1 197 сообщений в этой теме

Два главных момента при оценке реконструкции - общий уровень развития общества и его готовность к таким технологиям, и удобство практического применения такой конструкции (в меньшей степени).

Тут меня уверяют, что поляки были супер-самолетостроителями, танкостроителями и прочими заборостроителями к 1939 г. с микроскопическими объемами выпуска каждого изделия. Ну не верю - весь опыт работы на производстве (в т.ч. в директорской должности) говорит против этих "тЭорий".

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах


3 часа назад, Чжан Гэда сказал:

Совершенно не факт. Наличие такого мон - это не обязательно принадлежность к Токугава. Это мог быть и просто элемент декора в конце эпохи Эдо. Или "служебная метка", как на мечах с таким мон.

На сайте Кимпбельского музея искусств написано, что принадлежал Токугава. Но это не так важно.

3 часа назад, Чжан Гэда сказал:

С оружием опубликовано не очень много. На одной руке пальцев у меня точно хватит. Может, есть и те, которые я не видел, но с оружием в разной степени детальности проработки - лично я знаю всего штук 5.

Забиваем в Google что-то вроде 埴輪鎧 и смотрим:

img_0003.thumb.jpg.44c42f9134c491791ed37

img_1.jpg.9fd5e8abbd2612494bb3f534e0483c

471e4660f64ad02bf2333476a9ce5d19.jpg.61f

img_1_(1).thumb.jpg.179efbbf20007fc48dbf

img_4_m_(1).jpg.0b074cdac7236f4eee41ae55

14A_2_69.jpg.3e842bd5c94ce278cb568b7b422

Обратите внимание на треугольники и квадраты на штанах воинов. Остаётся лишь гадать, почему в период Хэйан буси весьма сильно укоротили защиту ног.

1 час назад, hoplit сказал:

Тут было.

56d705456e0b6_Gundan_Infantary8.jpg.01d0

56d705479f0e5_.jpg.2033ae0af59ad561091e5

Была еще статья на японском по находкам панцирных пластин - но "переводчик" ее "не съел". Так и не понял - то ли это описание находки, по которой эти доспехи реконструировали, то ли "это вот пластины от чего-то такого". 

 

По поводу "кучи спекшегося металла" - там же. 

56d7054262165_6.jpg.00731f4d930eb6360062

56d7054334016_6.jpg.8b90303cf8a95ad60837

А реконструкция вот такая.

56d70546e1e80_.jpg.78d618ae9e1a93c5ae5e9

56d70544427ea_7.jpg.3bc2ffa2ef7bd445387f

 

Если не путаю (а могу) это из коллекции Costume Museum в Киото. Тут мне нужно точную ссылку искать - есть целый сет подобных фото, но точной ссылки на мероприятие/книгу/выставку с которой это все пошло по интернету гулять, пока не нашел.

Загуглил ваши картинки. Вот что нашёл:

img_0.thumb.jpg.5f6b40b02ed6ed2cf5bbe7dd

img_4_m.jpg.cd0d7e4f534bbc010f9c1645640f

img_1_m.jpg.79b5860285e688da616e1888d750

img_7_m.jpg.c2f81462e70857251cf8232be968

А вот это, похоже тот самый "деревянный шлем из укрепеления Токутан", о котором писал в своей книге Соколов.

img_8_m.jpg.01beed3dd3d117a82226802bd0c5

Ещё одна реконструкция "позднего кэйко".

img_9_m.jpg.1ee483a636a4769d36e6a97051f5

img_11_m.jpg.97d2ada99335270363f0353924b

И вот такой интересный рисунок. Он периода Хэйан, но какого века?...

4 часа назад, hoplit сказал:

23926cb69d6852230bba1d0f6fbd0c73--samura

Есть, кстати, похожая реконструкция:

img_10_m.jpg.c0157295ce61f77e5ca579c9e6d

Если реконструкторы пытались воспроизвести о-ёрой, то у них получилось не очень.

Изменено пользователем Тайра-но Хидэаки

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
4 минуты назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

На сайте Кимпбельского музея искусств написано, что принадлежал Токугава. Но это не так важно.

Я видел изрядное количество предметов с таким моном. Причем таким же по технике исполнения (выколотка на латунной пластине). Это не обязательно означает принадлежность члену рода Токугава. В конце периода - это более своего рода удостоверение принадлежности к истеблишменту сёгуната (сановники, чиновники, полиция и т.п.). А еще позже - просто часть орнамента. 

А что пишут в таких музеях - это их проблемы.

6 минут назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

Забиваем в Google что-то вроде 埴輪鎧 и смотрим:

Новоделы для украшения приусадебных участков комментировать?

8 минут назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

А вот это, похоже тот самый "деревянный шлем из укрепеления Токутан", о котором писал в своей книге Соколов.

Деревянные шлемы - общая фишка по всему миру. Даже у Геродота можно найти :)

9 минут назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

Ещё одна реконструкция "позднего кэйко".

В нем ходили на званые балы? Защита груди чуть более, чем просто никакая.

10 минуту назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

И вот такой интересный рисунок. Он периода Хэйан, но какого века?...

Период Камакура, XIII в.

http://kosanji.com/sm/national_treasure/

Сильно сомневаюсь в атрибуции (к японским атрибуциям отношусь с сильнейшим подозрением).

10 минуту назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

Если реконструкторы пытались воспроизвести о-ёрой, то у них получилось не очень.

Реконы - отдельная каста. На них не сильно надо ориентироваться.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
38 минуты назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

Забиваем в Google что-то вроде 埴輪鎧 и смотрим:

Лучше забейте 武人埴輪:

https://www.google.ru/search?newwindow=1&rlz=1C1KMZB_enRU712RU712&biw=1094&bih=435&tbm=isch&sa=1&ei=DpcIWpufEsqn6ASO8I_4Cw&q=%E6%AD%A6%E4%BA%BA%E5%9F%B4%E8%BC%AA&oq=%E6%AD%A6%E4%BA%BA%E5%9F%B4%E8%BC%AA&gs_l=psy-ab.12...111980.111980.0.113975.1.1.0.0.0.0.47.47.1.1.0....0...1.2.64.psy-ab..0.0.0....0.Iy-KKOZqRyE#imgrc=I8O_tNwDVpEX5M:

Более или менее хорошо различимы оригинальные ханива. Новоделы также сильно видны.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
33 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

Деревянные шлемы - общая фишка по всему миру. Даже у Геродота можно найти :)

Да я просто нашёл цветную фотографию этого шлема.

33 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

В нем ходили на званые балы? Защита груди чуть более, чем просто никакая.

Это вопросы не ко мне. Тем более, вы же сами сказали:

38 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

Реконы - отдельная каста. На них не сильно надо ориентироваться.

 

40 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

Период Камакура, XIII в.

http://kosanji.com/sm/national_treasure/

Сильно сомневаюсь в атрибуции (к японским атрибуциям отношусь с сильнейшим подозрением).

Вообще странный рисунок: выполнен в период Камакура, а на буси нет наруча ёсицунэ-готэ, вместо цурануки и сунэатэ сапоги, меч похож на тёкуто.

43 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

Новоделы для украшения приусадебных участков комментировать?

Это новоделы?! Опять я в лужу сел, пойти вспорю живот.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
5 минут назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

Вообще странный рисунок: выполнен в период Камакура, а на буси нет наруча ёсицунэ-готэ, вместо цурануки и сунэатэ сапоги, меч похож на тёкуто.

Учитывая склонность японцев к произвольным датировкам ... Рисунок считается выполненным в период Камакура, а вот когда его сделали на самом деле - никто не знает. Мне кажется - существенно позже.

6 минут назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

Это новоделы?! Опять я в лужу сел, пойти вспорю живот.

На открытых площадках - 100%.

В Японии такие "ханива" массово делают и для туристов, и для ландшафтного дизайна.

7 минут назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

Это вопросы не ко мне.

Просто смысла обсуждать заведомую лажу не вижу. 

Есть научная реконструкция, а есть - вот такая.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
10 минуту назад, Чжан Гэда сказал:

Мне кажется - существенно позже.

Почему именно позже?

11 минуту назад, Чжан Гэда сказал:

На открытых площадках - 100%.

В Японии такие "ханива" массово делают и для туристов, и для ландшафтного дизайна.

А я-то думал, что это копии оргинальных.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Только что, Тайра-но Хидэаки сказал:

Почему именно позже?

Очень сильно сохранность бумаги и прочие моменты смущают. 

В Японии сильно распространена практика удревнять датировки.

1 минуту назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

А я-то думал, что это копии оргинальных.

Есть даже интересные компоновки оригинальных ханива - например, есть знаменитая ханива с мечом, которая тут висит, и ханива коня, которых "поженили" и так появилась ханива-всадник.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
1 час назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

Обратите внимание на треугольники и квадраты на штанах воинов

Это может быть элемент декора.

1 час назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

А вот это, похоже тот самый "деревянный шлем из укрепеления Токутан", о котором писал в своей книге Соколов.

Второе сообщение над тем, на которое была ссылка. "Деревянный шлем из конского каштана. Вторая половина 7 века. Яхаба. Возможно - эмиси". В интернете несколько страничек с фото и описаниями находки. 

1 час назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

Есть, кстати, похожая реконструкция

Это реконы. Их много разных и непонятных.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Jun Kimura. Archaeology of East Asian shipbuilding. 2016.

Seán McGrail. Boats of the world: from the Stone Age to Medieval times. 2001.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Olivier Ansart. Loyalty in Seventeenth and Eighteenth Century Samurai Discourse // Japanese Studies, 27:2, 139-154

Douglas R. Howland. Samurai Status, Class, and Bureaucracy: A Historiographical Essay //  The Journal of Asian Studies,  Vol. 60, No. 2 (May, 2001), pp. 353-380

Karl F. Friday. Bushidō or Bull? A Medieval Historian's Perspective on the Imperial Army and the Japanese Warrior Tradition // The History Teacher,  Vol. 27, No. 3 (May, 1994), pp. 339-349

G. Cameron Hurst III. Death, Honor, and Loyality: The Bushidō Ideal // Philosophy East and West,  Vol. 40, No. 4, Understanding Japanese Values (Oct., 1990), pp. 511-527

Oleg Benesch. Inventing the Way of the Samurai Nationalism, Internationalism, and Bushidō in Modern Japan. 2014.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Peter Allan Lorge. War and the Creation of the Northern Song State. 1996. Pp.18-21.

Цитата

The sources are strongest about strategic operations. They are weakest at the tactical level. This contrasts dramatically with most western military history. The primary sources for western military history tend to be battle-centered. All of the campaign coverage is simply a preamble to the high drama of the battlefield. It is not by choice that this military history will not follow that pattern. The sources for the Northern Song simply do not allow for a battle-centered history. Indeed, as Ken Chase so pointedly observed, unlike the West, there are very few famous battles in Chinese history.33 Particular battles are not usually presented as historical turning points. This lack in battlefield information is balanced by extensive coverage of the smaller skirmishes, command assignments and
march schedules that often elude historians of the west before modern times.34 This information often seems to take over a campaign account as the list of commanders may exceed the length of the account of their activities.

...

33. Personal conversation, Atlanta, Georgia, January 5,1996.
34. Alfred H. Bume in his The Crecy War (London: Eyre and Spottiswoode, 1955), went to great lengths to reconstruct the movements of medieval armies in order to understand the strategic thinking of their commanders. His aim, as suggested by the title of his book and a later one, The Agincourt War, was to examine medieval war at the strategic, not tactical, battle, level. He wanted to discuss how medieval commanders, in both books, the kings of England and France, conducted wars, not just battles.

...

Our picture is much more strategic and logistical than comparable European primary sources. Chinese historians were concerned with the material basis of warfare and its influence on the outcome of campaigns.

 

А японцы, в общем и целом, как раз на китайские образцы и ориентировались, где детальные описания сражения - редкость. "Эйне колонне марширт" и "индивидуальные подвиги"?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Thornton S.A. Kōnodai senki: Traditional Narrative and Warrior Ideology in Sixteenth-Century Japan // Oral Tradition, 15/2 (2000): 306-376

Большая статья про японскую околовоенную эпику с переводом Kōnodai senki. Это описание Battle of Kōnodai, произошедшей в 1538-м году. Сражались Ходзё Удзитсуна (владетель Идзу, Сагами и части Мусаси) против Асикага Ёсиаки (владетель Симоса) и Сотоми Ёситака (владетель Ава). Текст составлен до 1575 года.

Цитата

The situation was resolved by this battle at Kōnodai, which took place on the seventh day of the tenth lunar month of 1538 in what is now Ichikawa City, Chiba Prefecture, which borders Tokyo on the east. Ashikaga Yoshiaki and Satomi Yoshitaka took up a position on the Ichi River (Ichikawa, more or less on the border between Musashi and Kazusa Provinces); Hōjō Ujitsuna and his son Ujiyasu (1515-70) marched out from their base at Edo Castle. In the battle Yoshiaki, his eldest son, and his brother Motoyori were killed; Satomi Yoshitaka escaped. Their victory in this battle secured for the Hōjō a position in the area that was dominant but not unchallenged (Ichikawa 1971-75, ii:232-41).

Цитата

Of the several hundred surviving examples of Japanese battle literature, including variations, over ninety percent were produced between 1375 and about 1600. However, only a handful of texts from the tenth through fourteenth centuries have received significant attention

При этом даже из этих "handful" с японского далеко не все переведено даже из "общеизвестного". Та же "Тайхэйки".

 

Пара цитат. Само описание битвы довольно печальное - сплошные "и выхватил он меч в 7 сяку" да "натянул лук в 3 человеческих силы". Но кое-что интересное есть.

Цитата

54.  Since this was the case,
55.  he thought to take up a position at an advantageous place and
56.  he thought about what would be the best place to stop an attack and
57.  he enquired whether somewhere there might be a good site, and when he did
58.  the places the captains proposed were many, even so [the best among them was the following]
59.  a tributary of the Tone River
60.  was called the Ichi River and extending to the bow hand

61.  there was a hill called Kōnodai.
62.  As for this mountain,
63.  long ago Yamato Takeru was returning to the capital after subjugating the Ebisu [natives] of the east [and] just at that time
64.  resting on that mountain
65.  in looking at the depths of water near the bank of the river at the foot of the mountain [he saw]
66.  [from] somewhere or other, a bird called a stork flying in
67.  beginning to tread the shoals of the river
68.  he greeted the royal prince and because he did
69.  the royal prince in his exceeding happiness
70.  facing that bird, he declared “I give you this mountain,” and because he did
71.  this bird, receiving the imperial decree, always lived on this mountain.
72.  People who saw, naming it, called it Kōnodai [Stork Hill]

 

"Традиционная японская битва"(с). Река.

Цитата

75.  Having made the river at the foot [of the mountain] a line of defense, he waited for the enemy facing him, and when he did
76.  with laborers from the three provinces of Bōshū, Kazusa, and Shimōsa
77.  in three days and three nights he built fortifications and
78.  and [there] posted Motoyori, younger brother of the noble Prince and [his own son] the young prince and
79.  issuing commands to the samurai of the three provinces
80.  he awaited the approaching Hōjō, that was indeed extraordinary.

И заборов нагородить. =)

Цитата

81.  In the meantime
82.  as for the honorable Hōjō, being stunned by this news
83.  “Before the many samurai of the Kantō swear fealty to him
84.  I shall quickly decide the outcome,” so [saying],
85.  setting out from Odawara on the fourth day of the tenth month
86.  on the fifth, at the hour of the dragon [6-8 in the morning]
87.  he arrived at Edo Castle, famous in the province of Musashi.
88.  He saw the roster of those enlisted [in his cause] and when he did
89.  they numbered more than 20,000 horse, or so they say.

Тут уже явное подражание "стародавним повестям" - счет войска по всадникам. Есть подозрение, что столько конных можно было в лучшем случае собрать со всего Канто. Тут, имхо, нужно делить минимум на "пи", а то и на "два пи".

Цитата

145.  This being the case, if it is so
146.  parting the numbers of men on our side to the left and right,
147.  capturing in our center the troops on the side of the Prince

148.  we will bring up reinforcements and press them and when we do
149.  even though they have the might of the Four Kings and Man-eating Devils
150.  in the end we shall take them.”
151.  First of all, as generals on the bow hand
152.  most importantly the honorable Hakone
153.  Matsuda
154.  Oishi
155.  Shimizu
156.  Kano
157.  and Kasawara he assigned and
158.  then, as generals of the right hand side
159.  Tōyama
160.  Kinkoku
161.  Yamanaka
162.  Obata
163.  Tame
164.  Arakawa
165.  and the rest of the samurai[.]
166.  “Keep your eyes on the direct vassals and
167.  while we band together with [us], father and son, in the center
168.  let friend and foe observe our bravery or cowardice.
169.  As for the [greatest] single battle in months and years, there may be nothing to surpass today.
170.  Sally forth,” so [saying], he gave the order.

Цитата

180.  about fifty horsemen charging up Sagami hill
181.  they saw the numbers of the enemy.
182.  Quickly they returned to camp and
183.  [this is] the gist what they said to the prince:
184.  “In seeing the numbers of men of the Hōjō [we estimate]
185.  they may have exceeded ten [or] twenty thousand.
186.  If they cross that river
187.  as for this single battle, the outcome is uncertain.
188.  The knaves who have crossed the river
189.  may well already number one [or] two thousand.
190.  To clear them off who have no martial spirit, send numbers of men and
191.  drive them back to the river at their rear and drown them and when you do
192.  while the direct vassals readied to face us too are losing heart
193.  surely they shall disperse,” so [saying]

Цитата

215.  For just about an hour they fought with words
216.  and after that the battle with the first volleys of arrows
217.  and when they were over
218.  they began to fight with swords and when they did
219.  the war cries clashing against each other
220.  made this a place none other than the realm of the fighting Asuras.

Цитата

221.  As well you know, as for the Hōjō, since they had already discussed this
222.  attacking [in the formation] of a three-quarter moon
223.  capturing the direct vassals of the Prince’s forces [with them] in their center
224.  even though [the fighting] became furious, they attacked.
225.  As for the troops of the three provinces
226.  they were cut off by the enemy from the prince and
227.  they were unable even to draw their bows.

Цитата

235.  They fell back and they pushed forward and
236.  up to seventy-three times
237.  they brought in reinforcements and attacked them and because they did
238.  valiant as they were the princes too
239.  were worn out.

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Kawai Yasushi, with Karl F. Friday. Medieval warriors and warfare // Routledge Handbook of Premodern Japanese History. 2017. Pp. 310-329.

Цитата

The men- at-arms who rode about the battlefields of medieval Japan were known to their contemporaries by a variety of names, including bushi, tsuwamono, mononofu, heishi (or hyōji), and musha, but they are most familiar to modern readers — particularly audiences outside Japan — as samurai. Indeed, the word “samurai” has entered the lexicons of English and numerous other Western languages as a synonym for “Japanese warrior.” In origin and premodern usage, however, the term had a different meaning. Deriving from the verb saburau (“to serve”), it initially designated middle- ranked court nobles who served as personal retainers to high- ranking aristocrats or imperial family members. Although some such retainers performed military duties for their masters, most were civil servants. And while most medieval warriors were also “samurai,” in the sense that they served overlords, it was their profession of arms, rather than this service per se, that defined them.

Historians, therefore, generally prefer the term bushi (literally, “military professional”) as a generic appellation for medieval warriors. Bushi” first came into use during the early eighth century, as a description for military officers and officials, but the warrior order to which scholars today refer by this word began to appear in the provinces and the capital during the tenth century1.  

Цитата

1. Uwayokote Masataka, “Heian chūki no keisatsu seido.”

Редкий случай. Статья по военному делу Японии, написанная на английском японцем. Жаль, что всего неполных 11 страниц, если без сносок и библиографии...

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
2 часа назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

А что это за доспех "кисэнага" такой? Оригинальное название о-ёроя?

Если не путаю - иносказательное обозначение брони. "Длинное одеяние". Хараатэ так назвали бы вряд ли, но вообще гадать тут - дело неблагодарное. Это иносказательное название, то есть так и одежду обозначить могли при случае.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Занятно - "регенство Фудзивара" отсчитывают то с середины 10 века, то с середины 9. Распространение сёэнов то с 10 века, то с середины-второй половины 11...

Опять же - к вопросу званий и титулов.

Цитата

Regental offices were undoubtedly crucial in establishing Fujiwara control at court, though they were not always essential to it. The Fujiwara chieftain par excellence, Michinaga (966–1027), for example, served as regent for only for a short while, using instead the title of nairan (internal examiner of documents) for most of his career. In other words, the Fujiwara dominance, though exerted through their female relatives as mothers of emperors, relied less on specific titles than on direct, private connections and influence over the emperor. Nevertheless, scholars frequently see enough of a change with the appointment of Fujiwara regents and their continued influence that they refer to the period from 858 to 1068 as the era of the Fujiwara regency.

Из более поздних времен

Цитата

The most  powerful person in Kamakura in 1289 was Taira no Yoritsuna, the man whose wife seeks Lady Nijb's advice in the passage from Towazugatari translated below. Yoritsuna derived his power from his position as advisor  to the eighteen-year-old  regent, Hojo Sadatoki, and  kept  it by  what were considered  unscrupulous means.

То есть император => сёгун => регент при сёгуне => советник при регенте при сёгуне... =/

При этом - в "сёгунате Минамото" к роду Минамото относились сам Ёритомо и два его сына. С 1219 года линия пресеклась, сёгунами становились сначала представители дома Фудзивара, а потом - принцы императорского рода.

Опять же  - к противопоставлению "столичной аристократии" и "провинциальных буси". Минамото были вторым после Фудзивара родом в период "регенства". Они не какие-то там "провинциалы". Что до "владений и клиентов в провинциях" - так они и у Фудзивара были. Но их часто описывают как эталонный аристократический род. Тайра, насколько понимаю, и правда были шире представлены в провинциях, а в столице стали заметной силой веке в 12 или около того. Но и там "не все просто".

 

Из Routledge Handbook of Premodern Japanese History. 2017. 

- Похоже единого мнения о роли "злаков, которые не рис" в диете японцев на период до начала 17 века пока нет. От "большую часть калорий японский хлебороб получал не с рисом", до "рис составлял большую часть диеты японца". А это кроме прочего означает и ненадежность оценок численности населения, так как систематический учет сухих полей - это только Сэнгоку, а первая общегосударственная земельная перепись, в которой их учитывали - Тайко-кэнти. До того - только заливные рисовые поля. Естественно, что "добавка калорий на иные знаки" вида "+20%" и "+100%" даст очень разные выходные данные. А население считают именно от таких оценок - внятных данных переписей населения в Японии до 17 века почти что и не было.

- От идеи "ритуализованных сражений, как характерной черты военного дела самураев" стали отказываться только к 1990-м. Даже в самой Японии. И что-то из обзорки Kawai Yasushi у меня не возникло впечатления, что у них там вообще есть сильная школа "поля боя". По крайней мере - на очевидные дыры в интерпретации тех же списков ранений, насколько понимаю, внимания толком еще никто не обращал. Смешно, конечно, делать выводы по статье в 10 страниц, но пока сложилось впечатление, что до уровня лучших европейских исследователей Японии далеко. 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
8 часов назад, hoplit сказал:

 

Занятно - "регенство Фудзивара" отсчитывают то с середины 10 века, то с середины 9.

 

"Правление Фудзивара" разве не с Ёсифусы началось?

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
10 час назад, hoplit сказал:

Занятно - "регенство Фудзивара" отсчитывают то с середины 10 века, то с середины 9. Распространение сёэнов то с 10 века, то с середины-второй половины 11...

Это общий вопрос достоверности ранней хронологии японского общества и достоверности хроник, составленных в начале VIII в.

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
38 минуты назад, Тайра-но Хидэаки сказал:

"Правление Фудзивара" разве не с Ёсифусы началось?

Иногда отсчитывают от Митинага. 

 

26 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

Это общий вопрос достоверности ранней хронологии

Тут 9 век и позднее. Вопрос не хронологии, а трактовок. То ли "власть", то ли "поползновения на власть". С частным землевладением тоже - то ли "процесс широко пошел только при инсэях", то ли это "апостериорное признание реалий, сложившихся куда раньше".

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Только что, hoplit сказал:

Тут 9 век и позднее. Вопрос не хронологии, а трактовок. То ли "власть", то ли "поползновения на власть". С частным землевладением тоже - то ли "процесс широко пошел только при инсэях", то ли это "апостериорное признание реалий, сложившихся куда раньше".

ИМХО, все старые японские летописи прошли ряд редакций, и сложились как раз к периоду регентства Фудзивара. 

Насчет характера власти - да, при таких сомнительной подробности описаний можно думать все, что угодно.

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
10 минуту назад, Чжан Гэда сказал:

все старые японские летописи

При том, что в самом начале 10 века официальное летописание прекращается. Перерыв на примерно 350 лет до "Адзума кагами", потом опять большой перерыв. С учетом того, что "Адзума" описывает события только с конца 12 века - почти три века официальной историографией почти не уснащено.

Занятная, кстати, вещь

Цитата

It is a curious accident of literary history that the earliest extant manuscript of Kojiki (712), the Shinpukujibon (1372), was copied only one year after Kakuichi dictated his now celebrated version of The Tale of the Heike in 1371.

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

James Masschaele. Transport Costs in Medieval England //  The Economic History Review,  New Series, Vol. 46, No. 2 (May, 1993), pp. 266-279

В Англии 14 века нормальная нагрузка для лошади - квартер зерна в телеге. То есть - повозка, запряженная 4 лошадьми, перемещала, в норме, тонну (английскую) зерна. Нормальная скорость транспортировки - около 20 миль в день по дорогам. Плюс минус - могло быть и 9, и чуть более 30. В зависимости от дорог, погоды, времени года. Вьючная лошадь несла в два раза меньше груза, чем впряженная в повозку.

Перемещение зерна в повозке по более-менее приличной дороге удорожало его примерно на 0,3-0,4% на милю. Опять же - плюс-минус. Иногда могло быть 0,1%, иногда - 1%. То есть - при перевозке на 250-300 миль/две недели пути в обычных условиях цена зерна удваивалась за счет одних только транспортных расходов. А ведь есть еще порча и прочие сопутствующие риски. Стоимость транспортировки вьючными лошадьми была в 2 раза выше.

Если эти данные соотнести с Ямато в период больших войн с эмиси на рубеже 8-9 века, то при плохих дорогах и использовании даже не вьючных лошадей (они были, как и лодки - но не особо много) - доставка меры зерна из Канто в Тага потребует минимум 3-4 мер (а то и больше) на оплату перемещения груза.

 

Herman Ooms. Imperial politics and symbolics in ancient Japan : the Tenmu dynasty, 650–800. 2009.

Цитата

A considerable number of these envoys from Yamato were allochthons who themselves or whose ancestors had come over from Paekche, Silla, Koguryŏ, Kaya, some possibly from China itself. Over time they formed uji such as the Aya, Kawachi no fumi, or Hata. These uji names, however, stand for many rather than one single uji. The Yamato no Aya, for example, split into three groups, totaling ninety-one uji. Some, like the Yamato no fumi, were specialized scribes. In the mid-sixth century, the Hata were said to have counted over seven thousand households, possibly an exaggerated figure. Nevertheless, their influence was considerable through the culture and knowledge they had brought with them from overseas.

...

The Soga, themselves possibly of peninsular origin, constituted the major royal in-law group from the time of Kinmei (539–571). Toward the end of the sixth century, they functioned as kingmakers. They used the allochthon uji of the Aya as their private militia. After they massacred their enemy the Mononobe military uji in 587, the Soga became the unchallenged patrons of Buddhism (which continued to be Soga Buddhism until 645) and through it, of continental learning. 

...

The claims of Chinese descent made by the two main groups that came over then, the Aya and Hata, is unverifiable. However, they may have been displaced residents from the Chinese commanderies in the peninsula that had disappeared during the warfare of the fourth century. They could have found their way to Yamato, perhaps via Yamato’s post of Mimana (Imna) in Kaya. Their role during the next three centuries, until the early Heian period, was crucial in the transmission of Chinese culture, and very important in a number of political struggles. Put succinctly, they could write and fight. They became comptrollers for the great kings, and introduced mounted archery in the archipelago.


The Aya were the Soga’s military ally for a century and a half. It was an Aya who, on Soga Iruka’s orders, assassinated Great King Sushun in 592. When, ready to fight for the Soga after Iruka’s murder in the coup of 645, they were instead persuaded to lay down their arms, this signaled the beginning of the end for the main Soga line. During Tenmu’s war, they rallied overwhelmingly to his cause (which is why Tenmu, on 677/6/14, overlooking their long association with the Soga, decided to forgive their “past misbehavior”), for which they continued to be praised and rewarded into the Nara period. When in 740 Emperor Shōmu left Nara, traveling first in the direction of Ise, then to Fuwa, following Tenmu’s campaign trail, he was escorted by a combined force of four hundred Aya and Hata mounted warriors. Still later, in 764, the Aya helped put down a rebellion, and the leader of the Sakanoue main Aya house played a decisive role as shogun in campaigns against the Emishi around the turn of the century. In 815, one half (163) of the 324 uji in Heian and the five Home Provinces of the Kinai with declared continental roots claimed Chinese descent. It is important to add that these 324 uji in turn constituted one-third of the Heian nobility’s 1,059 uji.

...

A considerable number of these refugees were well educated and cultivated members of the Paekche nobility and officialdom. In other words, they constituted in embryo a government in exile. In 671, about seventy of them who were first- or second-rank holders in Paekche’s rank system of sixteen tiers were given Yamato court ranks ranging between the equivalents of fourth and seventh junior rank of the later ritsuryō system of 701.

...

Around this time, a number of technological innovations are mentioned in the record and sometimes explicitly linked to allochthons. Prince Naka no Ōe is reported on 671/4/25 to have built a clepsydra (water clock) that was activated several years later. Twice a Buddhist priest from the Yamato no Aya is recorded as having presented a compass to the court (658 and 666). In 670, a new method for smelting iron, using water power, was introduced. On 671/3/3, a man of peninsular ancestry presented a water level to the court.

...

By the early ninth century, as mentioned, one-third of all uji were listed as allochthons: 324 out of the 1,059 uji in Heian and the five Home Provinces according to the Shinsen shōjiroku (Newly Compiled Record of Clan Names), compiled between 799 and 815. (A modern scholar who has traced the uji of all of Japan has come up with the same percentage: 710 out of 2,385).

В районе столицы и пяти Домашних провинций на рубеже 8-9 века насчитывалось 1059 аристократических кланов. 324 из них вели происхождение от иноземцев, в том числе 163 - от китайцев. Всего в Ямато насчитывали 2385 аристократических родов, из них 710 вели происхождение от иностранцев.

 

Reinier Hesselink. The Introduction of the Art of Mounted Archery into Japan // Transactions of the Asiatic Society of Japan, 4th series, vol. 6 (1991): 27-47.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Понятно, что "наблюдение по трем картинкам", но складывается впечатление, что по батальным картинам от середины 16 века и ранее судит о соотношении конных и пеших на поле боя Японии нельзя.

- значительная часть широко известных изо являются эмаки. По сути - иллюстрации к классическим текстам. Местами на уровне "комикса". То есть - "картинки рассказывают историю". От изображения нужна выразительность, а не фотографическая точность. Местами - каноничность. Адольфсон про канон в изображении храмовых воинов упоминал - нагинаты, белые накидки, на своих двоих.

- на многих изо пешие "привязаны" к определенному функционалу. Они держат лошадей, тащат станковые щиты, подают оружие. Когда "функция в моменте не востребована" - их, часто, и не рисовали. Конюх, который держит лошадь благородного господина - да. Но мы редко когда увидим конюха рядом с благородным буси, который уже в седле. Можно видеть горы брошенных станковых щитов, отряды конных - и ни одного пешего рядом. Можно увидеть группу спешившихся знатных буси, но при этом рядом будут изображены буквально пара лошадей с конюхами в доспехах. Изо также акцентировано на знати, как и тексты гунки. 

Kiyomizudera_engi_emaki_1517.thumb.jpg.4

Kiyomizudera_engi_emaki_2.thumb.jpg.354e

HME_2.thumb.png.78fb0936d609f419e1efde89

HME_3.thumb.jpg.fd98ac59ccd63e79157857d6

HME.thumb.jpg.07f0aa7c5268057de0d6b508dd

Кстати - можно обратить внимание на размер тати у благородных. Частенько мечи почти ростовые. А у пеших (можно определить по доспехам без содэ и босым ногам) - всяческие заткнутые за пояс "свинорезы" из серии косигатана, утигатана, о-вакидзаси.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас

  • Похожие публикации

    • Ханин З. Я. Японские парии
      Автор: Saygo
      Ханин З. Я. Японские парии // Вопросы истории. - 1973. - № 7. - С. 128-137.
      1. Проблема сегрегации в современной Японии
      В наши дни искушенный читатель, интересующийся Японией, знает или, во всяком случае, может знать многое о жизни этой страны. Ежегодно в мире на разных языках публикуется немало книг, статей и очерков, посвященных буквально всем аспектам истории и современного положения Японии. Однако о японских париях - низших социальных группах за пределами Японии знают крайне мало1. А на Японских островах эта проблема стала исследоваться лишь после второй мировой войны. Может быть, дискриминация париев в общественной жизни современной Японии - малоприметное и незначительное явление? Или же парии не играли какой-либо заметной роли в истории страны? В русле ответа на эти вопросы стоит и проблема отношения к ним разных слоев японского общества.
      Позицию официальных буржуазных кругов по этому поводу можно выразить далеко не безобидным софизмом: "Раз наше законодательство запрещает у нас всякую сословную дискриминацию, значит, у нас нет никакой особой социальной и политической проблемы". В данном случае власти нарочито исходят из ложной посылки, что все стороны жизни японского общества определяются существующими в стране юридическими уложениями2 и, значит, отсутствуют условия для дискриминации париев, а посему не существует какой-то особой проблемы. Официальные круги Японии практически самоустранились от участия в решении этой проблемы, что, по сути дела, способствует дискриминации париев, именуемых в современной Японии буракумин3. Власть имущие, монополистические буржуазные круги солидаризируются с официальным курсом по отношению к буракумин и "не замечают" этой социальной проблемы.
      Однако буракумин вполне отчетливо ощущают остроту дискриминации. Обеспокоенность этой части общества сложившейся ситуацией нашла свое выражение в возрождении после второй мировой войны Союза освобождения бураку (Бураку Кайхо домэй), объединяющую усилия тех людей, которые в разных сферах общественной жизни ведут борьбу за решение проблемы сегрегации париев. Существуют некоторые объективные обстоятельства, позволяющие по-разному оценить явления дискриминации буракумин. Дело в том, что значительная доля этого явления относится скорее к сфере социальной психологии, анализировать которую всегда особенно сложно. Она, как подводная часть айсберга, обычно скрыта от наблюдателя. Поэтому трудно представить подлинные масштабы подобного явления. Как, например, социально и политически оценить чувства человека, лишенного возможности получить образование, квалификацию или продвинуться по служебной лестнице лишь потому, что он житель бураку? Или как измерить глубину боли девушки, от которой отвернулся жених, узнав, что она происходит из буракумин? Какова общественная значимость фактов оскорбления людей, которые практически не могут свободно селиться среди "добропорядочных" японцев, общаться с ними, передвигаться беспрепятственно по стране и т. д.4?
      Отношение к буракумин определяется в первую очередь традициями и предрассудками, возникшими и сформировавшимися за многие столетия до появления нынешнего поколения японцев. Старые предрассудки продолжают программировать сознание и сферу чувств миллионов людей, создавая привычный стереотип недостойного, порочного жителя бураку, в большой степени нагнетая такую атмосферу, при которой сотни тысяч жителей бураку изолируются от остального населения страны. Но в практике дискриминации японских париев имеется и надводная, вполне осязаемая часть. Например, городские кварталы, населенные буракумин, представляют собой по преимуществу трущобы, а сельские бураку - наиболее нищие и запущенные деревни. В поселениях париев обычно более низкий, чем в среднем по стране, уровень медицинского обслуживания, меньше школ, хороших дорог и зеленых насаждений, наибольшая скученность. Не удивительно, что среди жителей бураку уровень здоровья и продолжительность жизни ниже, чем в среднем по стране. Около 70% буракумин проживает в настоящее время вне городов. Лишь 40% сельских жителей бураку имеет небольшие участки земли, в среднем до 3 тан5 на хозяйство, причем, как правило,худшего качества и наименее удобно расположенные6. Для сравнения укажем, что подавляющая часть японских крестьян владеет наделами от 0,5 до 3 те земли7. К аренде земли на кабальных условиях и к различным побочным заработкам вынуждены прибегать почти все жители сельских бураку.
      На промышленных предприятиях буракумин чаще всего используются на самых низкооплачиваемых, трудных и опасных видах работ, не требующих особой квалификации: грузчики, уборщики мусора, дорожные рабочие и т. д. Даже на крупнейших, по-современному оборудованных предприятиях их могут подчеркнуто изолировать от остальных рабочих. Так, на судостроительных верфях в Хиросиме администрация предприятий выдает рабочим - буракумин защитные каски особой расцветки, что позволяет любому определить социальную специфику их хозяев. Для этих рабочих на предприятиях порой оборудуются специальные душевые помещения, особые расчетные конторы и т. д.8. Несмотря на промышленный бум последних десятилетий, в Японии среди буракумин неизменно сохраняется большое число безработных и полубезработных. (И это в то время, когда в страну ввозят рабочих-иностранцев.)
      Значительная часть жителей бураку перебивается временными заработками. По-прежнему среди буракумин довольно распространены и старые, традиционные виды их деятельности в рамках кустарного производства - изготовление обуви, изделий из бамбука, соломы, мелкое кожевенное производство и мелочная торговля вразнос. Общая численность жителей бураку в наши дни определяется исследователями по-разному: в пределах от 1,3 млн. до 3 млн. человек, а число их поселений - от 4 до 6 тысяч9. При этом особо отмечается, что около 1 млн. выходцев из бураку проживает вне своих поселений10. Таким образом, очевидно, не менее 3 % всего населения Японии отнесено к категории людей "второго сорта".
      История низших социальных групп, поставленных в положение отверженных, чрезвычайно сложна и противоречива. Она насчитывает многие сотни лет. Поэтому сегрегация париев уже давно стала хронической и весьма болезненной проблемой японского общества. Сегодня предубежденный японец отличает жителей бураку от остального населения страны не по их "оскверненности" (с точки зрения буддийских догм, парии занимались "грязными" видами работ), а следуя живучей традиции, приписывавшей буракумин разные отрицательные врожденные качества (лень, нечистоплотность, трусость, коварство и т. п.).
      Как свидетельствует история японских париев, социальный предрассудок обладает большой жизнестойкостью. Одна из причин этого заключается в том, что предрассудок формируется не на основе анализа и точного знания объективной реальности, а в сфере веры путем априорного восприятия определенных реалий. В связи с этим социальный предрассудок, будучи суждением, оторванным от живой, постоянно меняющейся реальности, лишен способности к быстрой эволюции и потому крайне живуч. Отрицательный стереотип жителя бураку, появившийся на основе указанных выше предрассудков, как раз и способствует столь долго воспроизводству традиционного отношения к отверженной части населения Японии.
      Но не социальный предрассудок определяет сегрегацию японских париев: даже самый предубежденный японец признает, что ленивые, нечистоплотные, коварные и т. п. люди имеются не только среди буракумин. Изоляция части жителей страны и наделение их всяческими отрицательными качествами сегодня в общих чертах определяются старой традицией - социально и психологически обособлять жителей бураку от остального населения. Социальная традиция, хотя бы и такая явно отрицательная, как сегрегация жителей бураку, нередко обладает огромной внутренней силой. Имеющая многовековую практику, она может оказаться даже более эффективной, чем юридические акты властей, особенно те из них, которые не были подкреплены желанием воплотить их в жизнь11.
      По какому же признаку осуществляется сегрегация и дискриминация париев? Ответить на этот вопрос совсем не легко, особенно в историческом ракурсе рассмотрения этого явления. В самом деле, если за пределами Японии с неизбежной дозой удивления узнают о феномене "буракумин", то тот факт, что японские парии никогда не отличались от остального населения страны ни в расовом, ни в национальном, ни в религиозном отношениях, явно озадачивает. В отличие от многих других капиталистических стран, где дискриминация части населения обычно осуществляется на "готовой" базе - расовой, национальной или религиозной, в Японии в силу имманентных закономерностей развития социально-антагонистического общества это явление выкристаллизовывалось путем внутреннего размежевания. Именно поэтому внешние признаки сегрегации никогда не были в этой стране четкими и неизменными. Линия раздела между париями и остальным населением Японии всегда определялась скорее подспудными социально-экономическими и политическими процессами развития страны, а внешне выражалась в правовых ограничениях первых, а также в традициях и предрассудках, содержание которых на протяжении истории в какой-то степени менялось.
      В течение многих столетий основным признаком сегрегации париев была "оскверненность" этих людей "грязью" крови и смерти. Это распространялось на скотобоев, могильщиков, кожевников и т. п. Однако сейчас больше, чем когда-либо ранее, принцип "оскверненности" не может рассматриваться логически обоснованным признаком дискриминации. Прежде всего среди буракумин почти не осталось профессиональных скотобоев и кожевников, а убоем скота и кожевенным производством, ничуть не оскверняя себя, занимаются многие тысячи "чистых" японцев. Да и догмы буддизма уже давно не играют столь значительной роли в определении характера социальных отношений в стране, как это было в период феодализма. Но сегрегация буракумин тем не менее продолжается. По какому же признаку она осуществляется? Чем отличаются буракумин от остальных японцев? В наши дни практически ничем. Единственный сохранившийся до сих пор признак - это то, что какая-то часть населения проживает или когда-то проживала в особых поселениях, так называемых токусю бураку, большинство которых были созданы в конце периода междоусобных войн (XVI в.) и в начале эпохи правления дома Токугава (XVII в.). Именно поэтому сегрегация париев в современной Японии воспринимается не более как традиция, подкрепленная комплексом предрассудков.
      Возникает вопрос: каким же образом в наши дни узнают, кто житель бураку?12. В современной Японии выходцы из бураку могут на какое-то время скрыть свое происхождение, что многие и пытаются сделать, в первую очередь те сотни тысяч буракумин, которые расселились по стране и живут далеко за пределами своих бураку. Однако надолго завуалировать это редко кому удается. Дело в том, что при любом официальном столкновении с обществом, например, при поступлении в учебное заведение или на работу, при женитьбе, переезде, поселении в новой квартире и при многих других обстоятельствах, от человека требуют предъявления личных документов и поручительств от его родных, соседей или знакомых, вследствие чего почти обязательно устанавливается его социальный статус. Жителей бураку иногда определяют и по фамилиям, которые нередко образуются от названий их родных бураку. Вместе с тем сотни тысяч париев не намерены и сами скрывать и не скрывают свой социальный статус: они по- прежнему продолжают жить в "особых поселениях", а порой даже с вызовом подчеркивают свое происхождение, стремясь хотя бы в такой форме защитить собственное человеческое достоинство13. Кроме того, желание буракумин сохранить сословное единство объясняется надеждами на то, что их сложные социальные и экономические проблемы окажется более возможным решить в рамках бураку, в кругу "своих" людей.
      Приведенные здесь сведения дают некоторое представление о той грани, которая отделяет буракумин от остального населения страны. Чтобы обнаружить подлинные истоки рассматриваемого явления, следует обратиться к далекому прошлому Японии.
      2. Немного истории
      Проблема происхождения японских париев остается еще далеко не решенной и во многом спорной14. По истории париев сохранилось немного надежных источников, причем часть из них носит довольно случайный характер и отображает не слишком существенные стороны жизни социальных низов. В поисках истоков тех основных черт, которые были характерны для положения буракумин как последней модификации японских париев, - социальной сегрегации, фиксации круга презираемых занятий, комплекса унизительных предрассудков, правовых ограничений и т. д. - обратимся к истории различных низших групп общества, сменявшихся на протяжении многих веков на истерической арене феодальной Японии15.
      В простейших формах проблема дискриминации (имеются в виду такие ее элементы, как предрассудки и презрение по отношению к "чужакам", экономические и правовые ограничения) возникла при первобытнообщинном строе, когда началось обособление в его рамках каких-то привилегированных групп. Уже тогда в социальной психологии закрепилась идея противопоставления "мы" и "они", при которой "они" могли считаться "не вполне людьми"16. Древнейшие китайские, корейские и японские источники зафиксировали на рубеже и в первые века нашей эры наличие в Японии крупных племенных объединений, нередко воевавших между собой: племена ва, эбису, кумасо и другие17. Советский исследователь С. А. Арутюнов резонно замечает, что в этом случае представители кумасо могли восприниматься людьми ва как "инородцы"18, "чужаки", к которым те относились с презрением. В наиболее сильном племенном объединении древности ва, кроме вождя и его окружения, знати и "простого народа", источники отмечают наличие еще одной социальной группы, так называемых сэйко - рабов-ремесленников, принадлежавших родовой знати19. По-видимому, традиция социального объединения по профессиональному признаку восходит здесь именно к ней.
      Известно, что в первые века нашей эры на Японские острова с материка разными путями попало значительное число корейцев и китайцев, обладавших специальными навыками и знаниями: гончары, шелководы, кузнецы, седельщики, ювелиры, зеркальщики, корабелы, ткачи, портные, вышивальщики, лекари, учителя, астрономы, правоведы, архитекторы, живописцы. Эти нужные племенной знати люди иногда переселялись на Японские острова добровольно, но чаще всего попадали сюда в качестве пленников, захваченных во время походов на материк, особенно частых в III-VI веках20. Пытаясь решить проблему происхождения "отверженности" в Японии, некоторые японские исследователи и общественные деятели обращались именно к этому историческому факту, который, казалось бы, логично и просто все объяснял21. Появление в стране групп иноземцев связывалось ими с неизбежностью возникновения при этом комплекса отрицательных предрассудков и с изоляцией "чужаков" или же с механическим привнесением пренебрежения к ремесленникам и торговцам, существовавшего тогда на прежней родине попавших на Японские острова китайцев и корейцев22.
      Однако известные нам факты исключают приемлемость для Японии теории происхождения париев на этнической основе. Дело в том, что оказавшиеся на Японских островах китайцы и корейцы практически не составили там отдельной социальной группы и не были изолированы от общества по этническому признаку. Большинство из них вошли в уже давно существовавшее объединение так называемых бэ - зависимых от знати ремесленников-крестьян, потомков представителей родов-данников. Труд бэ целиком принадлежал их господам, но по своему реальному положению они были скорее крепостными, чем рабами23. Однако, даже будучи бэ, китайцы и корейцы как более квалифицированные мастера в меньшей степени, чем остальные члены этой группы, занимались сельскохозяйственным производством. Они играли заметную роль во многих сферах хозяйственной жизни первых государственных образований Японии: в военном деле, строительстве, делопроизводстве24. Кроме того, потомки чужеземцев вошли не только в состав бэ, но и в состав хэймин ("простого народа"), знати и высокопоставленных чиновников25.
      Таким образом, мы не можем констатировать какого-то особого пренебрежения к китайцам и корейцам, их этнической отчужденности. Отношение к ним определялось не их происхождением, а скорее тем социальным статусом, которого они смогли добиться на новой родине. Да и процесс ассимиляции вообще исключил в конце концов элементы этнической обособленности. Но проблема дискриминации все же сохранялась в стране и позднее.
      Во второй половине VII в. население страны было разделено на две неравные части: на большинство полноправных, "благородных" (рё, или рёмин) и меньшинство неполноправных, "презираемых", "подлых" (сэн, или сэммин). Таким образом, впервые было юридически зафиксировано деление японского общества по принципу "достойности". Сэммин - объединение сословного характера, отделенное от остального общества, само не было социально единым. Оно состояло из 5 замкнутых подсословий, в значительной степени различавшихся между собой по правам, экономическим возможностям и социальному рангу. В состав сэммин входили слуги и рабы, за которыми были закреплены обязанности по обслуживанию императорских могильников, дворца, чиновничьего аппарата, представителей знати и бюрократии. По формам зависимости они делились на государственных и личных, причем положение последних было несравненно более тяжелым. Несмотря на большие различия между ними, для остального общества все 5 групп сэммин представляли сравнительно единое сословное целое, низкое и презираемое. Это подчеркивалось обязанностью всех сэммин носить платье лишь желтого цвета, что сразу исключало для "благородных" сомнения в определении социального статуса первых26. Различными запретами на самоуправление, на установление прямых деловых контактов и унизительными предрассудками сэммин были поставлены гораздо ниже основной части трудового населения страны - крестьян27. Такое положение сэммин в обществе подчеркивалось также переводом в их состав провинившихся лиц и преступников, что считалось суровым наказанием.
      Весьма низкое место в системе социальной иерархии занимали в то время еще две группы - дзакко и томобэ, которые формировались по профессиональному признаку. Эти объединения ремесленников-крестьян по своему реальному положению и отношению к ним окружающих были близки к сэммин, хотя формально относились к "благородным". Об этом, в частности, свидетельствует возможность наказания рёмин переводом его в состав дзакко или томобэ28. Сэммин, дзакко и томобэ имели черты сходства с возникшими впоследствии объединениями париев - низкий социальный статус, правовые ограничения, презрительные оценки их человеческих качеств, но во многом и отличались от них. Первые обладали правом заниматься сельским хозяйством, при определенных условиях могли рассчитывать на переход в состав рёмин, их реальное положение в обществе в основном определялось юридическими нормами, а не традициями и предрассудками. Так, известны случаи привлечения крестьян для выполнения некоторых повинностей сэммин.
      Структура феодального общества в Японии, естественно, не оставалась неизменной: постепенно модифицировались формы землевладения, положение крестьян, ремесленников и низших социальных групп. При этом трансформация, и весьма серьезная, низших слоев общества была не каким-то исключительным феноменом, а закономерным следствием перемен во всей феодальной структуре страны. К X-XI вв. чрезвычайно централизованная социально-экономическая и политическая система,, опиравшаяся в значительной мере на законодательство второй половины VII в. по существу, потерпела крах. Возникла и окрепла новая, в значительной степени децентрализованная структура, базой которой стало поместное землевладение. С развитием поместий (сёэнов) постепенно формировались и новые низшие социальные группы, в какой- то мере изолированные от общества и презираемые, а также отличавшиеся от уже распавшихся объединений сэммин, дзакко и томобэ. Но своему положению они оказались гораздо ближе возникшим впоследствии буракумин. То были группы сандзё-но тами (люди сандзё) и каварамоно (жители кавара).
      Термином "сандзё" определялись включенные в поместные владения запущенные участки земли, покинутые крестьянами и, следовательно, не обеспечивавшие налогами и податями государственную казну29. Присоединяя эти участки к своим владениям, администрация сёэнов селила на них, в частности, бродяг - бывших крестьян, ремесленников, а также потомков сэммин, дзакко и томобэ. Жители этих новых поселений и назывались сандзё-но тами. Почти полностью лишенные возможности заниматься сельскохозяйственным производством, они освобождались от налогов и других повинностей, определяемых владением землей. Однако это вовсе не делало их жизнь более легкой, чем жизнь крестьян. Они привлекались к выполнению трудовых повинностей, которые были не только чрезвычайно тяжелыми, но в соответствии с буддийскими догмами рассматривались как "оскверняющие", унижающие человека: к захоронению трупов, уборке нечистот, сдиранию шкур с животных, производству изделий из кожи и т. д. Словом "кавара" (буквально "пойма реки") также обозначали свободные от налогового обложения участки земли, не включавшиеся во владения феодалов и крестьян. Чаще всего это были совершенно бесплодные, непригодные для сельского хозяйства, покрытые галькой участки прибрежной полосы вдоль реки. Селившиеся в период раннего средневековья в этих кавара бродяги оказывались в положении относительно независимой, но наиболее нищей части населения страны. Производительный труд был для них не доступен. Поэтому многие каварамоно оказались вынужденными добывать себе средства к существованию нищенством, какими-либо примитивными публичными представлениями, а многие женщины становились профессиональными гадалками, проститутками и пр.
      С постепенным включением поселений кавара в состав сёэнов социальные и профессиональные различия между каварамоно и сандзё-но тами значительно стирались, и они составили, по существу, единое, презираемое по признаку "оскверненности" сословное объединение30. Оно было настолько презираемым и изолированным, что сюда нередко направлялись неизлечимо больные (например, прокаженные) или в качестве сурового наказания - преступники из числа "достойных". В некоторых материалах той эпохи описывается, как в г. Нара из окрестных поселений приходили за подаянием нищие - каварамоно и прокаженные. Им обычно довольно охотно подавали милостыню. Однако их и боялись, особенно прокаженных, полагая, что они несут столь страшную кару за порочность, недостойное поведение и грехи31.
      Усиление процесса традиционной сегрегации низших групп и презрения к ее представителям выразилось, в частности, в том, что в XIII-XIV вв. за ними закрепились названия эта (что буквально означает "много грязи", причем здесь имеется в виду идея не только физического, но и нравственного осквернения) и хинин (не человек). В течение длительного времени эти слова были почти синонимами. Но к XV-XVI вв. они стали употребляться для обозначения двух групп париев, в социальном и профессиональном отношениях все более различавшихся между собой32.
      Существенной особенностью положения японских париев становились традиционные ограничения в выборе видов деятельности. Им отвели определенную роль в сфере хозяйственной и культурной жизни страны, но лишили права владеть землей, заниматься сельскохозяйственным производством. Последнее же в условиях феодализма неизменно являлось показателем определенной добропорядочности, социальной надежности и даже респектабельности. Парии имели право на занятия некоторыми видами ремесла и торговли, которые рассматривались тогда как довольно низкие и в какой-то мере сомнительные виды деятельности. Однако при всем том реально складывалась следующая ситуация. Во-первых, ограничения, обязывавшие париев заниматься точно зафиксированными видами "низких" работ, практически обернулись для них гарантиями своеобразных монополий, которые обеспечивали им некоторые материальные выгоды. Во-вторых, отодвинутые, как считали феодальные власти, на самые задворки социальной и экономической жизни страны, группы париев в действительности играли все более заметную роль в процессе нормального функционирования всего хозяйственного механизма общества. Достаточно указать, например, на далеко не полный перечень занятий, доступных японским париям в XV в.: убой скота, кожевенное производство, некоторые виды строительного, кузнечного и горного дела, производство обуви, военного снаряжения (доспехов, колчанов, тетив и т. д.), изделий из бамбука, соломы, гончарных и фарфоровых, рытье колодцев, разбивка садов и парков, малярные, транспортные, дорожные и ирригационные работы33.
      Таким образом, японские парии практически оказались занятыми в разнообразных и важных сферах хозяйственной жизни страны и играли в них существенную роль. Столь большое многообразие в доступных им видах занятий убедительно свидетельствует о несостоятельности суждения о том, что единственной причиной образования явления "отверженности" в Японии послужили якобы лишь буддийские представления об "оскверненности грязью" смерти и крови.
      Низшие социальные группы страны сыграли также достаточно заметную роль и в развитии различных жанров простонародных представлений. Артистическая деятельность в условиях феодальной Японии считалась "недостойной", "низкой", и именно это сделало ее сравнительно доступной для париев34. В их среде постепенно сформировались постоянные, даже наследственные артистические труппы, специализировавшиеся в самых разных жанрах: танцах, пении, речитативном декламировании популярных сочинений, акробатике, жонглировании, кукольных представлениях, хождении по канату, дрессировке животных (в основном обезьян), показе фокусов, игре на музыкальных инструментах.
      В XV-XVI вв. завершился распад поместной, сёэнной системы: возникли крупные автономные владения, принадлежавшие новым феодальным сюзеренам, так называемым даймё. Процесс формирования этих владений сопровождался кровопролитными войнами между наиболее мощными даймё, которые привели к значительным политическим и социальным переменам, в том числе и в низших слоях общества. Прежние узы зависимости париев от владельцев сёэнов слабели. Вместо этого над ними устанавливалось более прочное и беспощадное господство со стороны усиливавшихся даймё. Стремясь упрочить свои экономические и военные позиции в длительной борьбе с враждебными феодалами, многие даймё создавали чаще всего в пределах или вблизи своих крепостей, городов особые поселки, куда по их приказу свозили париев из разных районов их владений. Жителей этих поселков прежде всего обязали удовлетворять военные потребности даймё: производить доспехи, конскую сбрую, колчаны, тетивы. Кроме того, им вменили в обязанность, причем в большем объеме, чем прежде, служить феодалам в качестве шпионов, доносчиков, охранников, тюремщиков и палачей. Они же должны были первыми отбивать нападения крестьян в случае их восстаний. Закрепление за париями подобных "полицейских" повинностей еще более углубило пропасть между ними и остальным населением. Наряду с этим неизменно сохранялись и их традиционные повинности.
      Новые поселения париев, называвшиеся бураку, пополнялись и за счет бродяг, нищих, провинившихся или разорившихся крестьян, ремесленников и торговцев35. Во время создания в XVI-XVII вв. большинства существующих до наших дней бураку в среде париев в полном соответствии с общими закономерностями развития страны усилился процесс классового расслоения. Многочисленные эдикты даймё, а также сегунов в период Токугава имели своей главной целью как можно дольше сохранить сословную разъединенность народа, изолированность буракумин. Были регламентированы разные стороны жизни париев и юридически закреплены те социальные традиции, которые просуществовали впоследствии сотни лет.
      3. Кто же они, японские парии?
      Чтобы попытаться ответить на этот вопрос, недостаточно ограничиться лишь общим рассмотрением современного положения буракумин и истории отдельных социальных групп, находившихся в условиях определенной изоляции от остального населения Японии. Для этого совершенно необходимо установить закономерности развития дискриминации, связывающие все данные группы в единое целое. В классовом обществе, где закрепляются социальное неравенство, сословный и классовый антагонизм, появляются на разных исторических стадиях социальные группы, в положении которых сказываются все противоречия, отрицательные черты существующей системы в наиболее концентрированном виде - эксплуатация, презрение и нетерпимость к угнетенным и их сегрегация. На дно общества могут быть отброшены группы, изолированные по самым разным признакам (расовому, национальному, религиозному и др.). В Японии такие признаки "не сработали": не оказалось достаточных объективных условий. Поэтому потребность феодального общества в подобных группах была реализована там особым способом.
      Существовавшие в феодальной Японии социальные группы, поставленные ниже остальных слоев общества, - бэ, сэммин, дзакко, томобэ, сандзё-но тами, каварамоно, эта, хинин, буракумин - в своей основе, несомненно, связаны между собой: на протяжении многовековой истории в их положении постепенно накапливались черты, которые и составили явление "отверженности". Не следует думать, что здесь существовала обязательная наследственная связь; что сэммин, например, - это обязательно потомки бэ, а предками каварамоно являлись только сэммин, хотя в какой-то мере такая связь также имела место. Скорее всего каждая новая модификация низших групп общества формировалась на базе уже сложившихся, характерных для положения прежних объединений, социальных и политических правовых норм, традиций и предрассудков. Даже самый факт неизбежности создания новых групп, после распада по каким-то причинам старых, свидетельствует об этой закономерности и связи. Если в глубокой древности формирование низших социальных объединений главным образом определялось волей знати и законоположениями властей, то с ХII-ХIII вв. оно все больше зависело от складывавшихся традиций и предрассудков. Последние, казалось, превращались в независимую общественную силу, которая способствовала формированию из низших социальных групп объединений "классических" париев. Сегрегация отверженных в Японии явилась закономерным результатом постепенной, многовековой трансформации низших социальных групп феодального общества, эволюционировавших в соответствии с его основными социальными принципами. В процессе этой эволюции некоторые особенности положения низших групп исчезали, но вместе с тем накапливались те черты, которые постепенно и составили комплекс "отверженности". А особую роль в этом отношении сыграли буддийские идеи "осквернения", освящавшие японский вариант сегрегации части населения страны.
      В связи с этим многие специфические черты развития подобного явления в Японии определялись тем, что "линия раздела... между сэммин и обычным народом не была точно определена, и, кроме того, мерка оценки ее не была неизменной"36. Это, например, такие специфические особенности, как последовательное возникновение на протяжении многовековой истории разных презираемых групп, заметно отличавшихся друг от друга; параллельное существование объединений, даже в какой-то степени противопоставленных друг другу по правам, экономическим возможностям и их социальным оценкам; обычная практика пополнения групп отверженных представителями "благородных" сословий, а при определенных условиях - право на переход париев в состав "народа". Несмотря на эту специфику, в японском обществе довольно четко определяются представители низших социальных групп - париев. Вначале это происходило благодаря юридическому закреплению социального размежевания, впоследствии традиции социального и политического остракизма, способствовавшие воспроизведению групп париев, определили новые способы внешнего выражения сегрегации: кожаные значки на одежде, ночные фонарики. Наконец, в наши дни внешние признаки для выделения буракумин почти исчезли, но возможностей для осуществления постоянной их изоляции осталось еще немало.
      Выясняя вопрос о происхождении "отверженности" в Японии, следует остановиться на роли буддийских догм об "оскверненности" в процессе формирования дискриминации. Эта роль, хотя и важная, часто несколько преувеличивается37. У нас нет оснований считать их единственным источником "отверженности". В действительности представления об "осквернении" живодерством существовали на Японских островах до того, как туда в VI-VII вв. проник буддизм38. Возможно, тогда они были связаны с тотемизмом отдельных родов39, но практически еще не влияли заметно на характер социальных отношений. После VII в. догмы буддизма в течение долгого времени также не оказывали сколько-нибудь значительного воздействия на идеологическое закрепление положения низших социальных групп. Лишь с XI-XII вв. с уменьшением эффективности правового барьера между "народом" и париями функцию инструмента в осуществлении сегрегации довольно успешно стали выполнять глубоко укоренившиеся в сознании широких народных масс буддийские представления об "осквернении". Эти представления освящали складывавшиеся социальные отношения. Между тем идея "осквернения" никогда не была источником и основным признаком сегрегации. Она просто "удачно" подошла к давно развивавшемуся в стране социальному процессу. Но ее роль нельзя и преуменьшать: формы "отверженности" в Японии в том виде, в каком они просуществовали в течение многих веков, складывались именно под влиянием соответствующих идей буддизма.
      Итак, правильнее всего считать японских париев закономерным продуктом своеобразной эволюции многих элементов феодального общества Японии на протяжении сотен лет. Проблема сегрегации париев - существенная и неотъемлемая часть истории Японии и ее современной действительности. Среди участников движения за освобождение буракумин в настоящее время ведутся ожесточенные споры относительно возможных способов решения данной проблемы. Прогрессивные силы страны высказываются в пользу значительных социально-экономических, политических и идейных перемен, без которых трудно будет устранить из жизни общества сохраняющееся в нем такое социальное зло, как сегрегация париев.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. На русском языке о них см.: Катаяма Сэн. Движение эта - мощный фактор революционной борьбы японского пролетариата. "Коммунистический Интернационал", 1923, N 26/29; Симадзаки Тосон. Нарушенный совет. М. - Л. 1931; Б. Горбатов. В Японии и на Филиппинах. М. 1953; 3. Я. Ханин. Из истории происхождения дискриминации в Японии. "Страны и народы Востока". Вып. VI. М. 1968; его же. Проблема сэммин и ее изучение. "История, культура, языки народов Востока". М. 1970.
      2. Об этом можно судить, например, по следующему отрывку из официального заявления, помещенного в газете "Фукуре симпо" вскоре после принятия в 1889 г. первой конституции: "Есть люди, которые говорят о том, что необходимо расширить права син хэймин (новых граждан - так с 1871 г. после формальной отмены сегрегации стали называть париев. - 3. X.). Однако мы совершенно не понимаем, какие их права нам следует расширить. Они и так уже стали равными со всеми и вместе с нами, со всем народом пользуются всеми правами и свободами. По второй статье конституции и им предоставлены все права и свободы, личные и имущественные. И в этом они ни на волосок не отличаются от нас. Более того, в законодательстве всей структуры нашей Японской империи вы не найдете и следа ущемления их прав или ограничения их свобод" (цит. по: "Бураку мондай сэмина". (Семинар по проблемам бураку"). Т. IV. Киото. 1969, стр. 29). По существу, эта точка зрения властей осталась неизменной и поныне, хотя и в новой конституции, принятой после второй мировой войны, оказалось необходимым в качестве актуальной задачи подчеркнуть запрет всякой сословной дискриминации (ст. 14,18 и 22 конституции) (см. "Современная Япония". М. 1968, стр. 502 - 503).
      3. Буракумин - жители бураку (поселков).
      4. Разумеется, невозможно описать бесконечное множество ситуаций, в которых подчеркивается "неполноценность" жителей бураку.
      5. 1 тан приблизительно равен 0,1 га.
      6. Иноуэ Киёси. Бураку мондай-но кэнкю. (Изучение проблем бураку). Киото. 1965. Приложение, стр. 24.
      7. 1 тё приблизительно равен 1 га. "Современная японская деревня". Сборник. М. 1964, стр. 39.
      8. "Труд", 11. V. 1969. стр. 129
      9. Ватанабэ Хироси. Микайхо бураку-но ситэки кэнкю. (Исследование истории не освобожденных поселков). Токио. 1963, стр. 4;Тодзё Такаси. Бураку си-но кадай. (Проблемы истории бураку). "Бураку мондай сэмина". Т. II. Киото. 1969, стр. 25; "Коннити-но бураку мондай". ("Проблемы бураку сегодня"). Токио. 1969, стр. 9 - 10.
      10. Наканиси Гию. Бураку кайхо ундо-но гэндзё. (Современное состояние движения за освобождение бураку). "Бураку мондай кэнкю", 1963, N 9 (т. 14), стр. 8-9.
      11. Например, изданный в августе 1871 г. закон об отмене сегрегации японских париев практически мало что изменил в положении жителей бураку.
      12. В период Токугава жителей бураку обязывали носить одежду особых расцветок, значки из кожи, определенные прически. Собственно, и сейчас эта традиция в какой-то мере сохраняется: например, защитные каски особых расцветок для рабочих - буракумин, о которых уже шла речь.
      13. Рассуждения "Раз вы буракумин, значит, вы все плохи" они противопоставляют свое суждение: "Хотя мы и буракумин, мы ничем не хуже вас". В период подъема освободительного движения париев Общество уравнения (Суйхэйся) не раз обращалось с призывом: "Не стыдитесь того, что вы буракумин!", "Гордитесь тем, что вы буракумин!". ("Бураку мондай сэмина". Т. IV, стр. 74).
      14. О некоторых аспектах этой дискуссии см.: Уэда Масааки. Иваюру дзинруй кигэн сэцу-но кэнто. (Обзор так называемых антропологических теорий происхождения). "Бураку мондай сэмина". Т. II, стр. 56 - 71; Ватанабэ Хироси. Указ, соч., стр. 1 - 24.
      15. Хаясия Тацусабуро, ёкои Киёси. Рэкисигаку ва бураку мондай то до торикунда ка? (Как историография рассматривала проблему бураку?). "Бураку", N174 (5), стр. 5.
      16. Б. Ф. Поршнев. Социальная психология и история. М. 1966, стр. 81 - 82.
      17. Н. И. Конрад. Лекции по истории Японии. Ч. I. (Древняя история). М. 1937, стр. 18.
      18. С. А. Арутюнов. Этническая история Японии на рубеже нашей эры. "Восточноазиатский этнографический сборник". М. 1961, стр. 149.
      19. "Бураку си-ни кан-суру соготэки кэнкю". ("Комплексное изучение истории Японии"). Т. I. Токио. 1955, стр. 17.
      20. Ким Бусик. Самкук Саги. (Исторические записи трех государств). М. 1959; Н. И. Конрад. Указ, соч., стр. 31, 48.
      21. Суждения об иноземных истоках дискриминации париев в Японии высказывали историки XVII-XIX вв., а также некоторые современные исследователи проблемы, например, проф. Татикава Сэйдзиро. (Критический анализ подобных теорий см.: Ватанабэ Хироси. Указ, соч., стр. 6).
      22. В Китае и Корее ремесленники в ту эпоху имели чрезвычайно низкий социальный статус (см. 3. Г. Лапина. К вопросу о традициях в экономических учениях китайского средневековья. "Народы Азии и Африки", 1969, N 4, стр. 58 - 59).
      23. Н. И. Конрад. Указ, соч., стр. 62.
      24. Китаяма Мофу, Нарамото Тацуя, Фудзитани Тосио, Хаясия Тацусабуро, Иноуэ Киёси. Бураку-но рэкиси то кайхо ундо. (История и освободительное движение бураку). Киото. 1956, стр. 11.
      25. Иноуэ Киёси, Китахара Тайсаку. Бураку-но рэкиси. (История бураку). Токио. 1960, стр. 26.
      26. Уэда Масааки, Харада Томохико. Бураку-но рэкиси. (История бураку). Т. 1. Киото. 1960, стр. 26.
      27. Сакота Есикадзу. Дзинкэн-но рэкиси. (История прав человека). Киото. 1965, стр. 23.
      28. Китаяма Мофу, Нарамото Тацуяидр. Указ, соч., стр. 32.
      29. Там же, стр. 70.
      30. В некоторых материалах встречается такая характеристика представителей этого сословия: "Они не люди", "из людей они самые низкие..., они поедают мясо убитых коров и лошадей" (цит. по: Уэда Масааки, Харада Томохико. Указ, соч., стр. 54.)
      31. "Нингэн мина кёдай". ("Все люди-братья"). Киото. 1965, стр. 106.
      32. Ямамото Нобору. Бураку сабэцу-но сякайгакутэки кэнкю. (Социологическое исследование дискриминации бураку). Киото. 1966, стр. 21.
      33. Уэда Масааки, Харада Томохико. Указ, соч., стр. 48 - 49.
      34. В средневековой Японии термин "каварамоно" воспринимался как синоним слова "артист" (В. Н. Chamberlain. Things Japanese. Tokyo. 1905, p. 150).
      35. Уэда Масааки, Харада Томохико, Фудзитани Тосио, Наканиси Есио. Бураку-но рэкиси то кайхо ундо. (История и освободительное движение бураку). Киото. 1965, стр. 84.
      36. J. В. Cornell. "Caste" injapanese Social Stratification: A Theory and Case. "Monumenta Nipponicca". Vol. XXV, 1970, pp. 117 -118.
      37. Буддийским догмам обычно отводится в этом процессе решающая роль (см., например, БСЭ. Т. 49. Изд. 2-е, стр. 231).
      38. См. упоминания об этом в древнейших молитвословиях - норито ("Литература Китая и Японии". М. 1935, стр. 17, 25, 26).
      39. Н. И. Конрад. Указ, соч., стр. 13.
    • Назаров В. Д. "Псковское сидение"
      Автор: Saygo
      Назаров В. Д. "Псковское сидение" // Вопросы истории. - 1971. - № 5. - С. 112-122.
      1. На исходе Ливонской войны
      Героическая оборона Пскова русскими войсками и жителями города от армии Стефана Батория явилась последним аккордом противоборства России и Речи Посполитой в Ливонской войне. Эта война, длившаяся с 1558 г. до 1583 г., была крупнейшим конфликтом, втянувшим в себя фактически все государства Восточной, а отчасти и Центральной Европы. Объективные предпосылки борьбы России за выход к Балтийскому морю коренились в потребностях ее социально-экономического развития. Русскому государству было жизненно необходимо наладить постоянные хозяйственные, политические и культурные связи со странами Западной Европы. Прогрессивное значение Ливонской войны определялось не только объективными потребностями дальнейшего развития России. Она соответствовала также национальным чаяниям латышского и эстонского народов, задавленных тяжелейшим гнетом немецких феодалов. Не случайно первые годы военных действий сопровождались массовыми вооруженными выступлениями латышских и эстонских крестьян против своих светских и церковных господ1. Это в определенной степени способствовало победам русского оружия. Когда в 1561 г. под ударами русского войска Ливонский орден распался, в вооруженный конфликт из-за прибалтийских земель вмешались Великое княжество Литовское, за спиной которого стояла соединенная с ним Люблинской унией Польша (в 1569 г. произошло их объединение в одно государство - Речь Посполитую), Швеция и Дания. При глубокой противоречивости интересов общим моментом в политике этих государств было стремление лишить Россию связи с Западной Европой через Балтийское море.
      На заключительном этапе Ливонской войны, особенно к моменту окончания кампании 1577 г., когда почти вся Ливония к северу от Западной Двины (за исключением Риги и Ревеля) подпала под власть Русского государства, цель многотрудной войны, казалось, была близка к осуществлению. Оставалось только дипломатически закрепить достигнутые результаты. Однако русско-польские переговоры в Москве закончились, по сути дела, провалом. Новый польский король Стефан Баторий усиленно готовился к военным действиям. То же делала и Швеция, стремившаяся закрепить за собой Эстляндию. Соотношение борющихся сторон складывалось явно не в пользу России. К тому же внутренние ресурсы страны были в сильнейшей степени истощены длительной войной, опустошительными набегами крымских татар2, событиями, связанными с опричниной, а также рядом эпидемий и неурожаев, имевших место в 60 - 70-е годы XVI века. Запустели многие северные волости. Хозяйственная разруха поразила подавляющую часть областей страны и в первую очередь наиболее развитые центральные и западные районы3.
      В таких тяжелейших внутренних и внешнеполитических условиях находилась страна накануне 1579 г., когда начались походы Батория в пределы России. Апогеем народного сопротивления захватническим, далеко шедшим планам польского короля стала оборона Пскова. Но весьма ощутительные удары были нанесены армии Батория - одной из лучших в Европе того времени - уже в кампаниях 1579 и 1580 гг., когда гарнизоны ряда русских крепостей своим упорным сопротивлением не только нанесли королевским войскам значительный урон, но и подорвали их моральный дух. В ходе обороны этих крепостей закалялась решимость русских воинских людей и горожан бескомпромиссно бороться с захватчиками и вырабатывались и совершенствовались тактика оборонительной войны и методы защиты крепостей.
      Возобновляя в 1579 г. активные военные действия, Баторий помышлял не только о возврате Речи Посполитой Ливонии; в его планы входило отторжение многих пограничных русских районов, а в более отдаленной перспективе - поход на Москву5. Идя на столь решительное столкновение, талантливый и опытный полководец Баторий хорошо понимал всю сложность вооруженной борьбы даже с истощенной Россией, на территорию которой он решил перенести военные действия. Поэтому им была предпринята тщательная подготовка к новому этапу войны. В русской народной песне "Оборона Пскова" говорится, что "копил-то король, копил силушку, копил-то он... двенадцать лет, накопил-то он силушки - сметы нет, много, сметы нет, сорок тысяч полков"6. Это, конечно, поэтическое преувеличение, но в песне верно подмечен беспрецедентный размах этой подготовки. Сейм вотировал небывалые по своим размерам налоги на военные нужды. В Венгрии и Германии представители короля вербовали наемную профессиональную пехоту, в Вильнюсе на специальном заводе производилась в массовом для того времени количестве артиллерия. Были предприняты также меры по мобилизации магнатских и шляхетских отрядов Польши и Литвы.



      Столь тщательная подготовка к походу и тяжелое внутреннее положение России, казалось, сулили Баторию скорый и полный успех. К тому же дворяне Ивана IV в значительной своей части не желали более нести тяготы бранной службы с запустевших поместий и вотчин. Неявка на службу, самовольный отъезд с театра военных действий, а нередко и просто бегство с поля боя стали распространенным явлением. Укрепления и гарнизоны русских пограничных крепостей не представлялись Баторию непреодолимым препятствием. Но расчеты польского короля не оправдались.
      В качестве главной цели своего первого похода польский король определил Полоцк. 11 августа 1579 г. основные силы его армии сосредоточились под стенами города. Отлично экипированному и снаряженному 16-тысячному войску Речи Посполитой противостоял 6-тысячный гарнизон Полоцка. Из лагеря короля рассылались грамоты, адресованные "князьям, боярам, духовным, наместникам, воеводам, дворянам, головам, детям боярским, ротмистрам, десятникам, городовым и волостным приказщикам и всему народу (различных княжеств и земель) и всем людям Пятигорским, Черкасским, Нагайским, Казанским, Астраханским, казакам донским". В них король утверждал, что он не стремится проливать кровь подданных Ивана IV, а намерен со "святой помощью бога" освободить их от жестокосердного правителя и дать им "свободы и права"7. Однако эти воззвания не произвели впечатления. На предложение о сдаче гарнизон Полоцка гордо отвечал, что ключи от города находятся у царя, а потому пусть король сам попытается отворить ворота крепости, если только ему удастся это сделать.
      Несмотря на почти трехкратное превосходство в силах, осада Полоцка затянулась. Удачное начало - взятие части города - сменилось безуспешными попытками разрушить или поджечь стены главного оборонительного сооружения, Высокого замка. Немало пехотинцев Батория пало под стенами Полоцка. Не давала результата и военная новинка - обстрел деревянных укреплений калеными ядрами. Возникавшие пожары тушились защитниками города. Историограф короля, секретарь канцлера Я. Замойского Р. Гейденштейн с изумлением писал о том, как войска и жители Полоцка боролись с пожарами: "Когда затем со всех сторон против крепости и ее башен направлены были выстрелы наших орудий, то произошло нечто, достойное удивления: многие решались спускаться на канатах за стены и лили воду, подаваемую им другими, свешиваясь с более высокого места для того, чтобы потушить огонь, приближавшийся извне; после того как эти погибли под хорошо направленными выстрелами наших пушек, то, несмотря и на это, всегда находились люди, подражавшие доблести предшественников в презрении смерти и заступали место убитых"8.
      Неоднократные приступы отражались гарнизоном с большими потерями для осаждавших. При сохранившихся крепостных сооружениях и боевом духе защитников штурм сулил вполне вероятную неудачу, что было бы гибельно для похода в целом. Поэтому король продолжал уповать на поджог крепости. К тому же дожди сменились ясной ветреной погодой. 29 августа осаждавшим удалось поджечь одну из башен замка. Пожар, продолжавшийся почти целый день, разрушил значительную часть крепостной стены. Венгерские наемники-пехотинцы бросились на штурм, но принуждены были огнем из крепости к отступлению: за прогоревшей стеной возвышался возведенный за несколько часов земляной вал, укрепленный артиллерией. Отступление штурмовавших город было беспорядочным, и защитники крепости произвели энергичную вылазку, нанеся большой урон пехоте Батория. Только вмешательство польской конницы спасло этот передовой отряд от полного разгрома. Интенсивному обстрелу с самой высокой башни замка подверглись исходные позиции осаждавших. Меткий выстрел чуть не оборвал честолюбивые замыслы Батория в самом начале кампании: один из всадников, находившийся рядом с ним, был убит ядром. На вторичное предложение короля о сдаче русский гарнизон вновь ответил отказом. Но к вечеру 30 августа ситуация резко изменилась: новый поджог вызвал пожар огромной силы, свирепствовавший всю ночь и утро. Дальнейшее сопротивление стало невозможным. Днем 31 августа Полоцк пал и подвергся опустошительному грабежу9. Баторий, памятуя, очевидно, о своих обещаниях, предложил гарнизону и жителям Полоцка возвращение в Россию или переход в его подданство. К его удивлению, большая часть "избрала возвращение в отечество"10.
      Захват Полоцка сказался на положении других крепостей. Долго сопротивлявшийся гарнизон Туровли в начале сентября покинул ее, а в середине того же месяца после ожесточенного сражения пал Сокол. Осаждавший его корпус гетмана Мелецкого понес огромные потери11. Силы армии Батория были основательно истощены, и 17 сентября король в сопровождении некоторой части войск направился в Литву. В своем эдикте о молебствовании по случаю взятия Полоцка Баторий вынужден был признать, что "москвитяне... доказали своей энергией и усердием, что в деле защиты крепостей они превосходят все прочие народы"12.
      Однако от своих планов король не отказался и поэтому пытался всеми способами пополнить свои военные силы и материальные ресурсы, подорванные во время похода 1579 года. Пропагандистская шумиха, поднятая вокруг взятия Полоцка, способствовала тому, что сейм вновь высказался за сбор военных налогов в прежних размерах. Но поступление их шло очень медленно. На помощь пришла римская курия, поделившаяся ради будущих побед над "московитами" значительной частью своих доходов с Речи Посполитой. Гораздо интенсивнее велся набор наемников. "Многие из тех, кто был в первом походе, - писал по этому поводу Р. Гейденштейн, - теперь слишком ясно представляли себе все тягости столь отдаленной службы и потому очень неохотно многие записывались в нее"13.
      Целью нового похода в глубь северо-западных русских земель летом 1580 г. Баторий избрал Великие Луки, находившиеся, по мнению королевских советников, "как бы в предсердии Московского княжества и представлявшие пункт, удобный для нападения на другие области, на какие только угодно будет потом направиться". Кроме того, захват этого города частично прерывал коммуникации русской армии с ливонскими крепостями. 27 августа армия Батория, насчитывавшая более 35 тыс. человек, подошла к Великим Лукам. Осада города (его гарнизон составлял около 6 тыс. человек), хотя и продолжалась недолго, отличалась большим ожесточением. После многочасового артиллерийского обстрела, начавшегося утром 1 сентября, отряды венгерских наемников и польские роты шляхтичей устремились на приступ. Градом ядер и пуль, камней и бревен осажденные отбили этот натиск. Попытки поджечь деревянные стены калеными ядрами также не принесли успеха: русские воины обложили стены толстым слоем дерна, в который эти ядра зарывались. На следующий день королевское войско попробовало поджечь укрепления с помощью специальных зажигальщиков, однако и эта мера не дала результата, ибо начавшийся было пожар защитники крепости сумели быстро потушить. 3 сентября, продолжая интенсивный артиллерийский обстрел крепости, польские войска Батория предприняли новый штурм. Окончился он для них плачевно. Только к вечеру 4 сентября были подожжены крепостные сооружения. Вспыхнул пожар, который, казалось, невозможно было дотушить. Но благодаря энергии осажденных и начавшемуся дождю пожар был ликвидирован. Новые попытки польских войск поджечь стену эффекта не давали: огонь едва тлел. Лишь к середине ночи изменение погоды сделало свое дело. К утру большая часть стен пылала. Дальнейшее сопротивление стало невозможным. Поверив обещаниям короля о сохранении жизни, русские ратники и мирные жители стали выходить из города14. Но их ждала тяжелая участь. Участник событий польский шляхтич Л. Дзялынский писал: "Затем наши учинили позорное и великое убийство, мстя за всех своих, сколько их прежде погибло, при этом ни к чему не было уважения, убивали как старых, так и молодых, девиц и детей - всех убивали"15.
      В конце сентября, после более чем месячной осады, войска Батория заняли небольшую крепость Невель. После упорнейшего сопротивления 12 октября было захвачено Озерище. Огромные потери понесла армия Батория и при начавшейся 5 октября осаде Заволочья, островной крепости. Гарнизон ее сдался лишь 23 октября, лишившись в результате длительного обстрела почти всех оборонительных сооружений.
      Поход 1580 г., кончившийся, казалось бы, успешно для Батория, выявил всю сложность продолжения "московской войны". Потери в людях были непомерно велики. Захват только небольшой части пограничных крепостей России потребовал огромного напряжения сил и ресурсов всей Речи Посполитой. Широкие круги шляхты и магнатов были недовольны и тяготами столь опасной военной службы и налогами. На сейме 1581 г. депутация земских послов заявила королю, что "шляхта и в особенности ее крестьяне... до того изнурены поборами, что едва ли будут в состоянии перенести еще большие"16. Только под большим нажимом сейм подтвердил сбор налогов на войну, но сделал это в последний раз - королю предлагалось окончить ее предстоящим походом 1581 года. Баторий в который уже раз отверг мирные предложения Ивана IV, выдвинув явно неприемлемые претензии. Предварительным условием начала переговоров о мире он считал уступку Россией всей Ливонии. О дальнейших планах короля можно было лишь догадываться: речь шла о захваченных им крепостях и районах, а также Смоленске, Северщине, Пскове и Новгороде. Кроме того, он настаивал на уплате огромной суммы военных издержек в размере 400 тыс. злотых. Все это свидетельствовало о том, что Баторий не расстался еще окончательно с надеждой достигнуть желаемого военным путем. Безрезультатные переговоры тянулись до лета 1581 г., когда начался третий поход короля в глубь России. Наступал решающий момент заключительного этапа Ливонской войны. Но планам короля и на этот раз не суждено было сбыться - их перечеркнули героические защитники Пскова.
      2. Страж России
      Роль защитника русских земель была Пскову по плечу. Начиная с первой трети XIII в., со времени все нараставшей агрессии немецких феодалов в Восточной Европе, Псков оставался первым и важнейшим звеном обороны не только новгородских, но всех северо-восточных русских земель и княжеств. Много раз захлебывались под его стенами походы немецких рыцарей. Еще в XI в. этот город стал мощной крепостью. За пять столетий, прошедших с того времени, значительно вырос экономический потенциал города, увеличилось его население, стали иными военная техника и методы ведения войн. Сообразно этим изменениям совершенствовались оборонительные укрепления, трудом и средствами псковских жителей перестраивались старые и воздвигались новые сооружения.
      К 1581 г. Псков являлся первоклассной по тем временам крепостью. Система его каменных укреплений состояла из трех поясов. Внутренний замок, Кром, находился на обрывистом мысу при слиянии рек Псковы и Великой. Его наиболее уязвимая южная сторона защищалась особо мощными каменными стенами, получившими название Персей, или Першей. Следующий пояс каменных (с 70-х годов XIV в.) стен окружал так называемый Средний город. Наконец, во второй половине XV в. возникает третья линия стен, первоначально деревянных, а затем каменных, охватившая как основную территорию посада между Великой и Псковой, так и Запсковье и получившая название Окольного города. В конце XV - первой трети XVI в. воздвигаются мощные башни на наиболее опасных участках (в Запсковье - Варлаамовская, в северо-западном углу крепости - Гремячья, крайняя к р. Пскове; в стенах Окольного города - Покровская, крайняя юго-западная у р. Великой, Свинусская, или Свиноборская, соседняя с Покровской, Великая и т. д.). Река Пскова перекрывается решетками. Для борьбы с подкопами крепость снабжается так называемыми "слухами" - контрминными подземными сводчатыми галереями, выведенными за линию стен. Важнейшие воротные башни дополнительно укрепляются мощными захабами - оборонительными сооружениями у стен и небольшими башнями различной конфигурации, затруднявшими доступ к воротам. Стены общей протяженностью в 9 км имели высоту в 8 - 9 м, а на некоторых участках и выше, и отличались толщиной (от 4,5 до 5 с лишним метров), что отчасти объяснялось качеством строительного материала: оборонительные сооружения Пскова делались из местного, рыхлого и непрочного плиточного известняка. О мощности башен можно судить по размерам пятиярусной Покровской башни. Ее общая высота составляла чуть более 40 м, толщина стен внизу достигала 6 м, в окружности она имела около 90 м, основание и нижний этаж башни были вырублены прямо в скале. Остальные башни Пскова, а всего их насчитывалось 39, хотя и не были столь грандиозными, производили на современников весьма внушительное впечатление. Стены Окольного города опоясывались широким и глубоким рвом. Кроме того, доступ к городу с севера и юга затруднялся болотистой местностью.
      По мнению англичанина Д. Флетчера, во всем Русском государстве есть четыре крепости, которые "построены весьма хорошо и могут выдержать всякую осаду, так что их почитают даже неприступными". Среди них на втором после Смоленска месте указан Псков17. Поляк Я. Пиотровский, участник псковского похода Батория, писал в своем дневнике: "Мы уже в миле от Пскова... Любуемся Псковом. Господи, какой большой город! Точно Париж!"18. Оборонительный потенциал Пскова не исчерпывался его собственными укреплениями. В XVI в. псковские земли и подступы к Пскову прикрывались несколькими каменными крепостями. На западе это были Псково-Печерский монастырь и Изборск; на юге - Остров, расположенный на острове посреди р. Великой; на севере - Гдов.
      Избирая целью своего похода Псков, Баторий руководствовался несколькими соображениями. Во-первых, завоевание этого города практически почти полностью отрезало от России ее гарнизоны в ливонских крепостях. Во-вторых, интервентам открывались возможности дальнейших действий в глубине России как против Новгорода, обветшавшие укрепления которого не представляли серьезной преграды, так и против областей, примыкавших к смоленско-московской дороге. В-третьих, захват Пскова сулил богатую военную добычу, так как город был транзитным пунктом снабжения крепостей в Ливонии и переброски товаров с запада, прибывавших через Нарву. Наконец, Псков - один из крупнейших торговых центров Русского государства - манил короля, финансовые дела которого обстояли совсем не блестяще, как богатая добыча. По данным Д. Флетчера, в конце 80-х годов XVI в. Псков платил одних торговых пошлин 12 тыс, рублей19.
      Направление нового удара королевских войск стало ясным еще в конце 1580 года. Во главе псковского гарнизона Иван IV поставил искусных и храбрых воевод. Фактически первым воеводой был князь Иван Петрович Шуйский, который, по словам р. Гейденштейна, "пользовался у царя большим уважением по своему уму". Номинально же возглавлял оборону его двоюродный брат - князь В. Ф. Скопин-Шуйский. В крепости непрерывно велись работы по ремонту оборонительных сооружений, сюда свозились боеприпасы и продовольствие, стягивались стрелецкие приказы и артиллерия. Незадолго до начала военных действий Иван IV вызвал в Москву И. П. Шуйского, на которого возложил личную ответственность за исход обороны. По словам автора "Повести о прихожении Стефана Батория на град Псков", царь заявил воеводе: "На тебе... на едином подобает всее тое службе спытати и поиску, неже на иных товарыщов твоих и воеводах", - и заставил поклясться Шуйского в Успенском соборе, что ему "седети во осаде крепко... и битися... за Псков град и без всякого порока с литвою, даже до смерти". По приказу царя, после возвращения И. П. Шуйского в крепость, к новому крестному целованию ("битися с литвою до смерти безо всякие хитрости") были приведены все воинские люди и жители Пскова20. Значительные силы русских войск были сконцентрированы в ближайших от Пскова крепостях, имея задачей нарушать коммуникации противника и истреблять его отдельные отряды. Летом 1581 г. подготовка к отражению армии Батория шла в Пскове и всей его округе полным ходом.
      В конце июня русские войска начали роенные действия, совершив набег на оршанские, шкловские и могилевские земли. Известие об этом сильно встревожило Батория, армия которого только еще собиралась в поход. Но вполне оправданный отвлекающий маневр русской армии не был доведен до конца, так что на дальнейшем ходе кампании этот эпизод фактически не отразился. В начале августа в Заволочье сосредоточилась вся армия Батория. Она насчитывала не менее 50 тыс. человек, а по данным "Повести", видимо, преувеличенным, - даже 100 тысяч. Ей противостоял гарнизон, состоявший из 2 500 стрельцов, 500 казаков и 1 000 конных дворян. Кроме того, поляки считали, что в крепости находится 12 тыс. жителей, способных к ношению оружия и защите города21. На защиту родной земли поднялось все население Псковщины.
      Непосредственно движение к Пскову из Воронеча началось 13 августа, а под следующим числом Пиотровский делает весьма знаменательную запись: "Русские схватили 2 пахолков (слуг. - В. Н.)... Здесь не очень безопасно ездить; даже между русскими, присягавшими нам, попадаются многие, которые стараются мстить за разорение, как могут". 16 августа он радуется тому, что войска вступили в "веселую и плодородную страну", но "что пользы от этого? Везде пусто, мало жителей, между тем повсюду деревни"22. С жителями Псковской земли солдаты Батория встретились как с ее защитниками на стенах крепостей, в лесах и на дорогах, где уничтожались отряды захватчиков.
      17 августа корпус Я. Замойского, назначенного Баторием великим гетманом, осадил Остров. Против ожидания крепость пала довольно быстро: усиленная бомбардировка сильно разрушила ее стены, так что дальнейшее сопротивление гарнизона в 300 человек стало невозможным. Пока основные силы Батория в течение четырех дней штурмовали Остров, передовые их отряды 18 августа появились под Псковом. В этот день были сожжены последние дома посада на Завеличье. На стенах и башнях города расставлялась артиллерия. Воеводы распределили между собой участки обороны Окольного города. 20 августа под Псков прибыл авангардный отряд армии Батория, а 24 - 26 августа основные ее силы во главе с королем уже оказались под стенами города. 27 августа Баторий направил осажденным грамоту с предложением о сдаче. Грамота была оставлена без ответа23. Началась пятимесячная (если считать до 17 января 1582 г., когда в Пскове стало известно о подписании Ям-Запольского перемирия) героическая оборона Пскова.
      3. Осада
      Уже первые действия королевских войск сопровождались крупными их потерями. Обход крепости отрядами армии Батория происходил под яростным огнем артиллерии, который "многие полки возмути и многих людей у них нарядом прибив". Оказалась неудачной попытка короля поставить свой лагерь на новгородской дороге у р. Псковы: ночью русские пушкари обстреляли уже подготовленное место из "большово наряду", отчего, по сведениям польских пленных, "многих панов добрых туто побили"24. Пришлось перенести лагерь к югу и подальше от крепости. 1 сентября началось рытье противником траншей и окопов, направленных к Покровской, Свиноборской башням и Великим воротам, а на следующий день - установка двойных туров. 4 сентября королевская пехота приступила к установке батарей и закончила работы за два дня. Две батареи находились на правом берегу Великой и были направлены против Свиноборской и Покровской башен; третья, державшая под огнем ту же Покровскую башню, располагалась напротив нее, в Завеличье.
      Свои осадные маневры армия Батория вынуждена была вести днем и ночью под непрерывным обстрелом русской артиллерии. Пиотровский с удивлением отмечал силу огня из города и большие размеры ядер. В его дневнике ощущается постепенное нарастание пессимистических ноток. Под 2 сентября он записал: "Нужно усердно молить бога, чтобы он нам помог, потому что без его милости и помощи нам не получить здесь хорошей добычи. Не так крепки стены, как твердость и способность обороняться, большая осторожность и немалый достаток орудий, пороху, пуль...". Через день Пиотровский отмечал: "Слышен между прочим постоянный стук топоров; надо полагать не к добру для нас! Признаться велика будет милость божия, если сделаем себе что-нибудь на радость: не поможет он, так нам не по силам взять такой город"25. Он был по-своему прав: защитники Пскова на направлении предполагаемого удара армии Батория воздвигали дополнительные укрепления. 7 сентября начался двухдневный интенсивный обстрел крепости. В огромных клубах пыли скрылись обстреливаемые участки. Известняк не выдержал. Значительная часть стен, Покровская и Свиноборская башни были сильно разрушены, и защитникам гарнизона пришлось убрать оттуда пушки. Несколько проломов открыли доступ в город. Еще перед полднем 8 сентября отборные части немецких и венгерских наемников и добровольцев из польской шляхетской конницы (в спешенном строю) стали готовиться к приступу. После полудня под прикрытием сильного огня штурмовые отряды ринулись к крепости.
      Первыми ворвались в Покровскую башню венгерские и немецкие наемники, а четверть часа спустя польские роты заняли Свиноборскую башню. На них появились королевские стяги. Заняв проломы в стене и башнях, часть штурмующих устремилась на стены, а другая намеревалась ворваться в город. Но не тут-то было. По призывному звону осадного колокола у церкви Василия на Горке на защиту города встало все его население. И хотя путь в Псков уже не прикрывался никакими сооружениями, ибо было заложено только основание деревянной стены, внизу обвала с городских стен захватчиков встретила живая преграда защитников Пскова. На отряды Батория обрушился град пуль и камней с соседних участков стен и башен. Попытка огнем расчистить путь в город была безуспешной: на место каждого убитого или тяжело раненного вставало двое новых русских воинов, а легко раненные поля битвы вообще не покидали. Ожесточенный бой продолжался уже несколько часов, когда русским пушкарям метким выстрелом удалось обрушить крышу и верхний ярус Свиноборской башни на головы польских шляхтичей. Одновременно псковские ратники подожгли ее порохом снизу, вынудив к поспешному отступлению "высокогорделивых... приближных дворян, яже у короля выпрошалися напред во Псков выйти и короля срести и государевых бояр и воевод связаны пред короля привести". Большинство из этого отряда встретило там свою смерть. Телами их были забиты башня, пролом и ров. Правда, положение крепости оставалось критическим: наемники-пехотинцы упорно держались в Покровской башне, нанося защитникам Пскова огромные потери. В этот момент на помощь русским ратникам пришли женщины, "оставивши немощи женские и в мужескую оболокшеся крепость". Одни из них, "младыя и сверстныя, крепкие телесы", с оружием в руках приняли участие в бою. Другие, "старые... и немощныя плотию", подносили боеприпасы, камни, воду для утомленных воинов. Наконец, поджогом нижних ярусов башни и яростной контратакой защитники крепости выбили последние штурмовые отряды, "паки очисти... псковская стена от скверных литовских ног".
      Наступил вечер. Настроения в Пскове и в лагере Батория были диаметрально противоположными. В городе, несмотря на большие потери, царила радость победы, а в королевском стане до полуночи тянулась мимо Батория процессия: выносили с поля боя раненых и тела убитых. По польским источникам, погибло более 500 человек (цифра, видимо, сильно занижена, так как в королевском лагере запретили говорить об этом; по данным "Повести", было убито около 5 тыс.), число же раненых было в несколько раз большим. Их было так много, что, по словам Пиотровского, "у нас и фельдшеров столько нет, чтобы ходить за ними". В течение нескольких недель умирали тяжело раненные при первом штурме26.
      Однако более всего тревожила Батория нехватка пороха. Почти все его запасы были израсходованы 7 и 8 сентября. Немалые надежды возлагались на подвоз пороха, за которым послали в Ригу, и на подкопы. Через три дня начались подрывные работы. Все помыслы постепенно деморализовавшейся королевской армии были связаны с ними. Тем большее разочарование ожидало ее: 17 сентября из перехваченных грамот из Пскова стало ясно, что русские воеводы через пленных осведомлены о ведущихся подкопах. Но особенно ценные данные о направлении и числе подкопов сообщил бывший полоцкий стрелец Игнат, бежавший в город из королевского лагеря. В ночь на 24 сентября были взорваны подкопы, начинавшиеся от окопов венгерских наемников. 27 сентября защитники крепости уничтожили еще один подкоп. Остальные (их, по свидетельству "Повести", было девять) или завалились, или уперлись в скальный грунт27.
      Настроение в стане Батория с каждым днем становилось все тревожнее. Почувствовав силу защитников Пскова и прочность его укреплений, польский наблюдатель резонно замечает, что далее пролом и захват Окольного города мало что решат, ибо "в городе еще две отдельные крепости, защищенные стенами и башнями, на которых довольно орудий: их нам также придется проламывать и брать". Эта перспектива рождает у него поразительное сравнение: "Мне кажется, что мы с мотыгой пускаемся на солнце"28. С середины сентября королевские войска все сильнее начинают ощущать удары партизан и русских полевых отрядов. 18 сентября под Порховом было разбито несколько обозов. Через четыре дня стало известно о гибели в разных местах королевских наемников, в том числе 300 казаков и 100 чел. из отряда князя Пронского. К концу месяца в лагере Батория не хватало "ни сена, ни овса, ни другого продовольствия". С большой опасностью отряды фуражиров доставали продукты за 10 миль от стоянки, а через 20 дней расстояние увеличилось до 15 миль29. Среди пехотинцев, особенно сильно страдавших от голода и непогоды, поднялся сильный ропот. Литовская знать открыто заявляла о скором отъезде с театра военных действий. Когда же 4 октября ударили первые морозы ("вдруг пошел снег с вьюгой и настал страшный холод"), дело в лагере дошло до драк за одежду, дрова, жилища. Ко всему прочему 7 октября в Псков с небольшими потерями прорвался отряд стрельцов в несколько сот человек. Баторий приказал усилить осадные заслоны с северной стороны крепости и сторожевые караулы вокруг нее, В королевской армии началось дезертирство. Пользуясь этим, русский гарнизон усилил вылазки, в ходе которых наносил врагу ощутимые потери.
      19 октября у Батория состоялся тайный военный совет. Безрадостные перспективы были очевидны для всех. По словам Пиотровского, "конница и пехота мрет в окопах от холоду и голоду", пороха почти нет. Одни предлагали авантюрный план всеобщего штурма города. Другие предпочитали совсем снять осаду, расположив войско на зимних квартирах в других городах. Многие же литовские паны заявили, что "далее оставаться не могут". Но немедленный отказ от продолжения кампании фактически оставлял в руках Русского государства ливонские крепости. А потому в конце октября - начале ноября Баторием была предпринята новая попытка взять крепость, на этот раз со стороны реки Великой, где стены были более слабо укреплены.
      28 октября начался обстрел, разрушивший часть каменной стены, за которой, однако, оказались деревянные рубленые стены, укрепленные землей. Венгерские наемники, углубившись в пролом, стали расширять его кирками и ломами. Но защитники Пскова сумели отразить этот натиск. С боевых площадок спускались на канатах шесты с железными крючками, с помощью которых вражеские пехотинцы выдергивались наверх. Интенсивный огонь из крепости нанес большие потери осаждавшим, засевшим в траншеях. После пятидневного обстрела королевские войска пошли на штурм (по дневнику Пиотровского - 3 ноября, по "Повести" - 2 ноября). Он окончился плачевно. Под стенами и на льду Великой остались сотни трупов. В ночь на 7 ноября пехота Батория была выведена из траншей и окопов к лагерю. Пришлось еще раз отказаться от активной осады30. Но полностью прекратить военные действия Баторий не хотел. Это грозило провалом не только его широких планов в отношении России, но и минимальной программы войны - овладения Ливонией. Морально-политический резонанс от такого исхода событий явно не устраивал Батория; это, по мнению короля, отразилось бы неблагоприятно не только на армии, но и на отношении господствующего класса к королю. А потому, по словам автора "Повести", "еще королю под градом Псковом стоящу и всячески о своем бездельном приходу размышляюще, како и коими образы покрыти студ и срамоту лица своего и како дщую и высокогордую похвалу мало некако изправити"31.
      Однако и пассивное стояние возле города не принесло покоя воинству Батория. Псковские ратники резко активизировали свои действия. В ноябре - декабре они совершили немало крупных вылазок, сильно истощив караульные конные роты противника. Последняя вылазка (а всего их было, по данным "Повести", 46) произошла 4 января, когда "многих добре славных, именитых, яко более восьмидесяти панов убиша, тако же и языков нарочитых в город ухватиша". Пушкари с наиболее высоких сооружений крепости постоянно вели прицельный огонь по вражеским позициям. Пиотровский то удивляется количеству пороха и ядер у осажденных, то поражается меткости их стрельбы, наносившей потери королевской армии. Тон его дневника в октябре - декабре безысходен. Главный лейтмотив записей - постоянные жалобы. Погода ужасна: то сильные оттепели, от которых раскисают дороги и прекращается подвоз припасов, то страшные морозы. 28 октября он пишет: "О боже, вот страшный холод! Какой-то жестокий мороз с ветром; мне в Польше никогда не случалось переносить такого". Через месяц его вновь пугают холода: "А как настанут Никольские морозы, да навалятся громады снегу, узнает наш жолнер русскую войну"32. К тому же в лагере не хватало продовольствия, фуража, одежды, не было денег для уплаты жалованья наемникам. В середине ноября за продуктами посылали за 20 миль, а уже через пять дней автор дневника отмечает, что "за 30 миль вокруг Пскова нельзя достать провианту". Но если бы дело заключалось только в расстоянии! Фуражиры, отряды слуг магнатов, посланные за продовольствием, гибли от рук партизан и русской армии. Уже с конца сентября эти экспедиции стали столь опасными, что "когда... отъезжают (за провиантом. - В. Н.) - прощаемся с ними, точно видимся в последний раз"; "когда оттуда воротятся кони и слуги, то радость такая, как будто кто подарил". В октябре - ноябре королевских фуражиров уничтожали под Изборском, Гдовом, Порховом, Островом. Даже крупным отрядам, обеспечивавшим сбор продовольствия, требовалась помощь33. С южных и западных дорог исчезали королевские курьеры и обозы купцов. Добыча, награбленная в русских городах, монастырях и селах, ускользала из рук захватчиков.
      Но больше всего страшил Пиотровского - а его опасения отражали в определенной степени умонастроение руководителей войны - подход крупных сил русских войск. 16 октября он передает сведения, полученные от пленных, о скором прибытии под Гдов армии во главе с сыном царя Иваном. 19 ноября им вновь овладевают мрачные предчувствия: "Все пленные, попавшие в наши руки, в один голос говорят, что великий князь (Иван IV. - В. Н .) собирает войска и что назначил всем прибыть в одно место в течение 18 дней... Я уверен, если через 3 или 4 недели его свежие войска нападут на лагерь, то много могут потешиться". Еще через полмесяца, приводя слухи о концентрации русской армии под Новгородом, Пиотровский со страхом рассуждает о ее возможных действиях как при продолжении осады, так и при отходе королевских войск от Пскова. Перспективы удручающи, и нередко записи дневника похожи на крик отчаяния: "Один бог знает, что будет далее; отовсюду на нас беды: голод, болезни, падеж лошадей...". Через неделю (в конце декабря): "Мы заживо погребаем себя в этом лагере; быть ли нам в чистилище? Положение наше весьма бедственное... Морозы ужасные, неслыханные, голод, недостаток в деньгах, лошади падают, прислуга болеет и умирает; на 100 лошадей в роте 60 больных". Если еще в начале осады Пиотровский высказывал здравую мысль, что войну легко начать, но трудно кончить, то теперь он уже вопиет: "А, боже упаси, думается не раз, чтобы это не было только начало войны, а конец"34. Все его помыслы и надежды прикованы теперь к одному человеку - иезуиту Антонию Поссевино, выступившему по поручению папы дипломатическим посредником в переговорах между Баторием и Иваном IV. Но и прибытие Поссевино и начавшиеся в середине декабря переговоры не привели к существенным переменам.
      4. Трудный финал
      Баторию была необходима хоть небольшая победа, которая подняла бы дух его войск. Объект выбирался как будто с полной гарантией на успех. Крупный отряд, состоявший из немецких наемников, польской шляхетской кавалерии и дружин немецких аристократов, прибывших к Баторию добровольцами, осадил Псково-Печерский монастырь, где находился небольшой стрелецкий гарнизон, долго досаждавший королю своими действиями на коммуникациях его армии. Много пленных из ее состава попало за стены монастыря. Там же оказались и купцы, направлявшиеся с товарами, провиантом, деньгами и драгоценностями в польский лагерь под Псковом или возвращавшиеся оттуда. Осада началась в конце октября, а 5 ноября монастырь был подвергнут сильному артиллерийскому обстрелу. Это известие Пиотровский сопровождает замечанием о "большой добыче", которая ожидает захватчиков в монастыре, и желает "немцам там позабавиться". Но забавы не получилось. Штурм 7 ноября после того, как был пробит широкий пролом в укреплениях, закончился полным провалом: "Русские приняли их (немцев. - В. Н.) храбро и отбили с большим уроном". В плен попал племянник курляндского герцога. На помощь Баторий отправил 8 и 9 ноября венгерскую наемную пехоту и новые орудия, но и это не принесло желаемого результата. По словам Пиотровского, "Борнемисса с венграми и Фаренсбек с немцами не могут никак совладать с Печерским монастырем: было два штурма и оба несчастны. Пробьют пролом в стене, пойдут на приступ, а там дальше и ни с места...". И, как при попытках штурма Пскова, надежда сменяется неверием в успех: "Венгерцы с Борнемиссой и немцы с Фаренсбеком не в состоянии справиться с Печерским монастырем. Печерцы удивительно стойко держатся"35. Они действительно стойко держались: захватчики так и не сумели победить мужество и крепость русских ратников.
      Ко всему прочему резко обострилась обстановка в Речи Посполитой. Налоги вотированные сеймом 1581 г., доставлялись медленно и в ничтожных размерах. По всей Польше поднялось широкое недовольство войной. 1 декабря Баторий был вынужден бесславно отправиться восвояси из-под Пскова, оставив во главе армии Замойского. Автор дневника с немалой печалью отметил это событие: "Король сегодня уезжает.., оставляя нас, бедных сирот, в этой Индии. Литовцы бегут без оглядки"36. "Насилу король сам-третей убежал, - говорилось в русской народной песне, - бегучи он... заклинается: "Не дай, боже, мне во Руси бывать, ни детям моим, ни внучатам, и ни внучатам, и ни правнучатам". Но страстные мечты Пиотровского все же сбылись: перемирие было подписано.
      Переговоры делегаций начались 15 декабря в небольшой деревеньке - Яме-Запольском. Ни о каких территориальных приобретениях в России польской стороне не приходилось теперь и думать. Но и Ивану IV пришлось отказаться от всех завоеваний в Ливонии. Единственное выдвинутое им условие заключалось в том, чтобы в тексте договора ничего не говорилось о Нарве, захваченной к тому времени шведами. Это сохраняло для Русского государства возможность продолжения борьбы за Нарву. Помимо истощения ресурсов воюющих сторон и тяжелого их внутреннего положения, обе они стремились к прекращению войны и из-за шведских приобретений в Ливонии. Пока армия Батория безрезультатно топталась под стенами Пскова, шведские отряды захватили несколько важных крепостей в Северной Ливонии. Каждый из противников мечтал остаться один на один с этим соперником: "Великий князь, как видно, острит зубы на шведа и, по-видимому, желал бы поскорее с нами помириться, чтобы начать с ним войну и отнять все его завоевания. Но нам бы хотелось как о Нарве, так и о других замках вести переговоры с паном свояком (шведским королем. - В. Н .), совершенно отстранив князя" (Ивана IV. - В. Н .)37. 15 января 1582 г. было подписано десятилетнее перемирие. 17 января ворота крепости открылись для русского гонца, сообщившего героическому гарнизону Пскова долгожданную весть о прекращении военных действий. А 4 февраля мужественные защитники, отразившие 31 приступ, наблюдали со стен бесславный отход вражеской армии...
      Ливонская война окончилась. Она не обеспечила России выхода в Балтийское море, столь необходимого для ее дальнейшего развития. Однако и Баторию пришлось вернуть все земли и города (за исключением Велижа), входившие в состав Русского государства к 1558 году. Героическая борьба и мужество стрельцов, казаков, пушкарей, посадских людей и крестьян сорвали экспансионистские замыслы иноземцев. Р. Гейденштейн поражался "невероятной твердости при защите и охранении крепостей", которую выказывал русский народ, и удивлялся тому, что "перебежчиков было весьма мало; много, напротив, нашлось и во время этой самой войны таких, которые предпочли верность к князю (Ивану IV. - В. Н.), даже с опасностью для себя, величайшим наградам"38. Воспитанное веками борьбы за национальную независимость чувство личной ответственности за судьбы страны поднимало народные массы на сопротивление врагам в наиболее трудные моменты ее истории. Мужеством немерным, беззаветной стойкостью русский народ в тяжелой войне отстоял целостность родной земли.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Я. Я. Зутис. К вопросу о ливонской политике Ивана IV. "Известия" АН СССР. Серия истории и философии. Т. IX, N 2, 1952, стр. 137 - 141.
      2. См. подробнее: В. Д. Назаров. В Диком поле. "Вопросы истории", 1970, N 2.
      3. "Очерки истории СССР. Период феодализма. Конец XV в. - начало XVII в.". М. 1955, стр. 463.
      5. В. Новодворским. Борьба за Ливонию между Москвою и Речью Посполитой. 1570 - 1582 гг. СПБ. 1904, стр. 65 - 69.
      6. "Народные исторические песни". М.-Л. 1962, стр. 102.
      7. Текст этого документа любезно сообщен автору Б. Н. Флорей.
      8. Р. Гейденштейн. Записки о Московской войне (1578 - 1582). СПБ. 1889, стр. 60 - 61.
      9. Там же, стр. 61 - 69; В. Новодворский. Указ, соч., стр. 100 - 104.
      10. Р. Гейденштейн. Указ, соч., стр. 70.
      11. Там же, стр. 77 - 79; В. Новодворский. Указ, соч., стр. 108 - 111.
      12. В. Новодворский. Указ, соч., стр. 100.
      13. Р. Гейденштейн. Указ, соч., стр. 97.
      14. Там же, стр. 130 - 141; В. Новодворский. Указ, соч., стр. 170 - 180.
      15. Цит. по: В. Васильевский. Польская и немецкая печать о войне Батория с Иоанном Грозным. СПБ. 1889, стр. 58.
      16. Р. Гейденштейн. Указ, соч., стр. 168.
      17. Д. Флетчер. О государстве Русском. СПБ 1906, стр. 73.
      18. Пиотровский. Дневник последнего похода Стефана Батория на Россию. Псков. 1882, стр. 92.
      19. Д. Флетчер. Указ, соч., стр. 45.
      20. "Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков". М.-Л. 1952, стр.47 - 49. Эта повесть была написана очевидцем событий вскоре после окончания осады Пскова.
      21. В. Новодворским. Указ, соч., стр. 229: Пиотровский. Указ, соч., стр. 65.
      22. Пиотровский. Указ, соч., стр. 83, 85.
      23. В. Новодворский. Указ, соч., стр. 228 - 229; Пиотровский. Указ, соч., стр. 97.
      24. "Повесть о прихожеиии Стефана Батория на град Псков", стр. 60.
      25. Пиотровский. Указ, соч., стр. 107, 109.
      26. "Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков", стр. 65 - 77, 78; Пиотровский. Указ, соч., стр. 115 - 118; Р. Гейденштейн. Указ, соч., предисловие, стр. LXV - LXIX.
      27. "Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков", стр. 84 - 86; Пиотровский. Указ, соч., стр. 122, 123, 129, 134, 136.
      28. Пиотровский. Указ, соч., стр. 123.
      29. Там же, стр. 130, 133, 136.
      30. "Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков", стр. 87 - 90 Пиотровский. Указ, соч., стр. 206 - 208, 209, 216, 220 - 221.
      31. "Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков", стр. 90.
      32. Пиотровский. Указ, соч., стр. 207, 239.
      33. Там же, стр. 136, 165, 186, 233, 239, 248.
      34. Там же, стр. 144, 175, 233, 256, 248, 258.
      35. Там же, стр. 210, 211, 220, 223 - 224, 225, 232, 236, 241.
      36. Там же, стр. 242.
      37. Там же, стр. 256.
      38. Р. Гейденштейн. Указ, соч., стр. 26 - 27.
    • Мебде-и канун-и йеничери оджагы тарихи (История возникновения законов янычарского корпуса) - 1987
      Автор: foliant25
      Просмотреть файл Мебде-и канун-и йеничери оджагы тарихи (История возникновения законов янычарского корпуса) - 1987
      Название: Мебде-и канун-и йеничери оджагы тарихи (История возникновения законов янычарского корпуса)
      Год выпуска: 1987
      Автор: неизвестен
      Перевод с турецкого (османского):, издание текста, введение, комментарий и указатели И. Е. Петросян
      Издательство: Москва, Главная редакция восточной литературы
      Серия: Памятники письменности Востока, LXXIX
      ISBN: нет
      Формат: DjVu
      Размер: 20,5 Mb (DjVu)
      Качество: Отсканированные страницы, OCR 
      Количество страниц: 600 
      Язык: Русский + турецкий (османский)
      Тираж: 3 000 экз. 
      Публикация памятника турецкой истории — анонимного сочинения 1606 г., посвященного истории, организации и установлениям янычарского корпуса.
       В отличии от гуляющего в Сети неполного варианта (592 стр.) этот файл без пропущенных страниц (600 стр.).
      Автор foliant25 Добавлен 30.07.2018 Категория Передняя Азия
    • Мебде-и канун-и йеничери оджагы тарихи (История возникновения законов янычарского корпуса) - 1987
      Автор: foliant25
      Название: Мебде-и канун-и йеничери оджагы тарихи (История возникновения законов янычарского корпуса)
      Год выпуска: 1987
      Автор: неизвестен
      Перевод с турецкого (османского):, издание текста, введение, комментарий и указатели И. Е. Петросян
      Издательство: Москва, Главная редакция восточной литературы
      Серия: Памятники письменности Востока, LXXIX
      ISBN: нет
      Формат: DjVu
      Размер: 20,5 Mb (DjVu)
      Качество: Отсканированные страницы, OCR 
      Количество страниц: 600 
      Язык: Русский + турецкий (османский)
      Тираж: 3 000 экз. 
      Публикация памятника турецкой истории — анонимного сочинения 1606 г., посвященного истории, организации и установлениям янычарского корпуса.
       В отличии от гуляющего в Сети неполного варианта (592 стр.) этот файл без пропущенных страниц (600 стр.).
    • Ōta Gyūichi - The chronicle of Lord Nobunaga - 2011
      Автор: foliant25
      Самая первая биография Ода Нобунага "Синтō-кō ки" (1610), написанная очевидцем многих событий Ота Гюити, изданная в хорошем переводе на английском -- The chronicle of Lord Nobunaga. Является самым важным источником для исследования одного из самых известных деятелей во всей японской истории -- Ода Нобунага (1534-1582), первого из "Трёх героев". Два других -- Тоётоми Хидэёси (1537-1598) и Токугава Иэясу (1543-1616) часто появляются в этой хронике, играя выдающиеся, но, пока, явно подчинённые роли.

      Название: The chronicle of Lord Nobunaga
      Год выпуска: 2011
      Автор: Ōta Gyūichi / Ота Гюити (1527-1610?)
      Перевод с японского: J. S. A. Elisonas, J. P. Lamers
      Издательство: Leiden -- Boston, Brill 
      Серия: Brill's Japanese studies library, v. 36.
      ISBN: 0925-6512, ISBN 978 90 04 20162 0
      Формат: PDF
      Размер: 5,82 Mb (PDF)
      Качество: Отсканированные страницы, OCR, интерактивное оглавление 
      Количество страниц: 531 (15 чёрно-белых карт)  
      Язык: английский