1 241 сообщение в этой теме

Два главных момента при оценке реконструкции - общий уровень развития общества и его готовность к таким технологиям, и удобство практического применения такой конструкции (в меньшей степени).

Тут меня уверяют, что поляки были супер-самолетостроителями, танкостроителями и прочими заборостроителями к 1939 г. с микроскопическими объемами выпуска каждого изделия. Ну не верю - весь опыт работы на производстве (в т.ч. в директорской должности) говорит против этих "тЭорий".

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах


3 часа назад, Чжан Гэда сказал:

Совершенно не факт. Наличие такого мон - это не обязательно принадлежность к Токугава. Это мог быть и просто элемент декора в конце эпохи Эдо. Или "служебная метка", как на мечах с таким мон.

На сайте Кимпбельского музея искусств написано, что принадлежал Токугава. Но это не так важно.

3 часа назад, Чжан Гэда сказал:

С оружием опубликовано не очень много. На одной руке пальцев у меня точно хватит. Может, есть и те, которые я не видел, но с оружием в разной степени детальности проработки - лично я знаю всего штук 5.

Забиваем в Google что-то вроде 埴輪鎧 и смотрим:

img_0003.thumb.jpg.44c42f9134c491791ed37

img_1.jpg.9fd5e8abbd2612494bb3f534e0483c

471e4660f64ad02bf2333476a9ce5d19.jpg.61f

img_1_(1).thumb.jpg.179efbbf20007fc48dbf

img_4_m_(1).jpg.0b074cdac7236f4eee41ae55

14A_2_69.jpg.3e842bd5c94ce278cb568b7b422

Обратите внимание на треугольники и квадраты на штанах воинов. Остаётся лишь гадать, почему в период Хэйан буси весьма сильно укоротили защиту ног.

1 час назад, hoplit сказал:

Тут было.

56d705456e0b6_Gundan_Infantary8.jpg.01d0

56d705479f0e5_.jpg.2033ae0af59ad561091e5

Была еще статья на японском по находкам панцирных пластин - но "переводчик" ее "не съел". Так и не понял - то ли это описание находки, по которой эти доспехи реконструировали, то ли "это вот пластины от чего-то такого". 

 

По поводу "кучи спекшегося металла" - там же. 

56d7054262165_6.jpg.00731f4d930eb6360062

56d7054334016_6.jpg.8b90303cf8a95ad60837

А реконструкция вот такая.

56d70546e1e80_.jpg.78d618ae9e1a93c5ae5e9

56d70544427ea_7.jpg.3bc2ffa2ef7bd445387f

 

Если не путаю (а могу) это из коллекции Costume Museum в Киото. Тут мне нужно точную ссылку искать - есть целый сет подобных фото, но точной ссылки на мероприятие/книгу/выставку с которой это все пошло по интернету гулять, пока не нашел.

Загуглил ваши картинки. Вот что нашёл:

img_0.thumb.jpg.5f6b40b02ed6ed2cf5bbe7dd

img_4_m.jpg.cd0d7e4f534bbc010f9c1645640f

img_1_m.jpg.79b5860285e688da616e1888d750

img_7_m.jpg.c2f81462e70857251cf8232be968

А вот это, похоже тот самый "деревянный шлем из укрепеления Токутан", о котором писал в своей книге Соколов.

img_8_m.jpg.01beed3dd3d117a82226802bd0c5

Ещё одна реконструкция "позднего кэйко".

img_9_m.jpg.1ee483a636a4769d36e6a97051f5

img_11_m.jpg.97d2ada99335270363f0353924b

И вот такой интересный рисунок. Он периода Хэйан, но какого века?...

4 часа назад, hoplit сказал:

23926cb69d6852230bba1d0f6fbd0c73--samura

Есть, кстати, похожая реконструкция:

img_10_m.jpg.c0157295ce61f77e5ca579c9e6d

Если реконструкторы пытались воспроизвести о-ёрой, то у них получилось не очень.

Изменено пользователем Тайра-но Хидэаки

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
4 минуты назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

На сайте Кимпбельского музея искусств написано, что принадлежал Токугава. Но это не так важно.

Я видел изрядное количество предметов с таким моном. Причем таким же по технике исполнения (выколотка на латунной пластине). Это не обязательно означает принадлежность члену рода Токугава. В конце периода - это более своего рода удостоверение принадлежности к истеблишменту сёгуната (сановники, чиновники, полиция и т.п.). А еще позже - просто часть орнамента. 

А что пишут в таких музеях - это их проблемы.

6 минут назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

Забиваем в Google что-то вроде 埴輪鎧 и смотрим:

Новоделы для украшения приусадебных участков комментировать?

8 минут назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

А вот это, похоже тот самый "деревянный шлем из укрепеления Токутан", о котором писал в своей книге Соколов.

Деревянные шлемы - общая фишка по всему миру. Даже у Геродота можно найти :)

9 минут назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

Ещё одна реконструкция "позднего кэйко".

В нем ходили на званые балы? Защита груди чуть более, чем просто никакая.

10 минуту назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

И вот такой интересный рисунок. Он периода Хэйан, но какого века?...

Период Камакура, XIII в.

http://kosanji.com/sm/national_treasure/

Сильно сомневаюсь в атрибуции (к японским атрибуциям отношусь с сильнейшим подозрением).

10 минуту назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

Если реконструкторы пытались воспроизвести о-ёрой, то у них получилось не очень.

Реконы - отдельная каста. На них не сильно надо ориентироваться.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
38 минуты назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

Забиваем в Google что-то вроде 埴輪鎧 и смотрим:

Лучше забейте 武人埴輪:

https://www.google.ru/search?newwindow=1&rlz=1C1KMZB_enRU712RU712&biw=1094&bih=435&tbm=isch&sa=1&ei=DpcIWpufEsqn6ASO8I_4Cw&q=%E6%AD%A6%E4%BA%BA%E5%9F%B4%E8%BC%AA&oq=%E6%AD%A6%E4%BA%BA%E5%9F%B4%E8%BC%AA&gs_l=psy-ab.12...111980.111980.0.113975.1.1.0.0.0.0.47.47.1.1.0....0...1.2.64.psy-ab..0.0.0....0.Iy-KKOZqRyE#imgrc=I8O_tNwDVpEX5M:

Более или менее хорошо различимы оригинальные ханива. Новоделы также сильно видны.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
33 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

Деревянные шлемы - общая фишка по всему миру. Даже у Геродота можно найти :)

Да я просто нашёл цветную фотографию этого шлема.

33 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

В нем ходили на званые балы? Защита груди чуть более, чем просто никакая.

Это вопросы не ко мне. Тем более, вы же сами сказали:

38 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

Реконы - отдельная каста. На них не сильно надо ориентироваться.

 

40 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

Период Камакура, XIII в.

http://kosanji.com/sm/national_treasure/

Сильно сомневаюсь в атрибуции (к японским атрибуциям отношусь с сильнейшим подозрением).

Вообще странный рисунок: выполнен в период Камакура, а на буси нет наруча ёсицунэ-готэ, вместо цурануки и сунэатэ сапоги, меч похож на тёкуто.

43 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

Новоделы для украшения приусадебных участков комментировать?

Это новоделы?! Опять я в лужу сел, пойти вспорю живот.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
5 минут назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

Вообще странный рисунок: выполнен в период Камакура, а на буси нет наруча ёсицунэ-готэ, вместо цурануки и сунэатэ сапоги, меч похож на тёкуто.

Учитывая склонность японцев к произвольным датировкам ... Рисунок считается выполненным в период Камакура, а вот когда его сделали на самом деле - никто не знает. Мне кажется - существенно позже.

6 минут назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

Это новоделы?! Опять я в лужу сел, пойти вспорю живот.

На открытых площадках - 100%.

В Японии такие "ханива" массово делают и для туристов, и для ландшафтного дизайна.

7 минут назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

Это вопросы не ко мне.

Просто смысла обсуждать заведомую лажу не вижу. 

Есть научная реконструкция, а есть - вот такая.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
10 минуту назад, Чжан Гэда сказал:

Мне кажется - существенно позже.

Почему именно позже?

11 минуту назад, Чжан Гэда сказал:

На открытых площадках - 100%.

В Японии такие "ханива" массово делают и для туристов, и для ландшафтного дизайна.

А я-то думал, что это копии оргинальных.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Только что, Тайра-но Хидэаки сказал:

Почему именно позже?

Очень сильно сохранность бумаги и прочие моменты смущают. 

В Японии сильно распространена практика удревнять датировки.

1 минуту назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

А я-то думал, что это копии оргинальных.

Есть даже интересные компоновки оригинальных ханива - например, есть знаменитая ханива с мечом, которая тут висит, и ханива коня, которых "поженили" и так появилась ханива-всадник.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
1 час назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

Обратите внимание на треугольники и квадраты на штанах воинов

Это может быть элемент декора.

1 час назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

А вот это, похоже тот самый "деревянный шлем из укрепеления Токутан", о котором писал в своей книге Соколов.

Второе сообщение над тем, на которое была ссылка. "Деревянный шлем из конского каштана. Вторая половина 7 века. Яхаба. Возможно - эмиси". В интернете несколько страничек с фото и описаниями находки. 

1 час назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

Есть, кстати, похожая реконструкция

Это реконы. Их много разных и непонятных.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Jun Kimura. Archaeology of East Asian shipbuilding. 2016.

Seán McGrail. Boats of the world: from the Stone Age to Medieval times. 2001.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Olivier Ansart. Loyalty in Seventeenth and Eighteenth Century Samurai Discourse // Japanese Studies, 27:2, 139-154

Douglas R. Howland. Samurai Status, Class, and Bureaucracy: A Historiographical Essay //  The Journal of Asian Studies,  Vol. 60, No. 2 (May, 2001), pp. 353-380

Karl F. Friday. Bushidō or Bull? A Medieval Historian's Perspective on the Imperial Army and the Japanese Warrior Tradition // The History Teacher,  Vol. 27, No. 3 (May, 1994), pp. 339-349

G. Cameron Hurst III. Death, Honor, and Loyality: The Bushidō Ideal // Philosophy East and West,  Vol. 40, No. 4, Understanding Japanese Values (Oct., 1990), pp. 511-527

Oleg Benesch. Inventing the Way of the Samurai Nationalism, Internationalism, and Bushidō in Modern Japan. 2014.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Peter Allan Lorge. War and the Creation of the Northern Song State. 1996. Pp.18-21.

Цитата

The sources are strongest about strategic operations. They are weakest at the tactical level. This contrasts dramatically with most western military history. The primary sources for western military history tend to be battle-centered. All of the campaign coverage is simply a preamble to the high drama of the battlefield. It is not by choice that this military history will not follow that pattern. The sources for the Northern Song simply do not allow for a battle-centered history. Indeed, as Ken Chase so pointedly observed, unlike the West, there are very few famous battles in Chinese history.33 Particular battles are not usually presented as historical turning points. This lack in battlefield information is balanced by extensive coverage of the smaller skirmishes, command assignments and
march schedules that often elude historians of the west before modern times.34 This information often seems to take over a campaign account as the list of commanders may exceed the length of the account of their activities.

...

33. Personal conversation, Atlanta, Georgia, January 5,1996.
34. Alfred H. Bume in his The Crecy War (London: Eyre and Spottiswoode, 1955), went to great lengths to reconstruct the movements of medieval armies in order to understand the strategic thinking of their commanders. His aim, as suggested by the title of his book and a later one, The Agincourt War, was to examine medieval war at the strategic, not tactical, battle, level. He wanted to discuss how medieval commanders, in both books, the kings of England and France, conducted wars, not just battles.

...

Our picture is much more strategic and logistical than comparable European primary sources. Chinese historians were concerned with the material basis of warfare and its influence on the outcome of campaigns.

 

А японцы, в общем и целом, как раз на китайские образцы и ориентировались, где детальные описания сражения - редкость. "Эйне колонне марширт" и "индивидуальные подвиги"?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Thornton S.A. Kōnodai senki: Traditional Narrative and Warrior Ideology in Sixteenth-Century Japan // Oral Tradition, 15/2 (2000): 306-376

Большая статья про японскую околовоенную эпику с переводом Kōnodai senki. Это описание Battle of Kōnodai, произошедшей в 1538-м году. Сражались Ходзё Удзитсуна (владетель Идзу, Сагами и части Мусаси) против Асикага Ёсиаки (владетель Симоса) и Сотоми Ёситака (владетель Ава). Текст составлен до 1575 года.

Цитата

The situation was resolved by this battle at Kōnodai, which took place on the seventh day of the tenth lunar month of 1538 in what is now Ichikawa City, Chiba Prefecture, which borders Tokyo on the east. Ashikaga Yoshiaki and Satomi Yoshitaka took up a position on the Ichi River (Ichikawa, more or less on the border between Musashi and Kazusa Provinces); Hōjō Ujitsuna and his son Ujiyasu (1515-70) marched out from their base at Edo Castle. In the battle Yoshiaki, his eldest son, and his brother Motoyori were killed; Satomi Yoshitaka escaped. Their victory in this battle secured for the Hōjō a position in the area that was dominant but not unchallenged (Ichikawa 1971-75, ii:232-41).

Цитата

Of the several hundred surviving examples of Japanese battle literature, including variations, over ninety percent were produced between 1375 and about 1600. However, only a handful of texts from the tenth through fourteenth centuries have received significant attention

При этом даже из этих "handful" с японского далеко не все переведено даже из "общеизвестного". Та же "Тайхэйки".

 

Пара цитат. Само описание битвы довольно печальное - сплошные "и выхватил он меч в 7 сяку" да "натянул лук в 3 человеческих силы". Но кое-что интересное есть.

Цитата

54.  Since this was the case,
55.  he thought to take up a position at an advantageous place and
56.  he thought about what would be the best place to stop an attack and
57.  he enquired whether somewhere there might be a good site, and when he did
58.  the places the captains proposed were many, even so [the best among them was the following]
59.  a tributary of the Tone River
60.  was called the Ichi River and extending to the bow hand

61.  there was a hill called Kōnodai.
62.  As for this mountain,
63.  long ago Yamato Takeru was returning to the capital after subjugating the Ebisu [natives] of the east [and] just at that time
64.  resting on that mountain
65.  in looking at the depths of water near the bank of the river at the foot of the mountain [he saw]
66.  [from] somewhere or other, a bird called a stork flying in
67.  beginning to tread the shoals of the river
68.  he greeted the royal prince and because he did
69.  the royal prince in his exceeding happiness
70.  facing that bird, he declared “I give you this mountain,” and because he did
71.  this bird, receiving the imperial decree, always lived on this mountain.
72.  People who saw, naming it, called it Kōnodai [Stork Hill]

 

"Традиционная японская битва"(с). Река.

Цитата

75.  Having made the river at the foot [of the mountain] a line of defense, he waited for the enemy facing him, and when he did
76.  with laborers from the three provinces of Bōshū, Kazusa, and Shimōsa
77.  in three days and three nights he built fortifications and
78.  and [there] posted Motoyori, younger brother of the noble Prince and [his own son] the young prince and
79.  issuing commands to the samurai of the three provinces
80.  he awaited the approaching Hōjō, that was indeed extraordinary.

И заборов нагородить. =)

Цитата

81.  In the meantime
82.  as for the honorable Hōjō, being stunned by this news
83.  “Before the many samurai of the Kantō swear fealty to him
84.  I shall quickly decide the outcome,” so [saying],
85.  setting out from Odawara on the fourth day of the tenth month
86.  on the fifth, at the hour of the dragon [6-8 in the morning]
87.  he arrived at Edo Castle, famous in the province of Musashi.
88.  He saw the roster of those enlisted [in his cause] and when he did
89.  they numbered more than 20,000 horse, or so they say.

Тут уже явное подражание "стародавним повестям" - счет войска по всадникам. Есть подозрение, что столько конных можно было в лучшем случае собрать со всего Канто. Тут, имхо, нужно делить минимум на "пи", а то и на "два пи".

Цитата

145.  This being the case, if it is so
146.  parting the numbers of men on our side to the left and right,
147.  capturing in our center the troops on the side of the Prince

148.  we will bring up reinforcements and press them and when we do
149.  even though they have the might of the Four Kings and Man-eating Devils
150.  in the end we shall take them.”
151.  First of all, as generals on the bow hand
152.  most importantly the honorable Hakone
153.  Matsuda
154.  Oishi
155.  Shimizu
156.  Kano
157.  and Kasawara he assigned and
158.  then, as generals of the right hand side
159.  Tōyama
160.  Kinkoku
161.  Yamanaka
162.  Obata
163.  Tame
164.  Arakawa
165.  and the rest of the samurai[.]
166.  “Keep your eyes on the direct vassals and
167.  while we band together with [us], father and son, in the center
168.  let friend and foe observe our bravery or cowardice.
169.  As for the [greatest] single battle in months and years, there may be nothing to surpass today.
170.  Sally forth,” so [saying], he gave the order.

Цитата

180.  about fifty horsemen charging up Sagami hill
181.  they saw the numbers of the enemy.
182.  Quickly they returned to camp and
183.  [this is] the gist what they said to the prince:
184.  “In seeing the numbers of men of the Hōjō [we estimate]
185.  they may have exceeded ten [or] twenty thousand.
186.  If they cross that river
187.  as for this single battle, the outcome is uncertain.
188.  The knaves who have crossed the river
189.  may well already number one [or] two thousand.
190.  To clear them off who have no martial spirit, send numbers of men and
191.  drive them back to the river at their rear and drown them and when you do
192.  while the direct vassals readied to face us too are losing heart
193.  surely they shall disperse,” so [saying]

Цитата

215.  For just about an hour they fought with words
216.  and after that the battle with the first volleys of arrows
217.  and when they were over
218.  they began to fight with swords and when they did
219.  the war cries clashing against each other
220.  made this a place none other than the realm of the fighting Asuras.

Цитата

221.  As well you know, as for the Hōjō, since they had already discussed this
222.  attacking [in the formation] of a three-quarter moon
223.  capturing the direct vassals of the Prince’s forces [with them] in their center
224.  even though [the fighting] became furious, they attacked.
225.  As for the troops of the three provinces
226.  they were cut off by the enemy from the prince and
227.  they were unable even to draw their bows.

Цитата

235.  They fell back and they pushed forward and
236.  up to seventy-three times
237.  they brought in reinforcements and attacked them and because they did
238.  valiant as they were the princes too
239.  were worn out.

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Kawai Yasushi, with Karl F. Friday. Medieval warriors and warfare // Routledge Handbook of Premodern Japanese History. 2017. Pp. 310-329.

Цитата

The men- at-arms who rode about the battlefields of medieval Japan were known to their contemporaries by a variety of names, including bushi, tsuwamono, mononofu, heishi (or hyōji), and musha, but they are most familiar to modern readers — particularly audiences outside Japan — as samurai. Indeed, the word “samurai” has entered the lexicons of English and numerous other Western languages as a synonym for “Japanese warrior.” In origin and premodern usage, however, the term had a different meaning. Deriving from the verb saburau (“to serve”), it initially designated middle- ranked court nobles who served as personal retainers to high- ranking aristocrats or imperial family members. Although some such retainers performed military duties for their masters, most were civil servants. And while most medieval warriors were also “samurai,” in the sense that they served overlords, it was their profession of arms, rather than this service per se, that defined them.

Historians, therefore, generally prefer the term bushi (literally, “military professional”) as a generic appellation for medieval warriors. Bushi” first came into use during the early eighth century, as a description for military officers and officials, but the warrior order to which scholars today refer by this word began to appear in the provinces and the capital during the tenth century1.  

Цитата

1. Uwayokote Masataka, “Heian chūki no keisatsu seido.”

Редкий случай. Статья по военному делу Японии, написанная на английском японцем. Жаль, что всего неполных 11 страниц, если без сносок и библиографии...

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
2 часа назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

А что это за доспех "кисэнага" такой? Оригинальное название о-ёроя?

Если не путаю - иносказательное обозначение брони. "Длинное одеяние". Хараатэ так назвали бы вряд ли, но вообще гадать тут - дело неблагодарное. Это иносказательное название, то есть так и одежду обозначить могли при случае.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Занятно - "регенство Фудзивара" отсчитывают то с середины 10 века, то с середины 9. Распространение сёэнов то с 10 века, то с середины-второй половины 11...

Опять же - к вопросу званий и титулов.

Цитата

Regental offices were undoubtedly crucial in establishing Fujiwara control at court, though they were not always essential to it. The Fujiwara chieftain par excellence, Michinaga (966–1027), for example, served as regent for only for a short while, using instead the title of nairan (internal examiner of documents) for most of his career. In other words, the Fujiwara dominance, though exerted through their female relatives as mothers of emperors, relied less on specific titles than on direct, private connections and influence over the emperor. Nevertheless, scholars frequently see enough of a change with the appointment of Fujiwara regents and their continued influence that they refer to the period from 858 to 1068 as the era of the Fujiwara regency.

Из более поздних времен

Цитата

The most  powerful person in Kamakura in 1289 was Taira no Yoritsuna, the man whose wife seeks Lady Nijb's advice in the passage from Towazugatari translated below. Yoritsuna derived his power from his position as advisor  to the eighteen-year-old  regent, Hojo Sadatoki, and  kept  it by  what were considered  unscrupulous means.

То есть император => сёгун => регент при сёгуне => советник при регенте при сёгуне... =/

При этом - в "сёгунате Минамото" к роду Минамото относились сам Ёритомо и два его сына. С 1219 года линия пресеклась, сёгунами становились сначала представители дома Фудзивара, а потом - принцы императорского рода.

Опять же  - к противопоставлению "столичной аристократии" и "провинциальных буси". Минамото были вторым после Фудзивара родом в период "регенства". Они не какие-то там "провинциалы". Что до "владений и клиентов в провинциях" - так они и у Фудзивара были. Но их часто описывают как эталонный аристократический род. Тайра, насколько понимаю, и правда были шире представлены в провинциях, а в столице стали заметной силой веке в 12 или около того. Но и там "не все просто".

 

Из Routledge Handbook of Premodern Japanese History. 2017. 

- Похоже единого мнения о роли "злаков, которые не рис" в диете японцев на период до начала 17 века пока нет. От "большую часть калорий японский хлебороб получал не с рисом", до "рис составлял большую часть диеты японца". А это кроме прочего означает и ненадежность оценок численности населения, так как систематический учет сухих полей - это только Сэнгоку, а первая общегосударственная земельная перепись, в которой их учитывали - Тайко-кэнти. До того - только заливные рисовые поля. Естественно, что "добавка калорий на иные знаки" вида "+20%" и "+100%" даст очень разные выходные данные. А население считают именно от таких оценок - внятных данных переписей населения в Японии до 17 века почти что и не было.

- От идеи "ритуализованных сражений, как характерной черты военного дела самураев" стали отказываться только к 1990-м. Даже в самой Японии. И что-то из обзорки Kawai Yasushi у меня не возникло впечатления, что у них там вообще есть сильная школа "поля боя". По крайней мере - на очевидные дыры в интерпретации тех же списков ранений, насколько понимаю, внимания толком еще никто не обращал. Смешно, конечно, делать выводы по статье в 10 страниц, но пока сложилось впечатление, что до уровня лучших европейских исследователей Японии далеко. 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
8 часов назад, hoplit сказал:

 

Занятно - "регенство Фудзивара" отсчитывают то с середины 10 века, то с середины 9.

 

"Правление Фудзивара" разве не с Ёсифусы началось?

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
10 час назад, hoplit сказал:

Занятно - "регенство Фудзивара" отсчитывают то с середины 10 века, то с середины 9. Распространение сёэнов то с 10 века, то с середины-второй половины 11...

Это общий вопрос достоверности ранней хронологии японского общества и достоверности хроник, составленных в начале VIII в.

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
38 минуты назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

"Правление Фудзивара" разве не с Ёсифусы началось?

Иногда отсчитывают от Митинага. 

 

26 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

Это общий вопрос достоверности ранней хронологии

Тут 9 век и позднее. Вопрос не хронологии, а трактовок. То ли "власть", то ли "поползновения на власть". С частным землевладением тоже - то ли "процесс широко пошел только при инсэях", то ли это "апостериорное признание реалий, сложившихся куда раньше".

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Только что, hoplit сказал:

Тут 9 век и позднее. Вопрос не хронологии, а трактовок. То ли "власть", то ли "поползновения на власть". С частным землевладением тоже - то ли "процесс широко пошел только при инсэях", то ли это "апостериорное признание реалий, сложившихся куда раньше".

ИМХО, все старые японские летописи прошли ряд редакций, и сложились как раз к периоду регентства Фудзивара. 

Насчет характера власти - да, при таких сомнительной подробности описаний можно думать все, что угодно.

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
10 минуту назад, Чжан Гэда сказал:

все старые японские летописи

При том, что в самом начале 10 века официальное летописание прекращается. Перерыв на примерно 350 лет до "Адзума кагами", потом опять большой перерыв. С учетом того, что "Адзума" описывает события только с конца 12 века - почти три века официальной историографией почти не уснащено.

Занятная, кстати, вещь

Цитата

It is a curious accident of literary history that the earliest extant manuscript of Kojiki (712), the Shinpukujibon (1372), was copied only one year after Kakuichi dictated his now celebrated version of The Tale of the Heike in 1371.

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

James Masschaele. Transport Costs in Medieval England //  The Economic History Review,  New Series, Vol. 46, No. 2 (May, 1993), pp. 266-279

В Англии 14 века нормальная нагрузка для лошади - квартер зерна в телеге. То есть - повозка, запряженная 4 лошадьми, перемещала, в норме, тонну (английскую) зерна. Нормальная скорость транспортировки - около 20 миль в день по дорогам. Плюс минус - могло быть и 9, и чуть более 30. В зависимости от дорог, погоды, времени года. Вьючная лошадь несла в два раза меньше груза, чем впряженная в повозку.

Перемещение зерна в повозке по более-менее приличной дороге удорожало его примерно на 0,3-0,4% на милю. Опять же - плюс-минус. Иногда могло быть 0,1%, иногда - 1%. То есть - при перевозке на 250-300 миль/две недели пути в обычных условиях цена зерна удваивалась за счет одних только транспортных расходов. А ведь есть еще порча и прочие сопутствующие риски. Стоимость транспортировки вьючными лошадьми была в 2 раза выше.

Если эти данные соотнести с Ямато в период больших войн с эмиси на рубеже 8-9 века, то при плохих дорогах и использовании даже не вьючных лошадей (они были, как и лодки - но не особо много) - доставка меры зерна из Канто в Тага потребует минимум 3-4 мер (а то и больше) на оплату перемещения груза.

 

Herman Ooms. Imperial politics and symbolics in ancient Japan : the Tenmu dynasty, 650–800. 2009.

Цитата

A considerable number of these envoys from Yamato were allochthons who themselves or whose ancestors had come over from Paekche, Silla, Koguryŏ, Kaya, some possibly from China itself. Over time they formed uji such as the Aya, Kawachi no fumi, or Hata. These uji names, however, stand for many rather than one single uji. The Yamato no Aya, for example, split into three groups, totaling ninety-one uji. Some, like the Yamato no fumi, were specialized scribes. In the mid-sixth century, the Hata were said to have counted over seven thousand households, possibly an exaggerated figure. Nevertheless, their influence was considerable through the culture and knowledge they had brought with them from overseas.

...

The Soga, themselves possibly of peninsular origin, constituted the major royal in-law group from the time of Kinmei (539–571). Toward the end of the sixth century, they functioned as kingmakers. They used the allochthon uji of the Aya as their private militia. After they massacred their enemy the Mononobe military uji in 587, the Soga became the unchallenged patrons of Buddhism (which continued to be Soga Buddhism until 645) and through it, of continental learning. 

...

The claims of Chinese descent made by the two main groups that came over then, the Aya and Hata, is unverifiable. However, they may have been displaced residents from the Chinese commanderies in the peninsula that had disappeared during the warfare of the fourth century. They could have found their way to Yamato, perhaps via Yamato’s post of Mimana (Imna) in Kaya. Their role during the next three centuries, until the early Heian period, was crucial in the transmission of Chinese culture, and very important in a number of political struggles. Put succinctly, they could write and fight. They became comptrollers for the great kings, and introduced mounted archery in the archipelago.


The Aya were the Soga’s military ally for a century and a half. It was an Aya who, on Soga Iruka’s orders, assassinated Great King Sushun in 592. When, ready to fight for the Soga after Iruka’s murder in the coup of 645, they were instead persuaded to lay down their arms, this signaled the beginning of the end for the main Soga line. During Tenmu’s war, they rallied overwhelmingly to his cause (which is why Tenmu, on 677/6/14, overlooking their long association with the Soga, decided to forgive their “past misbehavior”), for which they continued to be praised and rewarded into the Nara period. When in 740 Emperor Shōmu left Nara, traveling first in the direction of Ise, then to Fuwa, following Tenmu’s campaign trail, he was escorted by a combined force of four hundred Aya and Hata mounted warriors. Still later, in 764, the Aya helped put down a rebellion, and the leader of the Sakanoue main Aya house played a decisive role as shogun in campaigns against the Emishi around the turn of the century. In 815, one half (163) of the 324 uji in Heian and the five Home Provinces of the Kinai with declared continental roots claimed Chinese descent. It is important to add that these 324 uji in turn constituted one-third of the Heian nobility’s 1,059 uji.

...

A considerable number of these refugees were well educated and cultivated members of the Paekche nobility and officialdom. In other words, they constituted in embryo a government in exile. In 671, about seventy of them who were first- or second-rank holders in Paekche’s rank system of sixteen tiers were given Yamato court ranks ranging between the equivalents of fourth and seventh junior rank of the later ritsuryō system of 701.

...

Around this time, a number of technological innovations are mentioned in the record and sometimes explicitly linked to allochthons. Prince Naka no Ōe is reported on 671/4/25 to have built a clepsydra (water clock) that was activated several years later. Twice a Buddhist priest from the Yamato no Aya is recorded as having presented a compass to the court (658 and 666). In 670, a new method for smelting iron, using water power, was introduced. On 671/3/3, a man of peninsular ancestry presented a water level to the court.

...

By the early ninth century, as mentioned, one-third of all uji were listed as allochthons: 324 out of the 1,059 uji in Heian and the five Home Provinces according to the Shinsen shōjiroku (Newly Compiled Record of Clan Names), compiled between 799 and 815. (A modern scholar who has traced the uji of all of Japan has come up with the same percentage: 710 out of 2,385).

В районе столицы и пяти Домашних провинций на рубеже 8-9 века насчитывалось 1059 аристократических кланов. 324 из них вели происхождение от иноземцев, в том числе 163 - от китайцев. Всего в Ямато насчитывали 2385 аристократических родов, из них 710 вели происхождение от иностранцев.

 

Reinier Hesselink. The Introduction of the Art of Mounted Archery into Japan // Transactions of the Asiatic Society of Japan, 4th series, vol. 6 (1991): 27-47.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Понятно, что "наблюдение по трем картинкам", но складывается впечатление, что по батальным картинам от середины 16 века и ранее судит о соотношении конных и пеших на поле боя Японии нельзя.

- значительная часть широко известных изо являются эмаки. По сути - иллюстрации к классическим текстам. Местами на уровне "комикса". То есть - "картинки рассказывают историю". От изображения нужна выразительность, а не фотографическая точность. Местами - каноничность. Адольфсон про канон в изображении храмовых воинов упоминал - нагинаты, белые накидки, на своих двоих.

- на многих изо пешие "привязаны" к определенному функционалу. Они держат лошадей, тащат станковые щиты, подают оружие. Когда "функция в моменте не востребована" - их, часто, и не рисовали. Конюх, который держит лошадь благородного господина - да. Но мы редко когда увидим конюха рядом с благородным буси, который уже в седле. Можно видеть горы брошенных станковых щитов, отряды конных - и ни одного пешего рядом. Можно увидеть группу спешившихся знатных буси, но при этом рядом будут изображены буквально пара лошадей с конюхами в доспехах. Изо также акцентировано на знати, как и тексты гунки. 

Kiyomizudera_engi_emaki_1517.thumb.jpg.4

Kiyomizudera_engi_emaki_2.thumb.jpg.354e

HME_2.thumb.png.78fb0936d609f419e1efde89

HME_3.thumb.jpg.fd98ac59ccd63e79157857d6

HME.thumb.jpg.07f0aa7c5268057de0d6b508dd

Кстати - можно обратить внимание на размер тати у благородных. Частенько мечи почти ростовые. А у пеших (можно определить по доспехам без содэ и босым ногам) - всяческие заткнутые за пояс "свинорезы" из серии косигатана, утигатана, о-вакидзаси.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас

  • Похожие публикации

    • Мусульманские армии Средних веков
      Автор: hoplit
      Maged S. A. Mikhail. Notes on the "Ahl al-Dīwān": The Arab-Egyptian Army of the Seventh through the Ninth
      Centuries C.E. // Journal of the American Oriental Society,  Vol. 128, No. 2 (Apr. - Jun., 2008), pp. 273-
      284
      David Ayalon. Studies on the Structure of the Mamluk Army // Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London
      David Ayalon. Aspects of the Mamlūk Phenomenon // Journal of the History and Culture of the Middle East
      Bethany J. Walker. Militarization to Nomadization: The Middle and Late Islamic Periods // Near Eastern Archaeology,  Vol. 62, No. 4 (Dec., 1999), pp. 202-232
      David Ayalon. The Mamlūks of the Seljuks: Islam's Military Might at the Crossroads //  Journal of the Royal Asiatic Society, Third Series, Vol. 6, No. 3 (Nov., 1996), pp. 305-333
      David Ayalon. The Auxiliary Forces of the Mamluk Sultanate // Journal of the History and Culture of the Middle East. Volume 65, Issue 1 (Jan 1988)
      C. E. Bosworth. The Armies of the Ṣaffārids // Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London,  Vol. 31, No. 3 (1968), pp. 534-554
      C. E. Bosworth. Military Organisation under the Būyids of Persia and Iraq // Oriens,  Vol. 18/19 (1965/1966), pp. 143-167
      R. Stephen Humphreys. The Emergence of the Mamluk Army //  Studia Islamica,  No. 45 (1977), pp. 67-99
      R. Stephen Humphreys. The Emergence of the Mamluk Army (Conclusion) // Studia Islamica,  No. 46 (1977), pp. 147-182
      Nicolle, D. The military technology of classical Islam. PhD Doctor of Philosophy. University of Edinburgh. 1982
      Patricia Crone. The ‘Abbāsid Abnā’ and Sāsānid Cavalrymen // Journal of the Royal Asiatic Society of Great Britain & Ireland, 8 (1998), pp 1­19
      D.G. Tor. The Mamluks in the military of the pre-Seljuq Persianate dynasties // Iran,  Vol. 46 (2008), pp. 213-225
      J. W. Jandora. Developments in Islamic Warfare: The Early Conquests // Studia Islamica,  No. 64 (1986), pp. 101-113
      B. J. Beshir. Fatimid Military Organization // Der Islam. Volume 55, Issue 1, Pages 37–56
      Andrew C. S. Peacock. Nomadic Society and the Seljūq Campaigns in Caucasia // Iran & the Caucasus,  Vol. 9, No. 2 (2005), pp. 205-230
      Jere L. Bacharach. African Military Slaves in the Medieval Middle East: The Cases of Iraq (869-955) and Egypt (868-1171) //  International Journal of Middle East Studies,  Vol. 13, No. 4 (Nov., 1981), pp. 471-495
      Deborah Tor. Privatized Jihad and public order in the pre-Seljuq period: The role of the Mutatawwi‘a // Iranian Studies, 38:4, 555-573
      Гуринов Е.А. , Нечитайлов М.В. Фатимидская армия в крестовых походах 1096 - 1171 гг. // "Воин" (Новый) №10. 2010. Сс. 9-19
      Нечитайлов М.В. Мусульманское завоевание Испании. Армии мусульман // Крылов С.В., Нечитайлов М.В. Мусульманское завоевание Испании. Saarbrücken: LAMBERT Academic Publishing, 2015.
      Нечитайлов М.В., Гуринов Е.А. Армия Саладина (1171-1193 гг.) (1) // Воин № 15. 2011. Сс. 13-25.
      Нечитайлов М.В., Шестаков Е.В. Андалусские армии: от Амиридов до Альморавидов (1009-1090 гг.) (1) // Воин №12. 2010. 
       
      Kennedy, Hugh. The Armies of the Caliphs : Military and Society in the Early Islamic State Warfare and History. 2001
      Blankinship, Khalid Yahya. The End of the Jihâd State : The Reign of Hisham Ibn Àbd Al-Malik and the Collapse of the Umayyads. 1994.
    • Интервенция в России
      Автор: Чжан Гэда
      Итальянцы отметились у нас в Сибири - смотреть тут (на анг. яз.).
      Сюда можно нести все, кроме китайской интервенции - по ней валидного в нашей стране есть только моя статья. Остальное - в качестве историографического курьеза.
      По китайской интервенции если интересно - сделаем отдельную ветку.
    • Волкова И. В. Военное строительство Петра I и перемены в системе социальных отношений в России
      Автор: Saygo
      Волкова И. В. Военное строительство Петра I и перемены в системе социальных отношений в России // Вопросы истории. - 2006. - № 3. - С. 35-51.
      Вопрос о влиянии военной реформы Петра I на систему социальных отношений в России не стал предметом самостоятельной научной разработки, несмотря на определенный интерес к этой теме историков разных поколений и школ.
      Между тем в социальной реконструкции и подготовительных шагах к ней, предпринятых Петром Великим, армии отводилась ключевая роль. Точкой отсчета в создании регулярной армии можно считать 1699 г., когда был объявлен призыв "даточных" людей - по существу первый в России набор рекрутов-воинов, поставляемых податными сословиями. Первоначально к решению этой задачи привлекались землевладельцы, которым предписывалось обеспечить не менее одного воина с 50 крестьянских дворов, а служившие по московскому списку должны были дополнительно представить по одному конному даточному со 100 дворов. С 1705 г. рекрутские наборы становятся систематическими, а ответственность за выделение рекрутов перекладывалась с землевладельцев на городские и сельские общины. Тогда же норма поставки рекрутов возросла до одного человека с 20 дворов. Вместе с тем дворянство полностью не отстранялось от участия в рекрутском наборе: за ним закреплялся контроль над общинным сбором воинов, а для тех, кто не мог обеспечить затребованного количества, норма удваивалась. В дополнение к этому владельцы имений должны были подготовить по одному кавалеристу с 80 дворов1. Только из среды сельских жителей к 1711 г. в армию было отправлено 139 тыс. человек2.
      В отличие от предшествующего времени, когда даточные служили во вспомогательных войсках, теперь они становились солдатами регулярной армии - основой вооруженной силы. Заботу об их содержании, обучении, применении брало на себя государство. Поскольку рекрутская повинность являлась общинной, выбор кандидатов и очередность участия семей в отбывании повинности определяла община. Военная служба была пожизненной - сданный государству рекрут выбывал из своего прежнего социального состояния и по сути дела навсегда прощался со своей малой родиной и сородичами.
      Другим источником комплектования армии являлся прием волонтеров - из "вольницы", так называемых вольных гулящих людей. Под эту категорию подпадали беглые холопы, крепостные, вольноотпущенники. Государство шло навстречу их стремлению служить в армии - поступаясь тяглецом, но приобретая взамен солдата. Уже в первый набор 1699 г. из вольницы было поверстано в службу 276 человек3. В дальнейшем их приток в армию неуклонно возрастал вплоть до второй половины XVIII в., когда таких соискателей стали отсылать назад4.
      Третьим постоянным каналом пополнения вооруженных сил была мобилизация дворянского сословия на военную службу. В отличие от податных сословий, для которых рекрутская повинность носила общинный, но не личный характер, дворянство привлекалось к личной поголовной и пожизненной службе.

      Император Пётр I за работой. Худояров В. П.
      Воинская повинность ложилась тяжелой ношей на все сословия. Вместе с тем рискнем заметить, что в наибольшей степени она давила на дворянство, ломая привычные устои его жизни. Так, к началу Северной войны служилый характер поместья был уже не более чем фикцией. По образному выражению И. Т. Посошкова, дворянство хотело "великому государю служить, а сабли б из ножон не вынимать"5. Заставить дворянина навсегда сменить домашний шлафрок на военный мундир можно было только, поместив его в перекрестие разных форм давления: силовых приемов, моральных и материальных стимулов, правовых санкций. В это "аккордное" воздействие входили указ о единонаследии от 1714 г. и разрешение приобретать недвижимость по истечении определенного стажа общественно-полезной деятельности, выталкивавшие молодых дворян на государственную службу. Однако в любом случае в системе мер, воздействующих на дворянство, преобладал язык ультиматумов и насилия. До известных пределов эта метода была эффективной. Если в середине XVII в. в армии числилось 16 980 дворян, то в начале XVIII в. - 30 тысяч6. Разница в цифрах связана не только и не столько с естественным приростом корпуса служилых по отечеству, сколько с всеохватывающим государственным учетом и контролем над отбытием дворянами воинской повинности.
      Ужесточение норм дворянской службы шло сразу по нескольким линиям. Во-первых, снижался призывной возраст с 16 лет до 13 - 147. Во-вторых, периодическое исполнение воинского долга заменялось постоянной службой. В-третьих, осуществлялась максимально полная мобилизация на службу. Наибольшее неудобство, однако, заключалось в том, что эти требования угрожали экономическим основам существования дворянства. Оставшиеся без хозяйского попечения имения быстро приходили в упадок, либо служили обогащению приказчиков.
      Установив служилый статус феодального землевладения, власть позаботилась и о том, чтобы посредством земельных раздач и конфискаций повысить качество дворянской службы. Так, например, за добросовестное исполнение воинского долга в пехотных и кавалерийских полках при Петре Великом получили поместья 34 иностранных полковника. По неполным данным за первую половину XVIII в. обширные земельные владения были розданы 80 лицам, причем наивысшая интенсивность таких раздач совпала по времени с созданием и "обкаткой" регулярной армии в 1700 - 1715 годы. Подобно тому, как наделение землей с крестьянами поощряло энтузиазм на служебном поприще, земельные конфискации, производившиеся через специальное учреждение - Канцелярию конфискации, служили радикальным средством расчета с теми, кто отказывался следовать правительственным директивам. Лишь за первую половину XVIII в., по неполным данным, были ослаблены отпиской, либо вовсе ликвидированы 128 владений; при этом только у 8 владельцев за этот период времени было отобрано 175 тыс. крепостных крестьян8. Политика Петра I целенаправленно подрывала полуавтономное положение дворянства в социальном порядке и вовлекала его в полезную деятельность сугубо по правилам, предписанным верховной властью.
      В этом отношении следует признать не слишком убедительным взгляд на этот предмет, который утвердился в отечественной историографии. Исходя из представления о самодержавии как органе диктатуры дворянства, советская историческая наука в свое время затратила немало усилий для того, чтобы подогнать под ту же схему и деятельность Петра I. В частности, в качестве иллюстрации тезиса о "классовом неравенстве" и "эксплуататорском обществе", упрочившихся при Петре I, приводился факт получения первого офицерского чина половиной дворянских служащих либо при поступлении в армию, либо через год после начала службы. Под тем же углом зрения освещалось и сравнительно медленное насыщение командной верхушки русской армии выходцами из податных сословий9. Некоторые авторы акцентировали внимание на высказывавшихся Петром I соображениях о том, чтобы "кроме гвардии, нигде дворянам в солдатах не быть", "нигде дворянским детям сначала не служить, только в гардемаринах и гвардии", о преимущественном зачислении в морскую гвардию царедворцев (то есть бывших служащих по московскому списку)10. Определенную дань этим оценочным суждениям отдал и английский исследователь Дж. Кип. По его мнению, установленная при Петре I процедура баллотирования соискателей офицерского звания в офицерском собрании полка позволяла скрытым консерваторам сдерживать карьерный натиск со стороны сослуживцев неблагородного происхождения11. Однако такой подход представляется все же односторонним и предвзятым.
      Даже при том, что Петру I скорее всего было небезразлично, с каких стартовых позиций начинали свой служебный путь отпрыски благородных родов, а у защитников дворянских прерогатив имелись определенные способы затормозить восхождение к высоким чинам ретивых "подлорожденных", вектор социального отбора на военной службе определялся не личными пристрастиями отдельных лиц, будь то даже сам царь. Решающим фактором был спрос поднимающейся армии и молодой державы на эффективные кадры, из каких бы страт они не исходили. Что касается использования дворянского потенциала, то весьма разборчивое отношение к нему явственно обозначилось уже на этапе становления регулярной армии. Лишь 6 тыс. из 30 тыс. числившихся на военной службе дворян вошли в состав высшего командного звена. А остальные, то есть основная масса, подвизались рядовыми и младшими командирами в пехоте и коннице12. Наконец, призвав под знамена молодую дворянскую поросль, власть вовсе не собиралась давать ей послабления. Перспектива выйти в офицеры большинству улыбалась не ранее чем через 5 - 6 лет службы в солдатах, что ставило их на одну ступень с бывшими холопами и крепостными. Вместо искусной имитации ратных трудов, когда дворянские ополченцы прежних времен во время боя отсиживались в лощинах, либо гнали впереди себя боевых холопов, либо подставлялись под легкое ранение ради почетного комиссования, теперь предлагалось реальное участие в боевых операциях, без подставных фигур и театральных эффектов. На протяжении всех войн петровского времени в повышенный тонус дворянство приводили царские распоряжения, звучавшие как грозный окрик для балованных чад знатных родителей. Так, в 1714 г. царь строго-настрого указывал, чтобы дети дворян и офицеров, не служивших солдатами в гвардии, "ни в какой офицерский чин не допускались", а также чтобы "чрез чин никого не жаловать, но порядком чин от чину возводить"13. Эта же установка, облеченная в форму закона, повторялась и в Табели о рангах (п. 8). Выказывая уважение к аристократическим титулам, законодатель все же настаивал на абсолютном приоритете чина и ранга, достигнутого на службе, над всеми прочими знаками достоинства: "однако ж мы для того никому какова рангу дать не позволяем, пока они нам и отечеству никаких услуг не покажут, и за оные характера не получат"14.
      Твердое намерение власти в отношении служилого дворянства состояло в том, чтобы поставить его в авангарде своих начинаний, установив соответствующую меру спроса. Принцип возрастающего наказания по мере повышения в чине и социальном статусе декларировался и в Воинском артикуле: "Коль более чина и состояния преступитель есть, толь жесточае оной и накажется. Ибо оный долженствует другим добрый приклад подавать и собой оказать, что оные чинить имеют"15. Таким образом, Петр I активно старался учесть в нормативных актах высказывавшееся им в частных беседах мнение, что "высокое происхождение - только счастливый случай, и не сопровождаемое заслугами учитываться не должно"16.
      По мнению иностранцев, именно дворянство в наибольшей степени испытало на себе тяжелую длань окрепшего самодержавия: Петр I "подлинно заставил своих дворян почувствовать иго рабства: совсем отменил все родовые отличия, присуждал к самым позорным наказаниям, вешал на общенародных виселицах самих князей царского рода, упрятывал детей их в самые низкие должности, даже делал слугами в каютах". Впрочем, петровская перестройка коснулась не только тех дворян, которые отбывали службу, но и престарелых ветеранов, пребывавших на покое: невзирая на "страдания и вздохи", как писал Фоккеродт, царь переселил их в Петербург17.
      Вместе с тем нетерпимость Петра I к благородным бонвиванам, анахоретам или непокорным отщепенцам еще не означала замаха на изменение сословной структуры общества. Петр I не был антидворянским царем, точно также как он не являлся и продворянским монархом. Он не изменил сословного деления общества и не посягнул на крепостное право ввиду того, что эти институты представляли собой немалое удобство с точки зрения мобилизации всех наличных ресурсов для выполнения государственных программ. Однако он успешно осуществил другую, более локальную задачу - расширения каналов вертикальной мобильности и внедрения принципов меритократии в процессы социальной селекции и возвышения.
      В 1695 г. был введен запрет на производство служилых людей в стольники и стряпчие. А в 1701 г., одновременно с началом создания регулярной армии, было приостановлено пожалование в московские чины. В противовес княжеским титулам были учреждены новые графские и баронские, которыми наделялись активные деятели реформ, зачастую совсем неблагородных кровей, а также ордена святых Андрея Первозванного и Александра Невского, которыми награждали особо отличившихся службистов. Параллельно корпус служащих обретал новую структуру, окончательно оформленную в 1722 г. в виде лестницы чинов и рангов18.
      Людей, не погруженных в российскую реальность так глубоко, как подданные Петра I, крайне удивляла скорость освоения дворянством стандартов поведения, заложенных в чиновной субординации и уставах. Уже в 1709 г. датский посланник Ю. Юль засвидетельствовал глубокое проникновение начал чинопочитания в строй межличностных отношений. По его отзыву, офицеры проявляли подобострастное почтение к генералам, "в руках которых находится вся их карьера": они падают перед ними ниц на землю, прислуживают им за столом, наподобие лакеев. Иностранцы связывали этот феномен с личным примером царя, который последовательно прошел все ступени военно-морской карьеры, дослужившись в 1710 г. до звания шаутбенахта (чина, соответствующего конр-адмиралу). С немалой потехой Юль взирал на те сложные эволюции, которые в 1710 г. проделывал властелин огромной империи для того, чтобы получить от генерал-адмирала командование над бригантинами и малыми судами в предстоящем походе на Выборг. Датского посланника завораживала и та щепетильная уважительность к вышестоящему по званию и должности, которую неизменно демонстрировал Петр I. Приказы генерал-адмирала он выслушивал стоя, сняв головной убор, а после того, как приказ был отдан, надевал головной убор и старательно принимался за работу. Юль подмечал, что, находясь на судне, царь по собственной инициативе слагал с себя преимущества царского сана и требовал обращения с собой, как с шаутбенахтом. От внимания иностранцев не укрылся и тот факт, что в многочисленных поездках по стране Петр I выступал не в царском обличий и не под собственным именем, а в звании генерал-лейтенанта, предварительно получив подорожную от А. Д. Меншикова. Самоценность офицерского чина, всячески культивируемая царем, подкреплялась и весьма убедительным показом сопутствующих ему прав и льгот. Фактически офицерский чин бронировал для его обладателя место в клубе избранных. Именно такой характер царь пытался придать офицерскому корпусу, неизменно посещая крестины, родины, свадьбы, похороны в домах офицеров, в том числе младших, всегда, когда оказывался поблизости19.
      Царские резиденции в новой столице отстраивались в окружении жилищ офицерских семей, лишний раз подчеркивая тем самым тесную взаимосвязь и высокую доверительность отношений. Обязательное включение офицеров в список гостей на придворных торжествах и церемониях, распространение на членов их семей почестей, сопряженных с чином, поручения по управлению отдельными территориями, учреждениями, социальными группами с установлением в ряде случаев верховенства над бюрократическими инстанциями - все это утверждало офицерскую организацию в качестве ведущей референтной группы в общем корпусе государственных служащих. В 1714 г. дворянам с офицерским званием царь приказал называться не шляхтичами, как гражданским лицам, а офицерами, тем самым однозначно поставив принцип выслуги выше принципа благородства по рождению, а офицерское звание выше аристократического титула20.
      Впрочем, прокламированный государственной властью престиж был не единственным притягательным магнитом, который влек в офицерский корпус любого новичка, вступавшего на стезю карьеры. Кураж молодого службиста серьезно подстегивался материальными стимулами, в особенности много значившими для вчерашних крепостных, холопов, "вольницы" без кола и без двора. Для подавляющего большинства из них с первых же дней армия предоставляла, пусть небезопасное, зато надежное убежище от голода, холода и прочих напастей, подстерегавших маргинала на крутых маршрутах жизненного пути. Принимая под свое покровительство весь этот разношерстный сброд, верховная власть и военное командование гарантировали ему крышу над головой, обмундирование и отличное довольствие. Суточная норма солдатского порциона состояла из двух фунтов (820 г) хлеба, фунта (410 г) мяса, двух чарок (0,24 л) вина, гарнца (3,3 л) пива. Кроме того, ежемесячно выдавалось по 1,5 гарнца крупы и 2 фунта соли. По мере повышения в звании размер порциона возрастал едва ли не в геометрической прогрессии. Так, прапорщику на день полагалось 5 таких пайков, капитану - 15, полковнику - 50, генерал-фельдмаршалу - 200. В кавалерии к порциону добавлялся рацион - годовая норма фуражного довольствия для лошади. (Для капитана предусматривалась выдача от 5 до 20 рационов, для полковника - от 17 до 55, для генерал-фельдмаршала - 20021.)
      Солдат петровской армии получал денежное вознаграждение в размере 10 руб. 32 коп. годовых, в кавалерии - 12 рублей22. Такое же жалованье выплачивалось в гвардейских частях, однако, старослужащие солдаты гвардии получали двойное содержание, а их женам отпускалось месячное довольствие - хлеб и мука. Жалованье офицера было солидным: поручику платили 80 руб. в год, майору - 140 руб., полковнику - 300, а полному генералу - 3600 рублей. Характерно, что за время петровского царствования жалованье офицерам пересматривалось в сторону повышения пять раз23! Возможность быстро выправить свое материальное и социальное положение определялась тем, что еще по ходу тяжелых боевых действий первой половины Северной войны, Петр I ввел порядок производства в офицеры за доблесть и мужество в бою. А уже в 1721 г. специальным указом царя было узаконено правило включения обер-офицеров с их потомством в состав дворянского сословия24. Годом позже этот принцип был закреплен в Табели о рангах: отныне любой военнослужащий, достигший первого обер-офицерского звания прапорщика обретал права потомственного дворянства.
      Революционное значение этих новаций в полном объеме можно оценить лишь с учетом того факта, что по каналам рекрутчины и вольного найма в армию вливались представители социальных потоков, безнадежно забракованных в своих прежних популяциях. Крестьянская община, занимавшаяся с 1705 г. раскладкой рекрутской повинности, очень быстро превратила последнюю в канализационный сток для девиантов, являвшихся бельмом на глазу у сельского мира: пьяниц, бузотеров, тунеядцев, воров, сутяг. Эту тенденцию всячески поддерживала и поместная администрация, требовавшая избавления поселений при помощи рекрутчины от людей с уголовными наклонностями и неуживчивым характером. Сельские власти старались сбыть с рук нетяглоспособных крестьян, рассматривавшихся как балласт при распределении налогов и повинностей внутри общины25. Еще более клейменная публика притекала в армию через прием разгульной "вольницы", впитывавшей в себя наиболее криминогенный субстрат.
      Собрав под военными знаменами социальных париев, армия не только выводила их из социального тупика, но и вручала мандат на неограниченный рост в чинах и званиях. Это решение принесло абсолютный выигрыш как обществу, частично разгрузившемуся от переизбытка правонарушителей, так и армии, получившей в свое распоряжение мощный костяк из людей, готовых поставить на кон собственную жизнь ради шанса вырваться из приниженного социального положения. Уже к концу Северной войны в руководящем составе русской армии, главным образом в пехоте, насчитывалось 13,9% выходцев из податных сословий. 1,7% состояли в командной верхушке самого аристократического рода войск - кавалерии26. А в элитных гвардейских полках - Семеновском и Преображенском - их удельный вес достигал 56,5% (в рядовом составе он доходил до 59%, а у унтер-офицеров - 27%)27.
      Достигаемый статус облегчался и тем, что широкая кость простолюдина, закаленного своим прошлым существованием, лучше, чем тонкая дворянская "косточка", приспосабливалась к тем перегрузкам, которые приходились на сражающуюся армию молодой державы. Юль, наблюдая русскую армию в различных перипетиях ее боевой деятельности, выделял как две стороны одной медали: склонность к буйству, проступавшую в особенности на оккупированной территории в моменты ослабления начальственного контроля, и готовность к преодолению любых препятствий при исполнении приказов командования28.
      Помещенное в общую среду обитания с "отбросами" общества и в сферу действия единых стандартов службы, родовое дворянство испытало тяжелый психологический шок. Отголоски сильнейших переживаний и злопыхательства по этому поводу доносились из аристократических кабинетов и гостиных и в конце XVIII века. Тираническим произволом княгиня Е. Р. Дашкова считала приобщение дворян к азам рабочих профессий на службе, так как это уничтожало различия между благородной и плебейской кровью29. А просвещенный консерватор М. М. Щербатов усматривал величайшую несправедливость в том, что "вместе с холопами... писали на одной степени их господ в солдаты, и сии первые по выслугам, пристойных их роду людям, доходя до офицерских чинов, учинялися начальниками господам своим и бивали их палками"30.
      Однако именно в этом, доселе незнакомом дворянству ощущении зависти и ревности к успехам своих "подлорожденных" сослуживцев был сокрыт могучий источник социального преобразования. Если указы, насылавшие кары за уклонение дворян от дела, обеспечивали его физическую явку в воинские части, то совместная служба с напиравшими простолюдинами навязывала соревновательную гонку. Иными словами, она пробуждала в любом дворянине начала здоровой конкуренции и карьеризма, которые пребывали в дремотном состоянии вследствие закоренелой местнической традиции. Ведя коварную игру с привилегиями старинного шляхетства, петровская практика ставила его перед необходимостью подтвердить нелегкими трудами свое первенствующее положение среди остальных сословных групп. Острота ситуации заключалась в том, что состязательная борьба требовала от дворянства, переступая через свое естество, перенимать те качества, которые обусловливали высокую конкурентоспособность армейских выдвиженцев из социальных низов: отвязанную смелость вчерашнего подранка, стойкое перенесение невзгод, быструю практическую обучаемость, мощный посыл к ускоренному движению вверх по лестнице чинов.
      Тонкий расчет, заложенный в петровскую программу подготовки и переподготовки кадров, видели и понимали некоторые из наиболее проницательных политических "обозревателей". Дипломатический агент австрийского двора О. А. Плейер в 1710 г. доносил своему государю о чудодейственном средстве, изобретенным русским царем для максимизации отдачи от своих военнослужащих. По его словам, наказывая нерадивых и публично вознаграждая храбрых и добросовестных, "он внушил большинству русских господ самолюбие и соревнование, да сделал еще и то, что, когда они теперь беседуют вместе, пьют и курят табак, то больше уже не ведут таких гнусных и похабных разговоров, а рассказывают о том и другом сражении, об оказанных тем или другим лицом хороших и дурных поступках при этом, либо о военных науках"31.
      Датский посланник Юль, внимательно следивший в 1709 г. за учениями русских пехотинцев, признавал, что они могут дать фору любому европейскому войску. В письме к коллеге в Дании дипломат писал, что "датский король давно бы изменил политику, если б имел верные сведения о состоянии царской армии". А после Пруте кого похода он во всеуслышание заявлял, что не знает другой армии, которая выдержала бы все неисчислимые бедствия, выпавшие на долю русских солдат и офицеров во время этого злоключения32. Вывод Юля подтверждал его личный секретарь Р. Эребо, пораженный общностью нестерпимых лишений, которые делили все участники похода - от первых генералов до последнего рядового. В качестве примера беспредельной выносливости русской армии Эребо приводил обеденное меню из "блюда гороха с пометом саранчи, постоянно в него падавшим", которым благодарно довольствовались на марше русские генералы33.
      Однако, пожалуй, самое оглушительное впечатление произвело русское воинство на шведов. Переоценив значение своей победы под Нарвой в 1700 г., Карл XII переключил внимание на других участников антишведской коалиции и упустил из виду рывок своего русского противника, сделанный между 1700 - 1709 годами. Взяв на вооружение сильные стороны каролинской армии - динамичное наступление с беспрерывным движением и ведением огня, а также кавалерийскую атаку в сверхплотном строю - "колено за колено", русская армия, по оценке шведских историков, сравнялась со шведами в технике боя и в то же время превзошла их своей волей к победе и профессиональной ответственностью. Различие между этими армиями было тем более разительным, что в технологии их строительства было немало схожего. Подобно тому, как это было заведено Петром Великим, шведская армия еще с XVII в. комплектовалась за счет поселенной рекрутской системы, при которой поставки солдат и содержание армии были возложены на гражданское население. Так же, как это позднее произошло и в России, в угоду военным потребностям государства в Швеции были урезаны привилегии дворян. В 1680 г. была произведена редукция дворянских земельных владений и упразднены их иммунитетные права. В 1712 г. на дворян был распространен чрезвычайный поимущественный налог34. Кроме того, Карл XII, прирожденный воин, умел возбудить в своих подданных страсть к военному ремеслу и жажду военных трофеев35. Однако участие в боевых операциях не открывало никаких новых социальных перспектив перед лично свободным шведским крестьянином и тем более перед дворянином, а по мере затягивания войны вообще воспринималось как бессмысленное и неблагодарное занятие. Совсем иначе - в России. Установив, с одной стороны, сверхвысокие ставки вознаграждения за доблестный ратный труд, и сверхвысокие риски утраты всех прав за его профанацию, с другой стороны, Петр I создал между этими полюсами поле напряженности, в котором буквально кристаллизовались военные таланты.
      Примечательно, что выдержавшее экзамен на социальную и профессиональную пригодность дворянство не только не возводило хулу на преобразователя, но и внесло решающую лепту в романтизацию эпохи и создание культа Петра Великого. Идея метаморфозиса, или преображения под действием преодоленных трудностей, явно или имплицитно, вошла в дворянское понимание человеческой ценности. Об этом свидетельствуют многочисленные высказывания и поступки деятелей петровской и послепетровской эпохи. Так, получая в 1721 г. назначение на рискованное, если не сказать, зловещее место российского резидента в Стамбуле, морской офицер И. И. Неплюев бросился благодарить царя за оказанное доверие. Вот как он сам впоследствии описывал свой порыв: "Я упал ему, государю, в ноги и, охватя оные, целовал и плакал". А еще через некоторое время он писал с нового места службы своему покровителю Г. П. Чернышеву: "Ныне же нахожусь... отпуская ... курьера и во ожидании - как мои дела приняты будут, в безмерном страхе, и, если оные, к несчастью моему, не угодны окажутся его императорскому величеству, то по истине я жить более не желаю"36.
      Несколько десятилетий спустя, отправляя этого сановника по его собственному желанию на заслуженный отдых, императрица Екатерина II попросила его кого-нибудь рекомендовать на свое место. На это престарелый ветеран прямодушно ответил: "Нет, государыня, мы, Петра Великого ученики, проведены им сквозь огонь и воду, инако воспитывались, инако мыслили и вели себя, а ныне инако воспитываются, инако ведут себя и инако мыслят; итак я не могу ни за кого, ниже за сына моего ручаться"37. Позицию младших "птенцов гнезда Петрова" очень точно отражало и сообщение В. А Нащокина, начавшего свою военную карьеру в 1719 г., о горьких сетованиях в кругу его юных сослуживцев на то, что застали лишь финал героической эпохи, в то время как их отцы сложились и возмужали в ней: "Блаженны отцы наши, что жили во дни Петра Великого, а мы только его видели, чтоб о нем плакать"38.
      Процесс перевоспитания личности, или попросту, говоря словами самого Петра I, "обращения скотов в людей"39, проходил через всю систему социальных связей и положений, в которые помещался военнослужащий. Азбучную грамоту взаимодействия с непохожим на себя социальным субъектом дворянин усваивал из военного законодательства. Еще в 1696 г. указами царя офицерству воспрещалось пользоваться трудом нижних чинов в личных целях40. Для услужения офицерам в приватной жизни вводился институт денщиков. Воинский артикул 1715 г вводил особую шкалу санкций за превышение полномочий в обращении с подчиненными. За отдачу приказа, не относящегося к "службе его величества", офицер подлежал наказанию по воинскому суду (артикул N 53). За принуждение солдат "к своей партикулярной службе и пользе, хотя с платежом или без платежа", офицеру угрожало лишение чести, чина и имения (артикул N 54). Добровольная работа солдат на офицера по портновскому или сапожному ремеслу допускалась, но только в свободное время, с разрешения начальства и с обязательным условием оплаты этих услуг (артикул N 55).
      Закон ограждал солдат и от офицерского произвола: за нанесение побоев "без важных и пристойных причин, которые к службе его величества не касаются", офицер должен был ответить перед воинским судом, а за неоднократные проявления подобной жестокости лишался чина (артикул N 33). За убийство подчиненного, преднамеренное или непреднамеренное, офицер приговаривался к смертной казни через отсечение головы. Если же смерть подчиненного произошла в результате справедливо понесенного, но чрезмерно жестокого наказания, командир подлежал разжалованию, денежному штрафу или тюремному заключению (артикул N 154). Разворовывание жалованья, провианта, удержание сверх положенных сумм мундирных денег каралось лишением офицера чина, ссылкой на галеры или даже смертной казнью (артикул N 66). Офицеру так же возбранялось отнимать у своих подчиненных взятые на войне трофеи (артикул N 110)41.
      Петровское военное законодательство старательно пыталось вытравить помещичьи замашки из привычек дворян-офицеров. Остальное доделывали принцип выслуги, положенный в основу продвижения для любого военнослужащего, и общность фронтовой судьбы, заставлявшей тянуть лямку благородному бок о бок с "подлорожденным". Потенциальная возможность для рядового из социальных низов дослужиться до офицерского звания выбивала из рук родовитого дворянства последний козырь безраздельной исключительности и умеряла сословную спесь. А тяготы и опасности бесконечной походной жизни склоняли любого природного шляхтича к тому, чтобы увидеть в своем незначительном сослуживце не бессловесную тварь, а боевого товарища. Высокая интенсивность военных действий, сопутствующая всему петровскому царствованию, придавала особый динамизм становлению военно-корпоративного единства.
      Иностранцы подмечали особую манеру русских командиров высокого ранга во внеслужебной обстановке держаться запанибрата с самыми младшими из своих подчиненных. Такое поведение, как считал Юль, в Дании - более свободной и цивилизованной стране чем Россия, "считалось бы неприличным и для простого капрала"42. Однако в России оно воспринималось как само собой разумеющееся и распространялось на отношения младших офицеров и солдат. Между тем реалии, которые, на первый взгляд, отменяли субординационные образцы отношений, на самом деле тесно уживались с ними, придавая лишь некоторый национальный колорит универсальной модели. Феномен, выпадавший, с точки зрения сторонних наблюдателей, из общего ряда, находит свое прямое объяснение в социальной психологии. Б. Ф. Поршнев подчеркивал унификацию социально-психических процессов, побуждений, линии поведения внутри дифференцированной общности в условиях противостояния враждебным силам. Перед лицом конкретного противника субординационная огранка отношений и иерархическая структура большого коллектива, вроде армии, неизбежно тускнеют: "чем определеннее и ограниченнее "они", тем однороднее, сплошнее общность и соответственно более осязаемо ощущение "мы"43.
      Почти полное равенство шансов и возможностей при формировании корпуса военнослужащих было тесно связано с возросшими возможностями власти. Опыт Петра Великого показывал, что во многих случаях авторитарная власть была склонна направлять свои полномочия на благо всему социуму, быстро и эффективно справляясь с наиболее патогенными зонами внутри него.
      Вытолкнув дворянство из родовых гнезд и вытянув его по струнке военных уставов, правительственная власть устранила опасность превращения его в злокачественный нарост на государственном теле. Военное строительство Петра I повлекло за собой окончательную и бесповоротную ресоциализацию дворянства. Ее важнейшим итогом стало насильственное разрешение межролевого конфликта, в котором постоянно сталкивались интересы помещика-землевладельца и служилого человека. Выдавленное из своих имений дворянство быстро осваивало новые стандарты поведения, училось подходить к событиям не по меркам местнических отношений и локального сообщества, а с точки зрения общегосударственных интересов. Старавшийся дезавуировать дела Петра I князь Щербатов мог привести в пользу своей точки зрения - о приоритете государственного подхода в поступках старомосковской боярской знати - всего лишь два-три примера (о стойкости московского посла Афанасия Нагого в плену у крымского хана, да о сбережении государственной казны боярином П. И. Прозоровским)44. Между тем, примеры жертвенного патриотизма дворян в петровскую и послепетровскую эпоху исчислялись тысячами.
      В сознании дворянства - и родового, и выслуженного - прочно утвердился государственнический этос, положенный на целый свод правил поведения. В данной системе координат чин рассматривался лишь как некий агрегирующий показатель полезной деятельности, а сама служба - как единственный тест ценных качеств личности. Отсюда вытекали и ее идеальные каноны: начинать служебный путь с самых низших ступеней, без нытья брать трудные барьеры, не заискивать перед сильными мира сего, не ронять воинской чести не только на поле брани, но и на житейском поприще. Впитывая из семейных преданий образцы воинской доблести, любой юный дворянин мерил по ним и собственные достижения. Ветеран всех российских войн конца XVIII - начала XIX вв. полковник М. М. Петров рассказывал об отцовском наказе, данным ему и брату в придачу к фамильной дворянской грамоте: "Посмотрите - этот пергамент обложен кругом рисовкою по большей части полковыми знаменами, штандартами и корабельными флагами, обставленными военным оружием, и атлас, его покрывающий... предназначает огненно-кровавым цветом своим уплату за эту честь огнем и кровию войн под знаменами Отечества"45.
      Интересно, что в условиях послепетровского смягчения дворянской службы дворяне самого младшего поколения порой проявляли себя большими максималистами по части соблюдения петровских традиций, чем их старшие родичи. Так, генерал П. И. Панин, будущий покоритель Бендер в русско-турецкой войне 1768 - 1774 гг., был отдан в службу в возрасте 14 лет, но через несколько месяцев был возвращен отцом домой уже для "заочного" роста в чинах. Однако родительское решение привело в негодование подростка, заявившего, что оно "ввергает его в стыд и презрение подчиненных его чину; что он звания своего меньше еще знает, нежели они, и что он будет их учеником, а не они будут его учениками"46. "Доброе намерение, труды и прилежание" - девиз братьев П. И. и Н. И. Паниных - разделялся большинством честных и толковых дворянских служивых XVIII-XIX веков.
      Однако радикальный пересмотр норм и рамок деятельности служилого корпуса был отнюдь не единственным следствием петровского военного строительства. Сильные токи от него шли в сельскую глубинку. Здесь ключевая роль принадлежала военному присутствию, которое делало непрерывными контакты военных и гражданских общностей. В 1718 г., с началом работы военных ревизоров, армия была придвинута к местам расселения основной массы налогоплательщиков. С 1724 г. началось планомерное расселение полков по провинциям, где им предстояло собирать подушные деньги на свое содержание. За самое короткое время военный элемент столь прочно вписался в сельский ландшафт, что даже последующие правительственные попытки его оттуда исторгнуть оказались безрезультатными.
      Указами от 9 и 24 февраля 1727 г. армейские части подлежали выводу из сельской местности в города, а их функции по сбору податей передавались воеводам. Однако почти сразу же власть убедилась в неравноценности произведенной замены и снова обратилась к услугам военных. В январе 1728 г. в помощь губернаторам и воеводам от полков выделялось по одному обер-офицеру с капралом и 16 солдатами в каждый дистрикт, соответственно месту приписки полка. Через два года количество военнослужащих, находящихся у сбора налогов, удваивалось. А в мае 1736 г. сенатским указом Военной коллегии предписывалось выделить еще 10 - 20 человек сверхкомплектных военнослужащих в каждую губернию. Кроме того, к губернским и провинциальным канцеляриям систематически отсылались военные команды, специализирующиеся на понуждении к уплате подушных денег и взыскании недоимок. Таким образом, стремление послепетровской власти противостоять наплыву служащих действующей армии в зону ответственности местной администрации показало свою преждевременность. Отчасти эту проблему удалось решить только в 1763 г., когда обязанности военных команд при сборе подушной подати перешли к воеводским товарищам47. На протяжении четырех десятилетий порядок взимания подушной подати поддерживал высокую интенсивность контактов военнослужащих с гражданским населением. До 1731 г. они строились в соответствии с тремя приемами в сборе налога: в январе-феврале, марте-апреле, октябре-ноябре. В 1731 г. время нахождения воинских команд в селах ограничивалось двумя, хотя и более удлиненными, сроками: январь-март и сентябрь-декабрь. Таким образом, почти круглый год, за вычетом времени посевной и летней страды, земледелец становился вынужденным клиентом военных.
      Кроме необходимости уплаты налогов, тесное общение обусловливалось и размещением армии по "квартирам" в местах расселения сельских жителей. Первоначальный замысел Петра I состоял в том, чтобы силами крестьян отстроить ротные слободы и полковые дворы, расположенные обособленно от гражданских поселений. В этих целях местным жителям предписывалось закупить и доставить строительные материалы, а солдатам оперативно приступить к строительным работам с таким расчетом, чтобы сдать объекты в 1726 году. На первое время разрешалось проживание военных у крестьян. Однако вскоре обнаружилась невыполнимость этого плана: отягощенное другими поборами крестьянство оказалось не в состоянии обеспечить заготовку строительных материалов. Поэтому, реагируя на сигналы с мест, указом от 12 февраля 1725 г. правительство отменяло свое прежнее распоряжение об обязательном возведении ротных слобод и санкционировало подселение военнослужащих в качестве постояльцев к обывателям48.
      Таким образом, вторичное войсковое нашествие в уезды ознаменовалось и новым масштабным воссоединением с гражданским населением. Отсутствие казенных средств на постройку казарм и жилых военных анклавов в уездах, свернутое строительство ротных слобод делало на длительное время систему постоя практически единственно возможным способом обустройства военнослужащих. Несмотря на принятый военной комиссией 1763 - 1764 гг. план перевода войск в казарменные корпуса вокруг специально организованных лагерей, положение дел не менялось до начала XIX в., а во многих случаях и позднее49. А "Плакат о сборе подушном и протчем" от 26 июня 1724 г., регламентировавший отношения военнослужащих и местных жителей, по большинству пунктов оставался в силе и после Петра I. Предусматривая самые разнообразные финансовые, юридические, житейско-бытовые ситуации, связанные с сосуществованием военных и гражданских лиц, этот документ воссоздавал объемную картину военного присутствия на местах.
      Продолжая линию более ранних актов военного законодательства на защиту мирного селянина от притеснений военных, "Плакат" стремился предотвратить разбой военных чинов. Законодатель запрещал им вмешиваться в ход сельскохозяйственных работ, ловить рыбу, рубить лес, охотиться на зверя в тех местах, которые служили нуждам жителей. Подводы, натуральные сборы, отработочные повинности, которые сверх подушной подати налагались на население, подлежали оплате. При отсутствии денежных средств для оплаты фуража и провианта военным командирам полагалось выдать поставщику зачетную квитанцию, засчитывавшую сданные продукты как часть подушной подати50. В послепетровское время обеспечение армии довольствием путем сборов с местного населения заменялось централизованными закупками у помещиков с последующим распределением по военным частям через склады-магазины51.
      Закон разрешал местным жителям, чьи хозяйственные интересы были ущемлены, обжаловать неправомерные действия военных перед полковым начальством52. Разрешая искать управу на бесцеремонных квартирантов у войскового командования, "Плакат" утверждал принцип двусторонности отношений военных и гражданских лиц. Разумеется, в реальной действительности предписанные нормы взаимодействия могли подвергаться искажениям. Скажем, знаменитый прожектер и публицист петровского времени И. Т. Посошков горько жаловался на бесчинства военных, вспоминая как в 1721 г. его с женой выбивал "из хором" капитан Преображенского полка И. Невесельский, а другой военный чин - полковник Д. Порецкий "похвалялся... посадить на шпагу". Подав же челобитную на самоуправство полковника, он так и не добился правды: оказалось, что тот подсуден Военной коллегии, а не местной власти. Свое разочарование Посошков изливал в пессимистической сентенции: "Только что в обидах своих жалуйся на служивой чин богу"53.
      Вполне очевидно, что большое коммунальное хозяйство, в которое вовлекались военные и гражданские ячейки, не обходилось без свар. Однако в любом случае такое общежитие диктовало необходимость взаимной притирки и выработки неформального устава. Густая паутина отношений возникала по ходу таких рутинных занятий, как выпас скота, заготовка сена и дров. Общие будничные заботы содействовали обмену опытом. Не случайно через посредничество военных законодатель стремился передать в крестьянскую массу полезные хозяйственные навыки. Еще более плотное общение оформлялось в рамках совместного проживания солдат и унтер-офицеров под одним кровом с крестьянами или же их найма на вольные сезонные работы в зажиточные крестьянские хозяйства. Некоторые из этих подрядов завершались брачными союзами, при этом закон указывал помещику не чинить препятствий в женитьбе на крепостной женщине военнослужащего, если тот был готов уплатить за нее положенную сумму "вывода", то есть покупки вольной54.
      Наконец, пребывание военных среди сельского населения принесло с собой и первый опыт межсословной кооперации. Поставленная Петром I задача постройки полковых дворов и ротных слобод повлекла за собой череду областных съездов, на которые делегировались уполномоченные от всех проживающих в областях групп населения. Иллюстрацией представительности этих собраний может служить списочный состав депутатов кашинского дистрикта угличской провинции. Среди 170 человек, съехавшихся в марте 1725 г. обсуждать выдвинутое правительством условие, присутствовали: представители церковного землевладения, депутаты от землепашцев монастырских вотчин, 13 мелкопоместных дворян, управляющие от крупных землевладельцев, крестьяне и приказчики от дворцовых вотчин, государственных деревень, крестьяне и даже холопы от владельческих имений. М. М. Богословский, современник становления органов всесословного самоуправления в пореформенной России, сравнивал их со съездами, порожденными петровским военным строительством, и находил много общего55.
      Важным элементом сословного сотрудничества становилось и ответственное участие дворянства: не вкладываясь в отличие от тяглых сословий материально в общее дело, оно тем не менее исправно поставляло из своих рядов выборных должностных лиц - земских комиссаров. Последние служили в качестве надзирателей за строительством военных объектов, уполномоченных от общества по сбору подушной подати, раскладке постойной и подводной повинностей, организаторов полицейского порядка и были подотчетны областным съездам. Удачное сочетание обстоятельств, при котором полковое начальство следило за регулярностью проведения съездов и выборами земских комиссаров, понуждало их к деятельности, а качество их работы оценивало само общество, помогало устояться этому эксперименту. Несмотря на прекращение строительной "лихорадки" после Петра I, должность выборного земского комиссара была подтверждена правительственными актами в 1727 году56.
      Военно-гражданское взаимодействие продолжалось в рамках трудовых мобилизаций. Военные приводили в движение и организовывали потоки граждан, в принудительном порядке привлекаемых к военно-строительным работам. Собственно, подобными эпизодами пронизана вся эпоха Петра I, начиная со сгона в село Преображенское, а потом в Воронеж в конце XVII в. тысяч окрестных жителей, главным образом крестьян, для постройки военных судов. После завоевания Азова к корабельной повинности были привлечены монастыри, служилые люди, купцы. Последние в обязательном порядке записывались в "кумпанства" (в качестве санкции за отказ назначалась конфискация имущества). Однако наибольший груз таких "совместных проектов" ощущало на себе крестьянство, поделенное на определенные количественные группы (обычно по тысяче человек) поставщиков материалов для постройки одного корабля. При взятом государстве темпе на руках тяглецов не успевали зажить мозоли между очередными работами по возведению укреплений, рытью каналов, прокладке дорог, постройке общественных зданий.
      С 1702 г. по "разнорядке" властей десятки тысяч крестьян прибывали на строительные работы в Петербург, Кронштадт. Трудовая повинность, падавшая на "посоху" (то есть крестьян прилегающих к стройке уездов) в прежние времена, как отмечает Е. В. Анисимов, носила эпизодический характер и никогда не охватывала территории всей страны - от Смоленского уезда до Сибири. Постоянной и всеохватывающей она стала только при Петре I. Ежегодно работники из разных уездов направлялись в двухмесячные командировки по заданному адресу. В Петербург каждое лето их стекалось не менее 40 тыс. человек57. В каждом подобном эпизоде участия в жизнеобеспечении армии, флота, возведении государственных специальных объектов крестьянину приходилось включаться в коллективы военные или в гражданские, руководимые военными специалистами. В любом случае общиннику - крестьянину или жителю городской слободы - здесь впервые доводилось окунуться в мир иных привычек и требований, нежели тот, в котором протекала его прошлая повседневность.
      Помимо овладения новыми производственными технологиями, с помощью армейского аппарата крестьяне впервые приобщались к режиму суточного времени. И это имело значение не меньшее, чем первое обретение. Привязанный к годовому природному циклу или календарю церковных праздников, крестьянский мир не знал учащенной пульсации времени. Рассадниками другой, рациональной парадигмы использования времени - с жестким распорядком всех затрат - были рабочие статуты, действовавшие в странах-пионерах первоначального накопления с XIV по XIX век. В XVIII в. рабочие статуты, составлявшиеся чиновниками, дополнили графики рабочего времени, создававшиеся предпринимателями58. В России распространителями учетного и подотчетного времени стали армейцы - прорабы больших и малых строек подхлестываемой войной модернизации Петра. Незаметно для участников этой гонки в ее недра просачивались передовые элементы организации труда. А в наиболее застойных сегментах общества в известном смысле заблаговременно подготавливался резерв индустриального общества.
      Пересечение путей селянина и военного либо по маршрутам движения и местам дислокации армии, либо на строительных площадках и корабельных верфях имело далеко идущие последствия. Разнесенное по своим клеткам-общинам, крестьянство здесь впервые переходило границы привычных отношений с привычным набором местных контрагентов (помещика, управляющего, приказчика, попа). Втягиваясь в коммуникации, настоятельно требовавших принятия роли "другого", оно овладевало механикой отношений поверх социальных барьеров. По тонкому наблюдению мексиканского философа XX в., Л. Сеа, "человек, встретивший другого человека, нуждается в нем для того, чтобы осознать свое собственное существование, так же, как тот другой, осознает и делает осознанным существование первого"59. Именно такой опыт и позволяет разным социальным персонажам вступать в диалог друг с другом и выстраивать отношения, основанные на взаимопонимании и сопереживании. По словам французского специалиста по сельской социологии, А. Мендра, навык подобного общения не знаком традиционному крестьянскому сообществу: для того, чтобы поддерживать отношения там, где о другом все наперед известно, вовсе не обязательно ставить себя на его место. Наоборот, в индустриальных обществах с множеством свойственных им ролей без этой практики было не обойтись60. Итак, в русском крестьянском быту доиндустриальной эпохи намечалась боковая ветвь социализации, отклонявшаяся от накатанных схем общества - гемайншафта. В этом плане армейскую машину на местах можно сравнить с разрыхлителем наиболее жестких и непроницаемых из локальных структур. Таким образом, еще до этого, партикуляризм местных сообществ (так называемых изолятов - по терминологии социологов) был взломан нарождением всероссийского рынка, индустриализацией первой волны и целенаправленной политикой власти, подготовительная работа была уже проделана военно-гражданским симбиозом, заложенным Петром I.
      Пожалуй, в этой плоскости следует искать разгадку парадоксальной коммерциализации российского крестьянства в XVIII - первой половине XIX в., протекавшей на фоне ужесточения крепостного права, сохранения сословной парадигмы общества, замедленной урбанизации. Так, скажем, в 1722 - 1785 гг. сложилась и активно заявила о себе такая сословная группа, как "торгующие крестьяне", занимавшиеся доходной коммерцией, хотя и без закрепления в городе. Непрерывно, несмотря на трудные условия перехода в сословия мещан и купцов, рос поток переселенцев из деревни в город: в 1719 - 1744 гг. он составлял - 2 тыс. человек, в 1782 - 1811 гг. - 25 тыс., в 1816 - 1842 гг. - уже 450 тыс. человек. Показательна и другая тенденция: неуклонное увеличение доли деревни по отношению к доле города в сосредоточении промышленных предприятий и рабочей силы в XVIII века61.
      Крестьянское предпринимательство в стране с крепостным правом неизменно удивляло иностранных наблюдателей - от путешественников до исследователей. По компетентному мнению мастера сравнительно-исторического изучения Ф. Броделя, " кишевшие в мелкой и средней торговле крестьяне характеризовали некую весьма своеобразную атмосферу крепостничества в России. Счастливый или несчастный, но класс крепостных не был замкнут в деревенской самодостаточности"62. По-видимому, традиционное объяснение данного феномена - ростом денежной феодальной ренты, государственных податей в XVIII в. (в частности, подушной подати), вынужденной активизацией неземледельческих промыслов крепких крестьянских хозяйств при нивелирующих установках передельной общины в сельском хозяйстве, влиянием дворянского предпринимательства - недостаточно. Перечисленные факторы указывают скорее на возможную экономическую мотивацию крестьянских миграций и коммерческих занятий, однако, не проливают свет на ту внутреннюю предрасположенность к ним, без которой желаемое не могло превратиться в действительное.
      Не пытаясь свести весь многосложный процесс крестьянского предпринимательства к единственной причине военно-гражданского симбиоза, все же попробуем уточнить ее вес, смоделировав ситуацию от "обратного". Такая возможность открывается из сравнения с польским крестьянством XVIII - начала XIX века. Не зараженного никакими особыми предубеждениями иностранца неизменно изумляла его погруженность в блокадное существование: из всех социальных персонажей, кроме себе подобных, польский крестьянин знал лишь своего пана и не имел понятия о государстве63. Княгиня Е. Р. Дашкова, получившая от Екатерины II богатые имения опального графа Огинского, застала в них сонное царство убогих поселян. На фоне ее великорусских крепостных, которые даже из далеких новгородских сел умудрялись возить на московскую ярмарку изделия собственного производства, польские шокировали своим растительным существованием64. Эта же неповоротливость польского крестьянина дала о себе знать на этапе перехода к капиталистическим отношениям: в этом процессе задавали тон королевские и крупные мещанские мануфактуры, помещичьи фольварки, а польский крестьянин (кстати, освобожденный от крепостной зависимости в 1807 г., на полстолетия раньше русского) плелся в хвосте65. Жалкое положение польского крестьянства бросалось в глаза и русскому офицерству, прошедшему вместе с армией через территорию герцогства Варшавского на обратном пути из заграничного похода66.
      Точно также в среде польских крестьян идея государства постепенно обесценивалась. Напротив, в русском крестьянстве, во многом благодаря той же армии она неуклонно поднималась в своем значении. Армия, наиболее подвижная и связанная с государственным аппаратом российская организация, отчасти подменяла собой еще не существовавшие средства массовой коммуникации. Подобно странствующим проповедникам, коммивояжерам и бродячим артистам, военные, которые несли на подошвах своих сапог пыль дальних странствий, утоляли информационный голод местного населения. Они же служили его приобщению к государственной политике, которая порождала массу легенд и противоречивых толков. Нередко поставлявшая материал для репрессивно-карательных органов по линии печально знаменитого "государева слова и дела"67, подобная форма политизации все же неуклонно подтачивала отчужденность социальных низов от той жизни, которая кипела за географическими границами их локальных мирков. Похожий механизм беспроволочного телеграфа, стягивающего по ходу движения военных отрядов оторванные друг от друга районы в единое информационное поле, хорошо описан солдатом первой мировой войны - французским историком Марком Блоком. По его словам, "на военных картах, чуть позади соединяющих черточек, указывающих передовые позиции, можно нанести сплошь заштрихованную полосу - зону формирования легенд"68. И если для большинства европейских стран нового времени армейцы как посредники в информационном обмене регионов все же были знамением военного времени, то для России - длительным, если не постоянным явлением. Разумеется, в таких несовершенных линиях передач возникали шумы и помехи. Тем не менее они служили освоению значительного массива фактов, отфильтрованных задачами государственного строительства, экономической модернизации, осознания страной своего нового геополитического статуса. В этом плане военнослужащий был сродни миссионеру, открывающему новые горизонты перед отсталыми этносами. Идея государственного интереса в ее военной подаче, глубоко усвоенная крестьянским сознанием, дает ключ к пониманию массового отношения к российским войнам, в частности, дружного отпора, оказывавшемуся интервентам на территории России.
      Подведем некоторые итоги. Отсутствие слоев гражданского населения, способных предоставить сознательную и сплоченную поддержку реформаторским начинаниям Петра I, было удачно восполнено созданием регулярной армии. Организация воинской службы, адекватная задачам модернизации, и дисциплинарный порядок, гарантирующий четкое исполнение приказов власти, с естественной необходимостью делали армию главным локомотивом преобразовательного процесса. Преобразовательные ее функции в отношении социального пространства неуклонно расширялись. Втягивание широких масс населения в зону влияния военной машины нарушало вековую непроницаемость и неподвижность социальных структур в сельских конгломератах, обусловливало их восприимчивость к инновациям и готовность к социальному партнерству. Таким образом, при активном участии военных агентов верховной власти в области гражданских отношений, хотя и с меньшей степенью выраженности, утверждались те же начала, которые действовали в самой военной организации.
      Вышедшие из рук одних и тех же военных исполнителей реформы первой четверти XVIII в. отличались высокой степенью взаимной согласованности и увязки. "Все у Петра шло дружно и обличало одну сторону. Система была проведена повсюду", - такую оценку методологии реформ даст впоследствии С. М. Соловьев69. Достигнутая на этой основе координация перемен облегчала их вживление в ткань социальной жизни и обеспечивала преемственность в историческом времени.
      Опыт российской модернизации, рассмотренный в сравнительно-исторической перспективе, выявляет формирующую роль военного строительства по отношению к сфере общегражданских отношений. В странах, где военные реформы проводились на старой военно-ленной основе, ограничивались частичными изменениями воинской службы и не затрагивали устоявшихся привилегий феодальной знати, наблюдалось прогрессирующее отпадение от нормативного порядка высшего сословия и дезинтеграция общества. Эти тенденции обусловили упадок Османской империи, открыв простор и для возрастающего давления на нее западных держав с конца XVIII века. По тем же причинам держава Моголов, основанная в XVI в. воинственным правителем Бухары Бабуром, постепенно погружалась в застой, утрачивала способность к сплочению защитных сил перед лицом внешней угрозы, а в 1761 г. была вынуждена признать свою капитуляцию в борьбе с английской Ост-Индийской компанией. Военная реформа Лавуа и Людовика XVI в более передовой Франции, хотя и вывела ее в разряд сильной военной державы, из-за серьезных перекосов в распределении воинских обязанностей между стратами усилила конфликтность в ее социальном развитии.
      Привлечение к исполнению воинского долга на общих основаниях - социальных низов через рекрутскую повинность и дворянства через поголовную мобилизацию - позволило в России осуществить прорыв в деле государственной обороны, одновременно дав толчок оформлению консолидационных механизмов в обществе.
      Примечания
      1. KEEP J.L.H. Soldiers of the Tsar Army and Society in Russia. 1462 - 1874. Oxford. 1985, p. 106 - 107.
      2. АНИСИМОВ Е. В. Податная реформа Петра I. Введение подушной подати в России. 1719- 1728 гг. Л. 1982, с. 154.
      3. РАБИНОВИЧ М. Д. Формирование регулярной русской армии накануне Северной войны. - Вопросы военной истории России. XVIII и первая половина XIX века. М. 1969, с. 223.
      4. КЕРСНОВСКИЙ А. А. История русской армии в 4-х т. Т. 1. От Нарвы до Парижа. М. 1992, с. 51.
      5. ПОСОШКОВ И. Т. Книга о скудости и богатстве и другие сочинения. М. 1951, с. 268.
      6. ВОДАРСКИЙ Я. Е. Служилое дворянство в России в конце XVII - начале XVIII в. - Вопросы военной истории России, с. 234, 237.
      7. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Русская армия и флот в XVIII в. М. 1958, с. 68.
      8. ИНДОВА Е. К вопросу о дворянской собственности в поздний феодальный период. - Дворянство и крепостной строй в России. XVI-XVIII вв. М. 1975, с. 277 - 278, 280.
      9. РАБИНОВИЧ М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров регулярной армии в конце Северной войны. - Россия в период реформ Петра I. М. 1973, с. 166, 170.
      10. ПОДЪЯПОЛЬСКАЯ Е. П. К вопросу о формировании дворянской интеллигенции в первой четверти XVIII в. (по записным книжкам и "мемориям" Петра I). - Дворянство и крепостной строй России, с. 186 - 188.
      11. KEEP J.L.H. Op. cit., p. 126.
      12. ВОДАРСКИЙ Я. Е. Ук. соч., с. 237 - 238.
      13. ТРОИЦКИЙ СМ. Русский абсолютизм и дворянство XVIII в. М. 1974, с. 43.
      14. Российское законодательство X-XX вв. В 9-ти т. Т. 4. М. 1986, с. 62.
      15. Там же, с. 346.
      16. БРЮС П. Г. Из мемуаров. - БЕСПЯТЫХ Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Л. 1991, с. 184.
      17. ФОККЕРОДТ И. Г. Россия при Петре Великом. - Неистовый реформатор. М. 2000, с. 33- 34, 86.
      18. ТРОИЦКИЙ СМ. Ук. соч., с. 104 - 118.
      19. ЮЛЬ Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. - Лавры Полтавы. М. 2001, с. 65, 91, 95, 152, 162.
      20. Полное собрание законов (ПСЗ). Т. IV. N 2467.
      21. ХРУСТАЛЕВ Е. Ю. БАТЬКОВСКИЙ А. М. БАЛЫЧЕВ С. Ю. Размер денежного довольствия офицера представляется предметом первостепенной важности. - Военно-исторический журнал. 1997. N 1, с. 5.
      22. ПСЗ. Т. IV. N 2319.
      23. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с 195; ПСЗ. Т. IV. N 2319; ХРУСТАЛЕВ Е. Ю. БАТЬКОВСКИЙ А. М. БАЛЫЧЕВ С. Ю. Ук. соч., с. 5.
      24. ТРОИЦКИЙ СМ. Ук. соч., с. 43.
      25. ХОК С. Л. Крепостное право и социальный контроль в России. Петровское, село Тамбовской губернии. М. 1993, с. 142 - 143, 146.
      26. РАБИНОВИЧ М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров, с. 170.
      27. СМИРНОВ Ю. Н. Русская гвардия в XVIII веке. Куйбышев. 1989, с. 26.
      28. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 210.
      29. ДАШКОВА Е. Р. Записки. 1743 - 1810. Л. 1985, с. 127 - 128.
      30. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова и Путешествие А. Радищева. М. 1983, с. 80.
      31. ПЛЕЙЕР О. А. О нынешнем состоянии государственного управления в Московии в 1710 году. - Лавры Полтавы, с. 398.
      32. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 57, 64, 315.
      33. Выдержки из автобиографии Расмуса Эребо, касающиеся трех путешествий его в Россию. - Лавры Полтавы, с. 380.
      34. УРЕДССОН С. Карл XII. - Царь Петр и король Карл. Два правителя и их народы. М. 1999, с. 36, 58.
      35. АРТЕУС Г. Карл XII и его армия. - Там же, с. 166.
      36. НЕПЛЮЕВ И. И. Записки. - Империя после Петра. 1725 - 1765. М. 1998, с. 420, 423.
      37. Воспоминания И. И. Голикова об И. И. Неплюеве. - Империя после Петра, с. 448.
      38. НАЩОКИН В. А. Записки. - Там же, с. 236.
      39. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 179.
      40. ПСЗ. Т. III. N 1540; ПСЗ. Т. V. N 2638.
      41. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 327 - 365.
      42. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 73.
      43. ПОРШНЕВ Б. Ф. Социальная психология и история. М. 1979, с. 95 - 96, 107 - 108.
      44. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова, с. 70 - 71.
      45. Рассказы служившего в 1-м егерском полку полковника Михаила Петрова. - 1812 год. Воспоминания воинов русской армии. Из собрания Отдела письменных источников Государственного исторического музея. М. 1991, с. 117.
      46. Граф Никита Петрович Панин. - Русская старина. 1873. Т. 8, с. 340.
      47. ГОТЬЕ Ю. В. История областного управления в России от Петра I до Екатерины II. Т. 1. М. 1913, с. 36 - 37, 42, 134, 319.
      48. БОГОСЛОВСКИЙ М. М. Областная реформа Петра Великого. Провинция 1719 - 1727 гг. М. 1902, с. 367.
      49. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Ук. соч., с. 308.
      50. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 204 - 206.
      51. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Ук. соч., с. 119.
      52. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 207.
      53. ПОСОШКОВ И. Т. Ук. соч., с. 44 - 45.
      54. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 206 - 207.
      55. БОГОСЛОВСКИЙ М. М. Ук. соч., с. 368, 370.
      56. ГОТЬЕ Ю. В. Ук. соч., с. 37.
      57. АНИСИМОВ Е. В. Юный град Петербург времен Петра Великого. СПб. 2003, с. 97.
      58. САВЕЛЬЕВА И. М., ПОЛЕТАЕВ А. В. История и время. В поисках утраченного. М. 1997, с. 561.
      59. СЕА Л. Философия американской истории. Судьбы Латинской Америки. М. 1984, с. 82.
      60. МЕНДРА А. Основы социологии. М. 2000, с. 69 - 70.
      61. МИРОНОВ Б. Н. Социальная история России. Т. 1. СПб. 1999, с. 131, 137, 311.
      62. БРОДЕЛЬ Ф. Время мира. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV - XVIII вв. Т. 3. М. 1992, с. 463.
      63. Там же, с. 40.
      64. ДАШКОВА Е. Р. Ук. соч., с. 136.
      65. ОБУШЕНКОВА Л. А. Королевство Польское в 1815 - 1830 гг. М. 1979, с. 47, 61, 126.
      66. Дневник Александра Чичерина. 1812 - 1813. М. 1966, с. 105, 108.
      67. СЕМЕВСКИЙ М. И. Слово и дело. 1700 - 1725. СПб. 1884, с. 11 - 12, 48 - 51.
      68. БЛОК М. Апология истории, или Ремесло историка. М. 1973, с. 61.
      69. СОЛОВЬЕВ С. М. Публичные чтения о Петре Великом. М. 1984, с. 174.
    • Прасол А. Ф. Сёгуны Токугава. Династия в лицах
      Автор: foliant25
      Название: Сёгуны Токугава. Династия в лицах
      Автор: А. Ф. Прасол 
      Год выпуска: 2018
      Издательство: Москва, Издательский дом ВКН
      ISBN: 978-5-907086-01-2
      Формат: PDF
      Размер: 31,8 Mb (PDF)
      Качество: Отсканированные страницы, OCR, интерактивное оглавление
      Количество страниц: 452
      Язык: Русский 
      "Пятнадцать сёгунов Токугава правили Японией почти 270 лет. По большей части это были обычные люди, которые могли незаметно прожить свою жизнь и уйти из неё, не оставив следа в истории своей страны. Но судьба распорядилась иначе. Эта книга рассказывает о том, как сёгуны Токугава приходили во власть и как её использовали, что думали о себе и других, как с ней расставались. И, конечно, о главных событиях их правления, ставших историей страны. Текст книги иллюстрирован множеством рисунков, гравюр, схем и содержит ряд интересных фактов, неизвестных не только в нашей стране, но и за пределами Японии."

    • Прасол А. Ф. Сёгуны Токугава. Династия в лицах
      Автор: foliant25
      Просмотреть файл Прасол А. Ф. Сёгуны Токугава. Династия в лицах
      Название: Сёгуны Токугава. Династия в лицах
      Автор: А. Ф. Прасол 
      Год выпуска: 2018
      Издательство: Москва, Издательский дом ВКН
      ISBN: 978-5-907086-01-2
      Формат: PDF
      Размер: 31,8 Mb (PDF)
      Качество: Отсканированные страницы, OCR, интерактивное оглавление
      Количество страниц: 452
      Язык: Русский 
      "Пятнадцать сёгунов Токугава правили Японией почти 270 лет. По большей части это были обычные люди, которые могли незаметно прожить свою жизнь и уйти из неё, не оставив следа в истории своей страны. Но судьба распорядилась иначе. Эта книга рассказывает о том, как сёгуны Токугава приходили во власть и как её использовали, что думали о себе и других, как с ней расставались. И, конечно, о главных событиях их правления, ставших историей страны. Текст книги иллюстрирован множеством рисунков, гравюр, схем и содержит ряд интересных фактов, неизвестных не только в нашей стране, но и за пределами Японии."

      Автор foliant25 Добавлен 20.08.2018 Категория Япония