political Rise of the Warriors.

Jeremy A Sather. A Critique by Any Other Name: Imagawa Ryōshun's "Nan Taiheiki" an Introduction and Translation (Part 1).

Jeremy A Sather. A Critique by Any Other Name: Imagawa Ryōshun's "Nan Taiheiki" an Introduction and Translation (Part 2).

Kenji Koike and Josef Roggendorf. Kusunoki Masashige. Auszüuge aus dem Taiheiki.

Takeuchi Rizo. The rise of the warriors. 

Giuliana Stramigioli. Preliminary Notes on Masakadoki and the Taira no Masakado Story.

Genesie T. Miller. Taira no Masakado in the Literature of Premodern Japan.

Суровень Д.А. Покорение земель Северо-Восточной Японии режимом Ямато (по материалам «Куни-но мияцуко хонки» [«Реестра наместников провинций»]) .

Суровень Д. А. Сведения китайских источников о контроле государства Ямато над зависимыми территориями в Южной Корее V в.

Суровень Д.А. Когурёское «письмо на вороньих перьях» и японо-корейские отношения 70-х – первой половины 80-х гг. VI в.

Reinier Hesselink. The Introduction of the Art of Mounted Archery into Japan // TASJ ser. 4, 6 (1991): 28–47.

Torquil Duthie. The Jinshin Rebellion and the Politics of Historical Narrative in Early Japan // Journal of the American Oriental Society,  Vol. 133, No. 2 (April-June 2013), pp. 295-320.

Thornton S.A. Kōnodai senki: Traditional Narrative and Warrior Ideology in Sixteenth-Century Japan // Oral Tradition, 15/2 (2000): 306-376

Kawai Yasushi, with Karl F. Friday. Medieval warriors and warfare // Routledge Handbook of Premodern Japanese History. 2017. Pp. 310-329.

 

"Записи о Масакадо". 将門記

"Сказание о земле Муцу". 陸奥話記

"Записи о трехлетней войне в краю Осю". 奥州後三年記

"Стародавние повести". 今昔物語集

"Повесть о смуте годов Хогэн". 保元物語

"Повесть о смуте годов Хэйдзи". 平治物語

"Повесть о доме Тайра". 平家物語

"Сказание о Ёсицунэ". 義経記

"Записи о смуте годов Дзёкю". 承久記

"Повесть о Великом мире". 太平記

"Хроника годов Онин". 応仁記

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Структура армии Такэда по Тернбуллу.

Цитата

Его подход к ведению войны отчасти диктовался внешними обстоятельствами. Его кампании, базировавшиеся на ресурсах горных провинций Каи и Синано, должны были носить наступательный характер, сводясь к стремительным набегам с гор на равнину. Трудности с транспортом за пределами Каи вынуждали Сингэна ограничиваться короткими кампаниями, обычно в три – четыре дня, максимум – в сорок-пятьдесят дней. Выполнение поставленных задач в столь короткие сроки требовало значительных ресурсов, и людских, и материальных. И то и другое у него было, как следует из нижеприведенного списка личного состава его войска:


Личная гвардия Такэда Сингэна – 6 373
Провинция Каи, 788 деревень, поставлявших: 3 740 всадников (при каждом четыре человека прислуги) под командованием Оямада, Баба и др. – 14 960
Каи, командиры асигару (включая самураев) – 285
Каи, асигару – 785
Синано – 2 020
Восточная Кодзукэ – 1 035
Суруга – 430
Тотоми – 320
Хида – 150
Эттю – 170
Мусаси – 180
Писцы, повара, придворные и другие – 9 340
Сверх того, пираты, наемники и другие.

В сумме получалась армия в 45 000 человек. Сингэн был в состоянии контролировать и содержать такое войско, поскольку его управление было разумным, хотя и немного патриархальным. Во многом его методы управления опередили свое время, поскольку он позволял крестьянам вносить подати не только рисом, но и деньгами. Это позволило ему заменить обычные телесные наказания денежными штрафами, что улучшило его отношения с крестьянами. Крестьяне также не могли не оценить и того факта, что Сингэн был одним из немногих даймѐ (как назывались эти новые феодальные владетели), которые взимали налог не только с крестьян, но также и с самураев и с храмов. Сингэн никогда не забывал о требованиях военного времени. Он заботился о состоянии дорог и организовал эффективную курьерскую службу. Он мог позволить себе такие щедрые траты, так как буквально сидел на золотой жиле. Драгоценный металл веками добывался в Каи, и золото Такэда было основой его экономического могущества.

Это текст из Тёрнбулла "Самураи. Военная история". 1999. На английском - Turnbull S. "The Samurai. A Military History". 1996.

Практически дословный пересказ фрагмента из книги Takekoshi Yosaburō. "Economic Aspects of the Civilization of Japan". Вышла книга на английском в 1930-м году. Страница 332-333.

5772c88abc6a5_1.jpg.c58f324570fcd0bf9f54

5772c88bc3ec2_2.jpg.ffc62df8f97e03a2c079

Данные по численности контингентов даются в таком проблемном источнике, как "Koyo gunkan". Плюс - числа послужильцев для конных воинов там нет. "4 человека" - это гипотеза. Таблица с данными.

Стоит отметить, что попадавшиеся мне оценки кокудака для Каи на конец 16 века не дают и 250 тысяч коку. На практике это должно означать не более 10 тысяч войска при тотальной мобилизации, из которых хорошо, если пара тысяч всадники. 

В книге "Samurai Warfare" 1996 года данные уже поменялись.

Цитата

The great strength of the Takeda army was its cavalry, which operated as mounted units supported by personal attendants. The total for all the horsemen in the Takeda army in the Koyo Gunkan list is 9,121, and every horseman would have been accompanied by two followers on foot. Takeda Shingen had a personal retinue of 884 ashigaru and servants, who made up the hatamoto-shoyakunin, to whom were added various notable samurai as bodyguard. There were in addition 5,489 other ashigaru under the command of the other leaders, including the ashigaru-taishō's own command. These figures would give a full Takeda army of 33,736:


Horsemen - 9,121
Two followers each - 18,242
Ashigaru in the hatamoto-shoyakunin - 884
Other ashigaru - 5,489
Total - 33,736

Тут видим уже модификацию списка. Так как, по грубым расчетам населения и продуктивности провинций Такэда, армия вряд ли превышала 30 тысяч воинов - нужно подогнать его под заданный итог с минимальными усилиями. То, что "30 тысяч" есть очень грубая прикидка, которая подразумевает долю всадников процентов в 10 или около того, Тернбулл явно не учел.

Далее. В 2000-м году Тернбулл выпускает книгу "Nagashino 1575: Slaughter at the Barricades", где на страницах 23-25 дает роспись для армии Такэда. 

Как это выглядит - примерно половина командиров из списка войск Сингэна принимала участие в битве при Нагасино. Далее Тернбулл выдвигает две гипотезы - численность всадников под их командованием не поменялась, но пеших послужильцев было не по 4, а по два. И асигару Кацуери взял в поход тоже половину. Как результат таких вот мощных вычислений, получаем итог 

5772cbf384d4e_3.jpg.d317049fa07581787068

Я не знаю - собственные это вычисления Тернбулла, либо он повторяет за каким-то популярным японским изданием. Но больше похоже на ту самую подгонку под заветные "15 тысяч". Минимальное изменение вводных - и вся точная математика рассыпается. Послужильцев было по 4, а Кацуери взял с собой весь корпус асигару - и вот у нас уже армия Такэда уверенно подходит к отметке "25 тысяч бойцов". Указание на то, что "Koyo gunkan" не самая надежная хроника, вообще подвешивает все точные расчеты в воздухе.

В книге 2002 года "War in Japan 1467-1615" Тернбулл пишет

Цитата

At the height of its powers the Takeda army consisted of 30,000 men of whom 3,000 were horsemen. The number actually mobilised on a battlefield may have differed from time to time, but the proportion of horsemen to foot would be about the same.

Кажется, что он наконец "нагнал" уровень популярных японских военно-исторических изданий. И эти числа разом отправляют всю предыдущую "точную математику" в чулан. 

Также стоит еще раз уточнить - численность войска и доля всадников есть предположение. Мы не знаем точно ни мобилизационных возможностей Сингэна и Кацуери (данные по кокудака есть на конец 16 века, данных об уровне контроля за территорией нет вообще), ни состава армии (доля конницы - по сути "оценка по ширмам" для Японии конца 16 - начала 17 века целиком). 

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Фрагмент из "War in Japan 1467-1615" Тернбулла, насколько понимаю - перевод из какой-то японской работы.

Цитата

In contemporary writings three ways of carrying out a cavalry attack were identified:


Norikomi
In a situation where the enemy have advanced close to one's own lines, a small number of horsemen are sent out as scouts.
They ride into the enemy lines, cause a disturbance and withdraw as a 'reconnaissance in force'.


Norikiri
In the middle of a battle when the enemy lines have been broken, a section of five to 10 horsemen ride in suddenly to attack an enemy who have wavered, throwing them into confusion.


Norikuzushi
The horsemen and infantry on foot charge into the ranks of missile troops, breaking them in one go and overrunning them.

Отчасти текст повторен в "Kawanakajima 1553-64: Samurai power struggle", вышедшей в 2003-м году.

5773c613e1947_1.thumb.jpg.971c13389fd302

takedakiba.jpg.41e2a5a9d17cddc498954e4b6

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

"Повесть о великом мире", "Тайхэйки". Вторая половина 14 века (после 1368 года).

太平記 Японский текст из 40 свитков. На русский и английский переведены первые 12.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Теперь - десяток шагов назад от Сэнгоку. Что там было до?

Войско "эпохи рицурё" базировалось на воинской повинности по китайскому образцу. Соответственно - в основе своей это пехота.

737 год. Яматосцы решают провести военную акцию против эмиси в Муцу.

Цитата

A month later Maro and his  deputies  arrived at  Taga  Stockade  leading  a special  force of one thousand horsemen mobilized from Hitachi, Kazusa, Shimosa, Musashi, Kozuke, and Shimotsuke.

Для понимания масштаба - это, фактически, весь Канто.

Собственно вторжение на территорию немирных эмиси силами всадников, солдат приграничных гарнизонов и "мирных" эмиси.

Цитата

On the first  day  of the third month he  departed Shikima with his 196 horsemen, 249 allied emishi troops, and 5,499 infantrymen from the Mutsu  provincial regiments and frontier garrison, bound for Omuro post station in Dewa, arriving the same  day. There he linked  up with Dewa Governor Tanabe no Naniwa, who led an additional 500 provincial regimental soldiers and 140 allied emishi troops.

Соотношение яматосской пехоты и конницы говорящее - 1 к 30. Даже если принять во внимание, что часть пехоты могла быть простыми носильщиками.

В 789-м году яматосцы провели масштабное вторжение на север. Три армии под командованием Ki no Kosami, общей численностью

Цитата

"52,800 or more infantry and cavalry"

и 

Цитата

Along  the river and overland routes there are  12,440 persons  who can transport light  and  heavy goods. They  can  carry 6,215  koku of dried rice at a time. The  pacification army  numbers  27,470  men. In one  day they  consume 549 koku. If one calculates on the basis of  this,  the  provisions  transported  at one time can  only support  the  army for 11 days. 

К этой кампании относится и одно из крупнейших поражений яматосцев. 

Цитата

 In the fifth month of  789, 2,000-man  detachments from the Middle and Rear Armies crossed the river and attacked the home of emishi leader Taibo no  Aterui,  where  they  encountered resistance from 300 emishi warriors. After a short  clash,  the emishi withdrew and the court armies advanced, burning  some 800 emishi homes in 14  villages  and skirmishing with retreating  emishi  fighters  as  they  moved. The  plan  was to link  up  with the Forward  Army  at a  place  called Subuse  Village  to continue the advance. In the  event,  the Forward  Army  never  arrived; instead,  the emishi counter-attacked with a  vengeance, driving  the  government troops  back across the river. On the  imperial side,  5  important  officers and 25 other  troops  were killed and 245 others wounded in the  fighting.  Worse  yet, 1,036  men drowned  trying  to flee across the  river,  while another  1,250  made it  across, but  only by throwing  aside their  weapons  and armor.

続日本紀 Сёку нихонги. 789 год, 3 день 6 месяца.

Цитата

《延暦八年(七八九)六月甲戌【壬申朔三】》○六月甲戌。征東将軍奏。副将軍外従五位下入間宿禰広成。左中軍別将従五位下池田朝臣真枚。与前軍別将外従五位下安倍猿嶋臣墨縄等議。三軍同謀并力。渡河討賊。約期已畢。由是抽出中後軍各二千人。同共凌渡。比至賊帥夷阿弖流為之居。有賊徒三百許人。迎逢相戦。官軍勢強。賊衆引遁。官軍且戦且焼至巣伏村。将与前軍合勢。而前軍為賊被拒不得進渡。於是。賊衆八百許人。更来拒戦。其力太強。官軍稍退。賊徒直衝。更有賊四百許人。出自東山絶官軍後。前後受敵。賊衆奮撃。官軍被排。別将丈部善理。進士高田道成。会津壮麻呂。安宿戸吉足。大伴五百継等並戦死。惣焼亡賊居。十四村。宅八百許煙。器械雑物如別。官軍戦死廿五人。中矢二百四十五人。投河溺死一千卅六人。裸身游来一千二百五十七人。別将出雲諸上。道嶋御楯等。引余衆還来。於是勅征東将軍曰。省比来奏云。胆沢之賊惣集河東。先征此地後謀深入者。然則軍監已上率兵。張其形勢。厳其威容。前後相続。可以薄伐。而軍少将卑。還致敗績。是則其道嶋副将等計策之所失也。至於善理等戦亡及士衆溺死者。惻怛之情。有切于懐。

Фридэй пишет, что 

Цитата

Tactically,  the  imperial  armies were  predominantly light infantry  that fought  with bow and arrow from behind  portable standing  wooden shields. These bowmen were  augmented by  other footsoldiers  bearing spears, by bow-wielding light cavalry,  and  by  a somewhat  mysterious  form of artillery piece  called an  oyumi  or  do,  which  appears  to have been some sort of  platform-mounted, crossbow-style catapult,  on the order of the Greek gastraphetes  and similar devices, perhaps capable  of  launching volleys of bolts or stones in a  single firing. An  army  of this sort is formidable in  pitched battles, particularly  on the defensive. But it is  logistically  illsuited to  long  offensive  campaigns  because of its size and because it
draws as its  manpower  the same farmers who  produce  its food and other supplies.

Вообще большие сражения - редкость. Яматосцы строили гарнизоны, прокладывали дороги, основывали земледельческие колонии, время от времени проводили карательные экспедиции, основной целью которых было спалить деревни и уничтожить имущество эмиси. Медленно, но верно граница сдвигалась к северу. Фридэй проводит аналогию с английской колонизацией Уэльса.

Эмиси, в свою очередь

Цитата

While the  imperial  armies were mixed forces  (in  terms of  weapons systems) numbering  in the thousands or even tens of  thousands,  the emishi fought  almost  exclusively  as  light cavalry  and seldom in  groups  of more than a few hundred.  They  are  reputed  to have been masters of this style of warfare-fiercely courageous  and  extraordinarily  skillful mounted archers.

При этом яматосские конные стрелки на фоне эмиси смотрелись блекло.

Цитата

As one  ninth-century  chronicler  put it, "horse-and-bow warfare is learned from birth  by  the barbarians; ten of our  subjects  cannot  equal  one of them."

続日本後紀 Shoku Nihon Kōki. 837 год. 8 день 2 месяца.

Цитата

《承和四年(八三七)二月辛丑【八】》○辛丑。陸奧國言。劔戟者交戰之利器。弓弩者致遠之勁機。故知五兵更用。廢一不可。况復弓馬戰鬪。夷〓之生習。平民之十不能敵其一。然至于弩戰。雖有萬方之〓賊。不得對一弩之飛鏃。是即威狄之至尤者也。今見庫中弩。或大體不調。或機牙差誤。又雖有生徒。無人督習。是不置其主司之費也。望請准鎭守府置弩師。其公廨不更加擧。分所有准一分給。許之。

 

Того - армия Ямато это массы пехоты, разбавленные небольшим количеством всадников. Пехота ведет бой из-за станковых щитов с арбалетами, луками и копьями-хоко. Ограниченное хождение имеют метательные машины.

Стоит отметить - это данные на конец 8 столетия, когда построенная по континентальным образцам военная машина яматосцев уже начала сбоить.

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

David D. Neilson. Society at War: Eyewitness Accounts of Sixteenth Century Japan. PhD Dissertation. University of Oregon, 2007. 373 pages.

Текст не менее мощный, чем диссертация Дарлинга про Кэнсина, но о совершенно другом уровне Сэнгоку. Мелкие независимые владетели в Овари периода возвышения Нобунаги. Включает в себя интереснейшее описание событий вокруг нашествия Имагава Ёсимото и битвы при Окэхазама.

Плюшки.

Анимированная карта Сэнгоку. 1539-91. 

Статья - Hisato Matsuoka. With Peter J. Arnesen. The Sengoku Daimyo of Western  Japan: The Case of the Ouchi // Japan before Tokugawa : political consolidation and economic growth, 1500 to 1650.- Princeton, N.J. : Princeton Univ. Press. 1981, p. 64-100.

Ouchi Hiroyo (1325-1380).

seiryokuzu_24.gif.dbf955291d594a9dc9539a

Ōuchi Yoshihiro (1356–1399).

seiryokuzu_25.gif.887b614dd38d0729ec076b

Morimi Ouchi (1377-1431).

seiryokuzu_26.gif.9d266ec6182d323ba357f2

Ōuchi Yoshioki (1477 -1528).

seiryokuzu_30.gif.6f22ab97ac9c4810721e01

Ōuchi Yoshitaka (1507 – 1551).

seiryokuzu_31.gif.c562ca64ee9fbce6b80dd1

 

 

 

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Идея казематированной палубы стара. Вот, скажем, прам из города Тавров, XVIII в. - ничего не напоминает?

Pram_from_Tavrov.thumb.JPG.5a8a176de6cd4

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас

  • Похожие публикации

    • Лепехова Е. С. Особенности конфессиональной политики правительства в Японии в VII-VIII вв. (на примере Кодекса "Сонирё")
      Автор: Saygo
      Лепехова Е. С. Особенности конфессиональной политики правительства в Японии в VII-VIII вв. (на примере Кодекса “Сонирё”) // Восток (Oriens). - 2013. - № 3. - С. 22-28.
      Данное исследование посвящено проблеме конфессиональной политики государственной власти в Японии в VII-VIII вв. в отношении буддизма на основе изучения отдельных статей из специального законодательного кодекса “Сонирё” (“Правила и ограничения для монахинь и монахов”), введенного правительством для контроля за буддийской сангхой. Этот кодекс являлся частью единого свода законов “Тайхорё”, принятого в конце VII в. и составленного на основе китайских законодательных статутов периодов Суй (581-618) и Тан (618-907). Стремясь интегрировать буддизм в систему государственного управления, правительство рицурё пыталось ввести буддийскую сангху в рамки конфуцианской законодательной системы, ставившей на первое место служение обществу. Получив привилегии такие же, как у правительственных чиновников, буддийские монахи и монахини должны были относиться к службе государству как к своему личному долгу.

      Суйко

      Принц Сётоку

      Дзито

      Кокэн

      Сёму
      Период с VII по VIII в. в Японии характеризуется кардинальной переменой государственного и общественного строя, когда за удивительно короткий срок страна, где преобладал родоплеменной строй, превратилась в централизованное государство с развитой бюрократической системой (рицурё).
      Примечательно, что именно в этот период буддизм, появившийся в Японии в VI в., постепенно превратился в государственную религию при поддержке императорского двора. Политика, проводимая императорами Тэмму (673-686), Сёму (724-749), императрицами Дзито (686-697) и Кокэн (756-783), способствовала превращению буддизма в средство государственной идеологии. Одновременно с внедрением буддизма в систему государственной власти, в правление императрицы Суйко, в 603 г. была введена система 12 государственных рангов (канъи дзюникай), заимствованная из Китая. В том же году был возведен дворец Охарида-но мия, структура которого, как полагает Осуми Киёхару, восходила к китайским императорским дворцам династии Суй. По замыслу его создателей, это должен был быть первый императорский дворец, в котором вершились государственные дела и проводились придворные церемонии. Дворцовые помещения в нем располагались в соответствии с китайскими представлениями о симметрии - с запада на восток [Osumi Kiyoharu, 2010, p. 68]. В следующем году был введен придворный этикет, предписывающий придворным посещать и покидать императорский дворец в соответствии с правилами, основанными на конфуцианском этикете.
      Следует отметить, что в начале VII в. конфуцианская культура, так же как и буддизм, распространялась главным образом благодаря буддийским монахам из Кореи, прибывшим в Ямато по приглашению императрицы Суйко. Им была отведена особая роль: они должны были обучать молодых аристократов не только буддийской философии, но и другим наукам, принятым при китайском и корейском дворах: астрономии, географии, искусству составления календаря, даосской магии. Наставником вышеуказанных наук для придворных стал монах Кванкын родом из Пэкче, а другой монах, Хёджа, стал учителем принца Сётоку и поддерживал с ним связь до самой смерти престолонаследника [Нихон сёки..., 1997, т. II, c. 91].
      Отношение правительства к буддизму как к государственной религии лучше всего раскрывается в законодательном кодексе для буддийского духовенства “Сонирё” (“Правила и ограничения для монахинь и монахов”). Этот кодекс является частью единого свода законов “Тайхорё”, принятого в конце VII в. и составленного на основе китайских законодательных статутов периодов Суй и Тан.
      Прежде чем перейти к рассмотрению “Сонирё”, необходимо упомянуть о “Винае” (или “Пратимокше”) - буддийском каноне по монашеской дисциплине и нравственному воспитанию, который регулировал поведение членов сангхи.
      Говоря о винае, следует уточнить, что подразумеваются два значения этого слова. Первое обозначает винаю как общее название нравственно-этических учений, правил, заповедей, обетов и т.д. для всех буддийских школ. Второе значение этого слова относится к “Винае-питаке” (“Корзина руководств по нравственному воспитанию”) - первой многотомной книге буддийского канона Трипитаки. В первой ее части подробно излагается буддийский устав (обязательные правила поведения для монахов и монахинь, правила проживания, одевания и т.д.), известный также как “Пратимокша” [Matsunaga, Matsunaga, 1987, vol. I, p. 49].
      Введение “Винаи”, призванное консолидировать буддийскую общину, парадоксальным образом способствовало ее окончательному расколу и появлению различных философских школ буддизма, каждая из которых интерпретировала “Винаю” по-своему. Ко времени проникновения буддизма на Дальний Восток сложилось четыре типа винаи: виная четырех категорий школы дхармагупта (яп. сибунрицу), виная десяти чтений школы сарвастивада (яп. дзюдзюрицу), виная пяти категорий школы махишасака (яп. гобурицу) и виная махасангиков (яп. макасогирицу) [ibid.].
      Из всех вышеназванных текстов только виная пяти категорий получила широкое распространение. В Китае она легла в основу школы лю (яп. рицу), созданной монахом Даосюанем (596-667), учеником Сюань-цзана.
      В Японии же виная появилась с конца VI в. благодаря деятельности буддийских монахов из Пэкче [ibid., p. 49-52]. Однако она долго не находила практического применения, что создало определенные трудности в отношениях между буддийской сангхой и государством на раннем этапе. Об этом свидетельствует указ императрицы Суйко от 624 г., поводом для издания которого послужило преступление, совершенное одним из монахов. Согласно этому указу, были учреждены специальные административные должности содзё и содзу для надзора за монахами и монахинями, причем содзё был назначен буддийский монах, а содзу - государственный чиновник. Также был назначен чиновник ходзу, отвечавший за храмовое имущество. Как следствие этого, была проведена перепись буддийских храмов, монахов и монахинь. Согласно ей, в период правления Суйко насчитывалось 46 будийских храмов, 816 монахов и 569 монахинь, итого в общей сложности - 1385 буддийских монахов в стране [Нихон сёки..., 1997, т. II, с. 111].
      Как считают исследователи Дайган и Алисия Мацунага, то, что у буддийской сангхи в Японии долгое время не было четко прописанного монашеского устава, можно объяснить следующим образом: учения различных школ, проникших в Японию, были преимущественно философскими и не связанными ни с практическими сторонами религии, такими как поведение духовенства, ни со сложным вопросом посвящения [Matsunaga, Matsunaga, 1987, vol. I, p. 49].
      Необходимость введения единой винаи для всех буддийских школ в Японии стала осознаваться представителями верховной власти с первой половины VIII в. По этой причине император Сёму (724-758) отправил двух священников - Эйэя из храма Гангодзи и Фусё из Дайандзи - в Китай.
      После десяти лет обучения в Китае Фусё (Эйэй скончался от болезни) убедил отправиться с ним в Японию известного наставника винаи Цзянчжэня (яп. Гандзина).
      Гандзин принадлежал к школе винаи дхармагупта (кит. сы фэн люй; яп. сибунрицу ), чье толкование винаи считалось стандартным для китайских школ. В 753 г. он прибыл в Японию и воздвиг в храме Тодайдзи первый кайдан - платформу для посвящения в соответствии с традициями сибунрицу, и трактовка этой школы отныне стала основополагающей в Японии. Аналогичные кайданы были воздвигнуты в храмах Якусидзи и Каннондзи (провинция Цукуси).
      В 754 г. в храме Тодайдзи состоялась торжественная церемония посвящения, во время которой император Сёму, его жена и дети, а также их свита из 440 человек приняли от Гандзина шила - свод моральных правил, которые надлежало применять каждый день на практике буддистам-мирянам. В биографии Гандзина, составленной его современником Оми-но Мифунэ уточняется, что государь, государыня и наследный принц приняли от Гандзина “заветы бодхисаттвы” и в тот же день около 400 монахов и монахинь отринули прежнюю винаю, дабы следовать законам сибунрицу.
      Кодекс “Сонирё”, в свою очередь, состоял из 27 статей, которые были публично оглашены перед высокопоставленными монахами в 701 г. в храме Дайандзи [Augustine, 2005, p. 23]. Согласно “Антологии толкований рицурё” (“Рё-но сюгэ”) (868 г.) “Сонирё” был составлен на основе “Даосэнгэ” - китайских кодексов для буддийских и да­осских монахов эпохи Тан. К сожалению, они сохранились лишь частично, поэтому Футаба Кэнко попытался реконструировать их на основе цитат из “Рё-но сюгэ” [Futaba Kenko, 1994, p. 65-66]. Согласно его исследованиям, “Даосэнгэ” был составлен в Китае в начале VII в. Судя по всему, императорский двор эпохи Тан рассматривал даосских и буддийских монахов как своего рода “религиозных государственных чиновников”, поэтому им запрещалось проповедовать вне храмов. Правительство опасалось, что странствующие монахи своими проповедями могут подстрекать народ к мятежу, и поэтому проводило жесткую грань между официальными и самопровозглашенными монахами [ibid.].
      Большинство статей из “Сонирё” составлено на основе соответствующих из “Даосэнгэ”. Тем не менее Накаи Синко отметил, что по меньшей мере четыре статьи из “Сонирё” не имеют аналогов в “Даосэнгэ”. Он объясняет это тем, что часть статей были добавлены позже составителями “Рё-но сюгэ” под влиянием японских реалий периода Асука [Nakai Shinko, 1994, p. 83]. Так, в статье 25 кодекса “Сонирё” предписывалось высылать монахов или монахинь в отдаленные провинции, если они трижды нарушат монастырское покаяние. Хотя в “Даосэнгэ” могла существовать статья о ссылке, все же, как указывает Накаи, подобное разделение между столицей и провинциями не было характерно для Китая VI-VII вв., где было несколько геополитических центров. Статья 19, требующая от монахов во время путешествия спешиваться и скрывать свое лицо при встрече с чиновниками третьего ранга и выше, также отсутствует в “Даосэнгэ” [Nakai Shinko, 1994, p. 84].
      Основное различие между “Даосэнгэ” и “Сонирё” состояло в том, что основная цель “Сонирё” была направлена на ограничение деятельности монахов вне государственных храмов и святилищ, в то время как “Даосэнгэ” стремился прежде всего уравнять в правах даосских и буддийских монахов. Так, статья 23 “Сонирё” предписывала налагать строгую епитимью на монахов и монахинь, которые читают проповеди мирянам вне стен храма и распространяют среди них сутры и изображения Будды. Самих слушателей следовало привлекать к уголовной ответственности [Тайхорё, 1985, с. 72].
      Монахам и монахиням запрещалось не только проповедовать в местах, не предназначенных для этой цели, но и заниматься гаданием, раздачей талисманов, шаманством и лечением людей (статьи Nakai Shinko, 1994, p. 1 и 2) [Тайхорё, 1985, c. 66]. Это показывает, что буддийские монахи пользовались популярностью среди простого народа прежде всего как гадатели и целители, однако правительство не устраивало распространение буддизма в стране вне государственного контроля. В соответствии со статьями 2 и 5 монахов, самовольно покинувших монастырь, установивших молельню без санкции властей и поучающих народ, следовало немедленно расстригать [Тайхорё, 1985, c. 67].
      Правительство стремилось регулировать каждый шаг представителей буддийской сангхи. Даже если монах или монахиня намеревались вести жизнь отшельников, об этом следовало уведомить “Ведомство по делам духовенства” (“Согосэй”), созданное еще при императрице Суйко. Официальные и монастырские власти должны были знать, что отшельник постоянно находится в определенном горном убежище, которое ему запрещалось покидать [Тайхорё, 1985, c. 69].
      Статьи 18 и 26 кодекса “Сонирё” запрещали монахам и монахиням приобретать в частное владение садовые участки, дома и имущество, заниматься торговлей и ростовщичеством, принимать в дар рабов, скот и оружие [Тайхорё, 1985, c. 70, 73]. Это свидетельствовало о попытках установить контроль правительства над перераспределением земельной собственности между храмами, начатых еще при императоре Тэмму. Следует, однако, иметь в виду, что эти запреты не относились к крупным буддийским храмам, которые продолжали владеть земельными угодьями и иметь рабов. Примечательно, что рабы, принявшие монашество, не преследовались по уголовному кодексу, как те, кто сделал это тайно, однако если потом их расстригали за проступки или они сами возвращались в мир, то снова автоматически становились рабами [Тайхорё, 1985, c. 72].
      Статья 21 заслуживает особого внимания, поскольку в ней статус монахов и монахинь приравнивается к положению правительственных чиновников. Например, если монах или монахиня совершали уголовное преступление, за которое обычному человеку полагалось 100 палок, на них налагалась епитимья. Даже если монах или монахиня совершали более тяжкое преступление, их все равно судили по монастырским предписаниям. Однако эти меры не действовали, если священнослужитель был замешан в антиправительственном заговоре. В этом случае его полагалось судить как государственного преступника [Тайхорё, 1985, c. 71].
      Правительство жестоко карало тех лиц, которые самовольно постригались в монахи, не пройдя систему государственного посвящения (сидосо)1. Впервые сидосо упоминаются в летописных источниках, относящихся ко времени правления императора Сёму. Однако Дж.М. Августин полагает, что предпосылки появления этого феномена относятся ко второй половине VII в., когда император Тэмму начал вводить новую систему земельного налогообложения [Augustine, 2005, p. 50].
      Эта система основывалась на прикреплении трудового населения к земле и сопровождалась увеличением налогов и различных повинностей (трудовой и воинской). В условиях частых стихийных бедствий и эпидемий периода Нара для многих крестьян эти условия становились невыносимыми. Стремясь избежать уплаты налогов, многие становились бродягами или прибегали к фиктивному уходу в монахи. В свою очередь власти всячески пытались противостоять бродяжничеству, в том числе и самовольному пострижению в монахи. Так, статья 16 предупреждает: “Если монах или монахиня с целью обмана прибегнут к такому мошенничеству, как передача [своего] имени другому человеку, то подвергать его (ее) расстригу и наказанию по уголовному кодексу. Вместе с тем и приобретателя [имени] подвергать одинаковому наказанию” [Тайхорё, 1985, c. 70]. Как указывают средневековые комментаторы “Сонирё” - монахи Рёсяку и Гикай, передача своего монашеского имени другому человеку подразумевала, что лицо, получившее монашеское имя, принимает и монашеский обет. Также сообщается о случаях, когда монахи продавали свои имена мирянам, желавшим выдать себя за монахов, получивших официальное посвящение. При этом, как утверждает один из комментаторов, Гикай, среди сидосо было широко распространено приобретение имен уже умерших монахов за деньги [Augustine, 2005, p. 51]. Поэтому для предотвращения подобной практики в статье 20 от буддийского духовенства и провинциальных губернаторов требовалось докладывать о смерти монаха или монахини каждый месяц в управление по делам буддизма “Сого” и Государственный совет [Тайхорё, 1985, с. 71].
      Наказания для сидосо и всех, кто был связан с ними, определяются в статье 22: “Если кто-либо тайно пострижется в монахи или присвоит чужое монашеское имя, а также если расстрига оденет монашеское облачение, то наказывать по уголовному кодексу. Если об истинных обстоятельствах знали настоятель монастыря и другие пастыри, а также проживающие в той же келье, то всех их расстригать. Если проживающие в той же келье не только знали об этом, но и приютили такое лицо и предоставили ему ночлег на одну ночь и более, то на всех налагать епитимью в 100 суток. Монаха или монахиню, знавшего истинные обстоятельства и предоставившего бродяге или беглецу один ночлег и более, также подвергать епитимье в 100 суток. Если основное преступление бродяги окажется более тяжким, то судить монаха по уголовному кодексу” [Тайхорё, 1985, с. 72].
      Говоря о наказаниях по уголовному кодексу для самопровозглашенных монахов, средневековые комментаторы Рёсяку и Гикай указывают, что чаще всего их приговаривали к одному году каторжных работ [Augustine, 2005, p. 51]. Иноуэ Мицусада, исследовавший “Сонирё”, отмечает в связи с этим, что наказания для сидосо были наиболее жестокими, поскольку самопровозглашенные монахи подрывали контроль государства над буддийской церковью [Inoue Mitsusada, 1982, p. 291-354].
      Что же касается наказаний для монахов и монахинь, то их Иноуэ подразделил на две категории:
      А. Нарушения законов рицурё:
      1. Государственная измена (ст. 1);
      2. Посвящение в монахи без санкции правительства (ст. 3, 16, 20, 22);
      3. Отшельничество и проповеди вне стен храмов и монастырей (ст. 5, 13);
      4. Неповиновение министерству, ведомству и правительственным чиновникам, надзирающим за монахами и монахинями (ст. 4, 8, 17, 19).
      Б. Нарушения монашеского устава:
      1. Убийство, воровство и другие преступления против морали (ст. 1);
      2. Ложные учения, предсказания, целительство, шаманство (ст. 2, 5, 23);
      3. Раздоры в буддийской общине (ст. 4, 5, 14);
      4. Постоянное нарушение монашеского устава (ст. 5, 7, 9, 10, 11, 12, 18, 26).
      Как указывает Иноуэ, в обеих категориях самые жесткие наказания установлены за преступления против статьи 1 [Inoue Mitsusada, 1982, p. 291-354].
      Статьи “Сонирё”, включенные Иноуэ в категорию Б, являлись специальными законами, ужесточавшими монашеский устав буддийской сангхи. Монахам и монахиням следовало вести высокодобродетельный образ жизни ради того, чтобы в ходе религиозной практики обрести сверхъестественные магические способности. Статьи из категории А были направлены на применение этих способностей для блага государства. Другими словами, правительство признавало харизматическую силу буддийского духовенства и стремилось ввести ее в рамки конфуцианской законодательной системы, ставившей на первое место служение обществу.
      Как отмечает Абэ Рюити: “Правительство намеревалось превратить сангху в бюрократический аппарат, предоставив ей освобождение от государственных законов и защищая монахов и монахинь, как представителей императора” [Abe Ryuichi, 1999, р. 28]. Это мнение разделяет и Хаями Тасуку: «Правительство рицурё считало основной задачей “Сонирё” интегрировать буддизм в систему управления, сделав монахов и монахинь представителями императора. Получив привилегии, такие же, как у правительственных чиновников, они должны были относиться к службе государству как к своему личному долгу. Тайное пострижение в монахи или передача монашеского имени другому человеку, считавшиеся в “Сонирё” столь же тяжкими преступлениями, как и мятеж, свидетельствует о целенаправленном стремлении государства превратить сангху в организацию “монахов-чиновников” (кансо). Создание функционирующего бюрократического аппарата монахов и монахинь являлось основным намерением Рицурё» [Hayami Tasuku, 1986, p. 14].
      Несмотря на жесткие меры и ограничения, правительство тем не менее позволяло сангхе самой избирать высших руководителей, которые получали от властей официальное признание. Хотя эти лица и обладали правом наказывать монахов и монахинь, совершивших самые серьезные преступления, они также подлежали наказанию в том случае, если не могли или не хотели сообщить о нарушениях другими монахами “Сонирё” официальным властям.
      При сравнении “Винаи” и “Сонирё” до сих пор остается неясным, в какой мере они повлияли друг на друга. Дж.М. Августин полагает, что китайский кодекс “Даосэнгэ” мог быть составлен на основе двух винай: винаи школы дхармагупта (кит. сы фэн люй; яп. сибунрицу) и винаи школы махишасака (кит. у фэн люй; яп. гобурицу) [Augustine, 2005, р. 55]. Несмотря на то, что в Японии периодов Асука-Нара получила распростра­нение виная сибунрицу, все же следует отметить, что у “Винаи” и “Сонирё” больше различий, нежели сходства.
      Основное отличие “Винаи” от “Сонирё” заключалось в том, что кодекс “Сонирё” освобождал буддийских монахов и монахинь от уплаты налогов, податей, военных и трудовых повинностей, как и государственных чиновников. Взамен от буддийского духовенства требовалась лояльность по отношению к правительству и исправная служба, даже если она и заключалась в проведении буддийских церемоний в государственных храмах и соблюдении монашеского устава. Поэтому наказания для монахов и монахинь в “Сонирё” были более жесткими, нежели те, что были предписаны в “Винае”.
      Тем не менее изучение событий официальной хроники VIII в. “Сёку Нихонги” («Продолжение “Анналов Японии”») показывает, что между законами рицурё в отношении буддийского духовенства и их применением на практике существовала большая разница. Как сообщается в хронике, в 760 г. монах Кэтацу из храма Якусидзи во время игры в кости проиграл монаху Ханьё из того же храма и убил его. Согласно законам рицурё его следовало казнить за это преступление, однако в действительности он был расстрижен и сослан в провинцию Мицу. Другой монах из Якусидзи, Гёсин, был обвинен в ворожбе с целью уничтожения своего соперника при дворе. Светское лицо по законам рицурё в этом случае подлежало казни. Вместо этого Гёсин был понижен в должности и переведен из столичного храма в провинциальный монастырь Симоцукэ [Abe Ryuichi, 1999, р. 33].
      Исследователь Футаба Кэнко полагает, что подобное отношение к буддийскому духовенству было связано с верой нарских императоров в шаманскую силу монахов и монахинь. Даже если адепты буддизма и не получали правительственного разрешения на постриг, то они считались “чистыми” и наделенными силой и благодатью, если следовали религиозным предписаниям [Futaba Kenko, 1984, р. 309-316].
      Другой исследователь, Хаями Тасуку, считает, что вмешательство государства в дела буддийской общины было связано с двусторонней религиозной властью японского императора, который одновременно был верховным священником синтоистских богов и защитником Закона Будды:
      «Если строгое соблюдение заповедей, сопровождавшееся непрерывной религиозной практикой, которая гарантировала чистоту монахам и монахиням, удалившимся от мира, - пишет Хаями, - увеличивало магический и религиозный эффект от буддийских служб, то это также означало повышение религиозного авторитета императора, чье покровительство придавало буддизму статус официальной государственной религии. Требование государства, чтобы монахи и монахини соблюдали заповеди, исходит из древних японских религиозных представлений, которые налагали запрет на осквернение, как физическое, так и духовное. Поскольку “боги ненавидят нечистоту”, во время синтоистских служб от участников требовалось соблюдать чистоту, например, не есть мясо и соблюдать целибат. Выражение “поклонение богам и служение Буддам должно равным образом совершаться в чистоте”, которое часто фигурирует в императорских эдиктах периода Нара, символично для религиозного воззрения, в котором критерии синтоистского богослужения применялись для буддийских монахов и монахинь» [Hayami Tasuku, 1986, p. 15].
      Это объясняет, почему власти более сурово карали монахов и монахинь, уличенных в прелюбодеянии. “Осквернившиеся” священнослужители теряли не только свой религиозный и моральный авторитет в глазах населения, но и те экстраординарные способности, которыми им полагалось обладать, дабы служить на благо государства.
      Рассматривая проблему отношений между синтоизмом и буддизмом в Японии VII-VIII вв., многие исследователи отмечают различия в государственном законодательстве по отношению к буддизму и синтоизму. Если в отношении синтоизма законодательство носит скорее регулирующий характер, то к буддизму, как видно из многих статей “Сонирё”, оно предъявляет больше запретов. Это можно объяснить тем, что синтоизм был связан с кровнородственной структурой общества. Каждый член любой социальной группы с рождения участвовал в отправлении синтоистских ритуалов и находился под покровительством родового божества (удзигами). Синтоизм был полностью растворен в повседневности и по этой причине не имел идеологических противников.
      Что касается буддизма, то в период Нара он часто использовался политическими элитами в Японии в качестве средства идеологической борьбы. При этом основным оппонентом пробуддийски настроенных деятелей являлось конфуцианство, а не синтоизм. В этом отношении Япония унаследовала китайскую традицию противостояния конфуцианства и буддизма в вопросе о выборе модели государственного управления. Сторонники буддизма при этом склонялись к теократии и ритуально-магическому воздействию на окружающую действительность. Представители же конфуцианства (прежде всего влиятельный род Фудзивара) отдавали предпочтение китайской системе управления на основе полного соблюдения всех законов рицурё. Кульминация этой борьбы пришлась на середину VIII в. и выразилась в попытках монаха Докё захватить власть, провозгласив себя императором.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Так определяют значение сидосо Накаи Синко и Иноуэ Каору, основываясь на указаниях средневековых комментаторов (см.: [Nakai Shinko, 1973, p. 61-62; Inoue Kaorn, 1997, с. 15]).
      СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
      Нихон сёки. Анналы Японии / Пер. и коммент. А.Н. Мещерякова. Т. II. СПб.: Гиперион, 1997.
      Тайхорё / Пер. с древнеяп. и коммент. К.А. Попова. М.: Наука, 1985.
      Abe Ryuichi. The Weaving of Mantra. Kukai and the Construction of Esoteric Buddhist Discourse. N.Y.: Columbia University Press, 1999.
      Augustine J.M. Buddhist Hagiography in Early Japan: Images of Compassion in the Goyki Tradition. L.: Routledge Curzon, 2005.
      Futaba Kenko. Nihon kodai bukkyoshi no kenkyu. Kyoto, 1984.
      Futaba Kenko. Soniryo to sengekyoho to shitenno dosokyaku // Ritsuryo kokka to bukkyo. Tokyo: Yuzankaku, 1994.
      Hayami Tasuku. Ritsuryo kokka to bukkyo // Ronshu nihon bukkyoshi: Nara jidai. Tokyo, 1986.
      Inoue Kaoru. Gyoki Boshi // Gyoki Jiten. Tokyo: Kokusha Konkokai, 1997.
      Inoue Mitsusada. Nihon kodai shisoshi no kenkyu. Tokyo, 1982.
      Matsunaga D., Matsunaga A. Foundation of Japanese Buddhism. Vol. I. Tokyo, 1987.
      Nakai Shinko. Nihon kodai bukkyo to minshu. Tokyo: Hyoron sha, 1973.
      Nakai Shinko. Soniryo no hoteki kigen // Ritsuryo kokka to bukkyo. Tokyo: Yuzankaku, 1994.
      Osumi Kiyoharu. The Acceptance of the Ritsiryo Codes and the Chinese System of Rites in Japan / Studies on the Ritsuryo Sysrem of Ancient Japan. In comparison with Tang // Acta Asiatica. № 99. Tokyo, 2010.
    • Крупянко М. И., Арешидзе Л. Г. Формирование патриотического самосознания японцев в начале XX в.
      Автор: Saygo
      Крупянко М. И., Арешидзе Л. Г. Формирование патриотического самосознания японцев в начале XX в. (по материалам личных дневников участников Русско-японской войны 1904-1905 гг.) // Восток (Oriens). - 2012. - № 5. - С. 47-60.
      В истории японского национализма постмэйдзийский период (конец XIX - начало XX в.) занимает особое место. Он характеризуется формированием патриотического самосознания японцев на общенациональном уровне. Активно начавшаяся после реставрации императорской системы правления в 1868 г. модернизация Японии и подготовка ее к участию на равных в борьбе с другими великими державами за передел мира предполагали в первую очередь консолидацию нации, формирование из разрозненных и конфликтующих друг с другом феодальных княжеств периода сёгуната сплоченного государства-нации, перед которым вставали новые вызовы в борьбе за место под солнцем. В этот период власти новой Японии решали для себя сложнейшую идеологическую задачу изменить самосознание как крестьянина, так и воина-самурая, который в прошлом был до конца предан только своему помещику-даймё и был готов отдать за него свою жизнь, превратив их в лояльных и послушных новой власти воинов и граждан единого государства-нации во главе с императором как отцом всех японцев.
      Новое общенациональное патриотическое самосознание японцев оказалось крайне востребованным уже в ходе подготовки к участию Японии в войне с царской Россией в 1904-1905 гг. В ходе этой кампании стало очевидным, что властям императорской Японии удалось в короткие исторические сроки заменить в сознании крестьянина и воина-самурая индивидуалистическую систему ценностей коллективистской, националистической, когда все солдаты императорской армии стали считать себя защитниками великой японской нации.
      Отражение процесса идеологической “ломки” и перестройки массового сознания японцев в начале ХХ в. нашло свое выражение, в частности, в личных дневниках японских солдат - участников Русско-японской войны, в письмах, которые они отправляли с фронта домой своим родным и близким. Эти дневники и личные письма, на наш взгляд, представляют научный интерес с точки зрения понимания особенностей продуманной властями политики по формированию нового патриотического коллективистского мировоззрения японцев, выходцев из “прошлой, феодальной формации”, когда в Японии еще не существовало понятия “государство-нация”.






      По замыслам новых властей постмэйдзийской Японии, большинство солдат, участвующих в межгосударственных войнах и конфликтах, должны были четко идентифицировать себя с государством-нацией, которое они защищали. В противном случае им трудно было бы идти на смерть и воевать неизвестно за что, просто выполняя приказы своих командиров. Для солдат императорской армии участие в русско-японской войне было в этом смысле первым серьезным психологическим испытанием, своего рода идеологическим полигоном по воспитанию воинов-патриотов и националистов. Солдаты впервые познакомились с понятием “почетная, геройская смерть на войне” - мэйо-но сэнси, с чувством выполненного национального долга перед Родиной, с пониманием готовности самопожертвования ради интересов государства-нации. Японские самураи, в своем недалеком прошлом отличавшиеся бесконечной преданностью только помещику-даймё, должны были, по сути, перевернуть свое самосознание с местного на государственный уровень и пойти на войну с иностранным государством (в данном случае - с Россией) уже не столько ради защиты интересов своего даймё, сколько во имя национальных интересов “большой Японии”. Война с Россией, сильной и великой державой, была, таким образом, использована новыми постмэйдзийскими властями Японии в интересах консолидации нации, для того, чтобы повысить уровень ее сознания с местного, уездного на общенациональный, государственный. Японские власти в официальных обращениях к нации впервые стали называть японцев кокумин, т.е. “людьми государства, страны, отечества”, так как до этого все японцы так или иначе были всего лишь “подданными своего сюзерена - даймё” [Аракава, 2001, с. 353-354]. Это значит, что в феодальный период японцы по определению не могли быть патриотами-националистами в масштабе всей страны. Процесс конвертации местного самосознания японцев с общенациональным произошел позднее, совпав с участием Японии в межимпериалистических войнах начала ХХ в. [Gluck, 1985, p. 39].
      Анализируя дневники солдат и офицеров императорской армии - участников Русско-японской войны, становится более понятным сложный и неоднозначный механизм “вызревания” и формирования патриотических убеждений японцев. Власти Японии хорошо позаботились о том, чтобы этот процесс постепенно набирал свои обороты и не прекращался, начиная от “дороги на фронт” по территории Японских островов и продолжаясь на суше и на море в ходе боевых действий.
      Организация кампании по мобилизации японских солдат накануне русско-японской войны свидетельствует о том, что власти страны уже на ранних этапах тщательно формировали патриотические чувства, не жалея на это средств и продумывая в деталях все деликатные особенности этой идеологической работы. На сборных пунктах призывникам раздавали популярную тогда книгу “Дзинсэй-но таби” (“Путешествие по жизни”), которая была призвана психологически подготовить японских солдат ко всем тяготам армейской жизни, к пониманию необходимости выполнения ими своего гражданского и воинского долга [Stewart, 1994, p. 52-57].
      Дорога на фронт состояла из двух этапов: один проходил по территории Японских островов, а другой - по враждебной земле на Азиатском континенте. Эта дорога превращалась для призывников в своего рода путешествие во времени, которое имело решающее значение в процессе формирования их национальной идентичности. “Путешествие на фронт” начиналось с эмоциональной церемонии прощания мобилизованных солдат со своими родными и близкими, когда даже самые “непатриотичные” японцы невольно проникались патриотическими мыслями, готовностью “умереть за родину”. В эти моменты формировалась горизонтальная смычка между новобранцами, уже одетыми в военную форму и отбывавшими в чужие края, с одной стороны, и гражданскими лицами, их родными и близкими, остававшимися в Японии и вдохновлявшими солдат на подвиги на фронтах, - с другой. Современники этих событий отмечали, что именно тогда цементировалась единая и сплоченная японская нация, до этого практически отсутствовавшая в феодальной Японии. Большую роль в этом играли местные власти, на которые центральное правительство возлагало трудную идеологическую миссию по созданию уникальной атмосферы единения “фронта и тыла”, по формированию духа сплоченности нации, а также по широкой пропаганде и разъяснению понятия “мы и они”.
      Объявленная в 1904 г. в Японии всеобщая мобилизация сопровождалась по всей стране хорошо организованными и щедро финансируемыми властями церемониями проводов новобранцев на фронт русско-японской войны. Используя эти мероприятия, власти рассчитывали донести до сознания каждого призывника чувство принадлежности его к государству-нации, дать возможность осознать необходимость выполнения им долга перед родиной. И действительно, многие новобранцы испытывали прилив дотоле незнакомого им чувства патриотизма. Так, солдат Такада Киити в своем дневнике вспоминает чувство радости, которое пришло к нему с мыслями о том, что на фронте он сможет принять участие в борьбе с врагами Японии. Такада Киити родился в 1883 г. в деревне Рокуго-мура (в настоящее время - Ояма-тё, Сюнто-гун), в префектуре Сидзуока. Он закончил местную школу в 1895 г. и поступил на работу в местное почтовое отделение связи Ояма, откуда в октябре 1904 г. был призван в армию в качестве резервиста (ходзюхэй) 31-го пехотного полка Сидзуока. В своем дневнике, опубликованном в 1963 г., Такада пишет: “Я испытывал незнакомое мне ранее чувство славы и гордости за то, что могу принять участие в войне с русскими. Я хотел бы оставить честные воспоминания о своем участии в войне с Россией для себя, когда я буду пожилым человеком” [Такада, 1963, с. 3].
      25 октября 1904 г., получив повестку явиться на сборный пункт, Такада написал в своем дневнике по этому поводу следующие строки: “Наконец, я смогу реализовать свою давнюю мечту пойти в армию, и это обстоятельство поднимает мне настроение”. Такада не принимал непосредственного участия в боях на фронте. Он был приписан к войскам тыла, которые обеспечивали доставку продовольствия на фронт. За свое усердие он был награжден орденом “Белого павлониевого листа” и преисполнился большой гордости за это. Для Такады сам факт пребывания в составе японской императорской армии был важной составной частью процесса его самоидентификации. Он написал об этом в дневнике, который намеревался опубликовать и подарить родителям своей будущей жены (ёси энгуми). Для Такады выражением его патриотических настроений явилась реализация желания быть по достоинству оцененным родителями жены за участие в победоносной войне Японии с ее врагами в лице России. Такада был преисполнен патриотической гордости как японец, как член сильной японской нации, полагая при этом, что именно это обстоятельство возвысит его в глазах родных своей жены, а также среди односельчан.
      Однако далеко не все молодые японцы из числа мобилизованных воспринимали с радостью и чувством гордости призыв в армию и отправку на фронт. Как следует, например, из дневника другого призывника, Савада Матасигэ, он испытывал весьма противоречивые и неоднозначные чувства по поводу своего участия в войне с Россией. Савада родился в 1885 г. в городе Дзама, в префектуре Канагава. До момента призыва в армию в декабре 1904 г. в возрасте 21 года он работал школьным учителем. Савада был призван в качестве резервиста (ходзюхэй) и был направлен на фронт в марте 1905 г. Его приписали к 4-му эскадрону полка императорской гвардии. Дневники Савады были опубликованы посмертно его семьей [Савада, 1990]. В своем дневнике он записал: “Несмотря на теплые напутственные слова нашего командира и его призывы с полной отдачей служить Японии, он жестко требовал от нас демонстрировать лояльность императору”. Савада был расстроен, когда его отправляли на фронт 20 марта 1905 г. Он вспоминал, что он сам и его товарищи были грустными, когда выходили из казармы, думая о том, что они никогда уже больше сюда не вернутся. Савада писал, что он с тоской покидал свой родной город и что должен воевать в далекой и неизвестной ему Маньчжурии. Правда, при этом в своем дневнике он подчеркивал, что “заставляет себя думать, что делает это ради своей страны (кокка) с воодушевлением и покорностью (акирамэ ёрокоби)”. Из дневника Савады следует, что он не хотел погибнуть, хотя и осознавал, что должен выполнить свой воинский долг перед императором и родиной до конца [Савада, 1990, с. 4].
      Необходимо отметить, что солдаты, чьи настроения были схожими с настроениями Савады, испытывали внутреннее напряжение из-за того, что, с одной стороны, они сознавали свой долг перед родиной, японской нацией и императором, а с другой - не хотели отправляться в “путешествие за смертью”. Будучи ответственным за свою судьбу, Савада и его товарищи по оружию понимали, что Родина требует от них самопожертвования. Поэтому многие солдаты японской армии “разрывались” в своих чувствах между необходимостью быть лояльными по отношению к государству (тюсэцу) и исполнить свой воинский долг, с одной стороны, а с другой - помнить о своих сыновних обязанностях перед родными и близкими, что предполагало сохранение жизни для по­мощи своим престарелым родителям. Савада, судя по его дневнику, не имел четкого и однозначного решения этой жизненной дилеммы. Но очевидно, что многие солдаты японской императорской армии в русско-японской кампании 1904-1905 гг. серьезно задумывались о последствиях своего участия в войне, не имея четкого ответа на вопрос, чему же отдать предпочтение [Савада, 1990, с. 46].
      Из личного дневника сержанта пехоты Мукайдо Хацуити следует, что накануне отправки на фронт русско-японской войны он также испытывал смешанные чувства, а именно: выполнить до конца свой воинский долг и, возможно, погибнуть в бою либо сберечь себя для своей семьи, родных и близких. Мукайдо родился в деревне Мадзимура Нимагунн, в префектуре Симанэ. В июне 1904 г. в возрасте 28 лет он был призван как резервист (кобихэй) и был назначен командиром 22-го пехотного полка 5-ой дивизии. В своем дневнике он написал, что им владеют “чувства радости и страха одновременно”. Основная причина страха Мукайдо была достаточно конкретной - получив повестку в армию, он подумал, что на фронте его могут убить. Он пишет: “Мне уже 28 лет, и я уже успел стать отцом и преуспевающим бизнесменом. Я не могу радоваться призыву на военную службу, так как хорошо понимаю возможные негативные последствия похода на войну как для моей семьи, так и для будущей карьеры. Я чувствую себя вполне состоявшимся человеком и поэтому не хочу идти на войну” [Мукайдо, 1979, с. 181-183].
      В отличие от многих других своих товарищей по оружию Мукайдо ни разу не написал в своем дневнике о долге перед Родиной, а также о том, что он чувствует свою принадлежность к большой японской нации. Как состоявшемуся бизнесмену, ему было трудно представить себя в военной казарме с ее жесткой дисциплиной и постоянной муштрой. Он уже имел опыт участия в подавлении Ихэтуаньского восстания в Китае в 1900 г. Однако мысли о том, что он может не вернуться с войны с Россией и погибнуть на поле брани, его представление о смерти - все это оказывало на его психику весьма гнетущее воздействие. Военное начальство распространяло в солдатской среде “сны солдат” (хэйтай-но юрэй) накануне военных сражений, в которых им снилось, как они становились национальными героями посмертно. Эти рассказы воспроизводились командирами воинских частей и соединений весьма достоверно и помногу раз, и солдаты знали их почти наизусть. Точно так же поступало военное руководство японской армии и в период войны на Тихом океане, рассчитывая на то, что подобного рода рассказы помогут солдатам психологически легче адаптироваться к участию в боях [Мотоясу, 2003, с. 95-97].
      В своем дневнике призывник Тада Кайдзо пишет о том, что был сильно огорчен, когда получил повестку явиться на сборный пункт для отправки на фронт русско-японской войны. Он сожалел о том, что успешно начатая медицинская карьера будет прервана и, возможно, навсегда. Он родился в 1883 г. в деревне Асай уезда Имидзу, в провинции Тояма. В 1900 г. он поступил в медицинский колледж в Токио и в апреле 1902 г. успешно сдал экзамены в Токийский императорский университет на медицинский факультет. У него открывалась уверенная дорога к медицинской практике, о чем он мечтал с детства. Однако в декабре 1902 г. Тада был призван в армию во второй пехотный полк императорской гвардии в качестве фельдшера (кангосю) [Тада, 1979, с. 321-323].
      Проходя медицинскую комиссию на призывном пункте, Тада случайно встретил своего товарища по медицинскому колледжу, которого, однако, приписали к транспортным войскам. Сам Тада был сильно расстроен, узнав об этом, так как знал, что через два месяца его товарищ должен был получить диплом врача. Служба в транспортных войсках полностью дисквалифицировала его как медицинского работника. Тада потом запишет в своем дневнике: “Мы вдвоем были так расстроены, что долго плакали как дети. По­сле войны в 1906 г. мы оба были вынуждены заново поступить на медицинские факультеты университетов и вновь сдавали экзамены на практикующего врача” [Тада, 1979, р. 15-16]. Тада подчеркивал, что сильно сомневался и не верил в искренность тех солдат, которые много говорили о том, что испытывали патриотические чувства, отправляясь на фронт, поскольку многие из них, так же как и сам Тада, были вынуждены ломать свои жизни, карьеру ради осуществления неизвестных целей.
      Таким образом, многие солдаты японской армии уходили на русско-японскую войну со смешанными чувствами: часть из них были искренне преисполнены гордости за то, что они смогут вернуться с войны героями, которыми будут гордиться их родные и близкие, другие же опасались быть убитыми или, во всяком случае, думали о том, что после войны их жизнь и карьера могут кардинально измениться в худшую сторону.
      Власти Японии, учитывая различные настроения в солдатской среде, в том числе и далекие от патриотических, заранее принимали меры по исправлению положения. Была разработана целая серия мероприятий по повышению идеологического уровня военнослужащих, призванных на войну. Местом сбора и отправки солдат на фронт был выбран порт Удзина в южной части города Хиросима, на берегу залива Хиросима. Порт был построен в 1889 г. и по тем временам отличался самым современным оборудованием и портовой инфраструктурой. Порт Удзина активно использовался министерством обороны Японии как наиболее удобное место для переброски военнослужащих на континент. Нахождение в пути до места сбора в порту Удзина было различным, в зависимости от удаленности мобилизационных пунктов в разных районах Японии. Поездка на фронт для новобранцев иногда занимала несколько суток, что хорошо учитывали организаторы официальных церемоний проводов на фронт. Центральные власти из Токио давали строгие указания местным чиновникам создать наиболее благоприятные условия при транспортировке солдат на фронт. Именно по этим распоряжениям на местах создавались специальные группы поддержки солдат, отбывающих на фронт. Они действовали в рамках Ассоциации по военным делам (Хэйдзикай).
      Такие группы накануне русско-японской войны формировались во многих местах, включая Токио. С началом русско-японской войны члены Ассоциации помогали раненым и всем пострадавшим на поле боя, которых эвакуировали с фронта в госпитали в Японию [Ногава, 1997, с. 25-26]. Ассоциация собирала средства и пожертвования для нужд фронта у местных предпринимателей и всех желающих. После окончания русско-японской войны в 1910 г. императорским Указом была учреждена Ассоциация помощи резервистам (Тэйкоку дзайго гундзинкай), которая занималась поддержанием патриотического настроения среди населения страны.
      Обращение правительства через ассоциации к гражданскому населению Японии накануне и во время русско-японской войны с просьбой добровольных пожертвований для нужд фронта означало, что государство не столько реально нуждалось в этих средствах, сколько таким образом апеллировало к патриотическим чувства нации и просило японцев не оставаться в стороне, а по возможности принять посильное участие в военной кампании на континенте. Власти были заинтересованы подключить средний класс Японии, особенно мелких и средних предпринимателей, к поддержанию боевого духа и патриотического настроя у солдат императорской армии. На собранные средства власти организовывали традиционные шествия в поддержку воинов-самураев по городам, проводили разного рода красочные национальные праздники - мацури. Средства, добровольно выделенные на нужды фронта, шли не только на поддержку малообеспеченных семей, родные которых ушли на фронт, но также и на организацию похорон и помощь участникам и жертвам войны.
      Добровольные пожертвования в большом объеме шли на организацию патриотиче­ских кампаний проводов солдат на фронт. Задача властей состояла в том, чтобы прежде всего сделать вид, что эти кампании проводятся добровольно при полном энтузиазме и патриотическом подъеме. В своем дневнике Савада Матасигэ подробно описывает церемонию проводов солдат на фронт. Он вспоминает, как снежной январской ночью 1905 г. в два часа подразделение, в котором он служил, было направлено на узловую станцию Синагава в Токио. Он запомнил это событие потому, что тогда жители Токио, наспех одетые в пижамы с заспанными глазами, вышли, несмотря на глубокую ночь, из своих домов на улицу и подбадривали солдат, дружно скандируя “бандзай”. Поезд, в котором ехал Савада, отправился со станции Синагава в 6.20 утра, и девушки из патриотической Ассоциации по военным делам, представители Красного креста, а также добровольцы - все собрались на перроне, чтобы проводить солдат на фронт. Многие выкрикивали имена своих сыновей, тщетно пытаясь отыскать их взглядом среди многочисленных солдат. Саваде запомнилось, как мать одного солдата пришла в заснеженную январскую ночь, обутая в гэта на босу ногу и в соломенной шляпе только для того, чтобы узнать, что ее сын был отправлен на фронт днем раньше. Савада обратил внимание на то, что многие провожающие кричали “бандзай”, думая про себя, что они, может быть, видят солдат в последний раз в жизни [Савада, 1990, с. 46-48].
      Военный врач Накахара Тоитиро в своих дневниках вспоминает, как многие японцы по всей стране, включая и жителей Токио, охотно размещали солдат, отправлявшихся на фронт, на постой в своих скромных жилищах. Сам Накахара с января по февраль 1905 г. принимал у себя в г. Бантё в пригороде Токио 14 солдат. Он готовил им еду, устроил прощальный банкет, дал каждому по паре шерстяных носок, которые его жена специально связала по этому случаю [Накахара, 1995, с. 302-303].
      Перечитывая дневники японских солдат, отправлявшихся на фронты русско-японской войны на протяжении 1904-1905 гг., можно хорошо прочувствовать атмосферу националистического и патриотического подъема в японском обществе. Многочисленные патриотические организации, разбросанные по всей стране, делали все от них зависящее, чтобы солдаты, уходящие на фронт, были полны решимости исполнить свой солдатский долг с честью во имя родины. Перед теми, кто отвечал за организацию проводов солдат на фронт, власти ставили одну задачу - идеализировать патриотизм, перевести солдатские мысли о своей возможной гибели в романтическую плоскость [Савада, 1990, с. 49-51].
      Согласно исследованиям японского историка Макихара Норио, власти настаивали на том, чтобы толпа провожающих искусственно нагнетала патриотическую атмосферу, многократно используя для этого возгласы “бандзай” (в дословном переводе “десять тысяч лет”). Впервые этот лозунг прозвучал в Японии по случаю провозглашения первой японской Императорской конституции 1889 г. Тогдашний министр просвещения Мори Аринори предложил его, имея в виду здравицу в честь тесного и вечного единения императора со своими подданными. Лозунг “бандзай” прозвучал на общем собрании в Императорском университете Тояма Сёити [Макихара, 1998, с. 160-166]. Тогда “бандзай” кричали пять тысяч студентов, выстроившихся вдоль пути императора в университет. Впоследствии лозунг активно использовался в ходе церемоний проводов солдат на русско-японскую войну и обозначал пожелания им от имени народа и государства долгих “десять тысяч лет” жизни.
      В церемонии проводов лозунг утратил свой изначальный смысл единения императора и народа. Использование лозунга “бандзай” в ходе церемонии проводов на фронт означало единение солдат и народа, которые становились одним целым в борьбе по защите своей родины против врага. Буддийский священник Акэгарасу Хайя вспоминал, как, принимая участие в проводах солдат на фронт, он не раз слышал с разных сторон крики “бандзай” и видел слезы провожавших. Он смотрел на здоровые лица японских солдат, которые смотрели из окон поезда, и думал про себя, сколько же из них не вернется домой [Акэгарасу, 1976, с. 287].
      Откровенные мысли священника полностью совпадали с чувствами солдат, которые на публике были вынуждены демонстрировать свои патриотические настроения, однако в душе каждый из них думал о своей возможной смерти на войне. Эти же мысли не покидали и провожавших их гражданских лиц. Многие из них знали, что молодым солдатам вряд ли будет суждено вернуться домой с фронта живыми и здоровыми: ведь только в боях под Мукденом японская армия потеряла 71 тыс. человек убитыми, а при осаде Порт-Артура - более 20 тыс. Общее число раненых составило 173.5 тыс. человек, а от болезней умерло 27.2 тыс. человек [История Японии, 1998, с. 194; Молодяков..., 2007, с. 26; Урланис, 1994, с. 133]. Многие из провожавших на фронт солдат приходили для того, чтобы отдать последние почести своим соотечественникам и поблагодарить солдат за то, что они едут на смерть для того, чтобы те, кто их провожают, остались живы.
      Крики “бандзай”, однако, для провожающих на фронт означали также пожелания солдатам скорой победы над врагом, т.е. над царской Россией. Реакция молодых солдат на эти пожелания была вполне адекватной - многие из них были убеждены в том, что сильная и сплоченная Япония действительно скоро одержит победу и они смогут вернуться домой героями-победителями. Японские власти настолько умело поддерживали в обществе патриотические настроения, что солдаты, отправлявшиеся на фронт, искренне верили в скорую победу в войне с Россией. В немалой степени солдат вдохновляло теплое отношение гражданского населения к ним, сама церемония проводов, сооружение специальных красочных арок из цветов (дайрёкумон). Даже ученики начальной школы выходили на улицы и низко кланялись солдатам в знак уважения и признания их будущих заслуг на фронте, не уставая скандировать “бандзай”. Многие солдаты успокаивали своих родителей, внушая им мысль о том, что Японию постигло национальное горе, но что японцы не должны плакать, отправляя своих сыновей на фронт защищать Родину. Родители напутствовали их примерно такими словами: “Служи хорошо, сынок, не жалей сил для победы”. При этом, правда, родители всегда добавляли, чтобы их дети берегли себя и возвращались живыми и здоровыми [Нэгоро, 1976, с. 328-333].
      Патриотический подъем японских солдат, который достигал апогея в процессе проводов, довольно быстро исчезал по мере приближения к фронту. Многие из них в это время думали про себя, что это был их последний разговор с родителями в жизни, что они видели их лица и слушали их напутствия в последний раз. Многие солдаты были выведены из психологического равновесия по причине того, что они могут потерять за одно мгновение все самое дорогое, что у них было в их короткой жизни. Патриотизм японских солдат по мере приближения к местам боев заметно исчезал. Солдат Накадзава Ититаро, например, записал в своем дневнике: «Мы покидаем родную страну под возгласы “бандзай”, но у многих из нас возникают сомнения относительно того, что после войны мы вообще сможем вновь вернуться домой живыми. Мы покидаем наши дома, наших родителей, наших братьев и сестер, как бы растворяясь в тумане, в котором со всех сторон слышны лишь крики “бандзай”» [Кусуноки, 1996, с. 12, 15, 16, 20].
      Но многие японские солдаты были уверены, что смогут и должны оправдать надежды своих родных и близких на победу и вернуться домой героями. Они думали о том, что их родные и близкие не будут стыдиться за их поведение на войне, а, напротив, будут считать их героями и гордиться ими. Многие солдаты вообще отгоняли от себя мысли о доме и оставленных ими своих родных по мере приближения к линии фронта.
      Весьма любопытными могут показаться, на наш взгляд, сохранившиеся воспоминания английской медсестры Терезы Эден Ричардсон, которая добровольно уехала в Японию для оказания медицинской помощи японским солдатам в войне с Россией. В своем дневнике она записала, что была поражена внешним спокойствием японских женщин, когда они со слезами на глазах провожали самых близких им на свете людей. Не было ни криков, ни истерики, не было никаких стенаний. Японки тихо вытирали слезы, используя для этого рукава кимоно, хорошо сознавая, что, может быть, они видят своих близких в последний раз и могут вскоре остаться вдовами и сиротами. Англичанке особенно запомнилось, с каким внутренним достоинством японские женщины провожали своих родных на фронт. Они им низко кланялись, но никогда не подавали вида, что они расстроены и сильно взволнованы. Самоконтроль и сдержанность чувств японских женщин - вот на что обратила внимание английская медсестра. Ричардсон знала, что такими японцев воспитывают с детства и они никогда внешне не проявляют свои чувства, дабы не приносить боль другим людям [Richardson, 1905, p. 116-117]. Правда, надо учитывать, что японские власти в этот период строго контролировали поведение японцев перед иностранцами, запрещая им в их присутствии выражать свои истинные чувства и эмоции. Японки должны были демонстрировать исключительно подъем патриотических настроений, оптимизм и веру в победу над Россией.
      Как точно подметил японский историк Мукайдо Хацуити, переживания новобранцев, впервые мобилизованных на войну с Россией, отличались от ощущений опытных и бывалых солдат японской армии, участвовавших в кампании в Китае в 1894-1895 гг. Однако и они испытывали смешанные чувства: с одной стороны, патриотизма и долга перед Родиной, а с другой - жалость и горечь по отношению к своим родным и близким, которых они оставляли и которых они могут никогда больше не увидеть [Мукайдо, 1979, с. 26].
      В своих воспоминаниях солдаты больше всего внимания уделяли описанию церемоний проводов на фронт, как наиболее светлой и запоминающейся части их довоенной жизни. Многие солдаты больше писали о проводах в родном доме, в родной деревне, о прощании с родителями и родными, которых они оставляли, может быть, навсегда. Другие рассказывали в дневниках о проводах вдали от родного дома, в портах, куда солдаты доставлялись по железной дороге и откуда они отправлялись на военных судах на материк. Задача властей состояла в том, чтобы организовать долгую дорогу на фронт от пунктов сбора призывников до мест их переправы на материк. Официальная установка была сделана на то, чтобы процедура прощания представляла собой одну неразрывную во времени цепь уважения к солдатам как к воинам-героям. Мобилизованные чутко реагировали на это внешнее проявление к ним знаков внимания и поэтому так много места в своих дневниках уделяли воспоминаниям о теплоте и искренности провожавших их японцев. Они должны были почувствовать и запомнить, что Родина их любит, ценит и никогда не забудет их солдатского подвига, который им еще предстоит совершить.
      Организация проводов призывников координировалась и направлялась из одного центра в Токио. Она представляла собой отработанную до мелочей деятельность гражданских лиц, объединенных в патриотические ассоциации, которые по 24 часа в сутки дежурили на полустанках, располагались вдоль железнодорожных путей, по которым шли составы с уходящими на фронт солдатами, выходили на улицы городов, через которые проезжали солдаты. Такие церемонии должны были поддерживать иллюзию единения тех, кто оставался в Японии, и тех, кто отправлялся на фронт.
      Любопытные цифры приводили местные краеведы из префектуры Нагано. В начальный период русско-японской войны жители деревни Токура-мура из уезда Ханисина 44 раза собирались для организации церемонии проводов на фронт новобранцев и 59 раз - для организации их встреч с фронта [Нитиро..., 1912, с. 355]. И каждый раз жители деревни приносили солдатам горячий чай, рисовую водку сакэ, сладости, готовые завтраки бэнто, обеды, дарили им сигареты, памятные подарки, пели для них военные песни, кричали “бандзай”. Эти мероприятия собирали до тысячи местных жителей. Выполняя указание центральных властей, местные руководители мобилизовывали жителей своих районов по всей стране, создавая, таким образом, атмосферу патриотического подъема. Впрочем, это вовсе не означало, что сами гражданские лица были все патриотами. Многие просто выражали свои человеческие симпатии уходящим на фронт солдатам в надежде на то, что своим присутствием и демонстрацией поддержки они хотя бы в малой степени сумеют подбодрить их, идущих порою на верную смерть. Уходящие на фронт высоко ценили внимание к себе со стороны простых японцев и долго хранили в памяти эти сцены, что, безусловно, в какой-то мере облегчало им переносить лишения и страдания фронтовой жизни.
      Смысл деятельности властей по подъему патриотических настроений среди солдат в ходе организации их проводов на фронт состоял в том, чтобы пробудить патриотические чувства и побудить до конца выполнить свой солдатский долг по защите родины от врага, не жалея противника и сражаясь с ним до конца за победу [Аракава, 2001, с. 70]. Важно отметить, что искусственная стимуляция властями патриотизма путем оказания на солдат психологического давления не способствовала пробуждению чувств “любви к Родине” у родных и близких солдат, принимавших участие в церемонии проводов. Такие церемонии были скорее нужны самим солдатам, так как заряжали их дополнительной энергией и внушали оптимизм, столь необходимый для выживания и возвращения домой после войны. В меньшей степени они формировали патриотические чувства у гражданского населения. Солдаты чутко реагировали на восклицания “бандзай”, адресованные им. Возвышенная атмосфера проводов, безусловно, играла свою положительную роль, концентрируя патриотические, националистические мысли солдат - психологически и географически в единое целое.
      Результатом идеологической обработки массового сознания японских солдат перед отправкой на фронт стало формирование у них убеждения в том, что они являются “защитниками всей нации” и поэтому должны находиться в привилегированном положении по отношению к “гражданским” японцам. Это не могло не льстить самолюбию военнослужащих. Многие из них испытывали искреннюю благодарность императору за такое признание их места в социальной иерархии. Если в начале долгой “дороги на фронт” многие новобранцы думали лишь о простых житейских проблемах, о своей семье, о прерванной карьере, то, последовательно пройдя все этапы церемонии прощания, они уже ощущали себя “частью государства-нации”, ответственными за жизнь других японцев, которые им доверяли защищать их жизни.
      Правильно продуманная и четко реализованная властями Японии политика идеологической и психологической обработки массового сознания солдат в процессе проводов на фронт фундаментально меняла их систему ценностей, укрепляла их национальную идентичность. Может быть, впервые солдаты начинали воспринимать себя как часть большой и единой нации - кокумин. И в этих условиях понятие государства (кокка) также становилось для солдат большой ценностью. Очевидно, что такого психологического эффекта властям было бы трудно добиться в условиях мирной жизни. Поэтому они не упускали возможности использовать войну с Россией для сплочения нации, для ее консолидации как “государства-нации”.
      Но что самое важное - власти так тонко продумывали все аспекты церемонии проводов на фронт, что им даже не приходилось лишний раз апеллировать к авторитету императора. В солдатских дневниках отмечалось, что во время церемонии проводов никто не вбрасывал в толпу лозунги “Да здравствует император”, “Отдадим свои жизни за императора” и т.п. И это было далеко не случайно. Солдаты готовились отдавать свои жизни за Родину, за Японию, за нацию, состоящую из таких же японцев, как они сами, из их родных и близких. Власти намеренно принижали в этой связи роль и значение императора, сохраняя за ним возвышенный статус символа нации.
      Многие мобилизованные на фронт солдаты никогда ранее не выезжали за пределы своего родного города или деревни. Они получили такую возможность, только оказавшись призванными на фронт русско-японской войны. Для многих дорога на фронт означала не только путешествие за границу, но также и долгий путь по своей собственной стране [Харада, 2001; Ericson, 1996]. Путешествие по железной дороге, как уже отмечалось, заканчивалось в порту Удзина, где солдаты пересаживались на транспортные военные суда, доставлявшие их на материк. Молодые японцы из окна поезда, “затаив дыхание”, смотрели на новые для них города, деревни, горы, о которых ранее они могли только слышать или читать. Мобилизация на фронт означала для многих солдат императорской армии “бесплатное путешествие по Японии”. Свои впечатления они тщательно записывали в дневники. Обычно это были длительные по времени путешествия из отдаленных городов и деревень, с Хоккайдо, Тохоку. Каждый солдат, проезжая по территории Японии, впервые ощущал новое чувство протяженности “пространства” своей родины, которую он едет защищать.
      В ожидании погрузки на корабли военное начальство предлагало солдатам совершить экскурсии по местам “боевой славы” японских самураев, т.е. посетить синтоистские храмы, чтобы лишний раз поднять их боевой дух. Популярным в районе порта Удзина был храм Ицукусима (на острове Миядзима в заливе Хиросима). Этот храм был известен японцам как место паломничества видного политика и военачальника эпохи Хэйан Тайра Киёмори (1118-1181). Военное руководство было заинтересовано воздействовать на патриотические чувства солдат, демонстрируя им не только красоты замков, но и величие их родины, национальных героев, которые в прошлом также не жалели сил, защищая страну от врагов. Синтоистский храм Ицукусима олицетворял для японцев не только символ традиционной уникальной японской культуры, но также и священный облик самой Японии.
      Тщательно продуманные властями Японии многодневные путешествия туристического характера для солдат, отправляемых на фронт, имели в своей основе идею показать им родную страну и лишний раз напомнить, что они, как патриоты, призваны защитить ее от угрозы нападения извне. Многие из новобранцев впервые совершали такое уникальное путешествие. Военное командование рассчитывало при этом, что солдаты должны были настроиться на патриотический лад, что должны были испытать чувства своей сопричастности к судьбам страны, которую им предстояло уберечь от врагов во что бы то ни стало, даже ценой собственной жизни, так как “враги стремились все это разрушить”. Красота японской природы, изысканность традиционной архитектуры работали как инструмент внедрения в массовое сознание националистической идеологии. Солдаты впервые задумывались о том, что они являются “солдатами великой Японии” и выполняют благородную миссию защиты родины.
      Длительное путешествие по различным районам Японии играло ключевую роль в формировании их патриотического сознания, их самоидентификации как граждан этой “замечательной и красивой страны”, которая называется Японией. Солдаты в короткие сроки меняли отношение к стране: из простых, незаметных жителей отсталых районов Японии они превращались в “монолитное и сплоченное сообщество защитников Родины и всех японцев”. Власти старались привить им потребность исполнить до конца свой патриотический воинский долг, который в отличие от гражданских лиц Родина доверила только им. Солдаты искренне гордились таким доверием и готовились его оправдать. И в этих своих чувствах они видели себя в качестве национальных героев.
      Японские власти заранее настраивали солдат императорской армии на негативное восприятие пребывания на враждебной территории. Они прикладывали большие усилия к тому, чтобы все увиденное японцами на континенте контрастировало с теми благостными впечатлениями, которые остались у большинства японских военнослужащих после проводов и церемоний прощания с ними в Японии. Если целью организации путешествия солдат по железной дороге по территории Японии являлось в первую очередь повышение уровня их национальной гордости за свою красивую и уникальную Родину, то японские власти в Китае и Корее, во-первых, стремились помочь преодолеть тот психологический шок, который испытывали многие солдаты при первом в их жизни пересечении государственной границы Японии, а во-вторых, психологически подготовить солдат к встрече с незнакомым и враждебным миром. Морское путешествие из Японии через Корейский пролив к берегам Кореи и Китая являлось для японских солдат своеобразной линией водораздела между их прошлой жизнью, сопровождавшейся безмятежной и приятной прогулкой по просторам родной Японии, и ближайшим “будущим” на враждебной территории, которое было опасным и незнакомым. Более того, когда японские солдаты добиралась до мест своей дислокации в Маньчжурии или Корее, они впервые в своей жизни непосредственно встречались с “чужими и враждебными им народами” - китайцами, корейцами, маньчжурами или русскими. Все это еще больше работало на сплочение и объединение японских солдат и повышало уровень их патриотического самосознания.
      Прибывавшие в Порт-Артур в расположение Квантунского отряда японские солдаты были поражены убогостью жилищ местных жителей. Невольно сравнивая чистоту и аккуратность жилых построек в Японии, солдаты гордились своей страной, организацией жизни и повседневного быта у себя дома. Японские солдаты были поражены запущенным состоянием жилых домов китайцев, грязью и разбросанными вокруг них бытовыми отходами. Японцы были немало наслышаны о неаккуратности китайцев, однако то, что предстало перед их глазами, превосходило самые страшные рассказы. Китайские дети были не только бедно одеты, но они были не умыты, не причесаны, носили грязную нестиранную одежду. Японские солдаты невольно сравнивали условия жизни и воспитания детей у себя дома, и сравнение это было не в пользу китайцев [Савада, 1990, с. 50, 53-54]. Солдат Квантунской армии Иваи Ситигоро в своем дневнике называл китайские жилища “зловонными лачугами, в которых даже свиньям было бы неудобно находиться”. Китайская пища, по мнению Иваи, была просто несъедобна. По наблюдениям Иваи, в Китае даже железные дороги по качеству рельсов и по оснащенности оборудованием были сильно устаревшими, они не шли ни в какое сравнение с японскими железными дорогами, построенными по последнему слову техники [Иваи, 1974, с. 71-74].
      Такими же безрадостными были впечатления японцев и от Кореи. Японских солдат приводило в немалое удивление даже не столько убогость жилищ корейцев, сколько удивительная антисанитария в местах их компактного проживания. Горы неубранных бытовых отходов, человеческие экскременты, потоки мочи, вытекающие из домов корейцев, как реки, - все это сильно воздействовало на психику японцев. Они лишний раз убеждались в том, что им было что защищать у себя на родине. Многие из них искренне оценивали жизнь у себя в Японии, сравнивая условия проживания простых людей в Корее и в Китае.
      Оказавшись проездом на территории Кореи, японские солдаты обращали также внимание на безразличное отношение корейцев к иностранцам - русским. По Российско-корейскому договору 1884 г. власти Кореи открыли для России порты Инчхон (Чемульпо), Вонсан, Пусан, а также города Сеул и Янхванджин, где российским подданным предоставлялось право арендовать или покупать землю, помещения, строить дома, склады и фабрики. С российским паспортом можно было свободно перемещаться по всей территории Кореи без каких-либо ограничений. Российские военные суда могли свободно заходить во все корейские порты, делать съемку и промеры глубин. Российским подданным предоставлялся режим наибольшего благоприятствования. Преисполненные национальной гордости, японцы не понимали, почему корейцы не оказывают русским никакого сопротивления. Соотнося безразличное отношение корейцев к судьбам своей страны с собственными патриотическими чувствами, японские солдаты лишний раз убеждались в том, что независимость и суверенитет можно и нужно защищать, даже находясь за многие тысячи километров от территории Японских островов [Нэгоро, 1976, с. 43, 51, 56-58 ].
      В своих дневниках японские солдаты называли впервые увиденных ими корейцев и китайцев не иначе как додзин, что для японцев означает недоразвитые люди, недочеловеки - микайхацу или варвары (ябандзин) [Накамура, 2001, с. 100]. Примечательно, но про жителей Тайваня японцы никогда не говорили, что они на них смотрят как на додзин. Японцы называли тайваньцев более учтиво - бандзин, что означало “благородные дикари”, в отличие от примитивных и нецивилизованных китайцев или корейцев. Военные власти императорской армии всячески поощряли такое восприятие солдатами увиденного в Китае и в Корее. Японские офицеры в беседах с солдатами подчеркивали, что Япония своей политикой экспансии на материк выполняет благородную историческую миссию - через колонизацию китайских и корейских территорий она намерена вывести эти отсталые народы на путь цивилизационного развития, т.е. подтянуть их до уровня развития, на котором находится сама Япония.
      Правда, следует отметить, что японские солдаты, оказавшиеся накануне русско-японской войны на территории Китая и Кореи, не имели единого мнения о том, кого же в этих странах следует называть додзин. Подавляющее большинство японских солдат придерживались мнения о том, что коренные китайцы представляли собой особую нацию, отличную от маньчжуров и корейцев, которых смело можно было причислять к варварским народам. Но для японцев было более важным, что и китайцы и корейцы являлись “другими народами”, отличными от самих японцев, и представляли “другую” Азию. Более того, солдаты гордилась тем, что маленькая Япония победила огромный по территории и многонаселенный Китай в только что закончившейся японо-китайской войне 1894-1895 гг. и что китайцы больше никогда не будут наводить страх на японцев. Другие народы Азии, такие как маньчжуры или корейцы, со своей культурой и традициями были малозначимы для японских солдат, которые просто не считали их самостоятельными народами, достойными какого-либо уважения и внимания. К ним у японских солдат было только одно отношение - эти народы нуждаются в колонизации и порабощении. И они, японцы, призваны выполнить эту благородную миссию по отношению к национальным меньшинствам Восточной Азии.
      Показательно, что толковые словари японского языка вплоть до начала 1930-х гг. не включали в свои словники понятие додзин, имевшее явно шовинистический, ультранационалистический смысл [Накамура, 2001, с. 100-101]. В словарях это понятие трактовалось как “аборигены, туземцы”, проживавшие по периметру границ колоний Японии в Восточной Азии. Впервые в японском языке понятие додзин было использовано применительно к национальному меньшинству айну (айны), которые воспринимались коренными японцами как народ, проживавший за пределами собственно Японских островов на Хоккайдо, т.е. как “внешний” народ. Но как только айну в 1878 г. были ассимилированы в японскую нацию, сами японцы перестали называть их додзин. Сегодня иногда айну называют кю додзин, т.е. бывшие аборигены. В то же время сохранившийся в японском лексиконе термин додзин сегодня корреспондируется с жителями Микронезии, которые вошли в состав японской колониальной империи в 1914 г. Широкое использование в языке японских солдат этих понятий работало на повышение уровня их патриотического самосознания, так как, употребляя их применительно к китайцам и корейцам, японцы невольно возвышались в своих собственных глазах и больше ценили условия жизни на своей родине.
      Иначе японские солдаты воспринимали русских в Китае. Они не причисляли их к грязным недочеловекам (додзин), а, напротив, относились к ним как к равным себе в плане цивилизационного развития. Японцы по достоинству оценивали мастерство и подготовку русских солдат, ставя их на один уровень с солдатами европейских армий. Японские солдаты испытывали уважение к русским солдатам, как к достойному противнику. Судя по записям в дневниках, японские солдаты, например, высоко оценивали архитектурные ансамбли, построенные русскими архитекторами в Порт-Артуре, а также в городах Маньчжурии. Японцы были поражены масштабами построек, их имперским величием. Среди японских солдат имели место даже сомнения, а правильно ли поступают лидеры Японии, что они объявили войну России, стране, население которой достаточно развито, имеет достижения в культуре и техническом развитии и не нуждается в “японском руководстве” [Shimazu, 2009, p. 59-61].
      Период расцвета японской колониальной империи с конца XIX в. до поражения страны во Второй мировой войне сопровождался активной индоктринацией государственной националистической идеологии в массовое сознание, проведением властями целеустремленной политики по патриотическому воспитанию нации. Официальная пропаганда, манипулируя массовым сознанием, использовала расистский подход для деления мира в глазах японцев на две части - японскую, т.е. цивилизованную, и “другую”, нецивилизованную, отсталую, варварскую. Таким был фундамент официальной империалистической идеологии, внушаемой японцам вплоть до поражения страны в 1945 г. В контексте этой идеологии Русско-японская война 1904-1905 гг. трактовалась официальной пропагандой как война между двумя “цивилизованными народами”, и японское командование внушало солдатам мысль о том, что они сражаются с достойным противником в лице российской царской армии, которого, впрочем, можно победить.
      Анализ содержания дневников японских солдат, участвовавших в Русско-японской войне 1904-1905 г., позволяет сделать ряд выводов.
      Во-первых, на момент объявления мобилизации на войну с Россией в 1904 г. солдаты императорской армии в своем большинстве не отличались высоким уровнем патриотизма. Многие из них испытывали противоречивые чувства в отношении готовности выполнить свой гражданский долг, что выдавало их внутреннюю напряженность и отсутствие желания идти на войну. Солдаты разрывались в своих чувствах между преданностью своей семье и долгом перед Родиной и императором. Многие страдали от того, что были вынуждены неожиданно прервать свою успешную карьеру и идти на фронт в самый расцвет своей трудовой деятельности. Многие солдаты впервые в своей жизни задумывались над такими фундаментальными категориями, как: что есть государство (кокка) и нация (кокумин). Они начинали осознавать, что нельзя, например, быть достойным гражданином Японии, заслуживающим уважение со стороны окружающих, и не идти на фронт защищать интересы своего родного государства. И в этом смысле солдаты отражали умонастроение большинства жителей Японии, считавших, что, например, дезертирство, уклонение от выполнения гражданского долга есть большой грех, недостойный японца, и если его совершить, то можно мучиться всю оставшуюся жизнь.
      Во-вторых, японские власти, особенно на местном уровне, многое делали для того, чтобы наилучшим образом организовывать церемонии проводов солдат на фронт, так как центральная власть придавала этому особое значение в плане патриотического воспитания нации. Эти церемонии всегда выглядели естественными и очень теплыми. Большую активность проявляли разного рода патриотические организации, деятельность которых была направлена на поддержание боевого духа солдат. И действительно, солдаты во время пребывания на фронте с благодарностью и теплотой вспоминали прощальные церемонии. Они были преисполнены гордости за то, что их воинские подвиги не будут забыты, что Родина в лице незнакомых им местных жителей будет помнить о них с благодарностью. Политика патриотического воспитания солдат в ходе этих кампаний была продумана таким образом, что солдаты не воспринимали эти церемонии как разовые и официальные события. Проводы на фронт всегда начинались в родных местах солдат и продолжались на всем протяжении, вплоть до посадки на транспортные суда в порту Удзина. Смысл этой деятельности властей состоял в демонстрации сплоченности и единении солдат и гражданского населения, консолидированной решимости всей нации победить в войне во имя национальных интересов. Все военнослужащие и мирное население чувствовали себя единой японской нацией, защищающей от врага свою любимую родину. Собранные из разных деревень и городов Японии солдаты впервые идентифицировали себя в качестве единой нации, т.е. ощущали себя сплоченным народом, готовым вместе совершить подвиги во славу любимой родины. Это чувство не было известно японцам в феодальный период их истории. Эффект единения солдат и народа в “государство-нацию” сыграл решающую роль в мотивации рядовых граждан идти на фронт и погибать за страну. Властям удалось подготовить общество к мысли о самопожертвовании во благо нации.
      Для Японии победа в войне с Россией стала важнейшим этапом превращения страны в великую державу. Япония приобрела статус одного из главных игроков на мировой арене и создала базу для дальнейшей империалистической экспансии в Восточной Азии и на Тихом океане. В значительной степени это стало возможным благодаря продуманной политике властей в вопросах патриотического воспитания нации. Опыт такого воспитания пригодился японским властям в период подготовки страны к участию в первой и второй мировых войнах и в известной мере определял наступательный характер японской внешней политики вплоть до поражения Японии в 1945 г.
      СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
      История Японии, 1868-1998. М.: ИВ РАН, 1998.
      Молодяков В.Э., Молодякова Э.В., Маркарьян С.Б. История Японии. ХХ век. М.: ИВ РАН; Крафт+, 2007.
      Урланис Б.Ц. История военных потерь. СПб.: Полигон, 1994.
      Gluck C. Japan’s Modern Myths: Ideology in the Late Meiji Period. N.Y: Princeton University Press, 1985.
      Ericson S. The Sound of the Whistle: Railroads and the State in Meiji Japan. Cambridge, MA: Council on the East Asian Studies, Harvard University, 1996.
      Richardson T.E. In Japanese Hospitals during War-time: Fifteen Months with the Red Cross Society of Japan (April 1904 - July 1905). Edinburgh: William Blackwood and Sons, 1905.
      Shimazu Naoko. The Diaries of Japanese Conscripts // Naoko Shimazu (ed.) Nationalism in Japan. L.—N.Y.: Routledge, 2009.
      Stewart L. Japan’s First Modern War: Army and Society in Conflict with China 1894-1895. Basingstoke: Macmillan, 1994.
      АкэгарасуХайя (ред.). Акэгарасу Хайя никки дзё (Дневники Акэгарасу Хайя). Канадзава: Акэгарасухай- якэнсёкай, Канадзава, 1976.
      Аракава Сёдзи. Гунтай то тиики: сиридзу - Нихон киндай си, 6. (Армия и районы: серия - Современная японская история. Т. 6). Токио: Аоки сётэн, 2001.
      Иваи Ситигоро. Нитиро сэнсо дзюгун никки (Полевые дневники участников японо-русской войны) // Ямагата-си сирё 37, 1974.
      Кусуноки Ясудзи (ред.). Нитиро сэнъэки дзюгун рякуки: Накадзава Итиро (Краткие записи о пребывании на японо-русской войне: Накадзава Итиро). Токио: Сого сэйханся, 1996.
      Макихара Норио. Кякубун то кокумин-но айда: киндай минсю-но сэйдзи исики (Между властью и обществом - современное политическое самосознание масс). Токио: Йосикава кобункан, 1998.
      Мотоясу Хироси. Сэнсо-но фокуроа: киган то ирэй-о тюсин-ни (Военный фольклор: молитвы и память о погибших) // Дзию минкэн. 16 марта 2003.
      Мукайдо Хатимити. Ити касйкан-но нитиро дзюгун никки (Дневник унтер-офицера, участника японо-русской войны). Токио: Никкан сёбо, 1979.
      Накамура Дзюн. Додзинрон-додзин-но имэдзи-но кэйсэй то тэнкай (Представление об иностранцах: система их жизни в развитии) // Синохара Тору (ред.). Киндай Нихон-но тодзадзё то дзигадзо (Автопортрет и текущий момент в современной Японии). Токио: Каваси сёбо, 2001.
      Накахара Акира (ред.). Накахама Тоитиро никки дайникан (Переиздание дневников Накахама Тоитиро). Тояма: Тояма сёбо, 1995.
      Нитиро сэнъэки Токура-мура дзикёку си (История событий в деревне Токура в период японо-русской войны). Цит. по: Naoko Shimazu (ed.) Nationalism in Japan. L.—N.Y.: Routledge, 2009.
      Ногава Ясухару. Нитиро сэндзики-но тоси сякай: Хибия якиути дзикэн сайко (Городская общественность в период японо-русской войны: успех организованного поджога в парке Хибия) // Рэкиси хёрон 563, март 1997.
      Нэгоро Токити. Юё-но бохё (Лишние могилыг). Токио: Майнити симбунся, 1976.
      Савада Матасигэ. Нитиро сэнъэки дзюгун нисси (Военные дневники участника японо-русской войны). Дзама: Дзамасирицу тосёкан сирё хэнсан гакари, 1990.
      Тада Кайдзо. Нитиро сэнъэки дзинтю нисси: Ити кангохэй-но роппяку нанадзюго нити (Дневники военного санитара - 675 дней на фронтах японо-русской войны). Тояма: Когэн сюппан, 1979.
      Такада Киити. Нитиро сэнъэки дзюгунки (Заметки военного корреспондента с японо-русской войны). Токио: Икко инсацу кабусики кайся, 1963.
      Харада Кацумаса. Нихон тэцудоси: гидзюцу то нингэн (История развития железных дорог в Японии: техника и человек). Токио: Тосуисёбо, 2001.
    • Лим С. Ч. Восстание айнов на Кунашире и в Мэнаси в 1789 году
      Автор: Saygo
      Лим С. Ч. Восстание айнов на Кунашире и в Мэнаси в 1789 году // Вестник Сахалинского музея. - 2013. - № 19. - С. 173-182.
      Кунашир (по-айнски Куннэшир - Тёмный остров) - из-за того, что там было много хвойных деревьев, что придавали темный цвет острову1.
      В 1912 г. местный рыбак в Немуро обнаружил в песках каменную стеллу с надписью: «Здесь похоронены 71 человек (самурай и рыбаки), убитые в мае 1789 г. неожиданно напавшими на них очень плохими айнами. Список с именами хранится в канцелярии»2.

      Цукиноэ

      Айны. Изображение XVIII века. Художник Кодама Садаёси

      Поимка медведя. Японское изображение XIX века

      Подготовка к иёмантэ - жертвоприношению медведя. Японское изображение XIX века

      Иёмантэ - жертвоприношение медведя. Японское изображение XIX века

      Плетение из соломы. Японское изображение XIX века

      Играющие дети. Японское изображение XIX века Восстание на Кунашире и Мэнаси - это последнее вооруженное сопротивление айнов Эдзо за свою свободу против как японского, так и российского колониализма, заявляют японские представители3. О выступлении айнов 1789 г. Каваками Дзюн пишет, что в тот год, когда шла Великая французская революция, в 1789 г. на о. Кунашир и на востоке Эдзо в Мэнаси между айнами и японцами произошла жестокая схватка. Кровавая драма закончилась убийством 71 японца и 37 айнов. Это трагическое событие в истории айнско-японских отношений называют борьбой (単戈しヽ)Кунашир-Мэнаси или айнский бунт периода Кансэй (1789.1.25—1801.2.5).
      В документах и исторических комментариях того времени использовался именно термин беспорядки, бунт, восстание — 騒動. Участник симпозиума в Немуро Ямада Тэцудзи приводит любопытный школьный тест по истории в средней ступени общеобразовательной школы Японии. Так, в школьном учебнике о восстании Кунашир-Мэнаси пишется следующее: «В конце XVIII века русские моряки прибыли для переговоров о начале торговых отношении, но Япония для защиты изоляции страны приказала организовать защиту побережий Эдзо (Хоккайдо). В тот же период там торговцы вели несправедливую торговлю и противозаконно использовали туземцев, чем вызвали недовольство айнов, но были подавлены княжеством Мацумаэ. В результате этого инцидента сёгунат, чтобы проверить слухи о подстрекательстве русскими айнов, начинает действия, предупреждающие проникновение иностранцев». В качестве ответа учащиеся должны были выбрать один ответ из:
      1. Беспорядки, смута「舌L」в начале эпохи Кансэй;
      2. Волнения, восстание「騒動」Кунашир-Мэнаси;
      3. Восстание「蜂 起」Кунашир-Мэнаси;
      4. Восстание「蜂起」периода Кансэй;
      5. Волнения, восстание на Кунашире;
      6. Война, битва「単戈し、」Мамэкири-Сэппая4.
      Причем в исторических записках того времени больше всего используется название «беспорядки「騒動」на Кунашире и Мэнаси»: в донесениях Ниида Магодзабуро, свидетельствах уцелевших людей в восстании представителей торгового дома Хидая, чиновников Мацумаэ, а также сообщения соседних княжеств Акита, Цугару, Намбу5.
      Эта отчаянная схватка была последним вооруженным антияпонским сопротивлением айнов после восстаний Косямаин и Сякусяин6.
      Д. Позднеев писал, что «...история острова Хоккайдо может быть рассматриваема с двух точек зрения. Во-первых, это история победосного движения японской расы, которая в своем поступательном ходе с юга, ведя борьбу с заселявшими некогда Японские острова айну, пришла наконец на этот северный остров и продолжала здесь свое упрочение за счет туземцев. Во-вторых, это скорбная история постепеннаго уничтожения некогда многочисленного племени айну, павшего жертвою оказавшейся непосильной для него борьбы с пришлецами-японцами. В общем можно сказать, что история Хоккайдо характеризуется вплоть до XIX века именно этою борьбою двух племен»7.
      В дальних районах Эдзо айны упорно отстаивали свою свободу. В 1737 г. тамошние айны возмутились против действий японцев, и княжество Мацумаэ было вынуждено на время прекратить посылку своих кораблей в тот регион. В 1759 г. из-за смерти только одного айна значительное число айнов Немуро и Соя подняли бунт и оказалось множество убитых и раненых среди японцев8. Айны восточного побережья Эдзо еще находились на более низшем уровне развития и были могущественным и опасным народом, так характеризуют японские источники независимых айнов, не признающих власть японцев и не вовлеченных в торговые отношения с ними. В записках Хоккай дзуйхицу 1739 г. отмечается, что туземцы Киритаппу, Аккэси и Русури сильны характером и способны игнорировать законы Мацумаэ. В 1737 г. торговые суда японцев были вынуждены прекратить свой торговый обход из-за волнений в Киритаппу. А в 1758 г. в июле от двух до трех тысяч айнов из Носаппу на востоке атаковали других айнов в Соя, убили 60 человек и ранили более 200. В следующем году туда был послан чиновник от Мацумаэ примирить айнских вождей. В 1770 г. разгорелся спор между эдзосцами Токати и Сару, и чиновники вновь были посланы в качестве арбитров.
      Вождь Цукиноэ из Тобуи на Кунашире был особенно могуществен. В 1774 г. он атаковал и разграбил торговое судно Хидая, направленное с грузом и товарами для устройства басё укэой и торговли. В результате ни одно торговое судно туда не направлялось в течение 8 лет9. Но айны Кунашира участвовали в торговле с японцами, они отправлялись для этого в Кийтаппу, где обменивали свои товары на рис, солод, сакэ, табак, старую одежду, нитки, топоры, макири и другие металлические изделия. Без этих товаров айнское общество в основной части Эдзо не могло уже обходиться10. И только в 1782 г. Цукиноэ позволил торговому дому Хидая возобновить у себя торговлю. Почему же Цукиноэ идет на примирение с японцами? Здесь вождь айнов рассчитывал, что возможность торговать и с Россией, и с княжеством Мацумаэ позволит ему удерживать свои более выгодные позиции11. Но с другой стороны, торговля с русскими не оправдала ожиданий Цукиноэ - она оказалась нерегулярной и скудной.
      Сёнко, вождь Ноккамаппу, в 1785 г. отправляется на Итуруп, обменивает свои товары с русскими на шелк, парчу, хлопок, которые и привозит в ундзёя Ноккамаппу для обмена уже с вадзин. Управляющие ундзёкин, чтобы не увидели чиновники Эдо эти русские товары, сжигают их, обвязав камнем, бросают в море или прячут в горах. Люди из Мацумаэ все плохие (Из Эдзоти иккэн — 虫Pi夷地—件). Таким образом, и Сёнко непосредственно участвовал в торговле с русскими на Итурупе. Об этом знали не только в ундзекин, но и из Хонсю оыли знакомы с русскими товарами. Икотой из Аккэси говорит, что чиновники Мацумаэ и люди ундзея, когда говорили о торговле с русскими, боялись, что за это им отрубят головы, кричали, что не будут пускать торговые суда. Русские ежегодно привозили на Уруп красивый шелк, ситец, сахар, лекарства в обмен на рис. Таким образом, сами японцы избегали напрямую участвовать в торговле и получали русские товары при посредничестве айнов. Об этом знал и Сёнко, но он держал это в секрете. Поэтому Икотой не был настроен враждебно по отношению к вадзин12.
      Постепенно княжество Мацумаэ распространяет свою власть и там, в дальних регионах Эдзо. Так, в 1774 г. оно направило предписание в каждое басе Кусиро, Аккэси, Кийтаппу (Кийтафу) и Кунашир об уплате налогов. И в этом регионе были и междоусобные разногласия наряду с разногласиями с японскими басе, которые почти полностью отдавались под власть пришлых купцов, и представителям Мацумаэ приходилось постоянно направляться туда для урегулирования конфликтов. Но с распространением и развитием басе с его хищническим характером откупной системы айнское сопротивление усиливалось13.
      К началу 80-х годов японцам удалось устроить и на Кунашире басе укэой (場所請負), на котором откупщики незамедлительно устроили рыбный промысел с переработкой, используя кабальный труд айнов. При этом хозяевами или управляющими этих предприятий были японцы, бежавшие из метрополий за различные преступления. Здесь они отнюдь не исправились, а применили по отношению к айнам свои наихудшие жестокие наклонности. О злоупотреблениях и, можно сказать, буквально издевательском отношении этих людей оставлено немало записей (Токаи сантан『東海参言覃』一Записи с восточных морей). Так, например, правительство бакуфу направило в Эдзо для проведения исследовании Хэгури Тосаку который в своих записях Тоюки (東遊記 - Записи о путешествии на восток) 1783 г. писал о жестокостях переводчиков и надсмотрщиков княжества Мацумаэ. Переводчики в басе вводили в заблуждение айнов, порой делая перевод в свою пользу. Тем самым они вызывали возмущение аборигенов. Все это было обычной практикой и никого из японцев не возмущало, пишет чиновник. Там же описывается, что один айн из-за смерти отца не мог выйти на работу, так его в наказание заставили выплатить цугунай, так как он отказался выкопать могилу отца, чтобы доказать надсмотрщикам причину своего отсутствия на работе. В традиции же айнов ни в коем случае нельзя возвращаться к могиле, а тем более откапывать ее14.
      В районе Кунашира и Мэнаси хозяйничал делец по имени Такэгава Кюбээ из торгового дома Хидая, получивший от княжества Мацумаэ, находившегося в затруднительном финансовом положении, в 1774 г. в аренду земли айнов15, который занимался не только торговлей, но и, используя подневольный труд айнов на своем предприятии, вырабатывал рыбий жир и рыбную муку (удобрение). Он был из семьи лесоторговцев Эдо, но здесь обнаружил большую выгоду именно в рыботорговле16.
      Когда после подавления бунта проверили положение в том регионе, то картина стала более или менее четкой. Японцы, как управляющие басё, так и другие чиновники и сторожа, в отношении айнов вели себя грубо, заставляя угрозами работать на себя. Не раз применяли к ним в разной степени наказания. Если говорить конкретно, то за очень низкий заработок или какую-то вещь айны работали так, что у них не было никакой возможности заготавливать самим пищу на зиму. Поэтому зимой были частые случаи гибели людей от голода. В случае плохой работы, по мнению надсмотрщика, айнских женщин избивали и даже убивали. Именно в отношении айнских женщин было много насилия и издевательств. Конечно, такое положение не могло долго продолжаться, доносили правительству мэцукэ17.
      Таким образом, объектом сексуальной эксплуатации японцев были айнские женщины. Японцы находились в Эдзо временно, и им запрещали привозить с собой женщин. Кодзукаи Симоти из Аккэси докладывал, что среди японцев, приходящих в Кунашир, были и те, кто брал туземок в качестве временных жен, зачастую применяли по отношению к ним насилие, чтобы у них был выкидыш. В результате эти женщины и в будущем уже не могли рожать. Другие распутничали с женами и хозяйками вождей и айнов. Когда аборигены жаловались, они гневались и требовали цугунай. Ничего нельзя было сделать с их дурным поведением. После инцидента 1789 г. в Мэнаси, когда были допрошены его участники, то оказалось, что одним из главных их причин было распутничество и сексуальное насилие со стороны японцев18.
      Не отличались в нравах и те японцы, которые приехали на заработки на остров. Большая часть из них прибыла из Намбу, Цугару и Дэва, то есть южной части Тохоку. На Кунашире они работали в качестве надсмотрщиков Хидая: обучали айнов работе с большими сетями, надзирали за их работой и обращались с ними почти как с рабами. Так, например, среди 71 убитого в ходе вооруженного выступления на Кунашире и Мэнаси, 70 человек были наемными рыбаками, 57 из них работали непосредственно на рыбных промыслах, а 13 - на рыбацких лодках. К тому же на купцов Хидая работали еще 19 сезонных работников, которые сумели по разным обстоятельствам уцелеть19. Торговый дом Хидая из Токио, первоначально развернувший свое лесоторговое дело в Эдзо в 1719 г., в основном набирал работников в местечке Симокита в северной части Тохоку. Одновременно, с более раннего времени, с 1702 г., Хидая вели торговый обмен с айнами уже и на дальних восточных землях Эдзо20.
      Таким образом, по сравнению с временами Сякусяин уже не торговые отношения, более или менее свободные, связывали айнов с японцами, а айнов постепенно использовали как подневольную рабочую силу21.
      Туземцев вынуждали ловить рыбу большими сетями (Это условие ставило японцев вне конкуренции с айнами, ловившими рыбу традиционным способом для того, чтобы не только прокормиться, но и обменять на необходимые японские товары, особенно на рис). Они работали на переработке рыбы в рыбий тук и жир. Тук использовался как удобрение, и торговля им давала немалые барыши японским купцам. В конечном итоге все больше рыбы шло не для пищи и получения жира, а на производство тука. Это требовало добычи все большего количества рыбы, что заставляло хозяев использовать сети все больших размеров22.
      Недалеко от города Хакодате сегодня можно увидеть хорошо сохранившееся солидное сооружение из огромных каменных блоков, представляющее собой временный отстойник для живой сельди, выстроенный японцами в период колонизации Хоккайдо. Рыбу там держали некоторое время, если рыболовные суда приходили с богатым уловом и не успевали перерабатывать рыбу. Это является свидетельством того, что рыбный промысел в Эдзо был очень выгодным, что позволяло строить такие большие и дорогие сооружения.
      С Кунашира товары шли на рынки Осака: первоначально японские предприниматели интересовались лесом, но затем все больше стали доставлять рыбий тук в другие регионы страны. По всей Японии славилась и пользовалась большим спросом осакская морская капуста (Осака комбу 大阪昆布),но это был продукт Эдзо, прошедший переработку путем сушки в Осака23.
      Тяжкий ежедневный труд в течение всего дня и всего нерестового сезона, с весны до осени, мало оплачивался, и чаще всего скудными съестными припасами. Так, например, даже вождь получал в год 3 мешка риса (примерно 43,2 литра), что было явно недостаточно прокормить его семью. А работающие женщины не получали продуктов вообще, им выдавали плату табаком и одним ножом. Айны были вынуждены жить во времянках рядом с рыбными промыслами под неусыпным надзором сторожей. Таким образом, они уже сами не могли добыть пищу охотой и рыболовством. Следствием этого явились частые случаи голодной смерти в семьях аборигенов зимой.
      Кроме того, японцы грозились убивать тех айнов, которые не смогут работать. Все это постепенно накапливало в душе у айнов возмущение и ненависть к японцам, которая, в конечном итоге, привела к жестокому бунту айнов на Кунашире. Ниида Магодзабуро (亲斤井田孫三郎), посланный на Кунашир усмирять взбунтовавших аборигенов, в своем дневнике Кансэй Эдзоран сютё кироку - Дневник наблюдений бунта в Эдзо в эпоху Кансэй『 虫叚胃舌し耳文調日言己』писал, что поводом для выступления послужило то, что женщина-айнка, которая должна была рожать, не вышла на работу, и за это назначили ей наказание в виде выплаты цугунай. К тому же айнов заставляли работать с весны до осени и целыми днями, отчего у них не было совсем времени заниматься охотой и рыбалкой для себя, а впереди их ожидала голодная зима, когда даже скудного заработка не было с окончанием сезона нереста. То есть он называет главной причиной не только жестокое обращение, но и подневольный труд, мизерную плату и полный отрыв айнов от своего хозяйства. Автор записок собирал сведения и у тех вождей, которые не участвовали в бунте. Таким образом, более или менее можно верить его запискам. Здесь же приводятся факты и того, что бывали убийства стариков, больных и строптивых айнов и с помощью яда24.
      Чаще всего в качестве повода для вооруженного выступления называют случаи якобы смертельного отравления айнов японцами. Весной 1789 г. на Кунашире заболел глава объединения айнских вождей Санкити. Как раз в это время прибыл управляющий басе с Мэнаси. Он и угостил Санкити сакэ, привезенным с собой в качестве подношения при отъезде (сакэ итомагой - прощальное сакэ). И Санкити сразу после этого умер. Есть даже документ, что он умер, выпив это как лекарство, полученное от японцев. Приводится и другая история, когда жена вождя Мамэкири угостилась на торговой станции у японских сторожей и вскоре умерла. До этого японцы постоянно угрожали, что в качестве наказания отравят айнов. Поэтому они решили, что вадзин начали осуществлять свою угрозу25.
      Но еще более тяжелое положение складывалось на противоположной стороне от Кунашира - на берегу Эдзо в Мэнаси. Так, например, вождь айнов Мэнаси, бывший руководителем восстания, жаловался, что весь нерестовый сезон они работали и ничего не могли заготовить для зимы, при этом работали и женщины, обычно делавшие припасы дикоросов на зиму. И их часто избивали за малейшую провинность. Так, надсмотрщик избил палкой женщину по имени Ситоноэ, в результате она заболела и вскоре умерла. То есть трудно описать все преступления, которые были совершены японцами в Мэнаси. Айнов, вынужденных работать в тяжелейших условиях, постоянно обманывали при оплате труда, их жен уводили или насиловали надсмотрщики, а кроме того, убивали за неспособность трудиться - таково было положение айнов Мэнаси. Свободный рай на земле - Айну мосири - превратился в ад каторжного труда26.
      В начале мая 1789 г. на Кунашире после отравления и смерти айнов возмущенные молодые туземцы (41 человек) стихийно собрались, напали на японцев (управляющих, переводчиков и сторожей) и убили: 4 человека в Фурукамафу, 2 - в Тофуцу, 5 - в Томари, 8 - в Тифукарухэцу, 3 - в Хэтока, всего 22 человека, среди которых был самурай, чиновник Такэда из клана Мацумаэ27. Таким образом, 5 мая 1789 г. началось стихийное восстание на Кунашире. Под руководством Мамэкири, Хонисиайну (сын якобы отравленного Санкити), Инукума, Сакэтин, Нотиутокан айны Кунашира везде нападали на ундзёя (連上屋). Затем насилие перенеслось и на противоположный берег, в Мэнаси. Там под влиянием событий на Кунашире восстали айны Мэнаси численностью около 200 человек. Они перебили японцев-надсмотрщиков в их жилищах: 5 человек в Сибэцу, 10 - Тиуруй, 5 - Котанука, 5 - Куннэхэцу, 5 - Сакимуй, 8 - Унбэцу, а также совершили на 40 лодках нападение на торговое судно «Дайцу мару» фирмы Хидая и перебили 11 человек, смог спастись только один. Его с тяжелыми ранениями спас Хороэмэки, сын вождя Тиуруй, и затем передал вождю Сёнко из Ноккамаппу28. Всего в ходе вооруженного восстания был убит 71 японец, среди которых были и те, кто прибыл на летние заработки не только из Мацумаэ, но и Намбу и Цугару29.
      В условиях стихийно возникшего восстания в затруднительном положении оказались главные вожди Кунашира и Мэнаси, по разному относившиеся как к самому выступлению айнов, так и к японцам. Союзный вождь айнских поселений Кунашира 70-летний Цукиноэ в тот день на о. Итурупе занимался торговым обменом пушнины, там же был и вождь Аккэси Икотой (30 лет). Только вождь Ноккамаппу Сёнко (70 лет) был на месте событий, но он не принимал в них участия, и как только услышал о случившемся, он немедленно побежал выяснять ситуацию около Мэнаси30. Именно они, трое, составляли верховное правление туземцев дальнего Эдзо (Оку Эдзо). Позднее некоторых из них, а именно 12 айнов, и среди них вождей Итокой, Цукиноэ и Сёнко, представители княжества посчитали лояльными к власти Мацумаэ и японскому правительству и их портреты были сделаны мацумаэским художником Какидзаки Хакё (螺崎波響) в 1790 г. (эти изображения имеются в городском художественном музее г. Хакодате (Япония) и музее г. Безансон (Франция)31. Но восстание возглавили местные вожди Кунашира: Мамэкири из Фурукамаппу, Хороэмэки из Тиуруй, сын Цукиноэ - Сэппая, сын бывшего союзного вождя (до Цукиноэ) Санкити - Хонисиайну, в основном молодое поколение вождей32.
      Каваками Дзюн пишет, что среди вождей в зависимости от времени и мест произошли определенные изменения. И именно выступление айнов 1789 г. определило в дальнейшем институт айнских вождей (котан корокур) и их роль как исполнителей воли японского государства. До этого в восточных землях Эдзо, то есть и на Кунашире, и в Мэнаси, вожди (отона) не назначались княжеством Мацумаэ, они или наследовали свое положение, или их выбирало айнское общество. В то время как на юге во главе поселении аборигенов уже широко практиковалось назначение княжеством Мацумаэ старост (мура но якунин — 村役人)33.
      Синъя Гё задает вопрос, что, чем же руководствовались старейшины, когда призывали прекратить восстание? Далее он пишет, что, на взгляд айнов Кунашира и Мэнаси, вождь Аккэси Икотой был слишком лоялен к японцам, а вождь Цукиноэ понимал, что упорное сопротивление грозит полным истреблением айнов. Когда он узнал о восстании, он немедленно вернулся на Кунашир и стал отговаривать своего сына Сэцухаяфу (Сэппая), одного из активных участников, найти пути прекращения восстания. Но часть восставших стали готовиться к отражению наступления карательного отряда Мацумаэ и стали рыть рвы в горах34. Учитывая сложную ситуацию для айнов в условиях их раскола, вожди Цукиноэ и Икотой направляются в Ноккамаппу для совещания с вождем Сёнко. Вожди согласились, что надо убедить воинственных сородичей прекратить сопротивление, бросить оружие и сдаться войску Мацумаэ, так как нужно спасти хотя бы жизни их детей35. О существовании раскола среди айнских вождей пишет и Каваками Дзюн: среди айнов были разногласия, так как некоторые были лояльны к Мацумаэ. Таким образом, считает автор, не удалось организовать единого выступления36. Оцука К. предполагает, что на самом деле причиной стихийного восстания не было антимацумаэское настроение айнов, особенно их вождей, а именно борьбой против злоупотреблений и насилия со стороны конкретно торгового дома Хидая, кабального труда в японских промыслах и сексуального насилия по отношению к айнским женщинам, поэтому-то первыми не выдержали молодые, как ныне говорят, радикальная часть общества. Но вместе с тем он замечает, что нельзя считать вождей и сторонниками Мацумаэ37. На симпозиуме в Немуро, посвященном 200-летию восстания в Кунашир-Мэнаси, высказали предположение, что вожди руководствовались стремлением избежать многих жертв, понимая, что их народу грозило бы полное истребление в случае продолжения сопротивления. Хотя, считают они, есть много неясностей в этом вопросе38. С другой стороны, почему же молодые вожди готовились к восстанию в тайне от своих союзных лидеров? Каваками Дзюн дает следующий ответ: во-первых, после смерти Санкити и жены Мамэкири (якобы отравленных японцами) у них не было возможности в этой взрывоопасной обстановке быстро посоветоваться с Цукиноэ, который был в это время на Итурупе. А их подталкивали быстро развивавшиеся стихийные события возмущенных айнов. Во-вторых, они знали, что Цукиноэ с 1782 г. был сторонником мирных переговоров с японцами и обязательно остановит вооруженное восстание. В-третьих, Мамэкири и Сэппая считали, что в такой ситуации все айны окажутся отравленными до смерти, и если не восстать, то айнское общество окажется разрушенным. Цукиноэ же считал, что существование айнского общества может быть осуществлено торговым обменом, приобщением к материальным ценностям других народов39.
      Примерно 15 мая чиновник из Аккэси, объезжавший район Ноккэси и Сибэцу, когда восстание шло полным ходом, сообщил о вооруженных нападениях на японцев в Мацумаэ. Получив известие 1 июня, власти Мацумаэ немедленно собрали отряд численностью 260 человек во главе с Ниида Магодзабуро, который пешим ходом добирается до Аккэси, а затем, погрузившись на судно, прибывает 8 июля в Ноккамаппу на полуострове Немуро. Здесь они ожидают столкновения с восставшими40.
      Но айны, вняв убеждениям Цукиноэ и Сёнко, покинув укрепления, тоже направились в Ноккамаппу. В первую очередь, японцы решили воспользоваться этим, чтобы с помощью вождей вызвать тех, кто начал бунт. В результате 15-16 июля было собрано айнов с Кунашира 131 человек и с Мэнаси 183 человека, которые имели при себе луки и стрелы. Японцы хотели их изъять, но было опасно снова возмутить айнов, да и силы были явно не в пользу японского отряда. Дознание об убийствах представители клана Мацумаэ проводят через айнских вождей. В результате они выяснили, что на Кунашире в восстании участвовал 41 человек, в Мэнаси - 89 человек, всего 130 человек, среди которых выявили 37 человек, непосредственно участвовавших в убийстве японцев. Их арестовали, несмотря на заступничество многих, а остальных отпустили, заставив выплатить цугунай41. После окончания дознания по отношению к 37 айнам был вынесен смертный приговор. Несмотря на попытку выручить их, которая закончилась неудачно, все приговоренные были казнены 21 июля, среди них был и сын Цукиноэ - Сэппая42. Во время казни только шестерым японцы сумели отрубить головы, так как айны стали шумно возмущаться, возник критически опасный момент, и японцы поспешно направили оружие на заключенных и расстреляли оставшихся приговоренных айнов. Ночью айны из Мэнаси скрылись, а кунаширцы, благодаря убеждению Цукиноэ, оставались спокойными. Здесь Табата Хироси обращает внимание, что айны, собранные своими вождями перед японским карательным отрядом, выглядели отнюдь не агнцами запуганными. Их сдерживали вожди, которые понимали трудность ситуации для айнского народа в данный момент. Далее автор приводит высказывания в донесении княжества о том, что и на Кунашире, и в Мэнаси готовились к кровавой схватке: выступило около 8 тысяч айнов, они были вооружены и ружьями, и среди них в числе командиров были и русские43. Вскоре после казни 37 айнов троих вождей - Цукиноэ, Итокой и Сёнко пригласили в замок Мацумаэ, поблагодарили их за сотрудничество44. Итак, почему же Цукиноэ начинает сотрудничать с Мацумаэ? Каваками Дзюн считает, что, во-первых, он пытался спасти будущее существование айнского общества; во-вторых, он прекрасно понимал превосходство вооруженного отряда княжества и сёгуната. Впоследствии власти Мацумаэ считали его лояльным к себе, то и среди айнов по отношению к нему не было мнения, что он предал свой народ45. Все же заслугой троих вождей является то, считает Каваками Дзюн, что в результате удалось погасить пожар восстания и возможные карательные действия японцев малой кровью, пожертвовав 37 жизнями айнов46.
      Из троих вождей только Сёнко в исторических документах упоминается, что он еще долго оставался союзным вождем, об остальных нет почти никаких упоминаний как о вождях. Так, например, после 1789 г. говорится, что вождем был сын Цукиноэ - Икорикаяни. Самый молодой среди них - Икотой (тогда ему было 30 лет), находившийся почти все время на Итурупе, чаще всего упоминается как человек, совершавший неправедные дела по отношению к своим соплеменникам: убийства, похищения женщин и т. д.47.
      Восстание на Кунашире и в Мэнаси в 1789 г. сравнивают с 1669 г., но только как локальный и меньшего масштаба и был легко подавлен. Другие считали, что это беспорядки внутреннего характера, как, например, волнения крестьян, имея в виду те изменения, которые произошли в отношениях между айнами и княжеством Мацумаэ. Более или менее свободный торговый обмен между аборигенами и японцами сменяется системой басё укэой, что означает постепенную экспансию княжества Мацумаэ на земли айнов, и, как постфактум, Эдзо становится территорией Мацумаэ, а значит, и Японии48. Однако в этот же период Россия начинает свою экспансию на юг Курил. Такое положение усиливало тревогу сёгунского правительства, и среди них были и те, кто думал, что русские выиграют туземцев и будут дальше расширять свою экспансию, давая им все, что они спросят, и прошел слух, что русские подстрекали туземцев к восстанию49. Кстати, по этому вопросу интересную гипотезу высказывает японский этнограф Оцука К., комментируя гравюрное изображение айнского вождя Итокой, сделанное художником из клана Мацумаэ Какидзаки сразу же после восстания 1789 г. Оцука Кадзуёси обращает внимание на одежду вождя Итокой: китайский парчовый халат и поверх него русское верхнее военное платье красного цвета. А Сёнко обут даже в новую обувь, чего не могло быть, так как они были приведены в Мацумаэ пешком. Здесь японские ученые предполагают, что так одеться сами даже айнские вожди не могли, скорее всего, такой многослойный и роскошный наряд из княжеских закромов - это замысел художника, чтобы подчеркнуть перед центральным правительством, что айны находятся на пути между Россией и Китаем. Тем самым, считает Оцука К., художник выражает опасение правящих кругов Японии в связи с продвижением русских на Дальнем Востоке, которых тогда называли «красные эдзосцы» - красные варвары. Вместе с тем эти гравюры были представлены в Эдо, и этот роскошный наряд вождей должен был служить оправданием княжества Мацумаэ перед правительством, что не их корыстная политика довела айнов до отчаяния и до вооруженного выступления Кунашир-Мэнаси, а подстрекались или Китаем, или Россией50.
      Для того чтобы разобраться в данной ситуации, правительство решило провести расследование в Эдзо, и в то же время отдает распоряжение клану Мацумаэ быть более осмотрительным и осторожным в будущем. Сами власти клана поняли после восстания свои ошибки и нельзя будет больше оставаться в том же положении, приказывает своим вассалам, чтобы они тоже провели расследование и объяснили аборигенам, чтобы они обращались к властям по поводу несправедливостей в торговле. Аренда на Кунашире, Кийтаппу, Кусури, Аккэси и Соя с Хидая Кюхээ была расторгнута и Мураяма Дэнбэю было приказано наблюдать за аборигенами, как и какие мероприятия были проведены51. Хотя вслед за этим княжество отдает их в аренду другому торговому дому Абуя из Эдо - Мураяма Дэнбээ, его рыбопромысловые предприятия не отличались от Хидая. Но Абуя имели аренду там недолго, и в 1796 г. в мае система басё была ликвидирована. Приход иностранных судов англичанина Броутона и особенно русского посольства Лаксмана ускоряет процесс освоения Хоккайдо и передачи его под прямое управление правительства52.
      На полуострове Немуро в Ноккамаппу ежегодно, начиная с 1973 г., проводится церемония Итярупа - поминовение казненных 37 айнов после вооруженного выступления Кунашир-Мэнаси, ставят 37 инау и в полночь начинается молитва, на другой день это повторяется у стелы 71 погибшему японцу, убитых теми же айнами53.
      С 1822-го по 1854 г. - почти за 30 лет - население айнов с 6000 уменьшилось до 3000 в басё Исикари, Соя 宗谷,в Кусиро, Аккэси, Немуро — около 40%54.
      В результате борьбы Кунашир-Мэнаси клан Мацумаэ и сёгунат пришли к следующим выводам. Во-первых, усмирив непокорных айнов, во избежание смуты и в других соседних территориях, центральное правительство устанавливает управление не только самого княжества, но и свое над всем островом Эдзо. Сам сёгунат понимает дурные последствия откупной системы (басе укэой) и ведет к его ликвидации. Там прекрасно понимали, что стремление торговцев извлечь все больше прибыли лично для себя обернулось жестокой и неправедной эксплуатацией айнов. Но вместе с тем система басе укэой не была полностью ликвидирована. Так, после расторжения аренды с Хидая на смену приходит торговая фирма Абуя. В-третьих, это то, что княжество сумело без большого насилия подавить выступление айнов. Значит, в Эдо признавали, что княжество будет способно своими вооруженными силами защитить северные границы Японии от наступления России. Но все же результатом борьбы айнов явилось и то, что Эдзо подпадает под управление центральной власти, и хотя клан Мацумаэ продолжает выполнять поручение бакуфу, но не остается без его пристального внимания. Свидетельством являются инспекторские и исследовательские путешествия Могами Токунай и Накамура Оитиро (Коитиро)55.
      Основными источниками, рассказавшими о восстании, явились сообщения официального характера по запросу сёгуната, княжества Мацумаэ, других кланов Тохоку, представителей торгового дома Хидая, повествования очевидцев, собранные представителями сёгуната, прибывшими для расследования56.
      Примечания
      1. Narita Tokuhei (Utari kyokai). Kunashiri-Menashi Senso 200 nen to ainu minzoku no kenri.
      2. Kunashiri-Menashi no tatakai. Kyodo no rekishi siri-zu 1. Nemuri shi kyoiku unkai,1994. P. 1-2.
      3. Matsumoto Shigeyosi. Akima Tatsuo, Tate Tadayosi. Kotan ni ikiru - ainu minsyu no rekishi to kyoiku. Tokyo, Gendaisi syuppankai, 1977. P. 47.
      4. Yamada Tetsuji. Kunashiri-Menashi sodo ni kansuru bunken shiryo no seikaku. 37 hon. ... P. 80.
      5. Yamada Tetsuji. Kunashiri-Menashi sodo ni kansuru bunken shiryo no seikaku. 37 hon. ... P. 84 - 87.
      6. Kawakami Jun. Kunashiri-Menashi no tatakai // Emori Susumu. Ainu no rekishi to bunka. Sendai, 2003. P. 214.
      7. Позднеев Д. Т. 1. С. 60.
      8. Ibid. Sakurai Kiyohiko. Р. 134 - 135.
      9. Ibid. Takakura Shin,ichiro. P. 44.
      10. Kawakami Jun. Ainu syutyoso to Kansei no hoki. P. 101.
      11. Kunashiri-Menashi no tatakai. Kyodo no rekishi siri-zu 1.Nemuri shi kyoiku iinkai,1994. P. 11-12.
      12. Kawakami Jun. Ainu syutyoso to Kansei no hoki. P. 101-103.
      13. Ibid. Sakurai Kiyohiko. Р. 134-135.
      14. Ibid. Shin’ya Gyo. Р. 121.
      15. Kunashiri-Menashi no tatakai. Kyodo no rekishi siri-zu 1.Nemuro shi kyoiku iinkai,1994. P. 8.
      16. Kawakami Jun. Kunashiri-Menashi no tatakai // Emori Susumu. Ainu no rekishi to bunka. Sendai, 2003. P.217.
      17. Ibid. Kawakami Jun. P. 217.
      18. Ibid. Takakura Shin,ichiro. Р. 43.
      19. Sato Hirotsugu. Ezoti to Simokita no dekasegi rodo. P. 116-118.
      20. Ibid. Sato Hirotsugu. P. 120, 125.
      21. Ibid. Shin’ya Gyo. P. 125-126.
      22. Ibid. Shin’ya Gyo. P. 122-123.
      23. Ibid. Shin’ya Gyo. P. 122-123.
      24. Ibid. Shin’ya Gyo. Р. 125-126.
      25. Ibid. Kawakami Jun. P. 217.
      26. Ibid. Shin’ya Gyo. P. 127-128.
      27. Ibid. Kawakami Jun. P. 214-215.
      28. Kunashiri-Menashi no tatakai. Kyodo по rekishi siri-zu 1. Nemuri shi Kyoiku unkai,1994. P. 18.
      29. Ibid. Kawakami Jun. P. 214-215.
      30. 37 hon no inau. Nemuro symposium «Kunashir-Menashi no tatakai» Kansei ainu no hjki 2000 nen. Sapporo, Hokkaido syuppan kiga senta,1990. P. 35-36, 154.
      31. Kawakami Jun. Ainu syutyoso to Kansei no hoki. P. 146.
      32. Kawakami Jun. Ainu syutyoso to Kansei no hoki. P. 149.
      33. Kawakami Jun. Ainu syutyoso to Kansei no hoki. P. 146-147.
      34. 37 hon no inau. Nemuro symposium «Kunashir-Menashi no tatakai» Kansei ainu no hjki 2000 nen. Sapporo, Hokkaido syuppan kiga senta, 1990. P. 36.
      35. Ibid. Shin’ya Gyo. Р. 133-134.
      36. Ibid. Kawakami Jun. P. 217-218.
      37. Egakareta «Ikoku, Iikyoku». Iikyoku». Osaka, Osaka Human Rights Museum, 2001. P. 92.
      38. 37 hon no inau. Nemuro symposium «Kunashir-Menashi no tatakai» Kansei ainu no hjki 2000 nen. Sapporo, Hokkaido syuppan kiga senta, 1990. P. 40-41.
      39. Kawakami Jun. Ainu syutyoso to Kansei no hoki. P. 166.
      40. Ibid. Kawakami Jun. P. 217-218; Ibid. Shin’ya Gyo. P. 135-136.
      41. 37 hon no inau. Nemuro symposium «Kunashir-Menashi no tatakai» Kansei ainu no hjki 2000 nen. Sapporo, Hokkaido syuppan kiga senta, 1990. P. 37.
      42. Ibid. Kawakami Jun. Р. 217-218.
      43. Tabata Hiroshi. Kunashiri-Mtnashi no tatakai. P. 69-70.
      44. 37 hon no inau. Nemuro symposium «Kunashir-Menashi no tatakai» Kansei ainu no hjki 2000 nen. Sapporo, Hokkaido syuppan kiga senta, 1990. P. 40.
      45. Kawakami Jun. Ainu syutyoso to Kansei no hoki. Р. 166-167.
      46. Kawakami Jun. Ainu syutyoso to Kansei no hoki. Р. 164-165.
      47. Kawakami Jun. Ainu syutyoso to Kansei no hoki. Р. 157-164.
      48. Yamada Tetsuji. Kunashiri-Menashi sodo ni kansuru bunken shiryo no seikaku. - 37 hon. ... Р. 82.
      49. Ibid. Takakura Shin’ichiro. Р. 44.
      50. Ekareta «Ikoku, Iikyoku». Iikyoku». Osaka, Osaka Human Rights Museum, 2001. P. 91-92.
      51. Ibid. Takakura Shin,ichiro. P. 44.
      52. 37 hon no inau. Nemuro symposium «Kunashir-Menashi no tatakai» Kansei ainu no hjki 2000 nen. Sapporo, Hokkaido syuppan kiga senta, 1990. P. 44.
      53. Kunashiri-Menashi no tatakai. Kyodo no rekishi siri-zu 1.Nemuri shi kyoiku iinkai, 1994. P. 3-4.
      54. Matsumoto Shigeyosi. Akima Tatsuo, Tate Tadayosi. Kotan ni ikiru - ainu minsyu no rekishi to kyoiku. Tokyo, Gendaisi syuppankai, 1977. P. 48.
      55. Tabata Hiroshi. Kunashiri-Menashi no tatakai. Kunashiri-Menashi sodo ni kansuru bunken shiryo no seikaku.- 37 hon. ... P. 71-72.
      56. Yamada Tetsuji. Kunashiri-Menashi sodo ni kansuru bunken shiryo no seikaku.- 37 hon...
    • Пастухов А. М. К вопросу о применении колесницы «комчха» во время боевых действий против киданей по данным корейской хроники XV в. "Тонгук пёнгам"
      Автор: hoplit
      Пастухов А.М. К вопросу о применении колесницы «комчха» во время боевых действий против киданей по данным корейской хроники XV в. «Тонгук пёнгам».
    • Пастухов А. М. К вопросу о применении колесницы «комчха» во время боевых действий против киданей по данным корейской хроники XV в. "Тонгук пёнгам"
      Автор: hoplit
      Пастухов А. М. К вопросу о применении колесницы «комчха» во время боевых действий против киданей по данным корейской хроники XV в. "Тонгук пёнгам"
      Просмотреть файл Пастухов А.М. К вопросу о применении колесницы «комчха» во время боевых действий против киданей по данным корейской хроники XV в. «Тонгук пёнгам».
      Автор hoplit Добавлен 22.02.2016 Категория Алексей Пастухов