39 сообщений в этой теме

Лев Николаевич Гумилев - одна из наиболее ярких, хотя и спорных фигур в истории отечественной исторической мысли. В глазах своих немногочисленных учеников и многочисленных поклонников Гумилев был величайшим ученым, основоположником новой науки, гением. Оценки большинства коллег-историков и этнографов были в лучшем случае сдержанными, а подчас и резко негативными.
 

446px-Lev_gumileov.jpg


Еще при жизни Гумилева его работы подвергли резкой критике востоковеды (К. Васильев, С. Кляшторный{1}). этнографы (Ю. В. Бромлей, В. И. Козлов{2}), историки (Б. А. Рыбаков, Я. С. Лурье{3}). Более того, Козлов, В. А. Шнирельман, Л. С. Клейн{4} указывали, что теория Гумилева опасна, безнравственна и политически вредна. На сайте просветительского журнала "Скепсис" существовал особый раздел под характерным названием: "Лжеученый Гумилев".

Уже само происхождение предопределило многое в его судьбе. Как известно, Лев Николаевич был сыном Анны Ахматовой и Николая Гумилева. Он увидел свет 18 сентября (1 октября по н.ст.) 1912 г. в родильном приюте императрицы Александры Федоровны на 18-й линии Васильевского острова. Через несколько дней ребенка перевезли в Царское Село и 7 октября (ст.ст.) крестили в Екатерининском соборе.


%D0%90%D1%85%D0%BC%D0%B0%D1%82%D0%BE%D0%
Лев Гумилёв с родителями — Н. С. Гумилёвым и А. А. Ахматовой.


Жена Дмитрия Гумилева, А. А. Гумилева-Фрейганг, утверждала, что ребенок с первого дня был "всецело предоставлен" бабушке, она eго "выходила, вырастила и воспитала"{5}. Вряд ли это было вполне так. Но постепенно, с молчаливого согласия родителей, воспитание Гумилева и в самом деле перешло в руки бабушки (А. И. Гумилевой, в девичестве - Львовой). Обратим внимание на воспоминания В. С. Срезневской, подруги Ахматовой с гимназических лет. Считается, что мемуары отредактированы самой Ахматовой, если не написаны под ее диктовку. В сущности, это версия Ахматовой: "Рождение сына очень связало Анну Ахматову. Она первое время сама кормила сына и прочно обосновалась в Царском". Но понемногу "Аня освобождалась от роли матери в том понимании, которое сопряжено с уходом и заботами о ребенке: там были бабушка и няня"{6}. Так было принято среди женщин их круга.

Николай Степанович тоже был доволен, что "его сын растет под крылом, где ему самому было так хорошо и тепло"{7}. Если отец бывал дома, он охотно играл с ребенком в войну, в индейцев, в путешественников. Только вот свободного времени у него было немного. Лев Николаевич в поздних интервью с сожалением утверждал, что своих родителей в детстве почти не видел.

В Царском Селе Гумилевы жили с сентября по май. На лето семья уезжала в родовое имение Львовых Слепнево, где сохранялись патриархальные традиции, которые Ахматова называла "китайской церемонией" или "XVIII веком"{8}.

Между тем, с начала первой мировой войны дворянская идиллия Слепнева постепенно разрушалась. Николай и Дмитрий Гумилевы ушли на фронт. Имение уже не давало прежнего дохода. Весной 1916 г. дом в Царском Селе пришлось продать. А вскоре после Февральской революции жить в Слепневе стало опасно. Крестьяне грозились сжечь барскую усадьбу{9}. Осенью 1917 г. Гумилевы навсегда покинули Слепнево и перебрались в соседний г. Бежецк.

В мае 1921 г. в Бежецк в последний раз приехал Николай Гумилев. О его гибели в августе 1921 г. Гумилевы, по свидетельству А. С. Сверчковой, тетки Льва Гумилева, узнали из газет{10}. Гумилев-младший на долгие годы получил клеймо "сын расстрелянного врага народа". "В школе положение было сложным, ибо началось гонение на людей с "происхождением", - вспоминал впоследствии Л. Н. Гумилев{11}.

Лева учился в трех школах Бежецка: 2-й советской, железнодорожной и 1-й советской. Особенно тяжело приходилось во 2-й советской: "Плохо было очень в школе, просто убивали меня"{12}. В старших классах стало легче. Здесь одноклассники могли оценить его редкие способности, начитанность, прекрасную память и литературный талант. Для школьной газеты "Прогресс" Гумилев писал фантастические и приключенческие рассказы и даже получил денежную премию школьного ученического совета. Кроме того, Лева был прилежным читателем бежецкой библиотеки, где к тому же выступал с докладами о современной русской литературе и руководил литературной секцией в Клубе друзей книги.

Жили Гумилевы в Бежецке на скромную (62 рубля) зарплату "тети Шуры", А. С. Сверчковой, которая работала учителем в железнодорожной школе. Правда, каждый месяц присылала 25 рублей Ахматова из своей пенсии. Но пенсию иногда задерживали. За все 1920-е годы Ахматова лишь дважды приезжала в Бежецк, на Рождество 1921 г. и летом 1925-го. Последний визит продолжался два или три дня.

Кроме А. И. Гумилевой и А. С. Сверчковой в воспитании Левы принял участие П. Н. Лукницкий - поэт, писатель, путешественник, будущий биограф Ахматовой и семьи Гумилевых. В конце шестидесятых Гумилев был уверен, что Лукницкий служил в "органах" и вел слежку за Ахматовой. Но в 1920-х Лукницкий стал другом, помощником, наставником Левы.

В школе у Гумилева появился еще один наставник, преподаватель литературы и обществоведения А. М. Переслегин. "Александр Михайлович был европейски образованным человеком. Им мог бы гордиться любой университет", - вспоминал Гумилев. С Левой учитель занимался и вне уроков. Подобно древним перипатетикам, Переслегин и молодой Гумилев беседовали о философии и литературе во время прогулок. Александр Михайлович читал лекции своему ученику. По словам Гумилева, лекций Переслегина ему хватило "не только на сдачу экзаменов по философии в университете и в аспирантуре, но и на всю оставшуюся жизнь"{13}.

Это признание многое говорит о дальнейшей философской подготовке Гумилева и отчасти позволяет ответить на вопрос о возможном влиянии философии на будущую теорию этногенеза. К. Г. Фрумкин пытался найти истоки гумилевской идеи пассионарности в философии жизни Анри Бергсона, в сочинениях Жоржа Батая и Макса Вебера{14}. Между тем в сочинениях Гумилева вообще очень мало ссылок на работы философов XIX-XX веков. Батая и Бергсона Гумилев совсем не упоминал, никогда не ссылался на них. Не было их сочинений и в домашней библиотеке Гумилева. Имя Вебера даже на страницах "Этногенеза и биосферы" упомянуто лишь однажды, да и то Гумилев, скорее всего, знал Вебера лишь в пересказе Вернера Зомбарта. Известно, что в круг чтения Гумилева входили "Закат Европы" Освальда Шпенглера и "Так говорил Заратустра" Фридриха Ницше. Последнюю книгу даже изъяли у него во время ареста в октябре 1935 года. Большое влияние на Гумилева оказал экзистенциализм Карла Ясперса, заочной полемике с которым посвящена целая глава в "Этногенезе и биосфере Земли". Из русских философов Гумилев выше других ценил К. Н. Леонтьева, зато, кажется, или вовсе не был знаком с философией всеединства и русской религиозной философией конца XIX - начала XX в., или ею совершенно не интересовался. Кроме того, жизнь Гумилева складывалась таким образом, что он годами был изолирован и от научных библиотек, и от университетского преподавания. Когда же, наконец, появлялась возможность вернуться к учебе, то он посвящал все время и силы истории и востоковедению, но никак не философии. В декабре 1956 г. он жаловался своему пражскому корреспонденту П. Н. Савицкому, что "не успел выучить европейскую философию, так как отвлекся на восток"{15}. В целом, философия, по-видимому, мало интересовала Гумилева. Сын XX века, он верил не философам, а ученым: "Я люблю, когда мне не крутят мозги и не лгут в глаза, а когда пишут то, что я могу проверить"{16}.

Зато интерес к истории появился у Гумилева в детстве, очевидно, даже без чьего-либо влияния. Любовь к ней заметна уже в самых ранних стихотворениях Льва Гумилева. История - это воздух, которым он дышит. Это способ мировосприятия. Даже в детских стихах о речке Мологе у Гумилева появляются хазары, татары, монголы, древние финны. Гумилев писал о битве при Йорке и битве при Гастингсе, а еще раньше, в 1924 г., одиннадцатилетний Лева пытался написать "нечто вроде драмы в стихах из рыцарских времен в Бретани"{17}. В это время одноклассники Левы не то что средневековой Бретанью, но и современной Британией вряд ли интересовались. Им просто неоткуда было узнать о Харальде саксонском и Вильгельме Завоевателе, о Карле Мудром и Дюгеклене. Историю в школе не преподавали, ее заменяло обществоведение. Историю Гумилев изучал самостоятельно, по старым гимназическим учебникам.

В 1929 г. Гумилев окончил старший, 9-й класс бежецкой школы. Практичная Сверчкова советовала ему поступить в бежецкий педагогический техникум, но Ахматова об этом и слышать не хотела: только университет или педагогический институт.

В конце августа или начале сентября 1929 г. Гумилев покинул Бежецк, чтобы обосноваться в Ленинграде. Он поселился в Фонтанном доме, в квартире профессора Н. Н. Пунина, гражданского мужа Ахматовой. Бежецкого образования для учебы в ленинградском вузе было недостаточно, и Пунин устроил Гумилева в 67-ю единую трудовую школу, которую Гумилев окончил весной 1930 г. и собрался пойти в Педагогический институт им. А. И. Герцена. Однако у сына расстрелянного "контрреволюционера" даже не приняли документы.

Родные предвидели, что происхождение может ему помешать. А. И. Гумилева просила Ахматову "выправить метрику" Леве, чтобы вместо записи "сын дворянина" значилось "сын гражданина" или "сын студента"{18}. Сверчкова даже попыталась усыновить племянника и дать ему собственную фамилию. Но без успеха.

Уже в 1930 т. Гумилеву пришлось "зарабатывать рабочий стаж", без чего не было шансов получить высшее образование. Сначала дальний родственник помог ему получить место на машиностроительном заводе имени Я. М. Свердлова{19}, но там Гумилев не задержался; затем устроился разнорабочим в "Службу пути и тока" (трамвайное депо). В декабре 1930 г. он поступил на курсы коллекторов при Центральном научно-исследовательском Геологоразведочном институте (ЦНИРГИ), а в июне 1931-го отправился в свою первую экспедицию с Прибайкальской геологоразведкой, в горы Хамар-Дабана. Весной 1932 г. Гумилев, благодаря протекции П. Н. Лукницкого, ученого секретаря Таджикской комплексной экспедиции, отправился в Таджикистан, где провел 11 месяцев. Сначала лаборантом в гельминтологическом отряде, работавшем в Гиссарской долине, а затем нанялся в богатый Дангаринский совхоз "малярийным разведчиком": "Работа заключалась в том, что я находил болотца, где выводились комары, наносил их на план и затем отравлял воду "парижской зеленью". Количество комаров при этом несколько уменьшалось, но уцелевших вполне хватило, чтобы заразить малярией не только меня, но и все население района"{20}, - вспоминал Гумилев. Именно этой экспедиции Гумилев был обязан началом своей востоковедческой подготовки. В южном Таджикистане Гумилев выучил фарси, единственный из восточных языков, которым он владел довольно свободно.

В дальнейшем Гумилев старался, по мере возможности, отправляться в экспедиции (с 1934 г. главным образом археологические) каждое лето. Всего в его жизни был 21 экспедиционный сезон.

В июне 1934 г. сбылась мечта Гумилева: он поступил на только что восстановленный исторический факультет Ленинградского университета.

На первый взгляд, Лев был счастливее своих сокурсников. Он несколько лет готовился к занятиям историка, в его распоряжении была библиотека Н. Н. Пунина. Б. Д. Греков, С. Я. Лурье и Е. В. Тарле на экзаменах ставили ему "отлично", В. В. Струве "очень хорошо", И. Н. Винников просто "хорошо". В те времена оценки не завышали; чтобы получить хотя бы "удовлетворительно" студент должен был покорпеть над книгами в библиотеке. Гумилев, помимо университетской, уже со студенческих лет занимался в Библиотеке Академии наук. Друзья называли его лучшим студентом исторического факультета. Свою замечательную память он еще усовершенствовал собственным методом запоминания. Вот как он разъяснял свой метод: "Обычно учат историю, как сушеные грибы на ниточку нанизывают, одну дату, другую - запомнить невозможно. Историю надо учить, как будто перед тобою ковер. В это время в Англии происходило то-то, в Германии - то-то... Тогда ты не перепутаешь, потому что будешь не запоминать, а понимать"{21}. Теорию Гумилев проверял практикой. Лев вместе с несколькими студентами садился за один из последних столов, подальше от лектора, и начинал такую игру: один участник называет год, другие должны рассказать, что в этом году произошло в Чехии, Франции, Мексике, Китае и т.д.{22}

Несколько хуже обстояли дела с языками. На истфаке он сдавал экзамены по французскому и латыни. По латыни Гумилев дважды получил "отлично", хотя позднее, уже в пятидесятые годы, жаловался Савицкому, что лишь "чуть-чуть" знает латынь{23}. Впрочем, между его последним экзаменом по латыни и этим письмом - двадцать лет, аресты, четыре лагеря и война. По французскому он успел получить "очень хорошо" и "удовлетворительно". Французскому пыталась учить мать, но дело не пошло из-за "антипедагогического таланта" Ахматовой: "Ей не хватало терпения. И большую часть урока она просто сердилась за забытые сыном французские слова"{24}. Тогда Гумилев записался в кружок французского языка, а с нею продолжал практиковаться в разговорном французском и, в конце концов, овладел этим языком.

Немецкий и английский учил самостоятельно, и они давались труднее, а восточным языкам тогда учили не на историческом, а на филологическом факультете и на лингвистическом отделении ЛИФЛИ. Лингвистическим гением, вроде Владимира Шилейко или Агафангела Крымского, Гумилев не был, вообще же изучение языков требует долгих систематических занятий. Гумилев пытался учить восточные языки, но далеко не продвинулся. Его востоковедческой подготовке помешали аресты, тюрьмы, лагеря.

В октябре 1935 г. Гумилева арестовали. Это был уже его второй арест. Впервые его арестовали еще 10 декабря 1933 г., когда "пришли" за востоковедом В. А. Эберманом. Гумилев начал заниматься у Эбермана арабским и в день ареста на свою беду как раз оказался у него. Через несколько дней Гумилева отпустили. Но в октябре 1935 г. против него уже было заведено уголовное дело. Об его антисоветских разговорах донесли знакомые и однокурсники, кроме того, выслушав известное стихотворение О. Э. Мандельштама о "кремлевском горце", Гумилев, кажется, был единственным, который не осудил его, а напротив, сказал: "Здорово!"{25} Сам он также сочинял антисоветские стихи (не сохранившаяся поэма "Экбатана"), что и выяснилось на следствии. За две недели Гумилев и арестованный почти одновременно с ним Н. Н. Лунин признались в антисоветской деятельности, но вскоре были освобождены благодаря письму А. А. Ахматовой. Она сумела при посредничестве приближенного тогда к власти писателя Бориса Пильняка передать свое письмо в руки Поскребышеву, который, очевидно, передал письмо лично И. В. Сталину. Последний наложил резолюцию: "Т. Ягода. Освободить из-под ареста и Лунина, и Гумилева и сообщить об исполнении. И. Сталин"{26}.

Однако к университетским занятиям Гумилев сразу вернуться не смог. В декабре его отчислили из университета. Восстановиться удалось только в октябре 1936 года. Дальнейшую учебу уже в марте 1938 г. прервал новый арест.

Гумилева и еще двух молодых востоковедов, арабиста Т. А. Шумовского и египтолога Н. П. Ереховича, обвинили в антисоветской деятельности и приговорили к десяти годам заключения. Свой срок Гумилев начал отбывать в Прионежье, в одном из лагпунктов Белбалтлага, что потом послужило основой легенды о том, будто он работал на Беломорканале, к тому времени уже построенном.

В феврале 1939 г. Гумилева этапировали в Ленинград. Его дело пересмотрели, сократив срок заключения до пяти лет. В сентябре 1939 г. Гумилев оказался в Норильском лагере, где и отбыл остаток срока, а затем с марта 1943 г. по октябрь 1944 г. работал вольнонаемным геотехником в геологоразведочной экспедиции Норильского комбината. Рабочих рук не хватало, администрация комбината стремилась не отпускать работников. Избавиться от этого трудового рабства до окончания войны казалось почти невозможно. Призыв в армию был единственным шансом Гумилева.

Осенью 1944 г. Гумилев добровольцем ушел на фронт и воевал с января по май 1945 г. - сначала в 13-м отдельном гвардейском зенитном дивизионе, а затем в 1386-м зенитно-артиллерийском полку; принял участие в трех наступательных операциях: Висло-Одерской, Восточно-Померанской и Берлинской.

Вернувшись в университет в ноябре 1945 г., Гумилев оставшиеся экзамены сдал экстерном и защитил диплом. В целом, из положенных пяти лет он фактически учился в университете лишь 2,5 года: 1-й курс, 3-й курс и один семестр 4-го курса.

Еще на 1-м и 2-м курсах определились научные интересы Гумилева - древняя и средневековая история кочевников Центральной Азии. Зимой 1935 - 1936 гг., отчисленный из университета, он начал работу над своей первой научной статьей - о системе престолонаследия в Тюркском каганате VI века. Однако в университетские годы у него, видимо, не было официального научного руководителя. Своими учителями Гумилев называл академика В. В. Струве, который приглашал его, еще студентом, к себе домой и читал ему и его товарищам лекции по истории древнего Востока; а также А. Ю. Якубовского и Н. В. Кюнера. Летом 1935 г. на археологической практике состоялось знакомство с еще одним учителем и будущим покровителем, известным археологом М. И. Артамоновым. Именно благодаря многолетнему сотрудничеству с Артамоновым Гумилев начал интересоваться историей Хазарского каганата.

Однако ни Кюнер, ни Якубовский, ни Артамонов не занимались историей древних тюрок. В те годы Гумилеву рекомендовали обратиться к молодому, но уже известному археологу и востоковеду А. Н. Бернштаму, который защитил диссертацию как раз по истории орхонских тюрок. Но их знакомство окончилось большой ссорой. В 1946 г. Бернштам высоко оценил дипломную работу Гумилева, и все же к примирению это не привело. Гумилев считал его своим врагом вплоть до смерти Бернштама в декабре 1956 года.

Весной 1946 г. Гумилев окончил университет и поступил в аспирантуру Института востоковедения АН СССР. Однако в декабре 1947 г. он был из аспирантуры отчислен. Биографы Гумилева объясняют отчисление просто: так институт отреагировал на ждановское постановление о журналах "Звезда" и "Ленинград". Но между ждановским постановлением и отчислением Гумилева прошли год и четыре месяца; медленно же доходила воля партии и правительства до академического института.

Официально аспиранта отчислили "как не соответствующего по своей филологической подготовке избранной специальности". Эту формулировку вряд ли стоит игнорировать. Тема его кандидатской диссертации - политическая история Тюркского каганата - предполагала не только умение читать древнетюркские рунические надписи, но и владение китайским языком.

А какие языки знал Лев Гумилев? В личном листке, заполненном в октябре 1956 г. для отдела кадров Государственного Эрмитажа, он упомянул шесть: французский, английский, немецкий, таджикский, персидский, татарский{27}.

В письме евразийцу Савицкому от 17/18 марта 1963 г. Гумилев даже не упоминал о татарском языке и оценивал свою филологическую подготовку очень строго: "Я выучил два языка: персидский и древнетюркский, и считаю, что время и силы, потраченные на это, пропали". "Из восточных языков знаю персидский, тюркский"{28}, - сказал Гумилев корреспонденту газеты "Ленинградский рабочий" в марте 1988 года.

Свободно владея только новоперсидским (персо-таджикским) и французским, он был в глазах ученых-полиглотов старой школы неполноценным востоковедом.

Кроме того, Гумилев поссорился и со своим официальным научным руководителем, академиком С. А. Козиным. Свидетельство этой ссоры сохранилось только в одном документе - ходатайстве Артамонова, направленном в Прокуратуру СССР через несколько лет после нового ареста Гумилева. "Встречая подозрительное к себе отношение, - писал Артамонов, - Л. Н. Гумилев нередко реагировал на него по-ребячески, показывая себя хуже, чем есть. Отличаясь острым умом и злым языком, он преследовал своих врагов насмешками, которые вызывали к нему ненависть. Обладая прекрасной памятью и обширными знаниями, Л. Н. Гумилев нередко критиковал, и притом очень остро, "маститых" ученых, что также не способствовало спокойствию его существования... Особенно острыми были столкновения Л. Н. Гумилева с его официальным руководителем акад. Козиным и с проф. Бернштамом, которых он неоднократно уличал в грубых фактических ошибках"{29}.

В январе 1948 г. Гумилев устроился в библиотеку психиатрической больницы им. И. М. Балинского, а диссертацию решил защитить на историческом факультете Ленинградского университета. Ректор ЛГУ А. А. Вознесенский, выслушав Гумилева, принял решение: "Работу в университете я вам предложить не смогу... А вот диссертацию, прошу, передайте на Совет, историкам. И смело защищайтесь. В добрый час, молодой человек!"{30} Однако решение Вознесенского, по всей видимости, не могло быть окончательным. Р. Ш. Ганелин, ссылаясь на разговор с Н. Г. Сладкевичем, который был ученым секретарем на защите Гумилева, утверждает: разрешение на защиту дал лично Молотов{31}.

28 декабря 1948 г. состоялась защита, которую Гумилев превратил в своеобразный спектакль. Сама личность сына Ахматовой и Николая Гумилева вызывала интерес. К тому же диссертант, сделавший собственный перевод большого фрагмента из "Шах-наме", представил его в качестве приложения к своей работе. В зале раздалась чья-то реплика: "тяжелая наследственность". В дискуссии с оппонентами, прежде всего с Бернштамом, Гумилев показал себя блестящим полемистом{32}.

В январе 1949 г. Гумилев получил место в Музее этнографии народов СССР, где занялся новым для себя делом: описанием коллекции Агинского дацана, буддийского монастыря в Бурятии, закрытого еще перед войной. Однако ученые занятия вновь были прерваны: 6 ноября 1949 г. Гумилев был арестован, на этот раз как один из "повторников", осужденный на новый срок по материалам, которые были получены на него еще во время следствия 1935 года. Срок, назначенный Особым совещанием при МГБ СССР, 10 лет заключения, он отбывал сначала в Песчанлаге (Казахстан), а затем в Камыш-лаге, который сначала размещался в Кемеровской области в районе современного Междуреченска, а затем под Омском. Здоровье Гумилева было подорвано, он даже внешне переменился. Л. А. Вознесенский, встретивший его в Песчанлаге, описывал его как согбенного бородатого старика{33}.

Гумилев, прежде не любивший жаловаться, тем более жаловаться матери, в феврале 1951 г. писал ей: "Здоровье мое ухудшается очень медленно, и, видимо, лето я смогу просуществовать, хотя, кажется, незачем... Я примирился с судьбой и надеюсь, что долго не протяну, так как норму на земляных работах я выполнить не в силах и воли к жизни у меня нет"{34}. Вообще мысли о смерти преследовали его все годы лагерного срока. 25 марта 1954 г. он даже составил завещание.

В 1953 г. лагерный режим заметно смягчился, и Гумилев даже получил возможность заниматься научной работой в свободное время. Ахматова, профессор Кюнер, а также Э. Г. Герштейн и Н. В. Варбанец (подруги Гумилева) посылали ему в лагерь книги и научные журналы. Друг, лимнолог В. Н. Абросов, присылал ему рефераты и выписки из научных исследований.

Еще до ареста Гумилев взялся за докторскую диссертацию, однако рукопись у него конфисковали при аресте, и пришлось начать все с начала. В лагере он продолжил работу над историей Тюркского каганата (в черновике эта рукопись называлась "История Центральной Азии на рубеже Древности и Средневековья") и взялся за новую для себя тему - "Историю Центральной Азии в Древности". Первая работа послужила основой докторской диссертации, вторая - черновым вариантом будущей монографии "Хунну".

Благодаря усилиям Эммы Герштейн о научной работе Гумилева в лагере стало известно. Член-корреспондент АН СССР Н. И. Конрад даже думал привлечь его, еще находившегося в лагере под Омском, к работе над многотомной академической "Всемирной историей". Сам Конрад редактировал 3-й том этого издания. Летом 1955 г. Гумилев переслал на волю, Эмме Герштейн, свои рукописи, она перепечатала их и принесла Конраду и директору Института востоковедения А. А. Губеру. Однако сотрудничество Гумилева с редакцией "Всемирной истории" все же не состоялось.

11 мая 1956 г. Гумилев вышел на свободу благодаря хлопотам А. А. Ахматовой, Э. Г. Герштейн и ходатайствам директора Эрмитажа М. И. Артамонова, академика В. В. Струве и известного археолога, будущего академика А. П. Окладникова. В том же году он был реабилитирован и вернулся в Ленинград.

"У меня замыслов на целую библиотеку", - говорил он позднее литературоведу Э. Бабаеву{35}. Расстановка сил в научном мире оказалась благоприятной для Гумилева. Его друзья были сильны и влиятельны. Они помогли найти работу и вернуться к академической жизни. С Окладниковым летом 1957 г. Гумилев отправился в экспедицию на Ангару. Артамонов устроил его в Эрмитаж, где Гумилев с октября 1956 г. по май 1962 г. числился и.о. старшего научного сотрудника, имея возможность большую часть времени посвящать научной работе.

В первые десять послелагерных лет в научной работе Гумилева преобладали два направления. Первое, собственно востоковедческое, было связано с многолетней работой над историей кочевников Центральной Азии в древности и Раннем Средневековье. Гумилев начал регулярно печататься в научных журналах, а в 1960 г. вышла его первая монография "Хунну: Срединная Азия в древние времена". В 1961 г. во 2-м номере "Вестника древней истории" появилась рецензия молодого синолога К. В. Васильева. Его вывод был суров: "Хунну" - систематизированный пересказ переводов Н. Я. Бичурина и Л. Д. Позднеевой, монографий Э. Шаванна, а значит, книга Гумилева "не вносит ничего принципиально нового в современную историографию древней Центральной Азии"{36}.

26 сентября 1961 г. в библиотеке Эрмитажа на обсуждение книги Гумилева и рецензии Васильева собрались историки и филологи-востоковеды из университета, Института народов Азии и Эрмитажа. Гумилева защищали главным образом его друзья и знакомые, М. И. Артамонов, М. А. Гуковский, М. Ф. Хван, Д. Н. Альшиц. Но тюркологи (С. Г. Кляшторный) и синологи (К. В. Васильев, Л. Н. Меньшиков, Ю. Л. Кроль) из Института народов Азии удивлялись, как вообще можно браться за исследование, не зная китайского языка, а значит, не читая источников в оригинале. Гумилев был знаком с китайскими источниками, главным образом, по старым переводам Бичурина.

Критика была в значительной степени справедливой, однако слишком категоричной. Пожалуй, ближе к истине был синолог Л. И. Думан. В рецензии на "Хунну" в журнале "Народы Азии и Африки" Думан тоже критиковал Гумилева за неточности и признал многие трактовки Гумилева очень спорными, но, в отличие от Васильева и Кляшторного, увидел в монографии Гумилева определенную ценность{37}.

Вообще осень 1961 г. была для Гумилева временем нервным. 30 сентября он окончательно поссорился с матерью. С Ахматовой он не виделся с тех пор до самой ее смерти 5 марта 1966 года. Эта ссора была итогом запутанных и сложных отношений, которые связывали мать и сына с самого детства Льва Николаевича.

А 16 ноября 1961 г. Гумилев защитил докторскую диссертацию по теме "Древние тюрки. История Срединной Азии на грани древности и Средневековья (VI-VIII вв.)". По словам Гумилева, защита стоила ему не меньше нервов, чем обсуждение "Хунну": "60% востоковедов перестали мне кланяться и, по слухам, собрались выступить на защите с протестом, но в решительный момент испарились... У них хватило ума понять, что все они вместе взятые знают историю раз в восемь-десять хуже меня одного"{38}, - писал он Абросову. Запальчивость и самонадеянность были вообще свойственны Гумилеву. Впрочем достоверно известно лишь о той негативной оценке, которую дал диссертации Кляшторный. Он выступил с критикой еще в мае 1961 г., когда Гумилев предложил диссертацию на обсуждение в Государственном Эрмитаже. Но в ноябре на защите Кляшторый выступать не стал, "не хотел портить ложкой дегтя бочку меду". Так что защита диссертации превратилась в триумф Гумилева: "Защита прошла триумфально", - вспоминала сотрудница Эрмитажа Наталья Казакевич. Ее слова подтверждает Альшиц: "Прошла блестяще, и была очень интересной. Это хорошо известно"{39}.

Гумилев хотел издать свою диссертацию, однако работа над книгой затянулась. Первое издание вышло только в 1967 г., но значительного резонанса в научной среде не вызвало.

Тема "Древних тюрок" - необычайно обширна. Другому историку едва хватило бы на нее всей жизни. Но взгляд Гумилева еще шире. История тюрок встроена в контекст истории громадного региона - от Византии до Кореи, от Байкала и Ангары до Тибета и Сычуани. Время действия - два с лишним века. Гумилев даже перекрыл историю собственно тюркских каганатов (первого тюркского, западно-тюркского и восточно-тюркского) - VI- VIII веков. Первые страницы рассказывают о событиях V века - "Перемены на Желтой реке". Последние страницы посвящены истории Тибета и гибели Уйгурского каганата - это шестидесятые годы IX века.

Сам Гумилев был вполне удовлетворен работой: "Я "Тюрок" люблю больше, потому что в VI-VIII вв. гораздо живее можно представить людей и события. Со многими ханами и полководцами я смог познакомиться, как будто они не истлели в огне погребальных костров 1300 лет назад"{40}, - писал он Савицкому.

По замыслу Гумилева, "Хунну" и "Древние тюрки" составляли часть так называемой "Степной трилогии", посвященной трем эпохам в истории Центральной Азии, связанным с исторической судьбой трех народов: хуннов, древних тюрок (тюркютов, голубых тюрок) и монголов. Посвященная монголам часть "Степной трилогии", книга с поэтическим названием "Поиски вымышленного царства", вышла в 1970 году.

Книги Гумилева отличаются несомненными художественными достоинствами. Участников дискуссии вокруг "Хунну" объединяло одно: и сторонники и противники безоговорочно хвалили "прекрасный язык" "яркой и увлекательной книги". Востоковед Ю. А. Заднепровский, один из участников дискуссии вокруг "Хунну", кажется, впервые причислил Гумилева не к ученым, а к прозаикам, беллетристам, историческим романистам: книга Гумилева - "не историческое сочинение, а историческая повесть, имеющая не исследовательский, а беллетристический характер"{41}. Так в 1961 г. зародился миф о Гумилеве-беллетристе, талантливом писателе, но легковесном, несерьезном ученом.

Выход "Поисков вымышленного царства" способствовал распространению этого мифа. Журнал "Народы Азии и Африки" откликнулся на книгу благожелательной и пространной рецензией Н. Ц. Мункуева. Рецензент оценил научное значение книги и заметил, что "по композиции и языку она приближается к произведению художественной прозы"{42}.

Лурье позднее цитировал польского историка Анджея Поппе: возражая Рыбакову, принявшему "слишком всерьез" и осудившему эту книгу, Поппе охарактеризовал ее как "красивую болтовню (hubsche Plauderei) о странствованиях по вымышленным землям, некий "перфектологический" роман". По мнению польского историка, этот "перфектологический", то есть обращенный к прошлому, роман так же фантастичен, как и "футурологические" романы, повествующие о будущем{43}.

Пожалуй, это значительное преувеличение. Все-таки Гумилев был профессиональным историком и по мере сил стремился оставаться в рамках научных методов. Однако та самая "тяжелая наследственность", о которой вспомнили еще на защите кандидатской диссертации, явно сказывалась. Для Гумилева идеалом научной работы была "помесь Момсена с Майн Ридом", то есть солидная монография, написанная как приключенческий роман. В "Древних тюрках", "Этногенезе и биосфере", "Хуннах в Китае" и, конечно, в книге "Древняя Русь и Великая степь" Гумилев к этому идеалу приблизился, хотя и прежде у него были удивительные удачи: "Глава получилась, кажется, неплохо - заиграла, как граненый аметист"{44}, - писал он еще из лагеря Василию Абросову.

Для Гумилева стиль значил не меньше научной аргументации. Гумилев всегда ценил ученых, соединявших интеллект ученого с даром художника, поэта или хотя бы просто умеющих увлекательно и ярко рассказать читателю о собственных исследованиях. "Получив вечером книгу Окладникова, я начал ее вяло перелистывать и... не мог оторваться, пока не дочитал запоем до конца. Сейчас четыре часа ночи. Я в больнице и не могу спать - до того сильно впечатление... Скучная археология читается как роман, нет - лучше чем роман, ибо я бросил Мюссе, не дочитав, ради Окладникова"{45}, - писал он Абросову.

Даже уважаемых им французских историков А. Кордье и Р. Груссе Гумилев критиковал за нехудожественность и "сухость" их письма. "Как справочник они полезны, но для того, чтобы возникла потребность в справках, необходим интерес к предмету, а он тонет в калейдоскопе имен, дат и фактов. Просто читать эти книги так же трудно, как технический справочник Хютте, да и незачем. Эстетического наслаждения не возникает, память бесплодно утомляется и выкидывает сведения, не нанизанные на какой-либо стержень"{46}.

Художник среди ученых, он мыслил совершенно иначе, поэтому так часто и озадачивал своих коллег. Биограф семьи Гумилевых В. Полушин в библиографии к составленной им летописи "Гумилевы. 1720 - 2000" допустил изумительную ошибку. В названии статьи Я. С. Лурье вместо "Древняя Русь в сочинениях Льва Гумилева" он написал "Древняя Русь в воспоминаниях Льва Гумилева".

Другое направление исследований Гумилева было связано с исторической географией, климатологией, археологией и историей Хазарского каганата.

Гумилев заинтересовался хазарами еще в университетские годы. Летом 1936 г. он участвовал в экспедиции Артамонова, занимавшейся раскопками хазарской крепости Саркел. На раскопках Саркела Гумилев трудился и в послевоенное время (осенью 1949 г.).

Вскоре после своего последнего возвращения из лагеря Гумилев стал научным редактором фундаментального исследования Артамонова "История хазар" (1962 г.). А с 1959 г., возглавив Астраханскую археологическую экспедицию Государственного Эрмитажа, начал самостоятельные археологические раскопки в дельте Волги и в низовьях Терека - в местах предполагаемого расселения хазар. В 1960 - 1961 гг. Гумилеву удалось найти в дельте Волги на вершинах так наз. Бэровских бугров несколько интересных захоронений хазарского времени. Однако наибольший интерес представляет его идея о взаимосвязи изменений климата, повышения уровня Каспийского моря и миграций кочевников. Здесь Гумилев опирался на гипотезу лимнолога Абросова, много лет изучавшего озера Средней Азии, в том числе Балхаш и Аральское море. Абросов выявил закономерность: усыхание Арала и Балхаша нередко совпадает с повышением уровня Каспийского моря. Кроме того, Абросов обратил внимание на связь между повышением/понижением уровня озер и солнечной активностью. Своими наблюдениями Абросов делился с Гумилевым.

К истории евразийских кочевников Гумилев применил теорию Абросова, палеогеографию и климатологию он сделал вспомогательными историческими дисциплинами. За последние две тысячи лет евразийские степи пережили несколько периодов усыхания и увлажнения. Экономика кочевников всецело зависела от климата. Если из года в год повторялись засухи, то степняки беднели, начинался падеж скота, а за ним и голод. Соответственно падала военная мощь степных империй и племенных союзов.

В эту гипотезу вписывалась и судьба исторической Хазарии. Хазарский каганат сформировался, когда дельта Волги была намного больше современной, а уровень Каспия стоял на несколько метров ниже. Но повышение уровня Каспия привело к тому, что большая часть собственно хазарских земель ушла под воду, что подорвало хозяйство страны.

Летом 1961 г. Гумилев со своим первым учеником Г. М. Прохоровым (впоследствии известным историком и филологом) решил подтвердить гипотезу Абросова новыми полевыми исследованиями и после раскопок в дельте Волги отправился в Дербент, исследовать знаменитую Дербентскую стену, которая одним концом уходит в горы Кавказа, а другим - в море. Эта стена закрывала проход для воинственных кочевников северных степей в подчиненное тогда персам Закавказье. Для Гумилева Дербентская стена была чем-то вроде гигантского измерительного прибора. Арабские авторы X в. сообщали, что шах Хосров I Ануширван достроил морской конец стены, используя искусственную насыпь. Но между этими сообщениями и строительством стены прошло четыре века. Дербентскую стену возвели в VI веке. Гумилев хотел определить, в самом ли деле стену построили на искусственной насыпи, или же прямо на скальном основании грунта; в последнем случае гипотеза Абросова подтверждалась.

Перед экспедицией Гумилев и Прохоров прошли специальный курс плавания с аквалангом. Море у Дербента бурное, даже в сравнительно спокойные августовские дни работать там можно было только несколько утренних часов - с пяти до восьми. В девять поднимается сильный ветер и начинается шторм. Под водой проводили 40 - 60 минут. После работы, по словам Гумилева и Прохорова, они долго не могли прийти в себя, не было сил даже пойти в городскую столовую пообедать.

Гумилев так описывал работу морских археологов: "Сначала я плавал в тихой воде и через стекло маски рассматривал дно, устанавливая объект и задачу. Затем я влезал в лодку и брался за компас и дневник, а Геля (Прохоров) опускался на дно и дополнял визуальные наблюдения, ощупывая камни. Затем он выныривал и сообщал полученные данные, не отплывая с места подъема. Все тут же фиксировалось, и мы переходили на следующую точку"{47}.

Андрей Зелинский, еще один участник экспедиции, вспоминал о "тяжелом, авторитарном" характере начальника экспедиции, да и Гумилев признавался, что кричал на своих подчиненных "при малейшей задержке в работе"{48}.

Результаты наблюдений в целом подтвердили гипотезу Абросова-Гумилева и позволили уточнить сведения арабских географов. Во-первых, оказалось, что морское продолжение имеет только северная стена, а не северная и южная, как считали прежде. По сообщениям арабских географов IX-X вв., между южной и северной стенами была цепь, закрывавшая вход в гавань. Гумилев и Прохоров доказали, что цепь, если и была, то закрывала вход в огромную полую башню, которой оканчивалась морская часть северной стены.

Во-вторых, подтвердились предположения Гумилева: морская часть стены была построена не на моле, а непосредственно на скальном основании, что было возможным только если уровень моря стоял в VI в. на несколько метров ниже, чем в X и XX веках.

В-третьих, Гумилеву пришлось внести в свои расчеты поправку. Он считал, что море в VI в. стояло на шесть метров ниже, но полая башня-гавань, открытая Прохоровым, этому противоречила. С большой неохотой Гумилев признал, что уровень моря был не на шесть, а только на четыре метра ниже. При этом в статье "Хазария и Каспий", опубликованной "Вестником ЛГУ" и вскоре (первой из работ Гумилева) переведенной на английский, Гумилев использовал еще данные своих старых расчетов и свой план, где башня показана не полой, а обычной, стоящей на суше. Но в "Открытии Хазарии" автор все же сделал поправку. Вообще нежелание отказываться от собственных устоявшихся суждений иногда переходило у Гумилева в научный догматизм, который вредил его исследованиям.

Тем не менее географы с интересом относились к его сочинениям: "Мои работы по палеогеографии встречены куда более доброжелательно, чем по востоковедению"{49}, - писал Гумилев. Их охотно переводили на английский, венгерский, немецкий. В 1965 г. Гумилеву предложили написать научно-популярную книгу о его хазарских экспедициях, и уже весной 1966 г. из печати вышло его "Открытие Хазарии".

Снова Гумилев обратился к истории Хазарии уже в конце 1970-х в историческом очерке "Зигзаг истории" - пожалуй, одной из наиболее спорных работ Гумилева. Главным образом, из-за сомнительной интерпретации истории Хазарского каганата, которая, впрочем, отчасти опиралась на фундаментальные исследования Артамонова.

В 1964 г. Гумилева ввели в Ученый совет Всесоюзного географического общества, а раньше, в мае 1962 г., он получил место в Научно-исследовательском институте экономической географии ЛГУ, где и работал в должности старшего научного сотрудника четверть века. "Потолком" официальной научной карьеры Гумилева была должность ведущего научного сотрудника, которую он получил незадолго до пенсии (1987 г.).

Жизнь научного работника была спокойной, приятной, она способствовала долголетию и научной плодовитости. Появляться на службе можно было несколько раз в месяц.

По свидетельству заведующего кафедрой экономической и социальной географии географического факультета ЛГУ СБ. Лаврова, непосредственного начальника Гумилева, он приходил только "на заседания Ученого совета по диссертациям, причем делал это с огромным удовольствием и вкусом, ибо встречался здесь с друзьями... Он мог с ними в коридоре покурить и неторопливо побеседовать, а после защиты... выпить по рюмке-другой"{50}. В середине 1970-х ВАК назначил Гумилева членом специализированного Ученого совета по присуждению степени доктора географических наук{51}.

Сам Гумилев в конце жизни с удовольствием вспоминал свое последнее место работы: "В годы застоя кафедра экономической и социальной географии была для меня "экологической нишей", меня [никто] не гнал с работы, была возможность писать"{52}. Эти годы он смог посвятить главному делу своей жизни - теории этногенеза. По словам Гумилева, задача была сформулирована, когда ему было 16 лет: "Откуда появляются и куда исчезают народы?"{53}

Еще весной 1939 г., в камере Крестов, где Гумилев ожидал нового следствия, ему в голову и пришла, бесспорно, самая известная его идея. Гумилев вспоминал об этом событии уже на восьмом десятке, и даже потрясающая память не спасла его от неизбежной путаницы. Например, в беседе с журналистом Львом Варустиным Гумилев рассказывал, как он, к изумлению сокамерников ("их было человек восемь"), выскочил из-под нар с криком "Эврика!"{54} А в интервью комсомольскому журналу "Сельская молодежь" Гумилев утверждал, что оказался "в тюремной одиночке", где и размышлял об истории, чтобы не сойти с ума{55}. Не только эти противоречия, но и легендарный характер самой истории, слишком напоминавшей яблоко Ньютона и сон Менделеева, настолько смутили С.Б. Лаврова, что он объявил "озарение" Гумилева мифом{56}. По словам Лаврова, в "Крестах" Гумилев открыл "лишь направление поиска", не более того. Это событие в глазах биографа и друга Льва Гумилева выглядело не особенно значительным.

Гораздо большее значение придавал Лавров середине 1960-х годов, когда Гумилев ознакомился с работами В. И. Вернадского "Биосфера" и "Химическое строение биосферы Земли и ее окружения" и опубликовал первую статью по теории этногенеза. В "Крестах" же Гумилев не изобрел ничего особенного, ведь "направление поиска" он выбрал на десять лет раньше, еще в школе. Версия Лаврова противоречит словам самого Гумилева, который рассказывал об открытии пассионарности едва ли не в каждом интервью. Предположим, Гумилев что-то домыслил, но есть же свидетельство И. Н. Медведевой-Томашевской. Она встретила Гумилева на Киевском вокзале в декабре 1944 г., когда Гумилев был в Москве "проездом" из Восточной Сибири на фронт. Он с такой страстью рассказывал ей о своем открытии, что Томашевская сочла его сумасшедшим: "Поприщин... Поприщин", - повторяла она{57}.

Как некогда Мандельштам не мог удержаться и, потеряв всякую осторожность, читал знакомым своего "кремлевского горца", так Гумилев спешил поделиться своим "открытием" с самыми неподходящими людьми и в самых неподходящих обстоятельствах. Уже в Норильске (1939 - 1943 гг.) он рассказывал интеллигентным зэкам о своем открытии, но понимания не нашел{58}. Нары в бараке Норильлага и перрон Киевского вокзала, по всей видимости, были не лучшей площадкой для дискуссий о новой научной гипотезе.

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах


Но что же все-таки Гумилев "открыл" в "Крестах"?

"Почему в одних странах бывает расцвет культуры, письменности, образования, а в другие эпохи он куда-то исчезает? (Как в Исландии, где сейчас нет неграмотных, но нет и крупных ученых, а там же в XII в. были записаны саги мирового значения.) Это явление обратило мое внимание, когда я был еще студентом. Я понял, что развитие каждого народа должно чем-то измеряться. Но измерять его количеством произведений искусства и литературы неверно, так как их создают не народы, а отдельные люди, исключения. Изучая историю народов, надо перейти к палеоэтнографии. Смотреть, как ведет себя весь народ. Мы здесь должны рассматривать не индивидуальности на фоне толпы, а систему из людей разного сорта. Как их делить? И так возникла моя идея, основанная на общем историческом материале. Я вдруг задумался: почему Александр Македонский пошел воевать в Среднюю Азию и в Индию, куда ходить было опасно и незачем?.. В эпоху XV-XVI вв. корсары бороздили просторы Тихого океана, а в XIX в. их потомки стали клерками. В чем тут дело?

И тут, я нашел одно слово - сила страсти - "пассионарность". Когда человек действует и не может не действовать вопреки инстинкту самосохранения, который существует в каждом из нас. Но антиинстинкт - пассионарность - влечет человека к целям часто иллюзорным. И действительность приносится в жертву иллюзии"{59}.

Понятия "энергия" здесь еще нет, в 1939 г. Гумилев, открыв явление, обозначил его термином "пассионарность", но природа этой пассионарности ему оставалась неясной. Он лишь предполагал: за иррациональными, необъяснимыми с прагматической точки зрения действиями людей стоит какая-то сила. Более того, есть связь между количеством носителей пассионарности и жизнеспособностью народа.

Гипотеза о пассионарности появилась не на пустом месте, так что скептицизм Лаврова необоснован. Решение не пришло Гумилеву "свыше", ведь интуиция - результат многолетней напряженной мыслительной работы. "Что такое интуиция? - спрашивает поэт и математик В. А. Губайловский. - Может быть, это просто способность сортировать варианты решений и отбрасывать заведомо ложные?"{60} Именно так работают шахматные программы. Гумилев поставил проблему за десять лет до собственного открытия пассионарности, размышлял долгие годы, пока читал гимназические учебники, трудился в горах Хамар-Дабана, долинах Вахша и Душанбинки, в степях Крыма и Придонья, учился в университете. И в 1939 г. "озарению", по признанию Гумилева, предшествовало несколько недель размышлений. Гумилев писал, что слово "пассионарность" "с его внутренним смыслом и многообещающим содержанием в марте 1939 г. проникло в мозг автора как удар молнии", но этой "вспышке" предшествовала долгая подготовка, постоянная работа мысли. Никакой мистики здесь нет.

Следующий шаг в развитии своей гипотезы Гумилев сделал уже после четвертого ареста. В начале 1950 г. Гумилев сидел в московском Лефортове, в одиночной камере. Из тюремной библиотеки выдавали книги, но пользоваться каталогом тюремщики не разрешали, а выдавали ту книгу, что попадалась им в руки. Так Гумилеву довелось прочитать книгу, которую он ни за что не стал бы читать на воле, монографию К. А. Тимирязева "Жизнь растений". Гумилев читал раздел о фотосинтезе, когда "на каменный пол падал узкий луч солнечного света", и Гумилеву пришла в голову мысль - пассионарность имеет энергетическую природу: "то, что я нашел и описал для себя в истории, есть проявление флуктуаций энергии. Излишняя энергия выходит через деятельность"{61}. Увы, естественнонаучной подготовки у Гумилева не было, поэтому его новой гипотезе суждено было рухнуть, как только она стала известна профессиональным физикам и биологам.

Выйдя на волю в мае 1956 г., Гумилев долго собирал материалы, и только со второй половины 1960-х годов начал публиковать отдельные положения своей теории в географической и геологической серии "Вестника Ленинградского университета", куда историки и этнографы заглядывали редко. Четырнадцать статей Гумилева, напечатанные "Вестником" с 1964 по 1973 г., составили цикл "Ландшафт и этнос"; девять из них посвящены теории этногенеза. В 1968 г., в разгар работы над теорией, Гумилев писал своему знакомому биологу Б. С. Кузину: "Инкубационный период у меня кончился, и я просто оформляю мои мысли в статьи"{62}. В 1970 г. в журнале "Природа" вышла программная статья "Этногенез и этносфера", где впервые теория этногенеза была изложена в кратком виде. Здесь же, впервые в печати, появилось понятие "пассионарность". Свои взгляды Гумилев решил оформить в новой диссертации - на соискание ученой степени доктора географических наук. Гумилев защитил ее 23 мая 1974 г., однако ВАК не утвердил за Гумилевым новую ученую степень.

Зато именно эта диссертация,' расширенная и дополненная, легла в основу трактата "Этногенез и биосфера Земли". В конце 1970-х годов Гумилеву не удалось добиться публикации своей работы, но Ученый совет Ленинградского университета рекомендовал рукопись "Этногенеза" к депонированию в ВИНИТИ, что Гумилев и сделал в 1978 - 1979 годах.

К этому времени он уже обрел славу яркого, необычного и к тому же гонимого ученого.

Еще с 1960 г. Гумилев читал на историческом факультете спецкурс, посвященный истории кочевников Центральной Азии, однако большого успеха спецкурс не имел. В 1961 г. на лекции Гумилева ходило только два человека, Прохоров и Ю. Кавтарадзе. Но с 1972 г. Гумилев начал читать на географическом факультете курс "народоведения". На этот раз успех был необычайный. Помимо студентов, на лекции приходило множество вольнослушателей, началось чтение лекций и в обществе "Знание", собиравшее полные залы.

Неудивительно, что слухи о рукописи, депонированной Гумилевым, распространились довольно быстро. В ВИНИТИ посыпались заказы на рукопись Гумилева, которую потом перепечатывали и распространяли. По официальным данным, с 1979 г. по 1982 г. ВИНИТИ сделал более двух тысяч копий "Этногенеза"{63}. В конце 1982 г. ВИНИТИ прекратил копирование, предложив ЛГУ издать "Этногенез" отдельной книгой.

Пассионарная теория этногенеза должна была ответить на три вопроса: что такое этнос и какое место он занимает в историческом процессе? какие законы определяют появление и развитие этноса? как этносы взаимодействуют между собой.

Этнос - не сообщество похожих друг на друга людей, объединенных происхождением или психическим складом. Этнос - система, состоящая как из отдельных людей, так и из внутриэтнических группировок - субэтносов, консорций, конвиксий. Их наличие не разрушает, а укрепляет единство этноса. Объединяется этнос не набором внешних признаков, а так наз. этнической традицией, системой стереотипов поведения, иерархией ценностей, культурных канонов, правил, которую каждый член этноса усваивает еще в детстве. Этот процесс социализации Гумилев, вслед за биологом М. Е. Лобашевым, называл "сигнальной наследственностью".

Этническая традиция довольно изменчива, она меняется по мере того, как меняется этническое окружение, условия жизни и этапы развития самого этноса, минуют фазы этногенеза. Этносы появляются и исчезают в историческом времени. В 1970 г. Гумилев выделял лишь четыре фазы этногенеза (историческое становление, историческое существование, исторический упадок, исторические реликты). В 1979 г. их количество возросло до 6 - 7, а к концу 1980-х - до 7 - 8. Развитие происходит от подъема - через "расцвет" или "перегрев" (акматическая фаза), надлом, инерцию, обскурацию - к исчезновению или превращению в этнос-реликт, который может существовать долго, но без способности к развитию.

Развитие этноса во многом определяется так называемым пассионарным напряжением: соотношением в этносе пассионариев (людей, отличающихся повышенной социальной активностью), субпассионариев (людей, отличающихся низкой социальной активностью) и гармоничных людей, занимающих промежуточное положение между пассионариями и субпассионариями. Самое корректное определение пассионарности выглядит так: "активность, проявляющаяся в стремлении индивида к цели (часто иллюзорной) и в способности к сверхнапряжениям и жертвенности ради этой цели"{64}.

Пассионарность проявляется в поведении и психике людей. Это активность, стремление к целям - иллюзорным или реальным, неважно, важна не цель, а именно стремление. Цель здесь, скорее, повод для активности. Ради этой цели пассионарии способны на жертвы, но между собой разнятся и цели, и жертвы, и степени пассионарности. Одни просто стремятся к хорошей жизни, но проявляют больше энергии и упорства, чем рядовые обыватели. Более высокий уровень пассионарности диктует несколько иное поведение - "стремление к удаче с риском для жизни". Флибустьеры Моргана, конквистадоры Кортеса, казаки, ходившие на своих парусных лодках через Черное море "за зипунами", то есть храбрые головорезы, способные рисковать жизнью ради золота и ради славы. Но алчность - тоже страсть, которая может и противоречить корыстному расчету. В конце концов, жизнь дороже золота.

Биографии ярких и хорошо известных читателю персонажей всемирной истории ввели в заблуждение даже ученых читателей Гумилева. Артамонов решил, что его ученик всего-навсего возродил старую "теорию героя и толпы". На самом же деле пассионарная теория этногенеза не имела с ней ничего общего. Пассионарии не обязательно "великие личности", потому что пассионарность может сочетаться как с выдающимися способностями (у художников, писателей, ученых), так и со средними и Даже невысокими. Пассионарии - просто "активные люди", которые чаще всего "находятся в составе масс", сказал Гумилев в одной из своих лекций{65}.

Хотя Гумилев, по всей видимости, был прав, когда начал искать пассионарность в биологической природе человека, его поиск не мог привести к успеху "чистого гуманитария", не разбиравшегося в естествознании. По словам биолога Е. Наймарк, консультировавшего автора этой статьи, "биологические теории Гумилев воспринимал с ментальностью гуманитария, выхватывая нужные ему кусочки, игнорируя цельную стройность теорий". Слабость естественнонаучного обоснования пассионарной теории этногенеза сейчас признают даже убежденные "гумилевцы"{66}.

Достоверно известно о сотрудничестве Гумилева по крайней мере с тремя известными биологами: М. Е. Лобашевым, Б. С. Кузиным и Н. В. Тимофеевым-Ресовским. Сотрудничество с Лобашевым не было регулярным, Кузин отнесся скептически к теории Гумилева. Зато Тимофеев-Ресовский и его ученик Н. В. Глотов одно время даже совместно с ним работали над статьей для журнала "Природа". Тимофеев-Ресовский и Глотов отвечали за раздел "Популяционно-генетические основы этногенеза", Гумилев - за историческую и этнографическую часть, а также за стиль и композицию. Сначала сотрудничество развивалось успешно, но вскоре между соавторами обнаружились такие разногласия, что дальнейшее сотрудничество стало невозможным. Гумилев рассуждал не только как ученый, но и как художник. Ему хотелось создать теорию совершенную, которая с возможной полнотой объясняла пассионарность и этногенез. Статья должна была стать своего рода произведением искусства.

Но у биологов был свой взгляд: генетика наука строгая, игнорировать научные представления или подгонять их под теорию они не могли, ведь такая публикация просто дискредитировала бы Тимофеева-Ресовского. Поэтому биологи внесли в статью Гумилева поправки, но они показались ему неуместными. Глотов убеждал упрямца, доказывал преимущества варианта статьи, принятого Тимофеевым-Ресовским, но не принятого Гумилевым: "Недосказано очень многое, многое плохо сказано. Но это необходимый и достаточный на сегодня (с моей точки зрения) минимум. Мне кажется, что огромным достоинством статьи является именно ее незавершенность в ряде существенных мест. Неполнота любой теории - всегда преимущество"{67}.

Бесполезно. Гумилев не любил отказываться от своих идей, даже если они вступали в противоречие с новыми данными. Тимофеев-Ресовский был не менее упрям и авторитарен. К тому же он терпеть не мог нечетких, научно необоснованных концепций, тем более не мог подписаться под статьей, которая прямо противоречила существующим научным представлениям. В конце концов доктор биологических наук обозвал доктора исторических наук "сумасшедшим параноиком, обуреваемым навязчивой идеей доказать существование пассионарности"{68}. Попытки помириться и возобновить совместную работу над статьей окончились ничем.

Гумилев считал, что создал не только новую теорию, но даже новую науку - этнологию. Разумеется, это было свидетельством не только самонадеянности, но и недостаточного знакомства историка с современной ему отечественной и зарубежной этнографией, этнологией, социальной и культурной антропологией. Этнографы гумилевскую этнологию не признали, к научным работам Гумилева в Институте этнографии (ныне Институт этнологии и антропологии РАН) относились и относятся сдержанно. По словам В. А. Шнирельмана, Гумилев, создавая свою теорию межэтнических контактов, опирался не на "научные данные по нормативной и поведенческой антропологии, а на "трамвайный анекдот", основанный на расхожих стереотипах"{69}.

Речь идет буквально о том самом анекдоте, который Гумилев не только рассказывал на лекциях, но даже цитировал в научных работах. Смысл его в следующем: люди разных национальностей, то есть разной этнической принадлежности, в одних и тех же обстоятельствах будут вести себя по-разному. Если в трамвай, где едут русский, немец, кавказец (в более раннем варианте Гумилев уточнял - армянин) и татарин войдет пьяный и начнет безобразничать и хамить пассажирам, то русский будет пьяного уговаривать, татарин не станет вмешиваться, немец остановит трамвай и вызовет милицию, а кавказец просто "даст в зубы".

Если бы Гумилев и в самом деле считал такой эпизод доказательством, даже говорить о гумилевской теории межэтнических контактов не стоило бы. Но "трамвайный" анекдот никогда не служил у него доказательством. Это была только доходчивая иллюстрация, не более. Гумилев создал свою теорию на совершенно другом материале.

К сожалению, монография Гумилева "Хунны в Китае", где как раз и описано взаимодействие несовместимых друг с другом народов в древнем Китае (период варварских царств IV-VI вв. н.э.), мало известна даже поклонникам Гумилева, хотя это, пожалуй, одна из наиболее профессиональных его книг.

По мнению Гумилева, жизнь двух и более враждебных друг другу этносов на одной и той же территории превращает государство и общество в химеру, образование нестойкое и опасное для людей, в него входящих. Именно так и произошло в Северном Китае, на территорию которого мигрировали кочевые племена хуннов, сянбийцев-муюнов, тоба и др. Сосуществование этих народов привело к серии затяжных межэтнических войн, в ходе которых одни народы были истреблены, другие в конечном счете ассимилированы.

Химера - не единственная форма межэтнических контактов. Гумилев выделил еще две формы межэтнических контактов, при которых этносы не сливаются, но и не враждуют. Ксения (то есть "гостья") и симбиоз. Ксения - нейтральная форма: народы живут рядом, не сливаясь, но и не мешая друг другу, как шведы и финны в современной Финляндии, валлийцы и англичане в Уэльсе, русские и башкиры в Уфе. При симбиозе, положительной форме межэтнических контактов, возникают отношения дружественные, когда этносы не соперничают, а взаимно дополняют друг друга. Гумилеву представлялось, что симбиоз и ксения совершенно различны, хотя на самом деле их разделение - научная проблема, Гумилевым не решенная.

Более того, Гумилев допустил здесь логическую ошибку. Характер межэтнического контакта при химере или ксении определяется комплиментарностью (бессознательным чувством симпатии или антипатии, возникающим при контакте между представителями различных этносов), но симбиоз, помимо положительной комплиментарности, связан еще и с "разделением труда": негры-банту обеспечивают пигмеев железом, а пигмеи помогают банту ориентироваться в тропическом лесу. Земледельцы-русские продают половцам зерно и покупают у них мясо и т.д. Но при чем здесь комплиментарность? Это же нормальный товарообмен. А торговля преодолевает любые границы, даже связанные с комплиментарностью.

Сама идея гумилевского симбиоза напоминает "комменсализм" из сочинения русского этнографа С. М. Широкогорова: "Хотя каждый из комменсалистов может быть независим один от другого, но они могут видеть и взаимную выгоду - охотник может быть обеспечен продуктами земледелия в случае временной голодовки, а земледелец может иметь некоторые продукты охоты - мясо, меха, кожи и т.д. Примером таких отношений могут быть русские поселенцы Сибири и местные аборигены, а также этносы Южной Америки, уживающиеся на одной территории, - земледельцы и охотники Бразилии"{70}.

Если есть этносы враждебные друг другу, а есть дружественные или по крайней мере нейтральные, значит, надо найти, что же именно возбуждает ненависть между народами. Межнациональная ненависть иррациональна, и бессмысленно искать ее причины в экономических интересах коммерсантов и политических амбициях государственных деятелей. Гумилев объяснял конфликт китайцев и степняков несовместимостью их стереотипов поведения, их этнических традиций: "Одних защищал от врага род, других - государство. Сообразно всему накопленному и передаваемому из поколения в поколение опыту, кочевники и китайцы сложились в разные, не похожие друг на друга суперэтносы, с разными стереотипами поведения и разными системами отсчета повседневных идеологических понятий. Произнося такие слова, как верность, честность, дружба, благодарность и т.п., хунн вкладывал в них один смысл, а китаец - другой"{71}.

В своих теоретических трудах Гумилев привел множество примеров несовместимости стереотипов поведения. Греки презирали скифов за пьянство, а скифам были отвратительны греческие вакханалии. Крестоносцев возмущало многоженство арабов, арабы считали европейских женщин бесстыдницами, раз они не закрывали свои лица чадрой. Чужие обычаи раздражают, оскорбляют, но еще хуже другое: различаются сами понятия хорошего и дурного, приемлемого и невозможного. И чем дальше этносы друг от друга (не географически, а этнопсихологически), тем хуже должны быть отношения между ними.

Этнос не рудимент первобытности, не миф, не выдумка и даже не социальное положение (наподобие сословия), которое можно, в конце концов, сменить. По мнению Гумилева, не только этногенез, но и межэтнические контакты определяются объективными законами, а не доброй или злой волей политиков, дипломатов, военных{72}.

Эта, может быть, одна из самых интересных идей Гумилева, вызывала отторжение у многих специалистов в 1970-е годы, когда она впервые была изложена, вызывает и в наши дни. В 1974 г. с резкой критикой "биолого-географической" концепции Гумилева выступил этнограф Козлов.

В 1981 г. философ Ю. М. Бородай опубликовал в журнале "Природа" положительную рецензию на "Этногенез и биосферу" и статью "Этнические контакты и окружающая среда", посвященную межэтническим контактам и этническим химерам. Бородай только излагал своими словами идеи Гумилева, но излагал несколько упрощенно. К тому же в статье Бородая не было изящества, не было гумилевского стиля. Даже читатели с ученой степенью подпадали под очарование этого стиля и прощали автору самые рискованные идеи. Бородай же сделал взгляды Гумилева удобной мишенью для критики.

12 ноября 1981 г. статью Бородая обсуждали на заседании Президиума Академии и вынесли постановление: осудили публикацию Бородая и признали "вредность распространения среди широких кругов читателей методологически непродуманных, необоснованных и несостоятельных идей"{73}. Разъяснить тем самым "широким кругам" читателей несостоятельность и вредоносность идей Гумилева-Бородая должна была разгромная статья, подписанная академиком Б. М. Кедровым, членом-корреспондентом Академии наук И. Р. Григулевичем и доктором философских наук А. И. Крывелевым. "Природа" напечатала ее марте 1982 года. С этого времени перед Гумилевым на несколько лет закрылись двери издательств и редакций научных журналов. Гумилеву даже рекомендовали прекратить чтение лекций в обществе "Знание"{74}.

В среде учеников и друзей Гумилева сохраняется образ гениального ученого, вечно гонимого властью и завистливыми коллегами. Если быть точным, с 1959 по 1975 гг. Гумилев все же много печатался в ведущих научных журналах: "Вестнике древней истории", "Советской этнографии", "Истории СССР", "Вестнике Всесоюзного географического общества", "Природе". Его книги выходили в издательстве "Наука" - и не только строго научные "Древние тюрки" или "Хунны в Китае", но и, например, "Поиски вымышленного царства". С 1975 по 1982 г. Гумилев редко печатался в научных журналах, зато ему охотно заказывали статьи популярные многотиражные журналы - "Дружба народов", "Огонек" и выпускавшийся "Молодой гвардией" альманах "Прометей". Но 1982 - 1987 гг. были и в самом деле "глухими годами", когда новые рукописи историка (работавшего в то время еще очень активно) оседали в ящиках письменного стола.

Друзья и ученики прилагали все силы, чтобы "пробить" книги Гумилева в печать. Писатель Д. М. Балашов организовал письмо секретарю ЦК А. Н. Яковлеву, которое подписали, в частности, академик Д. С. Лихачев и член-корреспондент АН СССР В. Л. Янин. Решающую роль в "разблокировании" рукописей Гумилева сыграл заведующий Общим отделом ЦК, кандидат в члены Политбюро и (с 1989 г.) первый заместитель председателя Верховного совета СССР А. И. Лукьянов.

Лукьянов познакомился с Гумилевым еще в конце 1960-х, во время судебной тяжбы между Гумилевым и И. Н. Пуниной из-за архива А. А. Ахматовой. Квалифицированный юрист и сотрудник аппарата Президиума Верховного совета СССР, Лукьянов попытался Гумилеву помочь, впрочем, тогда без особого успеха.

В условиях "перестройки" положение изменилось, и вмешательство Лукьянова помогло решить дело в пользу Гумилева. В результате Отдел науки ЦК рекомендовал ВИНИТИ возобновить копирование "Этногенеза", а ректору Ленинградского университета и директору издательства "Наука" было "поручено внимательно и объективно рассматривать представляемые т. Гумилевым работы"{75}. Таким образом, книги Гумилева удалось "пробить" благодаря самому настоящему "административному ресурсу". Более того, когда Гумилеву показалось, что издательство "Мысль" слишком долго тянет с его книгой "Древняя Русь и Великая степь", он, очевидно, снова прибегнул к помощи Лукьянова: тот "буквально топал ногами на руководство издательства "Мысль", требуя ускорить ее печатанье"{76}.

Вторая половина 1987 г. - начало невиданного взлета его славы. Осенью Гумилев прочитал в обществе "Знание" цикл лекций о славяно-русском этногенезе, в научных журналах вновь появились его статьи. Теперь печатали все, что Гумилев предлагал. Только в 1988 г. у него вышло из печати больше работ, чем за предыдущие десять лет.

За последние четыре года жизни у Гумилева вышло пять книг, а ведь еще в середине восьмидесятых Гумилев, кажется, уже потерял надежду напечатать, а потому решил депонировать в ВИНИТИ две монографии: "Тысячелетие вокруг Каспия" и "Древняя Русь и Великая степь", являвшиеся четвертой и пятой частями трактата "Этногенез и биосфера Земли". В них Гумилев рассматривал историю Евразии I тысячелетия н.э. в свете своей теории этногенеза.

В 1989 г. труд "Этногенез и биосфера Земли" вышел из печати и был переиздан уже в следующем году. В Москве напечатали "Древнюю Русь и Великую степь", в Баку - "Тысячелетие вокруг Каспия". В 1990 г. издательство "Наука" выпустило переработанный для печати курс лекций "География этноса в исторический период". Была издана книга диалогов Гумилева с филологом и историком культуры А. М. Панченко "Чтобы свеча не погасла". Последней, уже в 1992-м, стотысячным тиражом вышла научно-популярная книга "От Руси до России". Гумилева приглашали на ленинградское телевидение; московские, ленинградские, казанские газеты и журналы спешили взять интервью. В декабре 1990 г. Гумилев стал действительным членом РАЕН и был выдвинут в члены-корреспонденты Академии наук СССР, но на заседании Президиума АН его забаллотировали.

Поздние работы Гумилева выходили огромными для научных книг тиражами, которые тем не менее быстро расходились. В художественном отношении эти книги (кроме диалогов с Панченко) - из числа лучших у Гумилева. Однако именно "Древняя Русь и Великая степь" и "От Руси до России" пестрят грубыми фактическими ошибками и своеобразными историческими фантазиями, которые и прежде встречались у Гумилева. Большая часть этих ошибок, передержек и домыслов была связана с попытками развенчать традиционные представления о монголо-татарском иге. Неподходящие свидетельства источников историк или игнорировал, или отказывал им в доверии. Известия о жестокостях монгольских завоевателей Гумилев объяснял так наз. антимонгольской "черной легендой". Именно эти тюрко-монголофильские взгляды и принято связывать с своеобразным евразийством Гумилева, который и сам в последние годы жизни не отказывался, если его называли евразийцем, а свое предисловие к сочинениям князя Н. С. Трубецкого назвал "Заметками последнего евразийца".

Фактически же связь Гумилева с евразийством представляется дискуссионной. До 1956 г. Гумилев был знаком только с одной собственно евразийской работой, статьей Савицкого "О задачах кочевниковедения (Почему скифы и гунны должны быть интересны для русского?)"{77}, а также с вышедшей в Евразийском книгоиздательстве работой Н. П. Толля "Скифы и гунны", которую лишь формально можно считать евразийской.

С основными работами Г. В. Вернадского, Н. С. Трубецкого, П. Н. Савицкого Гумилев познакомился лишь во второй половине 1950-х - начале 1960-х годов. С Савицким он вел переписку с декабря 1956 по весну 1968 г., то есть до самой смерти Савицкого. Однако их переписка была далека от собственно евразийской проблематики. Евразийство было в первую очередь течением общественно-политической мысли, в определенной степени - политической идеологией. Но Гумилев уже после ареста 1935 г. старательно избегал всего, что было связано с политикой. Идеология была ему совершенно не интересна.

Подобно евразийцам, он считал, что монголо-татарское иго принесло русскому народу и российской государственности больше пользы, чем вреда. Кроме того Гумилева объединяла с евразийцами прежде всего идея русско-тюрко-монгольского братства, но и здесь различий было больше, чем общего. Для евразийцев 1920-х годов все народы Советского Союза составляли "евразийскую нацию" или "многонародную личность", в то время как Гумилев насчитал в СССР по меньшей мере семь суперэтнических целостностей{78}, то есть государственные границы СССР были намного шире границ так наз. "евразийского суперэтноса". В отношении Гумилева, видимо, правильнее говорить не о евразийстве, а именно о тюрко-монголофильстве.

Многие идеи и высказывания Гумилева последних лет жизни вступали в противоречие не только с исторической реальностью, отраженной в источниках, но и с ранними работами самого Гумилева.

На рубеже 1980 - 1990-х годов он называл в качестве предшественников Российской империи "Тюркский каганат и Монгольский улус". Здесь он шел даже дальше Трубецкого: "Новая держава выступила... наследницей Тюркского каганата и Монгольского улуса... Евразийские народы строили общую государственность исходя из принципа первичности прав каждого народа на определенный образ жизни. Таким образом, обеспечивались и права отдельного человека"{79}, - писал Гумилев. Эти слова, возможно, были бы уместны где-нибудь на саммите ОДКБ, но не на страницах научного труда. Гумилев противоречил собственной докторской диссертации, в которой убедительно показал, что тюркский Вечный Эль был создан "длинным копьем и острой саблей"{80} и скреплен почти исключительно военной силой тюрок, заставлявшей "головы склониться, а колени согнуться".

Тюркофильские взгляды Гумилева впервые были выражены еще в "Поисках вымышленного царства", и особенно в статьях, напечатанных на рубеже 1970 - 1980-х годов журналами "Дружба народов" и "Огонек", а потому дошедших до массового читателя. Первыми против новой интерпретации истории взаимоотношений Руси и Великой Степи выступили писатель В. А. Чивилихин, автор популярного в начале 1980-х годов интеллектуального романа "Память", и историк А. Г. Кузьмин.

Нельзя сказать, что и на рубеже 1980 - 1990-х критики Гумилева молчали. В "Советской этнографии" с новой антигумилевской статьей выступил Козлов. В 1990 г. вышла полемическая статья Лурье. В апрельском номере "Невы" за 1992 г. появилась целая подборка антигумилевских материалов.

Но эти публикации были малозаметны, так что Гумилев, сам опытный и страстный полемист, их игнорировал. Последний раз он вступил в дискуссию в 1988 - 1989 гг. со своим давним оппонентом Бромлеем. После смерти академика Гумилев уже не вступал в научные дискуссии. К тому же его собственное здоровье уже ограничивало возможности. В конце 1990 г. он перенес инсульт. Обострились болезни, полученные еще в лагерях. В апреле 1992 г. Гумилева госпитализировали, по всей видимости, с печеночной коликой. Последние два месяца жизни он провел на больничной койке. Льва Николаевича Гумилева не стало 15 июня 1992 года.

Судьба его научного наследия оказалась печальной. Только один из учеников Гумилева, историк и филолог Прохоров, стал крупным ученым, однако его научные интересы практически не пересекались с теорией Гумилева. Фантастическая для научной литературы популярность, огромные тиражи книг Гумилева привели к своеобразной "профанизации" его идей, воспринимаемых поклонниками Гумилева, как правило, поверхностно. Нашлось немало людей, весьма далеких от науки, распространявших интерпретации идей Гумилева в вульгаризированном виде{81}, не считаясь с допущенными им ошибками, передержками, фантазиями, при помощи которых он стремился "разоблачить" так наз. "черную легенду". Все это снижало авторитет идей Гумилева в среде профессиональных историков и этнографов.

Между тем взгляды Гумилева на сущность этнической идентичности, этногенез и межэтнические контакты не потеряли своей актуальности, а введенное им понятие "пассионарность" постепенно входит в круг профессиональных понятий специалистов.

Как же можно оценить Гумилева-историка? Недовольство его коллег вызвали не только ошибки, передержки, но и его пренебрежение к историческим источникам, под которое он, случалось, подводил и теоретическую базу. Но Гумилев относился к редчайшему типу историков. Его нельзя назвать в полной мере ни востоковедом, ни, тем более, русистом. Еще со студенческих лет Гумилев тяготел к всемирной истории, интересовался не столько частными историческими проблемами, сколько механизмом самого исторического процесса. Достаточно вспомнить о его несбывшейся мечте поработать над одним из томов академической "Всемирной истории". Летом 1955 г. он из лагеря писал Э. Г. Герштейн: ""Всеобщая история" это дело для меня, так сказать, по моему профилю"{82}.

А мог ли один единственный ученый, пользуясь общепринятыми методами работы, охватить историю государств и народов от Иерусалимского королевства до Маньчжурии за несколько веков? "Для того, чтобы обычными методами достичь того, что сделано в данной книге, пришлось бы написать минимум четыре монографии, доступные только узкому кругу специалистов, и затратить на это всю жизнь"{83}, - писал профессор С. И. Руденко.

Поэтому Гумилев прибегал к совершенно другому методу работы. Вместо того, чтобы самому изучить (на языке оригинала) все источники и проштудировать все сколько-нибудь значительные статьи, монографии, диссертации, Гумилев извлекал факты из обобщающих монографий, созданных предшественниками - историками и филологами. Источниками же пользовался по мере встречаемой необходимости. Сопоставляя факты, выстраивая причинно-следственные связи "в красивые ряды", Гумилев практиковал подход аналитика-криминалиста, вполне уместный и в науке.

Разумеется, такой подход не мог бы никогда заменить традиционный. Более того, само существование его основывалось на трудах историков, которые много лет пользовались и пользуются традиционным методом исследования.

Вместе с тем сочинения Гумилева неверно относить и к историософии или философии истории. Гумилев не пользовался категориальным аппаратом философов, а работал именно как историк, пусть и весьма своеобразный.

Как сторонники, так и противники Гумилева охотно используют словосочетание "учение Льва Гумилева", подразумевая, что все его разнообразные сочинения образуют некое единство, которое надлежит или безоговорочно принять, как это делают друзья, ученики, поклонники Гумилева, или столь же безоговорочно отбросить, объявив их автора "лжеученым". Так поступали и поступают наиболее последовательные из его критиков, от В. Чивилихина и А. Кузьмина до А. Янова и В. Шнирельмана{84}.

Между тем, правильнее будет говорить не об учении, а о довольно разнородном наследии Л. Н. Гумилева, в котором его работы образуют несколько групп, развивающих определенные идеи.

Это, в частности, пассионарная теория этногенеза и связанная с ней теория межэтнических контактов ("Этногенез и биосфера Земли", отчасти "Хунны в Китае", "Этнос как явление", "Этнос - состояние или процесс" и др.).

Ряд работ создан на стыке истории, археологии и палеогеографии ("Открытие Хазарии", "Этно-ландшафтные регионы Евразии", "Гетерохронность увлажнения Евразии в Средние века" и др.).

Востоковедческие работы Гумилева по истории Центральной Азии включают "Хунну", "Древние тюрки", отчасти "Хунны в Китае", "Величие и падение древнего Тибета" и др.

Истории России и ее взаимоотношениям с евразийскими кочевниками посвящены научные и научно-популярные работы "Древняя Русь и Великая степь", "От Руси до России", "Эхо Куликовской битвы", "С точки зрения Клио".

"Учение об антисистемах" (9-я часть "Этногенеза и биосферы Земли"), строго говоря, относится не к науке, а к религиозной философии.

Наконец, существует и собственно литературное наследие Гумилева - стихи, поэмы, трагедия в стихах, драматические сказки в стихах ("Поиски Эвридики", "Посещение Асмодея", "Волшебные папиросы", "Смерть князя Джамуги").

Каждая из этих категорий заслуживает специального исследования, однако наибольший интерес для науки представляет теория этногенеза, которая, в сущности, предлагает совершенно оригинальный взгляд на всемирную историю.

Примечания

1. Вестник древней истории, 1961, N 2 (рец. К. В. Васильева на монографию "Хунну"); 1962, N 3, с. 202 - 210.

2. БРОМЛЕЙ Ю. В. Человек в этнической (национальной) системе. - Вопросы философии, 1988, N 7, с. 17 - 18; КОЗЛОВ В. И. Что же такое этнос? - Природа, 1971, N 2, с. 71 - 74.

3. РЫБАКОВ Б. А. О преодолении самообмана. - Вопросы истории, 1971, N 3, с. 153 - 159; ЛУРЬЕ Я. К истории одной дискуссии. - История СССР, 1990, N4.

4. КОЗЛОВ В. И. О биолого-географической концепции этнической истории. - Вопросы истории, 1974, N 12; ШНИРЕЛЬМАН В. А. От "пассионарного напряжения до несовместимости культур". - Этнографическое обозрение, 2006, N3; КЛЕЙН Л. Горькие мысли привередливого рецензента. - Нева, 1992, N 4.

5. ГУМИЛЕВА А. А. Николай Степанович Гумилев. В кн.: Н. С. Гумилев: pro et contra. СПб. 2000, с. 224.

6. СРЕЗНЕВСКАЯ В. С. Дафнис и Хлоя. Там же, с. 242.

7. Там же.

8. Там же, с. 248.

9. ЧЕРНЫХ В. А. Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой. М. 2008, с. 124.

10. СВЕРЧКОВА А. С. Записи о семье Гумилевых. В кн.: Н. С. Гумилев: pro et contra, с. 238.

11. Н. Гумилев, А. Ахматова. По материалам историко-литературной коллекции П. Лукницкого. СПб. 2005, с. 160.

12. НОВИКОВА О. Г. Русский солдат Л. Н. Гумилев на Великой Отечественной войне. В кн.: Лев Гумилев. Судьба и идеи. М. 2008, с. 507.

13. "Живя в чужих словах чужого дня". Воспоминания [о Л. Н. Гумилеве]. СПб. 2006, с. 62.

14. ФРУМКИН К. Пассионарность. Приключения одной идеи. М. 2008, с. 150.

15. Письма Л. Н. Гумилева П. Н. Савицкому. 1956 год. - Геополитика и безопасность, 2009, N 1(5), с. 104.

16. ГУМИЛЕВ Л. Н. Искать то, что верно (интервью В. Огрызко). - Советская литература, 1990, N 1, с. 72 - 76.

17. "Живя в чужих словах чужого дня", с. 56, 47.

18. Там же, с. 47.

19. С. А. Кузьмин-Караваев - Л. Н. Гумилеву, 8.VIII.1975 (Музей Ахматовой. Документы и автографы, ф. 21).

20. ГУМИЛЕВ Л. Н. Из истории Евразии. М. 1993, с. 4.

21. "Живя в чужих словах чужого дня", с. 79, 149.

22. Вспоминая Л. Н. Гумилева. Воспоминания. Публикации. Исследования. СПб. 2003, с. 201.

23. Геополитика и безопасность, 2009, N 1(5), с. 104.

24. "Живя в чужих словах чужого дня", с. 475.

25. ГЕРШТЕЙН Э. Мемуары. СПб. 1998, с. 351.

26. ЧЕРНЫХ В. А. Ук. соч., с. 290.

27. АХМЕТШИН Ш. К. Лев Николаевич Гумилев. СПб. 2011, с. 330.

28. Письма П. Н. Савицкого Л. Н. Гумилеву. 1963 - 1964 годы. - Геополитика и безопасность, 2010, N 1(9), с. 91; "Негасимые костры". Интервью Л. Н. Гумилева. - Ленинградский рабочий, 14.III.1988.

29. Вспоминая Л. Н. Гумилева, с. 333, 334.

30. "Живя в чужих словах чужого дня", с. 494.

31. ГАНЕЛИН Р. Ш. В. В. Мавродин и истфак: отрывочные воспоминания. В кн.: Мавродинские чтения. 2008. Петербургская школа и российская историческая наука. СПб. 2009, с. 12.

32. ГУМИЛЕВ Л. Н. Автобиография. Воспоминания о родителях. В кн.: ЛАВРОВ СБ. Лев Гумилев. Судьба и идеи. М. 2008, с. 11.

33. "Живя в чужих словах чужого дня", с. 174.

34. Звезда, 2007, N 8, с. 124.

35. ГЕРШТЕЙН Э. Ук. соч., с. 472.

36. Вестник древней истории, 1961, N 2, с. 120 - 124.

37. Народы Азии и Африки, 1962, N 3, с. 199.

38. Лев Николаевич Гумилев. Письма к матери брата, О. Н. Высотской, другу, В. Н. Абросову, и брату, О. Н. Высотскому (1945 - 1991). СПб. 2008, с. 176.

39. "Живя в чужих словах чужого дня", с. 210, 283.

40. Л. Н. Гумилев - П. Н. Савицкому, 19.IV.1961. В кн.: ЛАВРОВ СБ. Лев Гумилев. Судьба и идеи. - М. 2000, с. 183 - 184.

41. Вестник древней истории, 1962, N 3, с. 209.

42. Народы Азии и Африки, 1972, N 1, с. 188.

43. ЛУРЬЕ Я. С. Древняя Русь в сочинениях Льва Гумилева. - Звезда, 1994, N 10, с. 176.

44. ГУМИЛЕВ Л. Н. Тридцать писем Васе. 1949 - 1956 гг. - Мера, 1994, N 4(6), с. 126.

45. Там же, с. 124.

46. ГУМИЛЕВ Л. Н. В поисках вымышленного царства. М. 1994, с. 71.

47. ГУМИЛЕВ Л. Н. Открытие Хазарии. М. 2009, с. 103.

48. "Живя в чужих словах чужого дня", с. 265; ГУМИЛЕВ Л. Н. Открытие Хазарии, с. 99.

49. Лев Николаевич Гумилев. Письма к матери брата, О. Н. Высотской, другу, В. Н. Абросову и брату, О. Н. Высотскому, с. 179.

50. ЛАВРОВ С. Б. Ук. соч., с. 236.

51. ГУМИЛЕВ Л. Н. Автонекролог. В кн.: Лев Гумилев: Судьба и идеи. М. 2008, с. 30.

52. Советская культура, 15.IX.1988, с. 6.

53. Неделя, 1991, N 6, с. 10 - 11.

54. "Живя в чужих словах чужого дня", с. 485.

55. Сельская молодежь, 1988, N 2, с. 44 - 49.

56. ЛАВРОВ С. Б. Ук. соч., с. 70 - 71.

57. ГЕРШТЕЙН Э. Ук. соч., с. 199.

58. Литературное обозрение, 1990, N 3, с. 4.

59. Ленинградский университет, 20.XI.1987.

60. ГУБАЙЛОВСКИЙ В. Наука будущего. - Новый мир, 2010, N 11, с. 212.

61. Сельская молодежь, 1988, N 2, с. 44 - 49.

62. КУЗИН Б. С. Воспоминания. Произведения. Переписка. Надежда Мандельштам. 192 письма к Б. С. Кузину. СПб. 1999, с. 508.

63. Вспоминая Л. Н. Гумилева. Воспоминания. Публикации. Исследования, с. 246.

64. ГУМИЛЕВ Л. Н. Этносфера: История людей и история природы. М. 1993, с. 509.

65. ГУМИЛЕВ Л. Н. Струна истории. Лекции по этнологии. М. 2000, с. 161.

66. Gumilevica: гипотезы, теории, мировоззрение (http://gumilevica.kulichki.net/faqs/faqs05.htm#Ql).

67. Н. В. Глотов - Л. Н. Гумилеву, 14.IV.1969 (Музей Ахматовой. Документы и автографы, ф. 21).

68. ГУМИЛЕВА Н. В. Документы. В кн.: ГУМИЛЕВ Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. М. 1997, с. 617.

69. Этнографическое обозрение, 2006, N 3, с. 10.

70. ШИРОКОГОРОВ С. М. Этнос. Исследование основных принципов изменения этнических и этнографических явлений. Шанхай. 1923.

71. ГУМИЛЕВ Л. Н. Хунну. Хунны в Китае. М. 2008, с. 389.

72. Там же, с. 350.

73. Вспоминая Л. Н. Гумилева, с. 251.

74. НОВИКОВА О. Г. Хроника жизни и творчества Л. Н. Гумилева, Н. С. Гумилева и А. А. Ахматовой в сопоставлении с событиями истории XX в. (Gumilevica: гипотезы, теории, мировоззрение - <http://gumilevica.kulichki.net/NOG/nog07.htm>).

75. Вспоминая Л. Н. Гумилева, с. 255.

76. СТЕКЛЯННИКОВА Л. Д. Вечная память. В кн.: Лев Гумилев: Судьба и идеи, с. 567.

77. "Скажу вам по секрету, что если Россия будет спасена, то только как евразийская держава". - Социум, 1992, N 5.

78. ГУМИЛЕВ Л. Н. Ритмы Евразии. М. 1993, с. 161 - 173. См. также: ГУМИЛЕВ Л. Н., ИВАНОВ К. П. Этнические процессы. Два подхода к изучению. - Социологические исследования, 1992, N 1, с. 50 - 57.

79. ГУМИЛЕВ Л. Н. От Руси до России. СПб. 1992, с. 255.

80. ГУМИЛЕВ Л. Н. Древние тюрки. М. 1993, с. 57.

81. Обзор интерпретаций теории этногенеза см.: ФРУМКИН К. Пассионарность. Приключения одной идеи. М. 2008.

82. ГЕРШТЕЙН Э. Ук. соч., с. 364.

83. ГУМИЛЕВ Л. Н. В поисках вымышленного царства, с. 5.

84. Обширный, хотя и далеко не полный обзор критики взглядов Гумилева см. в ст.: КОРЕНЯКО В. А. К критике концепции Л. Н. Гумилева. - Этнографическое обозрение, 2006, N 3.

Беляков Сергей Станиславович - кандидат исторических наук, доцент Гуманитарного университета. Екатеринбург.

Вопросы истории, 2012, № 9, C. 15-39.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Давайте вдумаемся - 4 ареста, в том числе два - "за маму" и "за папу", 21 экспедиционный сезон, 2,5 полных, непрерванных курса Универа и вынужденный диплом экстерном. Это какой же жаждой знаний, желания наукой заниматься надо иметь, чтоб всё это преодолеть! Вся его жизнь похожа на пружину, которую внешние обстоятельства сжимали всё больше и больше.
Разве не отсюда родилась идея пассионарности по духу своему, а может быть где-то и по смыслу?
Скажи мне, как тебя "учили" и я скажу, что ты придумал в отместку за это...

P.S.

"Свободно владея только новоперсидским (персо-таджикским) и французским, он был в глазах ученых-полиглотов старой школы неполноценным востоковедом."

Да, это реальная печать на всю жизнь и никогда не отмоешься... И действительно:

"Но тюркологи (С. Г. Кляшторный) и синологи (К. В. Васильев, Л. Н. Меньшиков, Ю. Л. Кроль) из Института народов Азии удивлялись, как вообще можно браться за исследование, не зная китайского языка, а значит, не читая источников в оригинале. Гумилев был знаком с китайскими источниками, главным образом, по старым переводам Бичурина."

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Притом, заметьте, у Льва Николаевича не было тех тепличных условий, как у современных эпигонов - ни гугл-транслэйта, ни онлайн-словарей, ни педивикий. Ни дюжин рабов-аспирантов, выполняющих за научрука самую неблагодарную работу.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
(Saygo @ Сегодня, 19:09)
у Льва Николаевича не было тех тепличных условий, как у современных эпигонов

да, я представить себе не способен, чтоб задумать и начать делать монографию или докторскую в лагере. Уму не растяжимо! А насчёт языков: в критике его насчёт этого есть и свой снобизм - за 20-то лет работы по теме язык сам собой выучивается, если даже в молодости не успел его прихватить классическим способом.
Вообще, хоть и живём мы в эру мелких эпигонов и потому мои слова не найдут должного отклика, но перед Львом Николаичем громко снимаю свою тюбетейку!

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
(RedFox @ Вчера, 21:08)
да, я представить себе не способен, чтоб задумать и начать делать монографию или докторскую в лагере.

Вообще человеческое общество - это и есть большой лагерь. Независимо от того, демократическое оно или тоталитарное. Человек избирает путь надзирателя, сторожевой собаки или диссидента независимо от своего желания, подчиняясь велению свыше.

(RedFox @ Вчера, 21:08)
А насчёт языков: в критике его насчёт этого есть и свой снобизм - за 20-то лет работы по теме язык сам собой выучивается, если даже в молодости не успел его прихватить классическим способом.

Я когда-то в детстве выразился так: "знать другой язык значит надеть еще один мозг". А двум мозгам под одной тюбетейкой порой тесно.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

До знакомства с теорией пассионарности все мои знания были большой кучей бесформенной информации. И вдруг всё разлеглось по полочкам, стало логичным и понятным.

Подтверждения её правильности я находил и в археологии и в истории и в лингвистике и в генетике.

В целом эта теория является очень удобным инструментом при работе с любыми материалами.

Есть в трудах Льва Николаевича много ошибок, неправильных суждений, но это всё легко объяснить отсутствием необходимой информации. Всё это можно подкорректировать, развить, усовершенствовать.

Наличие почитателей конечно радует, но хотелось бы узнать есть ли у него последователи?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
(Рекуай @ Сегодня, 08:34)
И вдруг всё разлеглось по полочкам, стало логичным и понятным.

Так исследователь превращается в простого библиотекаря.
Теория - враг прогресса в науке. Когда наука представляет собой бесформенную кучу информации, она интересна для так называемых пассионариев, а когда превращается в логичный и понятный каталожный шкаф - только для средних умов. Общепризнанная теория - это часть процесса "модерации", т.е. буквально - усреднения умов. Поэтому предпочитаю держаться подальше от теорий - общепризнанных или ошельмованных. В мире идей должна процветать здоровая анархия.

(Рекуай @ Сегодня, 08:34)
Подтверждения её правильности я находил и в археологии и в истории и в лингвистике и в генетике.

Поражаюсь, сколь много специальностей Вам оказались по плечу. Почел бы за счастье хотя бы одной овладеть должным образом.

(Рекуай @ Сегодня, 08:34)
Наличие почитателей конечно радует, но хотелось бы узнать есть ли у него последователи?

Это надо у Dark_Ambient`a спросить. Наверняка есть среди татарских ученых. Я могу только назвать усопших писателя Дмитрия Балашова, филолога Александра Панченко, философа Юрия Бородая. Из живых его последователей никого не припомню.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
(Saygo @ Сегодня, 06:44)
А двум мозгам под одной тюбетейкой порой тесно.

это особенно актуально, если учесть, что Лев Николаич всё же склонен к спекуляциям в философском смысле слова: он за деревьями инстинктивно видит лес и не просто камни таскает, а строит Собор. При такой внутренней, глубинной ориентации языки плохо выучиваются - сам организм сопротивляется зряшной потере времени.

(Рекуай @ Сегодня, 07:34)
Есть в трудах Льва Николаевича много ошибок, неправильных суждений, но это всё легко объяснить отсутствием необходимой информации. Всё это можно подкорректировать, развить, усовершенствовать.

Когда исследователь первопроходец, да ещё с попыткой обобщать на таком высоком уровне, естественно у него будут мелкие фактические ошибки. Я лично склонен их извинять, ибо у человека есть мысль. А за это многие шероховатости можно не заметить...
Он уловил некую целостность и угадал её верно. А вынуть из неё один неверный паззл и вставить вместо него другой, правильный - это уже сделают его ученики и последователи. Он показал дорогу.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Поражаюсь, сколь много специальностей Вам оказались по плечу. Почел бы за счастье хотя бы одной овладеть должным образом.

К сожалению ни одной из них я не осилил, вынужден пользоваться выводами других специалистов, доверившись их опыту и знаниям. Если одни из них тонут в ворохе мелких деталей, за деревьями не видят леса, то другие могут замечать тенденции, особенности, делать выводы. За что им огромное спасибо. Стоит ли изобретать велосипед, ведь он уже изобретён и доведён до совершенства, за великими не угнаться и не достичь их уровня.

И вдруг всё разлеглось по полочкам, стало логичным и понятным.

Так исследователь превращается в простого библиотекаря.

Процесс перехода количества в качество.

bang.gifУнылый библиотекарь, копающийся в ворохе непонятной ему информации, вдруг всё понимает, поднимается на новый уровень pig_ball.gif

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Когда исследователь первопроходец, да ещё с попыткой обобщать на таком высоком уровне,

Да все понятно, он занимался философией истории. dirol.gif

Но кто-то должен и в архивах сидеть, читать документы, работать с описями и фондами, выискивая по крупицам ту самую "чистую историю" без философствования smile.gif

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
(Рекуай @ Сегодня, 00:17)
Стоит ли изобретать велосипед, ведь он уже изобретён и доведён до совершенства, за великими не угнаться и не достичь их уровня.
На углу двое юношей возились с каким-то механическим устройством. Один убежденно говорил: «Конструкторская мысль не может стоять на месте. Это закон развития общества. Мы изобретём его. Обязательно изобретём. Вопреки бюрократам вроде Чинушина и консерваторам вроде Твердолобова». Другой юноша нёс свое: «Я нашел, как применить здесь нестирающиеся шины из полиструктурного волокна с вырожденными аминными связями и неполными кислородными группами. Но я не знаю пока, как использовать регенерирующий реактор на субтепловых нейтронах. Миша, Мишок! Как быть с реактором?» Присмотревшись к устройству, я без труда узнал велосипед.
ПНВС

Кстати заморские буржуи в таком контексте употребляют просто слово "колесо" - "re-invent the wheel".
Не надо ни за кем гнаться, у любого великого найдутся услужливые эпигоны, протаптывающие за ним целую колею. Не лучше ли ломануться через леса и горы. Непознанного всегда больше, чем изученного.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
(Суйко @ Вчера, 23:27)
Но кто-то должен и в архивах сидеть, читать документы, работать с описями и фондами, выискивая по крупицам ту самую "чистую историю" без философствования

в идеале одно другому не токмо что мешает, но помогать бы должно: историография располагается, как мне видится, на двух горизонтах. Наверху философически осмысленная, с высоты вороньего полёта над пропастью увиденная, история. На нижнем уровне - конкретика, служащая мясом для этой самой вороны, для больших и интересных обобщений, в которых проявляется смысл, воля Провидения и проч. Всё равно без поисков смысла мы не можем! Копание ради него самого? А в чём его смысл? Фактология принципиально без понимания? Нет, этого мало и потому всегда мы будем философствовать на исторической почве. Он, Л.Н. Гумилёв, заплатил за это с лихвой. Имеет право.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

У Дмитрия Балашова в Симеон Гордый мимоходом упоминалось модное тогда слово пассионарность.

Думаю этого даже для "почитателя" мало, похоже развивать и углублять теорию желающих не было

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Бородай Ю.М. В поисках этногенного фактора

http://gumilevica.kulichki.net/matter/Article37.htm

Рецензия Ю.М. Бородая на книгу Гумилёва «Этногенез и биосфера Земли», опубликованная в журнале «Природа», вызвала резкую реакцию в Академии Наук СССР, в итоге за «идеологический промах» заместитель главного редактора журнала В. А. Гончаров был уволен, а члены редколлегии А.К. Скворцов, А.Л. Вызов и А.В. Яблоков получили выговоры.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Беседа двух видных ученых — докторов наук Л. Н. Гумилева и А. М. Панченко —

посвящена коренным проблемам исторического развития российской культуры и государственности.

http://www.ruska-pravda.com/ideologiya/47-...t&print=1&page=

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Недостатки фактической базы и методическая слабость ... Они настолько явны и о них так много писали, что вполне понятно удивление Л.С. Клейна: «Странно видеть профессионального ученого, столь приверженного дилетантскому образу мышления».

Г.С. Померанц пишет о том, что «ядро гумилевской теории пассионарности воспринимается как парафраз веберовской теории харизмы», а В.А. Шнирельман и С.А. Панарин отмечают «поразительное сходство» «пассионариев» с «идеалистами» К. Гюнцля. Эти наблюдения, сделанные походя, говорят о том, что «пассионарность» — «деревянный велосипед», изобретенный Л.Н. Гумилевым, который не был знаком с литературой по социологии и психологии. К сути дела ближе всех подошел Л.С. Клейн: «Попросту говоря, пассионарность — это сильный темперамент и маниакальное стремление к реализации цели, мания». ...

Об отрицательных последствиях распространения взглядов Л.Н. Гумилева наиболее подробно писали В.А. Шнирельман и С.А. Панарин ... Таких основных последствий два: а) стимуляция дилетантизма и квазиисториографической графомании, б) введение в историческую науку этнонационалистического дискурса.

Тот самый и сейчас существующий

http://scepsis.net/tags/id_24.html

Кстати, монгольского ига в новых учебниках истории уже не будет.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Недостатки фактической базы и методическая слабость ... Они настолько явны и о них так много писали, что вполне понятно удивление Л.С. Клейна: «Странно видеть профессионального ученого, столь приверженного дилетантскому образу мышления».

Г.С. Померанц пишет о том, что «ядро гумилевской теории пассионарности воспринимается как парафраз веберовской теории харизмы», а В.А. Шнирельман и С.А. Панарин отмечают «поразительное сходство» «пассионариев» с «идеалистами» К. Гюнцля. Эти наблюдения, сделанные походя, говорят о том, что «пассионарность» — «деревянный велосипед», изобретенный Л.Н. Гумилевым, который не был знаком с литературой по социологии и психологии. К сути дела ближе всех подошел Л.С. Клейн: «Попросту говоря, пассионарность — это сильный темперамент и маниакальное стремление к реализации цели, мания». ...

Об отрицательных последствиях распространения взглядов Л.Н. Гумилева наиболее подробно писали В.А. Шнирельман и С.А. Панарин ... Таких основных последствий два: а) стимуляция дилетантизма и квазиисториографической графомании, б) введение в историческую науку этнонационалистического дискурса.

а) стимуляция дилетантизма и квазиисториографической графомании.
б) введение в историческую науку этнонационалистического дискурса.
Этого счастья и без теории пассионарности хватает, приписывать их исключительно трудам Льва Николаевича наверное не стоит.

К сути дела ближе всех подошел Л.С. Клейн: «Попросту говоря, пассионарность — это сильный темперамент и маниакальное стремление к реализации цели, мания». ...
И никто не хочет замечать что всё это приключается с завидным постоянством, носит массовый характер и радикально меняет этногеографию всех материков.
Последние события такого рода были в двенадцатом веке.
Монгольское нашествие наиболее яркое из них, а ведь ещё и тайцы, эвено-звенки, айны.
Империя инков, империя ацтеков, распространение эскимосов иннуитов, атапасков-навахо, тупи-гуарани, карибов.
В Океании полинезийцы и микронезийцы.
Османская империя, Российская империя, империя Мали, Эфиопия, юго-восточные банту...

Этнические процессы, запущенные в двенадцатом веке, охватили практически всё, кроме Западной Европы и Индонезии с Австралией.

Исторические процессы не всегда протекают плавно и равномерно, регулярно и повсеместно человечество получает приличный пинок под зад.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
(анатол @ Вчера, 23:19)
Г.С. Померанц пишет о том, что «ядро гумилевской теории пассионарности воспринимается как парафраз веберовской теории харизмы», а В.А. Шнирельман и С.А. Панарин отмечают «поразительное сходство» «пассионариев» с «идеалистами» К. Гюнцля. Эти наблюдения, сделанные походя, говорят о том, что «пассионарность» — «деревянный велосипед», изобретенный Л.Н. Гумилевым, который не был знаком с литературой по социологии и психологии. К сути дела ближе всех подошел Л.С. Клейн: «Попросту говоря, пассионарность — это сильный темперамент и маниакальное стремление к реализации цели, мания». ...

Синтез - это когда используются ранее известные заготовки, но используются не так, как раньше. Синтез - это новое качество старых элементов, его составляющих. Если не разобраться, похоже на плагиат, но не он: плагиат на новый уровень понимания не выводит. А Л.Н. Гумилёв создал новый инструмент понимания исторических процессов.

(Рекуай @ Сегодня, 05:51)
И никто не хочет замечать что всё это приключается с завидным постоянством, носит массовый характер и радикально меняет этногеографию всех материков.

а не хотят замечать и тут зависть, простая зависть помеха: как практически изгой, маргинал сумел увидеть и описать то, что у всех под ногами лежало в открытом доступе. Да ещё и языков не знает и на язык остёр. Бейте его, ребята!!!
Вот по-моему так всё и было...

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

"ИОСИФ ВИССАРИОНОВИЧ! СПАСИТЕ СОВЕТСКОГО ИСТОРИКА... "

(о неизвестном письме Анны Ахматовой Сталину)

"И упало каменное слово

На мою еще живую грудь.

Ничего, ведь я была готова,

Справлюсь с этим как-нибудь.

У меня сегодня много дела:

Надо память до конца убить,

Надо чтоб душа окаменела,

Надо снова научиться жить.

А не то... Горячий шелест лета,

Словно праздник за моим окном.

Я давно предчувствовала этот

Светлый день и опустелый дом".

Эти строки Анна Ахматова написала летом1939 г., озаглавив их"Приговор". Некоторые исследователи уточняют, что стихотворение, возможно, было создано 22 июня{1}. Именно в этот день Ахматовой было официально объявлено, что окончательное решение по делу ее арестованного сына Льва Гумилева должно вынести Особое совещание при НКВД СССР. Жизнь сына теперь всецело зависела от самого страшного в те годы карательного органа, за которым оставалось право вынести окончательный вердикт - оставить в живых или расстрелять. 26 июля 1939 г. приговор был вынесен - 5 лет заключения в исправительно-трудовых лагерях(ИТЛ).

Этому дню предшествовали долгие и мучительные месяцы ожидания и борьбы за сына - студента 4-го курса исторического факультета Ленинградского государственного университета, арестованного 10 марта 1938 г. На месяц ранее были арестованы студенты 5-го курса филологического факультета ЛГУ Николай Ерехович и Теодор Шумовский. Все трое специализировались в области востоковедения, уже имели научные работы, получившие признание видных ученых-востоковедов. По словам Ахматовой, "взяли весь цвет молодого поколения", "будущих звезд русской науки"{2}.

В 1935 г. Лев Гумилев был исключен из ЛГУ"как лицо, имеющее дворянское происхождение" и как сын осужденного "за контрреволюционную деятельность" (напомним, что знаменитый поэт Н. С. Гумилев был в 1921 г. расстрелян как участник Таганцевского заговора). В 1935 г. из университета был исключен и Н. П. Ерехович, также поплатившийся за свое "дворянское происхождение" - его отец был генерал-майором царской армии и управляющим Аничковым дворцом (крестным отцом Николая, родившегося в 1913 г., был последний российский император). П. Ерехович, после революции ставший советским служащим, в1928 г. был арестован и приговорен к 10 годам лишения свободы (через 5 лет освобожден досрочно). Как и Л. Гумилев, Н. Ерехович через некоторое время сумел добиться восстановления в университете. Третий из арестованных, Т. А. Шумовский, поляк по национальности, в 1937 г. был исключен из комсомола"за сокрытие от организации факта пребывания матери в Польше, за беспринципное, раболепное отношение к трудам академика Крачковского и отрыв от комсомольской организации"{3}.

Арестованные обвинялись в участии в молодежной антисоветской террористической организации в ЛГУ и в подготовке террористического акта против А. А. Жданова. Через 5 месяцев, в августе 1938 г., дело было передано в Военную прокуратуру Ленинградского военного округа{4} и рассмотрено 27 сентября 1938 г. на закрытом судебном заседании Военного трибунала округа (ВТ ЛВО). Вынесенный приговор гласил: "Гумилев, Ерехович и Шумовский, будучи контрреволюционно настроенными к руководителям ВКП(б) и Советской власти и существующему строю, с конца 1937 года являясь активными участниками-контрреволюционной террористической организации в г. Ленинграде, ставившие перед собой задачу свержения Советской власти и реставрации капитализма в СССР путем активной контрреволюционной агитации против политики ВКГГ(б) и Советского Правительства, путем организации совершения террористических актов над руководителями ВКП(б) и правительства. Руководителем этой контрреволюционной террористической молодежной организации являлся Гумилев, который одновременно был связан с активными участниками антисоветской террористической группы, существовавшей при Ленинградской лесотехнической академии и возглавляемой Высоцким{5}, Шуром и др., подготовлявшимися совершить террористический акт над руководителями ВКП(б) и советского правительства". На основании ст. 17-58-8 УК РСФСР Гумилев был приговорен к "лишению свободы с содержанием в ИТЛ сроком на 10 лет с конфискацией имущества", Ерехович и Шумовский получили по8 лет лагерей{6}.

Подсудимые сделали попытку обжаловать приговор в кассационном порядке в Военной коллегии Верховного суда СССР. В своих заявлениях они писали о различных нарушениях при ведении следствия, главным из которых было применение к ним морального и физического воздействия, чтобы заставить подписать ложные показания и протоколы. Так, например, в своей кассационной жалобе от 4 октября 1938 г. Ерехович пишет: "8 июля я был вызван несколько раз и я отказался от признания ложных показаний на себя и др., но под моральным и физическим воздействием был вынужден дать согласие на 2 очных ставки с Гумилевым и Шумовским, подписать и их, хотя они содержали больше неправды, упоминая не имевшие места сходки и намерения покушения на А. Жданова"{7}.

Шумовский 25 октября 1938 г. написал подробное письмо на имя Сталина, которое так и не было отправлено адресату, оставшись лежать в"деле". Там были и такие строки: "Естественно, что предъявленное мне обвинение я отверг самым решительным образом, с гневом и негодованием. Однако произведенное следствием и тюрьмой моральное и физическое воздействие отразилось на моей нервной, впечатлительной и болезненной натуре весьма тяжело, и, желая сохранить свою жизнь для научной работы и помощи моим маленьким братьям, я решил прекратить долго продолжать сопротивление и подписал предложенный мне готовым протокол следствия, ложный от начала до конца"{8}.

17 ноября 1938 г. Военная коллегия вынесла следующее определение по данному делу: "Соглашаясь с мотивами, изложенными Главным военным прокурором в его протесте в отношении осужденного Гумилева, касжалобу последнего, как необоснованную, отклонить. Имея в виду, что обвинение в отношении осужденных: Ереховича и Шумовского в отношении их участия в антисоветской террористической организации построено на их личном признании и показаниях Гумилева, от

которых все осужденные на судебном заседании отказались, в связи с чем необходимо произвести дополнительное расследование на предмет уточнения участия Ереховича и Шумовского в указанной выше антисоветской организации и учитывая, что инкриминируемое им преступление неразрывно связано с преступными действиями Гумилева, который, как это видно из материалов дела, являлся одним из руководителей этой а/с организации, - приговор в отношении Гумилева за мягкостью и в отношении осужденных: Ереховича и Шумовского за недоследованностью дела полностью отменить и дело направить через ВТ военному прокурору ЛВО для производства дополнительного расследования"{9}.

Для арестованных и их близких вновь наступило время мучительного ожидания конца дополнительного расследования и нового приговора. Для Льва Гумилева и его матери эти месяцы ожидания были вдвойне мучительными. Если отмененный приговор ВТ ЛВО (10 лет ИТЛ с конфискацией имущества) был признан слишком мягким, то теперь приходилось ожидать более страшного решения, вплоть до расстрела; известно, что в те годы расстрел прикрывался формулировкой "10 лет без права переписки"{10}.

Для Анны Ахматовой это было время стояния в очередях, выстраивающихся у тюрем; время встреч с родственниками арестованных студентов, периодических поездок в Москву в надежде как-то помочь сыну, обращения к влиятельным знакомым, хождения по разным инстанциям. Очевидцы вспоминали, что в это время Ахматова жила в крайней нищете, обходясь в основном черным хлебом и чаем без сахара. Она была очень худой и часто болела, но в любом состоянии и в любую погоду стояла в бесконечных очередях в тщетной надежде повидать сына или вручить передачу{11}. Мысли о сыне и его участи не покидали ее ни на минуту. Лидия Чуковская в своем дневнике записала такие слова, сказанные Ахматовой о сыне в феврале1939 г.: "Он очень вынослив, потому что всегда привык жить в плохих условиях, не избалован. Привык спать на полу, мало есть"{12}. В эти месяцы ожидания она напишет такие строки:

"Показать бы тебе насмешнице

И любимице всех друзей,

Царскосельской веселой грешнице,

Что случится с жизнью твоей–

Как трехсотая с передачею,

Под Крестами будешь стоять

И своею слезою горячею

Новогодний лед прожигать.

Там тюремный тополь качается,

И ни звука- а сколько там

Неповинных жизней кончается... "{13}

В Российском государственном военном архиве, в материалах Военной прокуратуры ЛВО сохранился документ, свидетельствующий о хлопотах матери. Это подлинное заявление Анны Андреевны Ахматовой в Военную коллегию Верховного суда СССР - к бригадному военному юристу Дмитриеву, принимавшему решение по делу ее сына 17 ноября 1938 г. Это заявление было переслано в ВТ ЛВО и включено в состав дела:

“Прокурору тов. Дмитриеву

Гражд. Анны Ахматовой

Заявление

Так как приговор моему сыну Льву Николаевичу Гумилеву отменен (17 ноября) и дело направлено на переследование в НКВД я прошу вернуть в следственную тюрьму моего сына, который находится в ББК 14 отделение.

Анна Ахматова.

3 февраля 1939 г.”{14}

Аббревиатура ББК означала Беломорско-Балтийский канал. Действительно, несмотря на отмену приговора и направление дела на доследование, все трое обвиняемых 3 декабря 1938 г. были направлены из 2-й пересыльной тюрьмы в Ленинграде в исправительно-трудовые лагеря на Беломорско-Балтийский канал{15}. К середине марта обвиняемые были этапированы обратно в Ленинград в тюрьму №1 (Кресты). Об этом свидетельствует отложившееся в"Наблюдательном деле" заявление Льва Гумилева, датированное15 марта1939 г. Оно было написано простым карандашом на маленьком (8x10 см) серо-голубом клочке бумаги (видимо ничего другого под рукой не было).

"Прокурору по надзору за НКВД от з/к Гумилева Льва Николаевича. Тюрьма №1, к. 614.

Заявление

10 марта1938 г. я был арестован, потом избит, подписал ложный протокол, вследствие насилия и, несмотря на отказ от протокола осужден трибуналом на 10 лет.

17 ноября Военная коллегия Верховного суда отменила этот приговор. Но мне это стало известно через[... ] (слово неразборчиво, видимо, "ЧКЗ". — Авт. ). Я сижу без вызова.

Прошу: 1) Сообщить мне решение Верх. суда. 2) Сообщить, за кем я сейчас числюсь. 3) Ускорить ход следствия, т. к. я второй год сижу, сам не знаю за что. 15/III-39 г.

Л.Гумилев"{16}.

В конце марта истекал срок, отведенный для дополнительного расследования. Но учитывая, что арестованные по данному делу были этапированы из ББК в Ленинград с большим опозданием, срок ведения следствия в первых числах апреля был продлен до 22 апреля. И снова ожидание приговора, и неизвестность впереди. "Вы знаете, что такое пытка надеждой? - спрашивала Ахматова у Лидии Чуковской. - После отчаяния наступает покой, а от надежды сходят с ума"{17}.

В эти дни Ахматова решает предпринять последнюю попытку апеллировать к самому могущественному человеку страны, к Сталину. У нее уже был опыт обращения к нему в 1935 г. Тогда были арестованы муж Ахматовой - Н. Н. Пунин, профессор Всероссийской академии художеств, и ее сын Лев Гумилев как "участники антисоветской террористической группы"{18}.

Их арест стал следствием волны репрессий, прокатившейся по стране и особенно по Ленинграду после убийства С. М. Кирова. В то время под угрозой была и жизнь самой Ахматовой, но на ее арест не дал санкции глава НКВД Г. Г. Ягода{19}.

Обращение к Сталину в 1935 г. помогло, арестованных очень быстро отпустили домой. Много лет спустя, вспоминая эти события, она скажет Л. Чуковской: "Кажется, это был единственный хороший поступок Иосифа Виссарионовича за всю его жизнь"{20}. Тогда решение написать Сталину пришло сразу вскоре после ареста.

Возможно, не последнюю роль в этом сыграл опыт Михаила Булгакова, которому Ахматова и показала черновик этого письма. В те дни ей оказали помощь и поддержку и другие собратья по перу: Л. Н. Сейфулина и Б. А. Пильняк, лично знакомые "со всемогущим секретарем Сталина Поскребышевым" (он-то и сказал тогда, как и где передать ему письмо; на встречу с ним "под Кутафьей башней Кремля" Ахматову отвез на своей машине Б. А. Пильняк). Помог и Б. Л. Пастернак, написавший письмо Сталину в поддержку Ахматовой, при этом сказав ей: "Сколько бы кто другой ни просил, я бы не сделал, а тут - уже... " Получив письмо Ахматовой, Сталин 3 ноября 1935 г. переслал его Ягоде с резолюцией: "Освободить из-под ареста и Пунина, и Гумилева". В тот же день в 22 часа они были освобождены.

Таким образом, история первого ареста Л. Н. Гумилева уложилась в две недели. 22 октября - арест, 3 ноября - освобождение.

На протяжении последующих десятилетий текст первого письма Ахматовой Сталину оставался неизвестным исследователям, хотя история ареста мужа и сына в 1935 г. неоднократно была изложена людьми из окружения Ахматовой{21}. Сейчас стало известно место хранения этого письма - Центральный архив ФСБ РФ. В ближайшее

время сотрудники этого архива предполагают включить его в готовящийся к изданию сборник документов "Сталинский ГУЛАГ".

В 1939 г., когда Ахматова вновь решила обратиться за помощью к Сталину, политическая ситуация в стране была иной, а те, кто помог ей в 1935 г., уже не имели ни сил, ни влияния. Да и положение самой поэтессы изменилось. В 1939 г. органами НКВД на нее было заведено"дело" (так называемое дело оперативной разработки- ДОР) с краткой аннотацией: "Скрытый троцкизм и враждебные антисоветские настроения". В нем содержались материалы, собиравшиеся органами ОГПУ-НКВД еще с 1920-х гг., когда Ахматова попала в поле зрения чекистов как бывшая жена казненного поэта. К тому же арестованный вместе с сыном весной 1938 г. во второй раз Н. Н. Пунин на предварительном допросе показал, что Ахматова всегда была настроена антисоветски и никогда этого не скрывала (их отношения были уже на грани разрыва). Вскоре он был освобожден{22}.

Обо всем этом Ахматова не знала, и для нее Сталин уже во второй раз стал олицетворением последней надежды. Приводим текст письма:

"6 апреля 1939.

Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович,

Обращаюсь к Вам с просьбой о спасении моего единственного сына Льва Николаевича Гумилева, студента IV курса исторического фак. Ленинградского Г. У. Сын мой уже 13 месяцев сидит в тюрьме, его судили, приговор затем был отменен, и теперь дело вновь в первоначальной стадии (уже 5-й месяц).

Столь длительное заключение моего сына приведет его и меня к роковым последствиям.

За это время я в полном одиночестве перенесла тяжелую болезнь (рак лица). С мужем я рассталась, и отсутствие сына, самого близкого мне человека, отнимает у меня всякую жизнеспособность.

Мой сын даровитый историк. Акад. Струве и проф. Артамонов могут засвидетельствовать, что его научная работа, принятая к печати, заслуживает внимания.

Я уверена, что сын мой ни в чем не виновен перед Родиной и Правительством. Своей работой он всегда старался оправдать то высокое доверие, которое Вы нам оказали, вернув мне сына в 1935 г.

С великим смущением и чувствуя всю громадность моей просьбы, я опять обращаюсь к Вам.

Иосиф Виссарионович! Спасите советского историка и дайте мне возможность снова жить и работать.

Анна Ахматова"{23}.

О втором письме Ахматовой Сталину было известно, но никто из близко знавших ее в те годы не видел его. Л. Чуковская считала, что это письмо было отправлено в 1938 г., и она даже приводила запомнившуюся ей фразу из него: "Все мы живем для будущего, и я не хочу, чтобы на мне осталось такое грязное пятно". Э. Герштейн предполагала, что это письмо было написано в 1940 г.{24}

Однако, как видно из письма, приводимой Чуковской фразы в нем нет; вероятно, 10 ноября 1938 г., когда Анна Андреевна прочла ей наизусть целиком свое письмо к Сталину, она цитировала свое первое письмо.

История второго письма Ахматовой к Сталину сложилась менее удачно. Оно проделало долгий и длинный путь по бюрократическим инстанциям, но до самого Сталина, судя по всему, так и не дошло. К этому убеждению позже пришла и сама А. А. Ахматова{25}. 22 апреля 1939 г. письмо Ахматовой было направлено из Особого сектора ЦК ВКП(б) в секретариат А. Я. Вышинского (т. е. в Прокуратуру СССР) с препроводительной на типографском бланке с типовой надписью. Из отдела по спецделам Прокуратуры СССР оно 3 июня было переправлено прокурору Ленинградской области со следующей резолюцией "Направляю Вам на распоряжение жалобу Ахматовой А. О результатах сообщите жалобщику". Как видим, из заявителя Ахматова превратилась в жалобщика. И только{26} августа 1939 г. это письмо поступило в Военную прокуратуру ЛВО, где и было подшито в дело{26}.

Однако вернемся к тексту письма и обратим внимание на ту часть его, где Ахматова пишет о своем сыне как о "даровитом историке", упоминая имена известных ученых-востоковедов В. В. Струве и М. И. Артамонова{27}. В те же весенние дни, когда она писала письмо Сталину, ею были написаны и такие строки:

"Легкие летят недели.

Что случилось, не пойму,

Как тебе, сынок, в тюрьму

Ночи белые глядели,

Как они опять глядят

Ястребиным жарким оком,

О твоем кресте высоком

И о смерти говорят"{28}.

Ахматова с большим уважением относилась к научной работе своего сына, видя в нем будущего ученого. В дневнике Л. К. Чуковской имеется запись о встрече с Ахматовой в феврале 1939 г., когда Анна Андреевна ей сказала: "Лева уже писал собственные научные работы, овладел языками. Он спросил однажды у своего профессора: верно ли то-то и то-то? Профессор ответил: раз Вы так думаете, значит верно... "{29}

Расследование дела было закончено следственной частью управления НКВД по Ленинградской обл. 10 мая 1939 г. 3 июня оно было передано на рассмотрение Особого совещания при НКВД СССР{30}. Обвиняемые в этот период содержались в ленинградской тюрьме УГБ (Нижегородская, 39).

Несмотря на отсутствие вещественных доказательств, о чем указывалось в справке к обвинительному заключению, а также отказ от своих показаний, виновность обвиняемых была признана доказанной. Набор обвинений в отношении Гумилева был стандартным для следственных дел тех лет - "руководитель

контрреволюционной террористической молодежной организации, вел активную контрреволюционную работу, готовил террористические акты над руководителями партии и правительства, проводил вербовку новых членов". 26 июля 1939 г. Особое совещание при НКВД СССР вынесло свой окончательный приговор: Л. Н. Гумилев, Н. П. Ерехович и Т. А. Шумовский были осуждены к заключению в исправительно-трудовых лагерях сроком на 5 лет каждый. Гумилев был определен в Норильский лагерь, Ерехович - в Севвостлагерь, на Колыму, Шумовский - в г. Котлас Архангельской обл.{31}

"Семнадцать месяцев кричу,

Зову тебя домой,

Кидалась в ноги палачу,

Ты сын и ужас мой.

Все перепуталось навек,

И мне не разобрать

Теперь, кто зверь, кто человек,

И долго ль казни ждать",— писала в эти дни Анна Андреевна{32}.

Осужденные и их родственники направили жалобы в разные инстанции в надежде опротестовать решение Особого совещания, но они остались без ответа

{33}. Пытаясь что-нибудь сделать для освобождения сына, А. А. Ахматова выезжала в Москву в конце ноября — начале декабря 1939 г. и в январе 1940 г.{34}

Удалось ли ей затронуть какие-то струны в душе высоких начальников во время этих поездок или отношение к ней изменилось по каким-либо политическим причинам, - сегодня трудно найти ответ на этот вопрос, но известно, что в начале 1940 г. на Ахматову посыпались различные почести. 5 января 1940 г. она торжественно была принята в Союз писателей СССР. Был снят запрет на публикацию ее стихов, и они стали снова появляться в журналах. В числе почестей, упоминаемых Л. Чуковской, были и единовременное пособие в 3 тыс. руб., и повышенная до 750 руб. пенсия, и хлопоты в Ленсовете о квартире: Чуковская приводит слова М. Лозинского на собрании писателей - "ее (Ахматовой. - Авт. ) стихи будут жить, пока существует русский язык"{35}. В мае 1940 г. вышел сборник ее стихотворений "Из шести книг"{36}, куда были включены стихотворения прошлых лет и несколько новых произведений. А. А. Фадеев, А. Н. Толстой и Б. Л. Пастернак собирались выдвинуть этот сборник на Сталинскую премию. Благосклонное отношение верхов к Ахматовой было замечено, что тут же отразилось и на следственном деле ее сына. На заявлениях осужденных и их близких и в препроводительных к ним появились резолюции и заключения: "Истребовать дело, 23 октября"; "Прошу тщательно

проверить, учтя сообщаемые жалобщицей факты. О результатах донести к 10 ноября", а 11 января 1940 г. военный прокурор ЛВО наложил резолюцию: "Истребовать дело для проверки доказательств"{37}.

28 апреля 1939 г. прокурор Главной военной прокуратуры Бударгин направил военному прокурору ЛВО распоряжение о проверке на месте и разрешении по существу жалоб осужденных. В заключении военной прокуратуры, утвержденном 31 июля, говорилось:

«В начале следствия обвиняемые себя виновными признали и показали, что они подготовили теракт над А. А. Ждановым. При этом Гумилев прямо указывал, что его мать Ахматова в личных беседах с ним высказывала террористические намерения и подстрекала его на к/р деятельность (т. 1, л. д. 16). Кроме признания обвиняемых, на Гумилева имелись показания Высотского, Шур и Гольдберга, привлекающихся к ответственности по другим делам.

На судебном заседании ВТ ЛВО 27 сентября1938 г. обвиняемые от своих первоначальных показаний отказались, ссылаясь на то, что давали их по принуждению (т. 2, л. д. 196). В связи с этим определением Военной коллегии Верхсуда СССР от 17 ноября 1938 г. дело было возвращено на доследование (т. 2, л. д. 207).

В процессе доследования дела Высотский, Шур, Гольдберг от своих показаний отказались и приговорами Ленинградского областного суда от 23 мая 1939 г. и 28 мая 1939 г. по суду оправданы. Таким образом, сейчас в деле нет доказательств в виновности Гумилева, Ереховича и Шумовского в к/р деятельности.

Доследование настоящего дела УНКВД ЛО закончило 11 мая 1939 г., после чего дело было вынесено на рассмотрение Особого совещания при НКВД СССР. При этом в заключении Военного прокурора ГВП т. Колосовой от 15 июля 1939 г. внесение дела на Особое совещание мотивировалось следующим: "Учитывая соц. происхождение обвиняемых и связь Шумовского с родственниками, проживающими в Польше" (т. 1, л. д. 135).

Принимая во внимание, что:

1) Чуждое социальное прошлое и связь с родственниками, привлекавшимися к ответственности за к/р деятельность, установлены лишь в отношении осужденного Ереховича.

2) Родственные связи с заграницей, а также связь с бывш. польским консульством в СССР имел только осужденный Шумовский.

3) В отношении обвиняемого Гумилева такие факты не установлены. Мать его является членом Союза советских писателей, получает персональную пенсию и репрессиям со стороны органов НКВД не подвергалась, полагал бы:

1) Дело в части осуждения Гумилева Л. Н. внести через Главного военного прокурора Красной Армии в Особое совещание при НКВД СССР на предмет отмены постановления Особого совещания от 26 июля 1939 г. в отношении Гумилева Л. Н. и прекращения в отмененной части дела производством.

2) Жалобу адвоката Бурак, осужденных Ереховича и Шумовского, и гр-н Шумовского И. А. и Ерехович Л. Д. относительно осуждения Шумовского Т. А. и Ерехович Н. П. оставить без последствий.

Пом. военного прокурора ЛВО Стрекаловский»{38}.

1 августа 1940 г. следственное дело со всеми сопутствующими материалами и"заключением" было направлено в Главную военную прокуратуру для вынесения окончательного вердикта. Скорее всего, Ахматова была в курсе происходящих изменений в отношении ее сына, так как она приезжала в Москву в апреле 1940 г.{39}

и вновь поехала в столицу в августе. Но на этот раз при посещении Прокуратуры СССР она "была чуть ли не изгнана из кабинета прокурора", - так об этом вспоминала Э. Г. Герштейн, сопровождавшая Ахматову{40}. В итоге Л. Н. Гумилев был отправлен в лагерь. В августе 1939 г., узнав об этом, Анна Андреевна скажет Л. Чуковской: "Август у меня всегда страшный месяц... Всю жизнь"{41}. Через год, в августе 1940 г., эти слова вновь обрели пророческую силу.

28 сентября 1940 г. заместитель Главного военного прокурора Красной армии Афанасьев дал"свое заключение" на "заключение пом. военного прокурора ЛВО":

"Возвращаю Вам дело по обвинению Гумилева Льва Николаевича и других.

С Вашим представлением о внесении протеста на отмену постановления Особого совещания при НКВД СССР с прекращением дела Гумилева я не согласен.

Гумилев на допросе предварительного следствия 21 июня1938 г. дал развернутые показания о том, что он, будучи враждебно настроен в ВКП(б) и Советскому правительству, создал в институте группу из антисоветски настроенных студентов. В эту группу входил Ерехович, сын генерал-майора царской армии, осужденного за контрреволюционную деятельность, и Шумовский - поляк, антисоветски настроенная личность.

Антисоветская группа ставила перед собой задачу проведения среди студентов антисоветской пропаганды, разложение молодежи и противопоставления ее общественно-политическим организациям, вербовки новых членов в антисоветскую организацию недовольных советской властью.

Гумилев показал, что на контрреволюционный путь он встал не случайно, а совершенно сознательно, будучи озлоблен за то, что в 1921 году органами Советской власти расстрелян его отец за контрреволюционную деятельность.

Шумовский и Ерехович на допросе предварительного следствия подтвердили, что они были вовлечены в контрреволюционную организацию Гумилевым, и, несмотря на их отказ от ранее данных показаний они осуждены как участники контрреволюционной организации.

Гумилев - выходец из социально чуждой среды, отец до революции имел два собственных дома. В 1921 году как активный участник контрреволюционного заговора расстрелян.

Таким образом, Гумилев Л. Н. представляет социальную опасность и осужден он правильно, а поэтому оснований к опротестованию постановления Особого совещания от 26 июля 1939 г. по делу Гумилева, осужденного на5 лет ИТЛ, не нахожу.

В своем заключении Ваш помощник т. Стрекаловский совершенно неправильно анализирует только собранные доказательства по делу об участии Гумилева в антисоветской организации без учета опасности Гумилева. Учтите это в дальнейшей своей работе"{42}.

Этот документ поставил окончательную точку в следственном марафоне, длившемся около2, 5 лет. 4 октября 1940 г. три тома следственных дел по обвинению Гумилева и др. были возвращены из Военной прокуратуры ЛВО в 1-й спецотдел УНКВД по Ленинградской области; на этом "наблюдательное производство №01319" было окончено{43}.

Однако истинная причина столь разительной перемены в деле Л. Н. Гумилева, конечно, была не в "заключении пом. Главного военного прокурора РККА", а в тех страстях, которые разгорелись вокруг самой Анны Ахматовой осенью 1940 г., когда ее сборник стихов "Из шести книг", вышедший незадолго до этого, вызвал гнев высших инстанций. Сама Анна Андреевна считала, что книга не сразу попалась на глаза Сталину, а когда это случилось, последствия не замедлили сказаться{44}.

25 сентября 1940 г. управляющий делами ЦК ВКП(б) Д. В. Крушин направил секретарю ЦК ВКП(б) А. А. Жданову записку, в которой с возмущением писал о том, что в сборнике стихов А. А. Ахматовой нет "стихотворений с революционной и советской тематикой, о людях социализма" и что "необходимо изъять из

распространения стихотворения Ахматовой". Жданов в свою очередь был удивлен: «Как этот Ахматовский "блуд с молитвою во славу божию" мог появиться на свет? Кто его продвинул?»{45}

29 октября 1940 г. Жданов подписал постановление секретариата ЦК ВКП(б) об изъятии книги Ахматовой и строгом наказании виновных в ее выпуске{46}.

На Ахматову обрушился шквал злобной критики; и она боялась, что нынешняя немилость к ней властей усугубит и без того тяжелое положение сына.

Б. Л. Пастернак, стараясь в этой ситуации как-то поддержать Анну Андреевну, писал ей 1 ноября 1940 г.: "...Никогда не надо расставаться с надеждой, все это, как истинная христианка, Вы должны знать, однако знаете ли Вы, в какой цене Ваша надежда и как Вы должны беречь ее..."{47}

Ахматова надежду берегла; верила она и в то, что страдания, выпавшие на ее долю и долю ее современников, не должны быть забыты. Созданный ею в те страшные годы цикл "Реквием", стихотворения которого неоднократно цитировались в данной публикации, явился своеобразным памятником всем тем, кто прошел эти муки ада. В заключительных строках"Эпилога" она писала и о себе:

"А если когда-нибудь в этой стране

Воздвигнуть задумают памятник мне,

Согласье на это даю торжество,

Но только с условьем- не ставить его

Ни около моря, где я родилась:

Последняя с морем разорвана связь,

Ни в царском саду у заветного пня,

Где тень безутешная ищет меня,

А здесь, где стояла я триста часов.

И где для меня не открыли засов.

Затем, что и в смерти блаженной боюсь

Забыть громыхание черных марусь,

Забыть, как постылая хлопала дверь,

И выла старуха, как раненый зверь

И пусть с неподвижных и бронзовых век,

Как слезы, струится подтаявший снег.

И голубь тюремный пусть гулит вдали,

И тихо идут по Неве корабли"{48}.

* * *

Последующие судьбы арестованных студентов сложились по-разному{49}.

Л. Н. Гумилев после отбытия срока в Норильских ИТЛ остался на поселении в Туруханском крае, в 1944 г. добровольно ушел на фронт. По возвращении в Ленинград он оканчивает ЛГУ и поступает в аспирантуру ЛО Института Востоковедения АН СССР, его специализация-история цивилизации хунну и древних монголов. В этом

же году исключен из аспирантуры и работает библиотекарем в Ленинградской городской психотерапевтической больнице. В 1948 г. защищает кандидатскую диссертацию и вновь в 1949 г. подвергается аресту. Он сам характеризовал свои аресты так: "В 1935 - за себя, в 1938 - за папу, в 1949 - за маму". Приговор Особого совещания МГБ СССР - 10 лет ИТЛ. В 1956 г. освобожден и реабилитирован. В 1961 г. - защита докторской диссертации по историческим наукам "Древние тюрки VI-VII вв. ", в 1974 г. - защита второй докторской диссертации по географическим наукам "Этногенез и биосфера Земли".

В 1930 г. в своеобразной записной книжке, которую 18-летний Лев Гумилев вел на полях безобидных изданий, он написал: "И все-таки я буду историком!" Юношескую мечту он пронес через аресты и заключения, непонимание коллег и запреты властей, став не только Историком, но и человеком Истории.

Т. А. Шумовский по отбытии срока возвратился в Ленинград и занимался научной работой. В январе 1949 г. вновь был арестован"за антисоветскую деятельность" и приговорен к 10 годам ИТЛ. В декабре 1955 г. обвинения в адрес Т. А. Шумовского были сняты, и он был освобожден из заключения. Между первым и вторым заключениями в 1948 г. Т. А. Шумовский получил ученую степень кандидата филологических наук, в последующем он стал известным арабистом, автором многих научных трудов, в том числе книги "Записки арабиста".

Н. П. Ерехович 28 декабря 1945 г. умер в центральной больнице управления северовосточных исправительных трудовых лагерей.

Примечания

1. Ахматова А. А. Сочинения. В2 т. Т. 1. М., 1990. С. 200.

2 . Герштейн Э. Мемуары. СПб., 1998. С. 263.

3. В Российском государственном военном архиве(РГВА) сохранилось"Дело наблюдательного производства №01319" - РГВА, ф. 24560, д. 410; приводимая информация взята из различных материалов этого дела, а также из справки, предоставленной ЦА ФСБ РФ.

4. РГВА, ф. 24560, оп. 15, д. 410, л. 44.

5. Имеется в виду Высотский Орест Николаевич(1913-1992) - сводный брат Л. Н. Гумилева, сын Н. С. Гумилева и О. Н. Высотской. Арестован в 1938 г., впоследствии был освобожден.

6. РГВА, ф. 24560, оп. 15, д. 410, л. 9-10. Заверенная копия.

7. Там же, л. 97-98.

8. Там же, л. 36-40.

9. Там же, л. 11.

10. См.: Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Кн. 1. 1938-1941. М., 1997. С. 10.

11. Xейт А. Анна Ахматова. Поэтическое странствие. М., 1991. С. 113.

12. Чуковская Л. Указ. соч. Кн. 1. С. 20.

13. Ахматова А. А. Указ. соч. Т. 1. С. 198-199.

14. РГВА, ф. 24560, оп. 15, д. 410, л. 29. Автограф А. А. Ахматовой.

15. Там же, л. 12, 25, 28, 31, 35.

16. Там же, л. 40. Автограф Л. Н. Гумилева.

17. Чуковская Л. Указ. соч. Кн. 1. С. 26.

18. Ахматова А. А. Указ. соч. Т. 1. С. 404.

19. Калугин О. Дело КГБ на Анну Ахматову// Госбезопасность и литература на опыте России и Германии (СССР и ГДР). М., 1994. С. 75.

20. Чуковская Л. Указ. соч. Кн. 2. 1952-1962. М., 1997. С. 417.

21. Историю с письмом подробно изложил со слов самой Ахматовой Анатолий Найман, исполнявший обязанности литературного секретаря в последние годы жизни Анны Андреевны (Найман А. Рассказы об Анне Ахматовой. М., 1989. С. 77-78). История первого письма нашла отражение и в дневниковых записях Лидии Чуковской (Чуковская Л. Указ. соч. Кн. 1. С. 16-17; кн. 2. С. 417, 741). Об этом же пишет и Эмма Герштейн (Герштейн Э. Указ. соч. С. 219, 221).

22. Калугин О. Указ соч. С. 74-75.

23. РГВА, ф. 24560, оп. 15, д. 410, л. 48. Автограф Ахматовой.

24. Чуковская Л. Указ. соч. Кн. 1. С. 16; Герштейн Э. Указ. соч. С. 282.

25. Герштейн Э. Указ. соч. С. 283.

26. РГВА, ф. 24560, оп. 15, д. 410, л. 47, 42-13.

27. Оба они помогали А. А. Ахматовой хлопотать за сына во время его арестов и заключений; М. И. Артамонов, впоследствии ставший директором Государственного Эрмитажа, "призрел" Л. Н. Гумилева и взял его библиотечным работником к себе после его освобождения в 1956 г.

28. Ахматова А. А. Указ. соч. Т. 1. С. 199.

29. Чуковская Л. Указ. соч. Кн. 1. С. 20.

30. РГВА, ф. 24560, оп. 15, д. 410, л. 30, 18-21, 22.

31. Там же, л. 18-21, 58, 88, 83.

32. Ахматова А. А. Указ. соч. Т. 1. С. 199.

33. РГВА, ф. 2456, оп. 15, д. 410, л. 61, 89-90, 34-34 об., 25, 102-103.

34. Чуковская Л. Указ. соч. Кн. 1. С. 57-58.

35. Там же. С. 66.

36. Ахматова А. А. Из шести книг. Стихотворения Анны Ахматовой. Л., 1940.

37. РГВА, ф. 24560, оп. 15, д. 410, л. 89, 101, 58.

38. Там же, л. 80-81.

39. Чуковская Л. Указ. соч. Кн. 1. С. 96.

40. Герштейн Э. Указ. соч. С. 283, 322.

41. Чуковская Л. Указ. соч. Кн. 1. С. 42.

42. РГВА, ф. 24560, оп. 15, д. 410, л. 106-107.

43. Там же, л. 108.

44. Xейт А. Указ. соч. С. 126-127.

45. Крюков А. С. Fata libelli: Уничтоженные книги Анны Ахматовой// Филологические записки. Вып. 3. Воронеж, 1994. С. 219-220.

46. Герштейн Э. Указ. соч. С. 322.

47. Анна Ахматова. Стихи. Переписка. Воспоминания. Иконография. Сост. Э. Проффер. Анн Ар-бор, 1977. С. 85.

48. Ахматова А. А. Указ. соч. Т. 1. С. 203.

49. Приводимые сведения взяты из различных источников. См.: Гумилев Л. Н. Поиски вымышленного царства. М., 1993. С. 17-23, 42-77; о Т. А. Шумовском и Н. П. Ереховиче - из материалов"Наблюдательного дела" и справки ЦА ФСБ РФ.

Головникова Ольга Вячеславовна, Тархова Нонна Сергеевна, кандидаты исторических наук, сотрудники Российского государственного военного архива.

Отечественная история, 2001, № 3, С. 149-157.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Наличие почитателей конечно радует, но хотелось бы узнать есть ли у него последователи?

В Питере много их (по принципу "Я там сидел..."?). Например известный режиссер документальных фильмов Виктор Правдюк - один из явных его сторонников. Ну и соответственно историки, которые там рядом с каналом "Культура" крутятся - тоже многие первый тост говорят "За пассионарность".

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

В южном Таджикистане Гумилев выучил фарси, единственный из восточных языков, которым он владел довольно свободно.

И этому есть подтверждения?

Если в Таджикистане можно выучить фарси, то я - явный таджик!

Был он там несколько месяцев, работал при конях - и явный специалист по фарси на этом основании?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Но Гумилёв вроде на золотые академлавры и не претендовал, как популяризатор истории кочевников Евразии с задачей справился на отлично.

Не пойму честно говоря в чём претензии то к нему?

Пусть следующие поколения дальше исследуют тему, поправляют, исправляют, ежели что не так.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

как популяризатор истории кочевников Евразии с задачей справился на отлично

Он справился с задачей уничтожения научной методологии в своих трудах и прокладывании дороги фомоносекам и прочим фрикам всех мастей.


Не пойму честно говоря в чём претензии то к нему?

За глупость, которую тиражировал.

Если бы на кухне травил бы байки своим корешам - все было бы нормально.

И к АН претензии - фрика пропустили в доктора, хотя все мало-мальски знающие востоковеды регулярно макали его головой в его же писанину.

Но тут фрики начинают выть - мол, Гумилева все знают, а кто там знает Таскина или Панкратова?! А ответ прост - для дураков чем тупее, тем вкуснее, а вот уже квалифицированные работы они понимать не могут, и потому не читают.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Он справился с задачей уничтожения научной методологии в своих трудах и прокладывании дороги фомоносекам и прочим фрикам всех мастей.

Его труды относятся к научно-популярным, при чём тут тогда уничтожение научной методологии?

У фомоносеков своя школа, были ещё всякие псевдолингвоиследователи и прочие задолго до трудов Гумилёва, непричём тут Гумилёв.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас

  • Похожие публикации

    • Майоров А. В. Тайна гибели Михаила Черниговского
      Автор: Saygo
      Майоров А. В. Тайна гибели Михаила Черниговского // Вопросы истории. - 2015. - № 9. - 95-118.
      20 сентября 1246 г. по приказу Батыя в Орде были убиты черниговский князь Михаил Всеволодович и его боярин Фёдор. Это событие, произведшее, безусловно, сильное впечатление на современников, отразилось как в русских, так и в иностранных источниках. Папский посол Джованни дель Плано Карпини, побывавший в ставке Батыя весной 1247 г., летописец Даниила Галицкого, летописи Северо-Восточной Руси и житийное Сказание об убиении Михаила единогласно свидетельствуют, что Михаил был казнен за демонстративный отказ выполнить языческие обряды, обязательные перед личным посещением хана: в частности, отказался поклониться идолу Чингисхана1. Историками уже давно замечено, что отказ от исполнения религиозных обрядов мог быть лишь поводом для убийства Михаила, а подлинные его причины носили иной характер2. Дело в том, что неисполнение требований посольского церемониала, хотя бы и связанных с религиозными обрядами монголов, не могло повлечь за собой смертной казни. Монгольские правители отличались веротерпимостью и не требовали от своих подданных перемены религии.
      Убийство Михаила, как совершенно нетипичный, с точки зрения монгольских обычаев, случай, отметил уже Плано Карпини: «И так как они (монголы. — А.М.) не соблюдают никакого закона о богопочитании, то никого еще, насколько мы знаем, не заставили отказаться от своей веры или закона, за исключением Михаила, о котором сказано выше»3.
      Весьма вероятно, что требование поклониться идолу Чингисхана предъявлялось и другим русским князьям, посещавшим ставку Батыя, в частности, Ярославу Всеволодовичу и Даниилу Романовичу. Об этом может свидетельствовать сообщение летописца Даниила Галицкого о встрече его князя в Орде с неким «человеком Ярослава» по имени Сонгур: «пришедшоу же Ярославлю человеку Сънъгоуроуви, рекшоу емоу: “ Брат твои Ярославъ кланялъся коустоу и тобе кланятися”»4. Можно согласиться с доводами А.А. Горского, что под «поклонением кусту» летописец подразумевает поклонение монгольским идолам, среди которых главным был идол Чингисхана, располагавшийся рядом с каким-то священным деревом5.
      Вероятно, через этот ритуал прошел и Даниил Романович; во всяком случае, описание выпавших ему испытаний летописец заключает словами: «и поклонися по обычаю ихъ, и вниде во вежю его (Батыя. - A.M.)». Впрочем, не исключено, что Даниилу каким-то образом удалось избежать исполнения наиболее унизительных обрядов («избавленъ бысть Богомъ и злого их бешения и кудешьства»)6. Последнее может означать, что требования монголов не всегда носили обязательный характер.

      При таких обстоятельствах неисполнение Михаилом Всеволодовичем условий придворного церемониала могло быть лишь внешним поводом к расправе с ним. Этот факт не ускользнул от внимательного взгляда Плано Карпини, отметившего, что монголы для «некоторых» подчиненных им правителей «находят случай, чтобы их убить, как было сделано с Михаилом и с другими», «выискивают случаи против знатных лиц, чтобы убить их»7. Современные исследователи также говорят об изначально предвзятом отношении Батыя к Михаилу, обусловленном, прежде всего, политическими причинами8.
      «Пролитие крови в Орде, — пишет А.Г. Юрченко, - событие из ряда вон выходящее (обычно монголы прибегали к отравлению). Не подлежащий сомнению факт — обезглавливание князя — указывает на то, что Михаил игнорировал какое-то весьма существенное монгольское предписание, но оно лежит вне сферы придворных церемоний»9. На этом основании историк отказывается доверять «агиографической легенде», представленной в русских источниках и в рассказе Карпини, записанном, по всей видимости, со слов русского информатора. «Скорее всего, - пишет Юрченко, - русская версия трагической истории князя Михаила является от начала до конца вымышленной; в противном случае она имела бы повторы»10.
      В качестве подлинной причины расправы Батыя с черниговским князем историками выдвигалось убийство по приказу последнего монгольских послов в Киеве осенью 1239 г.11 или опасные для татар контакты Михаила с Западом - венгерским королем и римским папой12 — или же, наконец, интриги против черниговского князя его главных соперников в борьбе за Киев - Даниила Романовича и Ярослава Всеволодовича. К числу возможных противников Михаила, повлиявших на его трагическую судьбу, иногда относят даже других черниговских князей, недовольных его слишком большими властными амбициями13.
      Однако любое из этих предположений на поверку оказывается либо недостаточно подкрепленным источниками, либо не может считаться достаточным основанием для вынесения смертного приговора в Орде.
      Как устанавливает Горский, известие об убийстве Михаилом татарских послов в Киеве появилось только в московском великокняжеском летописании 70-х гг. XV в., куда оно попало из сравнительно поздней редакции Жития Михаила Черниговского14. Следовательно, это известие нельзя считать аутентичным, а сообщаемые в нем сведения — достоверными.
      Родственные связи черниговского князя с венгерским королем Белой IV, на чьей дочери женился сын Михаила Ростислав, а также возможные контакты с Апостольским престолом через побывавшего в Лионе в 1245 г. архиепископа Петра, возможно, и не вызывали одобрения у монголов, но сами по себе эти связи не могли стать основанием для вынесения смертного приговора. Во всяком случае, связи с Западом, в частности, с венгерским королем и римским папой, поддерживали и другие русские правители, благополучно посещавшие ставку Батыя, прежде всего, Даниил Галицкий.
      Интриги, которые нередко пускали в ход друг против друга русские князья, добиваясь расположения хана и стремясь устранить политических конкурентов, разумеется, могли спровоцировать враждебный настрой ханского двора в отношении Михаила, посетившего Батыя после своих главных соперников в, борьбе за Киев. Однако ко времени визита в Орду Михаил уже не мог претендовать ни на Киев, ни на Галич, а лишь искал подтверждения своих прав на Чернигов. Но самое главное — для вынесения смертного приговора требовались более веские основания, чем личная неприязнь к Михаилу его соперников среди русских князей. И эти основания должны были лежать в совершенно иной сфере: прежде всего, Михаил должен был иметь вину перед монгольским ханом, а не перед другими русскими князьями.
      В канун монгольского нашествия на Южную Русь наиболее сильные ее князья Даниил Романович Галицкий и Михаил Всеволодович Черниговский, долгие годы боровшиеся друг с другом за власть над Киевом и Галичем, бежали из родной земли и через некоторое время оказались в Мазовии. Первым приют у мазовецкого князя Конрада, своего дяди по матери, получил Михаил. Перед самым нападением татар на Польшу к сыну Конрада Мазовецкого Болеславу прибыли Даниил и Василько Романовичи и также получили убежище. Более того, по словам Летописца Даниила Галицкого, «вдастъ емоу (Даниилу. — А.М.) князь Болеславъ град Вышгородъ»15 (ныне город Вышогруд (Wyszogryd) в Плоцком повяте Мазовецкого воеводства).
      Теплый прием, оказанный мазовецкими князьями Романовичам, очевидно, вызвал недовольство со стороны Михаила Всеволодовича, который покинул Мазовию и вместе со своей семьей и казной отправился в «землю Воротьславьскоу»16.
      Наше внимание привлекает одна подробность летописного рассказа. Достигнув Вроцлавской земли, Михаил «приде ко местоу Немецкомоу именемъ Середа». Здесь неожиданно на него напали местные жители из числа немцев, отняли имущество и перебили людей, в том числе убили неназванную по имени внучку князя: «оузревши же Немци, яко товара много есть, избиша емоу люди, и товара много отяша, и оуноукоу его оубиша»17.
      Упомянутый летописцем город Середа нередко отождествляют с польским городом Серадзем на реке Варте, притоке Одера (ныне повятовый центр в Лодзинском воеводстве). К такому мнению пришел еще Н.М. Карамзин18, его придерживаются и некоторые современные авторы19.
      Отождествление названий Середа и Серадз основано лишь на фонетическом сходстве и не учитывает указания летописи о том, что Михаил направлялся «в землю Вроцлавскую». Следовательно, город «именем Середа» должен был находиться где-то под Вроцлавом. Кроме того, Середа названа в летописи как «место немецкое», что, по-видимому, указывает на жившее здесь немецкое население.
      Таким немецким городом неподалеку от Вроцлава может быть только существующий доныне польский город Сьрода-Сленска в Нижнесилезском воеводстве (польск. Środa Śląska), имеющий также немецкое название Ноймаркт-в-Силезии (нем. Neumarkt in Schlesien). Этот город был одним из центров немецкой колонизации, усилившейся после женитьбы в 1187 г. силезского князя Генриха I Бородатого на Гедвиге Андехс-Меранской20. Приглашенные Генрихом немецкие колонисты поселились в Сьроде в первой четверти XIII в., получив значительные привилегии; уже в 1230-х гг. в городе было распространено магдебургское право, точнее одна из его разновидностей - ноймарктское право21.

      Генрих I Бородатый

      Ядвига Силезская

      Свадьба Генриха Бородатого и Ядвиги Силезской

      Генрих II Благочестивый

      Болеслав Рогатка
      Долгое время исследователи связывали рассмотренное нами известие Галицко-Волынской летописи с содержащимся в так называемой Краледворской рукописи (чеш. Rukopis krälovödvorsky; нем. Königinhofer Handschrift) поэтическим сказанием об убиении немцами татарской царевны Кублаевны, которое стало причиной нападения татар на Чехию. Юная красавица, дочь хана Кублая, отправилась в путешествие на Запад в сопровождении десяти юношей и двух девушек. На ее сокровища и драгоценный наряд польстились немцы, устроившие засаду на дороге, по которой ехала Кублаевна, напали на нее, убили и ограбили. Узнав об этом, хан Кублай собрал несметные рати и пошел войной на Запад22.
      В.Т. Пашуто, ссылаясь на исследование А.В. Флоровского, отметил, что нападение немцев на Михаила Всеволодовича, «между прочим, послужило поводом к созданию в Чехии повести об убиении татарской царевны»23. Это же замечание находим в работах Мартина Димника, автора единственной на сегодня научной биографии князя Михаила Всеволодовича24.
      Действительно, реальный исторический факт — описанное в летописи убийство немцами русской княжны — мог послужить толчком к созданию легенды, которая с течением времени утратила историческую основу: русская княжна в ней превратилась в татарскую царевну. Такой вывод, еще в 1842 г. сделанный Франтишеком Палацким25 прочно закрепился в последующей литературе26.
      В результате бурных дискуссий второй половины XIX — начала XX в. большинство исследователей пришло к выводу, что Краледворская рукопись, как и близкая к ней Зеленогорекая, является подделкой, изготовленной Вацлавом Ганкой и Йозефом Линдой ок. 1817 г. и выданной за отрывки более обширных манускриптов XIII века27. Но даже самые решительные скептики признавали, что сказание о Кублаевне и ряд других эпизодов созданы на основе древних исторических преданий, отразившихся в силезском фольклоре и памятниках средневековой письменности28.
      Одним из них была песня об убийстве в Сьроде татарской княжны, впервые опубликованная в 1801 г. в еженедельнике «Вроцлавский рассказчик» (Der Breslaulische Erzähler) филологом и фольклористом Георгом Густавом Фюллеборном (Fülleborn) (1769-1803). Собственно говоря, песня повествует о победе над татарами жителей Сьроды, сумевших завлечь захватчиков в западню. Сюжет об убийстве княжны завершает песню. Широкую известность это произведение приобрело после его публикации в 3-м выпуске знаменитого сборника старинных немецких песен «Волшебный рог мальчика» (Des Knaben Wunderhom. Alte deutsche Lieder), изданном в 1808 г. в Гейдельберге Ахимом фон Арнимом й Клеменсом Брентано29.
      В 1818 г. в издаваемом Йозефом фон Хормайром «Архиве географии, истории, государствоведения и военной науки» (Archiv für Geographie, Hystorie, Staats- und Kriegskunde) была опубликована еще одна легенда с подобным сюжетом. Хозяин замка Дивин близ Микулова (ныне — город Подивин в районе Бржецлав, Южноморавского края Чехии) принял у себя двух дочерей хана Кублая, путешествовавших по западным странам, и не смог удержаться от соблазна присвоить их небывалые сокровища. Убив обеих девушек, он сбросил их тела в пропасть. Однако девы воскресли и грозно поднялись из бездны, взывая о мести, застыв в виде двух огромных скал, упирающихся прямо в замок. По этим приметам хан Кублай легко нашел убийцу и жестоко отомстил всей Моравии30.
      И все же, разоблачение Краледворской рукописи как фальсификата ослабило интерес к европейским параллелям известия Галицко-Волынской летописи. Большинство новейших исследователей вообще не касаются этого популярного некогда сюжета, и многие результаты прежних изысканий ныне прочно забыты. Так, по мнению Н.Ф. Котляра, «приключение в Силезии» беглого черниговского князя, «когда жители какого-то города разграбили обоз Михаила и убили его внучку, не отражено ни в других русских, ни в известных нам иноземных источниках»31. В новейшем чешском издании Галицко-Волынской летописи известие об убийстве немцами внучки Михаила вообще оставлено без комментария32.
      Между тем, как мы уже отметили, вопрос о европейских параллелях интересующего нас летописного сообщения не исчерпывается сведениями из Краледворской рукописи и, следовательно, не может быть поставлен в зависимость от отношения к этому памятнику.
      Во второй половине XIII в. вскоре после канонизации Ядвиги Силезской (Гедвига Авдехс-Меранская, жена и мать силезских князей Генриха I Бородатого и Генриха II Благочестивого) было составлено ее жизнеописание, известное как Житие или Легенда о Святой Ядвиге (лат. Vita Sanctae Hedwigis или Legenda de vita beate Hedwigis quondam ducisse Slesie, нем. Das Leben der Hedwig von Schlesien) Существуют две латиноязычные редакции памятника — краткая minora) и пространная (Legenda majora), дошедшие до нас во множестве списков XIV—XVIII веков. В большинстве списков обе редакции следуют друг за другом, к ним добавлены общее введение; генеалогический трактат и таблица, а также канонизационная булла папы Климента IV от 26 марта 1267 года33.
      Существует также представленная несколькими списками иллюстрированная версия легенды. Ее древнейший список датирован 1353 годом. Рукопись изготовлена на пергамене по заказу легницкого и бжеского князя Людвига I Справедливого (ок. 1321—1398) мастером Николаем Прузиа из предместья Дубина (Nicolai pruzie foris civitatem Lubyn) для церкви Св. Ядвиги в Бжеско. В XVII—XIX вв. рукопись хранилась в городе Остров-над-Огржи (чеш. Ostrov, нем. Schlackenwerth), отсюда — принятое в литературе ее название — Островский или Шлакенвертский кодекс. После второй мировой войны манускрипт был вывезен в Северную Америку, в настоящее время он хранится в Исследовательском институте Гетти (Лос-Анджелес, США) (Getty Research Institute. Ms. Ludwig XI 7)34.
      Для наших дальнейших наблюдений важно отметить, что только девять миниатюр Островского кодекса 1353 г. находят прямое соответствие с текстом легенды, читающимся в этой рукописи. Остальные пятьдесят две миниатюры выполнены на отдельных листах и тексту легенды не соответствуют.
      Из несоответствующих тексту легенды миниатюр Островского кодекса три относятся к теме монгольского нашествия на Силезию. Две миниатюры представляют битву при Легнице и смерть Генриха Благочестивого в бою, третья изображает вражеское войско под стенами Легницкого замка с отсеченной головой князя Генриха, насаженной на монгольское копье35.
      Во второй четверти XV в. для Костела Святого Духа во Вроцлаве неизвестным мастером был изготовлен триптих со сценами из Жития Святой Ядвиги. Среди изображенных на нем сюжетов были три упомянутые сцены сражения под Легницей и осады города татарами, повторяющие (с незначительными изменениями) миниатюры Островского кодекса. Во время второй мировой войны центральная часть триптиха была утрачена, а уцелевшие его части ныне хранятся в Национальном музее в Варшаве36.
      В 1424 и 1451 гг. были сделаны два перевода Жития Святой Ядвиги на немецкий язык, сохранившиеся в списках того же времени. Особого внимания заслуживает перевод 1451 г., выполненный по латинской рукописи, переписанной в 1380 г. по повелению легницкого князя Руперта I (1347—1409) для одного из знатных жителей Вроцлава. Перевод 1451 г. сохранился в виде иллюстрированной рукописи (Хорниговский кодекс, по имени заказчика Аштона Хорнига - Biblioteka Uniwersytecka we Wrociawiu, rkp. sygn.: IV F 192), очень близкой по содержанию текста и миниатюрам к Островскому списку, однако миниатюры Хорниговского кодекса выполнены более искусно и тщательно37.
      Еще один немецкий перевод Жития Святой Ядвиги (близкий к переводу 1451 г., но не тождественный ему) был положен в основу первого печатного издания памятника, увидевшего свет во Вроцлаве в 1504 г. в типографии Конрада Баумгартена, незадолго перед тем переехавшего из Оломоуца. В этом издании читаются семь дополнительных сюжетов, отсутствующих во всех ныне известных списках легенды. Все дополнительные сюжеты тематически связаны с нашествием татар38.
      В оригинальных дополнениях печатного издания легенды раскрываются причины татарского вторжения в Польшу и описывается маршрут движения захватчиков через Силезию. Наряду с описаниями, основанными на народных преданиях, здесь содержится немало реальных деталей, находящих прямые или косвенные подтверждения в других источниках. Прежде всего, это касается описаний битвы под Легницей, смерти Генриха Благочестивого и последующей осады татарами Легницы, изложенных в издании 1504 г. на основе источников, более древних, чем основной текст немецкой версии легенды39.
      В первом печатном издании текст легенды сопровождают шестьдесят семь снабженных подписями гравюр, выполненных в технике ксилографии, иллюстрирующих, в том числе, оригинальные известия о татарах. Эти миниатюры в деталях отличаются от рисунков известных ныне лицевых списков легенды, хотя, несомненно, происходят из одного с ними источника, по-видимому, оригинальные известия немецкого издания читались в каком-то более раннем латиноязычном памятнике, генетически связанном с Легендой о Святой Ядвиге, поскольку некоторые из этих известий находят параллели в миниатюрах на вставных листах Островского кодекса 1353 г., в котором отсутствуют соответствующие изображениям тексты. Исследователями давно сделан вывод, что миниатюры, выполненные на отдельных листах Островского кодекса, древнее его текста или, во всяком случае, списаны с более древних оригиналов40.
      О существовании первоначальной латинской версии оригинальных известий о татарах, воспроизведенных в немецком издании 1504 г., может свидетельствовать недавнее открытие нового средневекового источника — Истории князя Генриха (лат. Historia ducis Hernici). Латинский текст этого произведения, писанный почерком конца XV в. (так называемый позднеготический курсив), обнаружен Станиславом Солицким на трех чистых страницах латинского издания Нюрнбергской хроники Хартмана Шеделя (fol. 259v-260v), хранящегося ныне в Библиотеке Вроцлавского университета (Biblioteka Uniwersytecka we Wrociawiu, inkunabui sygn.: XV F 142)41.
      Изданная Антоном Кобергером в Нюрнберге в 1493 г. Всемирная хроника Шеделя (лат. Liber Chronicarum, нем. Die Schedelsche Weltchronik) пользовалась исключительной популярностью, поскольку содержала ок. 1800 гравюр и карт, выполненных в технике ксилографии и раскрашенных (в некоторых сохранившихся экземплярах) от руки. В один год были изданы латинский текст книги, написанный Хартманом Шеделем и ее немецкий перевод, выполненный Георгом Альтом42.
      Сравнительно-текстологический анализ, проведенный Ст. Солицким, показывает, что История князя Генриха могла быть одним из источников оригинальных дополнений о татарах в немецком издании Жития Святой Ядвиги43.
      Для нас важно отметить, что, в новонайденной Истории князя Генриха читается тот же рассказ об убийстве жителями Ноймаркта татарской императрицы, ставшем причиной разорения Силезии татарами. По-видимому, этот рассказ можно считать первой известной ныне письменной фиксацией латиноязычного оригинала Повести об убиении татарской царевны. Немецкоязычная версия повести в составе печатного издания Жития Святой Ядвиги Силезской, представляет собой несколько более расширенную редакцию этого же памятника.
      Один из рассказов, дополняющих восьмую главу Жития Святой Ядвиги, в немецком издании 1504 г. озаглавлен «Как бюргеры и община города Ноймаркта убили татарскую императрицу вместе с ее господами, рыцарями и кнехтами, и не более как две девушки из ее служанок оттуда ушли живыми» (Alhy dy burger und dy gemeyne der stat zu dem Newmargk erschlagen dy Tatteriscbe keyszerinn mytsampt yren herren ritter unnd knechten und nicht mer dan czwo meyde vonn yren dynerinn dar vonn lebende quamenn).
      В отличие от варианта Краледворской рукописи в немецкой версии Жития Святой Ядвиги жители Ноймаркта убивают не дочь, а супругу татарского правителя, называемого «императором» (keyszer): «Они поддались этому злому и необдуманному совету и убили господ, рыцарей и кнехтов вместе с императрицей и ее девушками и служанками, и никого не оставили в живых, кроме двух из ее девушек, которые прятались в темном подвале и в ямах и таким образом с большой осторожностью и трудностями вернулись домой в свою страну. И когда они таким образом вернулись домой, они рассказали своему господину императору с большим плачем и жалобами о печальной смерти его супруги, как и где это произошло, и сказали: “О всемогущий император, мы с твоей супругой императрицей и ее князьями и господами следовали через некоторые города и страны христиан, которые оказывали нам большие почести и тому подобное, за исключением одного города по имени Ноймаркт, который расположен в Силезии. Там наша императрица вместе с ее князьями и господами была злейшим образом избита и убита бюргерами этого города, а мы двое оттуда бежали в великом страхе и нужде”. Как только этот император услышал о такой печальной участи своей супруги, и о своих господах и рыцарях, он чрезвычайно ужаснулся и, движимый гневом, сказал, что его голове не будет покоя до тех пор, пока это убийство, совершенное в отношении его супруги, не отплачено христианам большим кровопролитием и опустошением их страны. После и обратился к богатым людям, которые должны были ему помочь посчитаться с христианами за смерть своих господ и супруги императора. В некоторое время собралось до пятисот тысяч человек»44.
      Из дальнейшего повествования выясняется, что татарского императора, чью супругу убили жители Ноймаркта, звали Батус (Bathus), и это убийство спровоцировало нападение татар на Венгрию, Русь и Польшу: «Тогда этот татарский император, называемый Батус, собрал злых людей и разделил свое войско на две части, и с одним войском прибыл он лично в Венгрию. И это было во времена короля Беле, по Рождеству Христову в 1241 году, во время папы римского Гоннория Третьего и императора Римской империи Фридриха. И пролилась большая кровь в Венгрии, что невозможно описать, и были убиты великие господа, епископы и прелаты, и герцог Колманус, брат короля. После этого он послал другое войско через Русь и Польшу. Предводителем был один король по имени Пета, который со своим войском также причинил горе, разбои и пожары в этих странах, такие немыслимые, что невозможно описать. Жалобы об этом часто доходили до благородного герцога Польши и Силезии Генриха Второго Бородатого, сына святой женщины Блаженной Гедвиги. Он хотел об этом расспросить и услышал о великих зверствах татар, которые они совершили в отношении девушек, женщин и церквей...»45.
      Начало истории путешествия татарской императрицы в христианские страны и посещения ею Силезии изложено в предыдущем рассказе немецкой редакции Жития Святой Ядвиги по изданию 1504 г., озаглавленном «Что последовало за тем, как татарская императрица приготовилась с ее господами, графами и рыцарством [к путешествию], после того, как ей и ее господам император разрешил осмотреть земли и города христиан и познакомиться с их правителями и рыцарством» (Alhy volget hernach, wie dy Tatteriśche keyszerin sich zubereytthe mith vili yrer herren, grafFenn und ritterschafften, nach dem und yr der keyszer yr herre erlaw’bet het czu beschawenn dy lande unnd stette der cristenheyt unnd auch yre herlichkeyt und ritterschafft).
      Здесь мы читаем: «И когда император увидел, что его жена намеревается осмотреть землю христиан, то он позаботился о том, чтобы ее сопровождало сильное и достойное общество его князей, графов и рыцарства, снабженное золотом, серебром и драгоценными камнями в большом количестве и несказанной красоты, а также сопроводительными письмами, чтобы можно было безопасно въезжать и выезжать, избегать каких-либо препятствий, как и подобает императрице великого государства. Итак, она с теми господами, которым император вручил такие дары, с большой радостью обозревала земли христиан, где ее и ее рыцарство принимали с честью и чтили большими дарами от князей, господ, земель и городов, как и подобает при приеме такой могущественной императрицы. И наконец, она прибыла на границу Силезии, к месту, называемому Зобтенберг или Фюрстенберг, об этих горах старые хроники говорят, что это родина древних благородных князей Силезии и Польши, и два мощных замка были здесь заложены в то время, а именно Фюрстенберг и Леубес, которые сейчас преобразованы в упорядоченный монастырь Святого Бенедикта Ордена цистерцианцев, а в то время самым известным городом в Силезии был Ноймаркт, построенный князьями вышеназванных замков; к этому то городу Ноймаркту и прибыла вышеупомянутая императрица с ее господами и рыцарством, его»46.
      Немецкие оронимы Зобтенберг (Czottenberg) и Фюрстенберг (Furstenbergk) соответствуют польскому Слеза Ślęźa - гора, высшая точка польской части Судетского Предгорья, расположенная в 30 км к юго-западу от Вроцлава, на северном склоне которой находится город Собутка (польск, Sobótka, нем. Zobten am Beige). Слеза играла важную роль в истории Силезии, здесь находилось древнее языческое святилище, а впоследствии несколько замков, монастырей и храмов, с которыми связано множество древних легенд и преданий. Сведения о происхождении польского княжеского рода Пястов не из Гнезно, а из какого-то древнего замка на горе Слезе, по-видимому, были принесены монахами-аррозианцами, переселившимися отсюда во Вроцлав ок. 1170 г. и основавшими в силезской столице монастырь Блаженной Девы Марии на Арене47.
      Ойконим Леубес (Lewbes) соответствует польскому Любяж (Lubiąż). Монастырь у деревни Любяж (ныне в Волувском повяте Нижнесилезского воеводства) был основан ок. 1150 г. бенедиктинцами, но спустя несколько лет перешел к цистерцианцам, став со временем крупнейшим духовным и интеллектуальным центром, известным далеко за пределами Польши (польск. Opactwo Cysterskie w Lubiążu; нем. Das Kloster Leubus; лат. Cuba или Abbatia Lubensis). Выходцы из него основали несколько других цистерцианских монастырей, играли видную роль в церковной и культурной жизни Центральной Европы48.
      Далее находим объяснение причин, подтолкнувших жителей Ноймаркта к убийству татарской императрицы: «И как только граждане увидели и заметили такие большие и несказанные сокровища, которые императрица имела при себе, то они собрались вместе, держа совет, и сказали друг другу, что было бы нелепо отпустить эту женщину чужой веры с таким большим богатством, с серебром, золотом и драгоценными камнями; поэтому мы должны напасть на нее с ее господами и слугами, убить их, а ее сокровища разделить между нами и нашими гражданами»49.
      Во всех основных деталях рассказ об убийстве татарской императрицы немецкого издания Жития Ядвиги Силезской совпадает с рассказом, читающимся в новонайденной латиноязычной Истории князя Генриха. В этом произведении описывается, главным образом, история завоевания татарами Силезии и гибели Генриха Благочестивого в битве на Легницком Поле, для обозначения которого использовано позднейшее немецкое название Вольштад/Вальштат (нем. Wahlstat; польск. Legnickie Pole). Очевидно, автор имел дело с каким-то более ранним источником, сведения которого он сопровождает своими краткими комментариями и предположениями. Начинается рассказ с описания события, ставшего причиной вражеского нашествия, — убийства татарской императрицы жителями Ноймаркта.
      «Начинается история [сражения] князя Генриха, сына святой Ядвиги, с императором турок или татар в местечке Вольштад. В землях язычников жил некий татарский император, который содержал при себе законную супругу, согласно с обычаями тех земель и языческими обрядами. Эта императрица [однажды] услышала рассказ неких знатных людей о нравах, местоположении и состоянии здешних (христианских. — А.М.) земель и о достойных похвалы установлениях христианских королей, князей, баронов, рыцарей и граждан; эти люди в ту пору неоднократно посещали отдаленные края ради обретения воинских навыков и упражнения в военной науке для защиты христианской веры. От их частых рассказов эта императрица распалилась усердием и любовью — не знаю, под воздействием какого духа. Она без устали донимала слух своего императора благочестивыми и настойчивыми просьбами и, хотя неоднократно оставалась в смущении, не будучи выслушанной, не отказывалась от своей просьбы и совершенно не желала успокоиться до тех пор, пока ее не выслушали»50.
      Наконец, уговоры достигли цели: «Император, тронутый и побежденный ее вкрадчивыми и непрерывными мольбами, даровал ей свое согласие и снабдил императрицу немалой, как и подобало ее высокому достоинству, свитой из баронов и рыцарей, богатым запасом золота, серебра и прочих ценностей, а также, как мне кажется, письмом с требованием обеспечить ей безопасный и надежный путь для следования через земли христиан и беспрепятственного возвращения в собственную языческую обитель. Получив от императора эти и другие царские отличия, она с радостью и ликованием начала путешествие в земли христиан и, куда бы ни приходила, всюду встречала величайший почет и дары»51.
      Далее следует рассказ о событиях в Ноймаркте: «Наконец она прибыла в Ноймаркт. Его жители, обратив внимание на столь великое богатство, окружавшее ее, стали совещаться и сказали друг другу: “Нельзя выпускать из наших земель такую язычницу, а потому давайте убьем ее вместе со свитой и разделим между собой добычу”, и, бросившись на нее и повергнув ее вместе со свитой, не пощадили никого, кроме двух девушек, которые спрятались в кладовых и тайниках, а затем при помощи переводчиков смогли добраться до своей земли»52.
      Убийство императрицы жителями Ноймаркта стало непосредственной причиной нашествия Татар на Польшу и Венгрию: «Император, оставив мытье головы, стал беспокойно и настойчиво допрашивать их (спасшихся девушек. — А.М.) о судьбе госпожи. Они ответили: “О непобедимейший император! Мы говорим и возвещаем Вам дурную весть. Ибо мы исходили всю землю христиан, и наша госпожа вместе со всей свитой была принята весьма любезно, да так, что и описать нельзя, и одарена драгоценностями, золотом и серебром — за исключением одного города, который называется Ноймаркт; там наша госпожа вместе со своими воинами была жестоко убита”. Император, услышав столь дурные вести, был возмущен и, распалившись гневом, объявил великий трехлетний поход, говоря: “Не упокоится голова моя, я с радостью взыщу с христиан плату за их жестокость и коварство”»53.
      Далее автор Истории князя Генриха переходит к описанию трагических событий татарского нашествия: «В год 1241 от Воплощения Господа, во времена папы Гонория и императора Фридриха II. Тот же татарский император, захватив и жестоко подчинив себе восточные земли, разделил войско на две части, вторгся в соседнюю Венгрию и Польшу и вступил с ними (христианами. — А.М.) в полевое сражение, в котором были убиты князь Коломан, брат короля Венгрии и [князя] Польши, вместе с прусским магистром и многими другими принцами и знатными людьми, а затем сами язычники, захватив часть Лужицы, были истреблены христианами близ города Лобенау. Тем временем прибыл сам император со своими соратниками и захватил часть Силезии»54.
      Ойконим Лобенау (Lobenaw), очевидно, соответствует нижнелужицкому Любнев — ныне город Люббенау или Шпреевальд (нем. Lubbenau/Spreewald; н.-луж. Lubnjow/Biota, в.-луж. Lubnjow) в земле Бранденбург в Германии. Упоминание о победе христиан над язычниками-татарами под Люббенау отсутствует в немецком издании Жития Святой Ядвиги и не подтверждается никакими другими источниками. Возможно, как полагает Ст. Солицкий, Lobenaw является искажением силезского Lubiąż; не исключено также, что на рассказ о татарском нашествии 1241 г. здесь могли наложиться события более позднего времени55.
      Как видим, в рассказах Ипатьевской летописи, немецкой версии Жития Святой Ядвиги и латиноязычной Истории князя Генриха совпадают время (канун вторжения монголо-татар в Силезию) и место (город Середа/Ноймаркт) описываемых событий, названы одни и те же виновники случившегося (немцы), указан один и тот же мотив совершенного ими убийства (грабеж), а в качестве жертвы во всех случаях выступает знатная и богатая женщина, родственница сильного правителя, сопровождаемая сравнительно небольшой свитой.
      Можно согласиться с Бенедиктом Зентарой и Станиславом Солицким, что русский и европейские источники, несомненно, отражают одно и то же событие. И этим реальным историческим событием могло быть только ограбление немецкими жителями Ноймаркта обоза русского князя Михаила Всеволодовича и убийство его внучки56.
      Судя по всему, убийство русской княжны было не единственным случаем такого рода. Немецкие жители Сьроды-Сленской вели себя весьма независимо даже в отношении польских князей. Под 1227 г. цистерцианский хронист Альбрик из аббатства Трех Источников в Шампани сообщает о гибели гнезненского князя Владислава, зарезанного ночью некой немецкой девушкой, которую тот будто бы пытался изнасиловать: «А сей Владислав, который был князем гнезненским после своего дяди, великого Владислава, умертвив упомянутого Лешека и пленив князя Генриха Вроцлавского, человека правоверного, в конце концов гибнет по Божьему указанию от собственной разнузданности следующим образом: ночью он возлег вместе с одной немецкой девушкой, а она, не терпя насилия над собой, храбро уколола его в живот кинжалом, который тайно держала при себе, и он умер»57.
      Запутанный характер этого сообщения долгое время не позволял правильно идентифицировать личность зарезанного немецкой девушкой князя. Освальд Бальцер считал, что здесь речь идет о великопольском князе Владиславе Одониче59. Казимир Ясиньский и новейшие авторы приходят к выводу, что французский хронист сообщает подробности гибели другого великопольского князя — Владислава Тонконогого, о смерти которого в Сьроде 3 ноября 1231 г. сообщают польские источники; Владислав был убит во время остановки на ночлег по пути во Вроцлав к своему союзнику, силезскому князю Генриху I Бородатому59.
      Столь агрессивное поведение немецких жителей Сьроды было обусловлено особенностями колонизационной политики, проводимой силезскими князьями в первой половине XIII века. «Переселенцы набирались из людей особого типа, — пишет Б. Зентара, — смелых, способных к решительным действиям, находчивых, легко приспосабливающихся к новым условиям. Среди них не было недостатка в разного рода искателях удачи, любыми средствами стремившихся к наживе, и, вероятно, также отъявленных преступников, бежавших из прежних мест от возмездия или приговора суда»60.
      И хотя убийство немцами русской княжны было не единственным происшествием такого рода в Сьроде/Ноймаркте, оно, несомненно, воспринималось как исторически значимое событие, и память о нем жители города хранили на протяжении многих столетий. Член городского совета Легницы и автор истории города Георг Тебесиус (Thebesius) (1636—1688), критически относившийся к легенде об убийстве жителями Ноймаркта татарской императрицы, изложенной в немецком издании Жития Святой Ядвиги 1504 г., тем не менее, видел приписываемую этой императрице рубашку, хранившуюся в приходской церкви в Сьроде Сленской, и вспоминал, что «много лет назад»(вероятно, еще до тридцатилетней войны) в подвале городской ратуши Сьроды показывали также ее платье и плащ61.
      Рубашка татарской княжны/императрицы существовала еще в середине XVIII века. В своей Хронике (1748 г.) ее как местную достопримечательность упоминает член, городского совета Сьроды некий Ассманн,(Assmann). Даже в XIX в. местные жители точно знали, в каком доме была убита злосчастная императрица: старый и новый адрес этого дома в Ноймаркте приводится в одном из немецких описаний Силезии, изданном в 1834 году62.
      Оба рассматриваемых нами источника - немецкая версия Жития Святой Ядвиги (в издании 1504 г.) и латиноязычная История князя Генриха - содержат еще один весьма примечательный эпизод, связанный с сопротивлением монголам жителей Ноймаркта.
      После рассказа о победе монголов над польскими войсками в битве на Легницком Поле и гибели князя Генриха Благочестивого в немецкой версии Жития Святой Ядвиги помещен раздел, озаглавленный «Как татары взяли голову благородного герцога Генриха, насадили ее на копье и представили перед замком Лигениц» (Alhu dy Tatternn namen das howpth des edelen hernn herczoge Heynrichs und steckten das an eyn spyesz und furtten das vor das haus Lygenitz).
      He испугавшись угроз, жители города заявили о своей решимости до конца сопротивляться захватчикам. Далее читаем: «И когда татары услышали такой твердый ответ и заметили их упорное мужество, они отошли от замка и бросили голову благородного князя в озеро у деревни Кошвитц и направились к Ноймаркту. Тогда его граждане, предвидя нашествие безбожных, быстро собрались на совет, решая, что предпринять, и, договорившись всей общиной, обратились к своим женам и дочерям, чтобы те пришли к ним, и сказали им “Дорогие жены и дочери, вы уже слышали, как дикие татары наносят несравнимый ни с чем ущерб, все рушат, жгут и убивают, также и женщин, и девушек бесчестят, и другие несказанные зверства вытворяют. Теперь же их сила так велика, что мы не решаемся им противостоять. Поэтому мы придумали одну хитрость, и, да поможет Бог в нашей борьбе, вы должны последовать нашему совету. Для того мы пригласили вас, чтобы вы восприняли сердцем это большое горе и ужасные надругательства, которые они ежедневно чинят, и, если вы последуете нашему совету и нашей просьбе, то вместе со всеми нами и нашими малыми детьми избежите этого страшного горя и бедствия. Вот наша просьба и совет, что вы должны исполнить. Мы хотим спрятаться в подвале с нашим оружием, и как только враги придут, вы выйдете им навстречу в своих лучших украшениях и лучших платьях, и примите их с доброй волей и с большой радостью, и скажете им, что мы все в ужасе бежали прочь. Ухаживайте за ними самым лучшим образом, угощайте блюдами с пряностями, предлагайте напитки и все, что вы сочтете нужным; и когда настанет вечер, и вы увидите, что они достаточно опьянели, постарайтесь завладеть их оружием. И когда они улягутся спать, дайте нам знак, ударив в колокол на ратуше, чтобы мы поднялись, напали на них и перебили”»63.
      Женщины Ноймаркта согласились с доводами своих мужчин и все исполнили по задуманному плану: «Этому совету и просьбе их жены и дочери обещали последовать и сделать все как можно лучше. И по этому совету все и произошло, как они своим женщинам приказали. Основательно угостив их (татар; — А.М.) кушаньями и напитками, они спрятали их оружие и луки, и, когда пришло время, ударили в колокол на ратуше. Тогда вышли их мужья и братья и перебили несчетное количество татар, так что небольшой ручей крови тек от церкви до ворот. И бюргеры радовались победе над безбожными»64.
      Примерно такую же картину находим в Истории князя Генриха. Встретив решительное сопротивление жителей Легницы, захватчики повернули к Ноймаркту: «Татары, услышав столь твердый ответ, отступили от замка, выбросили голову князя Генриха в озеро близ деревни Койшвитц и, двинувшись в сторону Ноймаркта, привели войско в боевой порядок. Услышав об этом, жители Ноймаркта созвали собрание и, устроив всеобщий совет, повелели женам и дочерям: “Мы укроемся в тайниках кладовых и в удаленных частях домов, а вы выйдите язычникам навстречу; поздравляя их с победой, оказывая им благонравное обхождение и готовя им чаши и блюда, хорошо приправленные дорогими пряностями. После этого, увидев, что они опьянели и крепко заснули, отнимите у них оружие и защитные латы и в знак того, что поручение выполнено, позвоните в колокол городской ратуши. Мы, услышав это, радостно выйдем из своих нор и убьем всех язычников поодиночке”»65.
      Дальнейшее повествование несколько отличается от версии Жития Святой Ядвиги, в нем появляется новый эпизод татар, пытавшихся укрыться в городской церкви: «Женщины, выполнив все это, дали знак в соответствии с поручением, и мужчины, выйдя из укрытий, прошли по всем домам, в которых обрели пристанище турки и татары; некоторые из них смогли пробраться к церкви и укрыться [в ней], но все они были сожжены вместе с церковью, так как христиане ее подожгли»66.
      Далее составитель Истории князя Генриха дает свой комментарий к описываемым событиям, как бы проверяя достоверность сообщаемых сведений: «Говорят, что там было столько человечьей крови, что она текла из города через его ворота, — это вполне возможно в силу того, что люди во время войны обычно несли свои припасы в церковь, чтобы их не лишиться; думаю, что подобное случилось и в Ноймаркте, так что жиры из мяса, масла и крови от огненного жара слились друг с другом и так вместе потекли из города, — а ворота его расположены ниже по склону, чем церковь. Другая толпа язычников, которые из-за многочисленности своего войска не могли разместиться в городе, расположилась поблизости, в деревне Костенблут и в других окрестных деревнях»67.
      Как видно, автор этого сообщения передал сведения более раннего источника, найдя их вполне правдоподобными и соответствующими реальной топографии Ноймаркта. Упоминание в рассказе наряду с татарами турок позволяет думать, что память о героической борьбе с монгольскими завоевателями стала вновь актуальной в связи с турецкой экспансией в Европе, усилившейся во второй половине XV века.
      Сообщение Истории князя Генриха о сожжении татар в городской церкви Ноймаркта находит, как будто, некоторое археологическое подтверждение. Проведенные в свое время специальные исследования сохранившихся древних фундаментов и стен приходской церкви Св. Андрея в Сьроде Сленской (первая половина XIII в., с позднейшими перестройками) выявили следы пожара середины XIII в., который мог быть причиной частичного разрушения храма, главным образом, межнефовых колонн68.
      Читающиеся в оригинальных дополнениях немецкой версии Жития Святой Ядвиги и в латиноязычной Истории князя Генриха известия о завоевании Силезии татарами, по-видимому, происходят из одного общего источника. Если учитывать, что ключевые эпизоды этой истории — битва на Легницком Поле, гибель князя Генриха, осада Легницкого замка — запечатлены на миниатюрах кодекса 1353 г., можно думать, что уже в первой половине XIV в. существовало какое-то произведение, ставшее для них литературной основой.
      Как полагает Б. Зентара, таким произведением могла быть История завоевания татарами Силезии, начало формирования которой, первоначально в виде устной легенды, было положено во второй половине XIII века69. Некоторые исследователи полагают, что основа легенды могла быть создана в бенедиктинском пробстве на Легницком Поле, учрежденном еще в XIII в. (точная дата не известна) в память о битве с татарами (главный алтарь бенедиктинского костела находился на месте, где было найдено тело князя Генриха)70. Однако само это пробство просуществовало недолго (до первой половины XV в.) и, будучи подчинено бенедиктинскому аббатству в Опатовице-над-Лабой (чеш. Opatovice nad Labem, ныне - в Пардубицком крае Чехии), ничем не проявило себя в культурной жизни Силезии. По мнению Ст. Солицкого, к созданию легенды могли быть причастны опатовицкие бенедиктинцы, жившие в самой Сьроде Сленской со времен Генриха Бородатого71. Не исключено также, что местом, где создавались и хранились предания о борьбе с татарами князя Генриха Благочестивого, был учрежденный его вдовой Анной 8 мая 1242 г. приход и монастырь в Кжешуве (польск. Krzeszów, нем. Grüssau, ныне — в Каменногурском повяте Нижнесилезского воеводства)72.
      Эпизод убийства татарской императрицы жителями Ноймаркта, объясняющий причины вражеского нашествия, едва ли мог существовать отдельно от остальных эпизодов или быть соединенным с ними механически. Скорее всего, он принадлежит к числу основных повествовательных частей Истории завоевания татарами Силезии, давших начало всему произведению.
      По поводу другого рассмотренного нами эпизода - расправы жителей Ноймаркта с татарами — современные исследователи высказывают серьезные сомнения. «Значительно позже и искусственно к легенде присоединен рассказ о хитрости сьродлян и уничтожении ими татарского отряда, — пишет Б. Зентара. — Это дополнение изменяет моральную сущность легенды: преступление остается безнаказанным, месть оскорбленного татарского “императора” постигает многие христианские страны и их невинных жителей, в то время как преступные жители Сьроды торжествуют над монголами»73. Можно, однако, возразить, что рассказ о расправе с татарами как непосредственное продолжение истории убийства татарской императрицы, весьма вероятно, был создан в самом Ноймаркте. В таком случае целью автора было не осуждение вероломных и алчных ноймарктских немцев, а прославление подвигов храбрых жителей этого города, побеждавших татар, в то время как польские князья и жители Силезии были полностью разбиты захватчиками.
      Ст. Солицкий видит в рассказе о расправе жителей Ноймаркта с татарами отражение весьма загадочного события, произошедшего в Ноймаркте через несколько лет после монгольского нашествия: во время междоусобной войны вроцлавского князя Генриха III Белого (1247— 1266) с его братом, легницким князем Болеславом II Рогаткой (Лысым 1247-1278) в огне погибло несколько сотен жителей города, собравшихся в церкви и на кладбище, расположенном возле нее74.
      В Польско-Силезской хронике (конец XIII в.) сообщается: «Когда эта буря (нашествие татар. — A.M.) улеглась, и Силезская земля должна была передохнуть, старший сын (Генриха Благочестивого - A.M.) Болеслав Лысый, поднявшись против своих младших братьев, в трех походах осаждал Вроцлав, который, хотя немецкое право распространялось на него с совсем недавнего времени, и [поэтому] силы его были ничтожны, мужественно защищался, сжавшись в своей тесноте. Видя это, Болеслав, собрав множество пришлых немецких разбойников, несколько раз жестоко опустошил землю не только грабежами, но и поджогами, и во время этого бедствия в церкви и на кладбище Ноймаркта погибли от пожара почти пятьсот человек, а во зло этой земле было сооружено множество разбойничьих и воинских замков»75.
      В приведенном известии речь идет о событиях 1248 или 1249 гг., когда жители Ноймаркта/Сьроды сами стали жертвой напавших на них немецких разбойников, нанятых князем Болеславом Рогаткой76.
      Кроме того, о гибели жителей Ноймаркта по вине князя Болеслава рассказывается в Житии Святой Ядвиги — как в латинской, так и в немецкой версиях. В восьмой главе пространной редакции, повествующей о пророчествах святой, есть раздел, озаглавленный «Каким образом она предсказала злодеяния князя Болеслава» (Quomodo predixit maleficia ducis Bolezlai). Здесь мы читаем: «Впрочем, она (Ядвига Силезская - А.М.) предвозвещала не только телесную смерть, но и опасности, угрожавшие душам и имуществу. Ибо как-то раз она в присутствии госпожи Анны (вдовы Генриха Благочестивого. — A.M.), своей невестки, горестно заговорила о своем внуке князе Болеславе, сыне упомянутой госпожи, тогда отсутствовавшем: “Увы, увы тебе, Болеслав! Как много бед ты еще принесешь своей земле!”. Во всяком случае, это исполнилось, как утверждают некоторые, когда тот же князь Болеслав уступил ключ страны, то есть замок Лебус (Любяж. — AM.) и относящуюся к нему землю, и когда через множество устроенных им в свое время сражений он стал для огромного количества людей причиной не только потери имущества, но и смерти. Посему, словно в виде зачина к его правлению, когда он получил власть над Силезской землей, народ застонал из-за немедленно начавшихся несчастий, ибо из-за его войска в церкви и на кладбище Ноймаркта погибли от пожара около восьмисот человек обоих полов, и многие другие бедствия были учинены в Польше в разное время через его тираническое правление»77.
      Безусловно, упоминание о пожаре в городской церкви, унесшем жизни нескольких сотен жителей, сближает приведенные известия с рассказом о расправе с татарами жителей Ноймаркта. Вместе с тем, трудно допустить, чтобы в источниках, происходящих из одной земли и созданных примерно в одно время, одно и то же событие получило столь различное отражение: в одних источниках - как расправа немецких жителей Ноймаркта с татарами, а в других — как расправа пришлых немецких наемников с самими жителями Ноймаркта. Более вероятно, на наш взгляд, предположение, что рассказ о расправе с татарами генетически связан с рассказом об убийстве в Ноймаркте татарской императрицы. Оба они, вероятно, были созданы жившими в Ноймаркте бенедиктинцами, став повествовательными частями Истории завоевания татарами Силезии, созданной силезскими бенедиктинцами не позднее первой половины XIV века.
      Как нам представляется, главной причиной, по которой немецкие жители Ноймаркта приняли русскую княжну за жену самого татарского императора, явилось последовавшее сразу за убийством опустошительное вторжение в Силезию монголо-татарских войск, жестокое поражение и гибель князя Генриха Благочестивого. Эти события могли быть поставлены в причинно-следственную связь относительно друг друга самими жителями Ноймаркта или, возможно, теми, кто знал о совершенном в этом городе злодеянии и поставил постигшие Силезию и всю Польшу неисчислимые бедствия в вину коварным и алчным ноймарктским немцам.
      Эти наблюдения, в свою очередь, позволяют сделать следующий вывод: прибытие Михаила Черниговского в Силезию произошло в самый канун татарского нашествия. Войска татар шли почти по пятам Михаила. Предупрежденные о скором появлении захватчиков жители Ноймаркта приняли отряд русского князя за татарский авангард и напали на него.
      Как и европейские источники (латиноязычная История князя Генриха и немецкая версия Жития Святой Ядвиги), Галицко-Волынская летопись свидетельствует, что нападение немцев на Михаила произошло перед самой битвой татар с Генрихом Благочестивым под Легницей. Свой рассказ о злоключениях черниговского князя в Силезии летописец заканчивает словами о «великой печали» Михаила, когда он, не достигнув цели, должен был возвращаться назад, узнав о разгроме татарами войска Генриха 9 апреля 1241 г.: «Михаилоу, иже не дошедшю, и собравшюся, и бысть в печали величе, оуже бо бяхоуть Татари пришли на бои ко Иньдриховичю (Генриховичу. — A.M.)»78.
      Это сообщение, как нам кажется, не оставляет сомнений насчет конечной цели Михаила в Силезии: он спешил на соединение с войсками Генриха II Благочестивого (Генриховича, то есть сына Генриха I Бородатого, как его именует русская летопись), уже собравшимися на Добром Поле под Легницей для битвы с татарами. Сюда под знамена силезского и великопольского князя сходились отряды из разных польских земель, а также многие иностранцы — прежде всего, немецкие и моравские рыцари (тамплиеры, иоанниты и тевтонцы). Их общая численность могла достигать 8 тыс. воинов. По некоторым данным, на соединение с Генрихом шел чешский король Вацлав I, опоздавший к битве всего на один день79.
      О намерении Михаила соединиться с войском Генриха со всей определенностью свидетельствует появление русского князя именно в Сьроде-Сленской. Этот город расположен в 30 км к западу от Вроцлава, примерно на полпути между Вроцлавом и Легницей. Соединявшая эти города дорога шла как раз через Сьроду. Путь по ней обычно занимал два дня, и в Сьроде путники останавливались на ночлег80.
      Едва ли возможно найти другое объяснение появлению Михаила со своим отрядом в 30 км от Легницы (то есть на расстоянии одного дня пути) в самый канун судьбоносного сражения поляков с татарами. И только нелепая случайность — неожиданное нападение немцев в Ноймаркте — помешала русскому князю осуществить свой замысел. Его вынужденное возвращение назад в Мазовию после поражения и гибели силезского князя («Михаилъ же воротися назадъ опять Кондратови») со всей определенностью показывает, что никаких других целей, кроме соединения с войсками Генриха, у Михаила тогда не было.
      Попытка, хотя и неудавшаяся, соединиться с войсками Генриха Благочестивого, не осталась для Михаила Черниговского без последствий, трагически отразившись на его дальнейшей судьбе. Мы имеем в виду жестокую расправу над русским князем в Орде в сентябре 1246 года. Связь между указанными событиями тем более вероятна, если верны сведения о том, что в Сьроде/Ноймаркте попал в ловушку и был истреблен какой-то татарский отряд, и это произошло как раз в то время, когда здесь побывал со своими людьми Михаил.
      По-видимому, не случайно Михаил Всеволодович сколько мог откладывал свою поездку в Орду, отправившись туда последним из старших русских князей. Может быть, черниговский князь надеялся, что его попытка выступить против монголов на стороне польского князя останется неизвестной Батыю, ведь Михаил направлялся в Силезию инкогнито и, как мы видели, не был опознан жителями Ноймаркта. Зато о Намерениях Михаила был осведомлен его главный соперник в борьбе за Киев и Галич — Даниил Романович, поскольку о злоключениях Михаила в Силезии сообщает именно летописец Даниила. Галицкий князь побывал в Орде раньше черниговского, получил личную аудиенцию у Батыя и, разумеется, имел возможность уведомить его о провинностях своего конкурента.
      Мы далеки от мысли о том, что, отправляясь в Орду, Михаил Всеволодович имел намерение совершить религиозное самопожертвование. Как и в случае с другими русскими князьями его целью, несомненно, было засвидетельствовать вассальную покорность хану и тем самым добиться подтверждения своих прав на Чернигов. Думать так позволяет следующий факт, отмеченный в ранних редакциях житийного Сказания о Михаиле Черниговском. Князь прибыл в Орду вместе со своим юным внуком Борисом81, который, по всей видимости, должен был остаться здесь в качестве заложника, гарантировав, таким образом, лояльность своего деда. Точно так же великий князь Ярослав Всеволодович оставил в Орде одного из своих сыновей, который, по сообщению Карпини, пытался убедить Михаила подчиниться требованиям татар и исполнить предписанный ему ритуал82.
      Вместе с тем, не вызывает сомнения, что Михаил действительно демонстративно отказался совершить какой-то из важных обрядов монгольского придворного церемониала. Судя по описанию Плано Карпини, князь прошел очищение огнем, но не пожелал поклониться идолу Чингисхана, ссылаясь на свои христианские убеждения83. Трудно допустить, что эта история была полностью выдумана с целью прославления религиозного подвига святого мученика за веру. Иначе придется признать, что благочестивый миф о Михаиле сложился тотчас после его гибели, и уже весной 1247 г. в готовом виде был представлен Карпини, который не усомнился в его правдоподобности.
      По всей видимости, перемена в настроении Михаила произошла уже в Орде, после того, как состоялись его встречи с монгольскими придворными, а также жившими при ставке Батыя русскими людьми, не только разъяснившими князю суть предстоящих церемоний и ритуалов, но и, вероятно, сообщившими о имеющихся против него обвинениях.
      Когда тайна черниговского князя была раскрыта, он, по-видимому, не смог или не пожелал представить доказательства своей невиновности. Более того, князь не хотел доказывать и свою лояльность хану, отказавшись совершить предписываемый ему обряд, тем самым, провоцируя новый конфликт. Покупок Михаила не только демонстрировал фактическое неприятие монгольского владычества, но и сообщал ему характер религиозного противостояния, чего стремились избежать в отношениях со своими новыми подданными монгольские правители.
      Согласно русским источникам, измученному побоями Михаилу по повелению Батыя «отреза главу» некий Доман, родом путивлец84. Эту же сцену передает и Плано Карпини, особо оговаривая, что Михаилу «отрезали голову ножом», а затем и у сопровождавшего князя боярина Фёдора «голова была также отнята ножом»85.
      Нельзя не заметить, что такую же смерть принял и несостоявшийся союзник Михаила по борьбе с монголами — силезский князь Генрих Благочестивый. В Пятом продолжении Анналов монастыря Св. Пантелеймона в Кельне (Кельнская королевскоя хроника) (середина XIII в.) сообщается, «Герцог Генрих Фратисловский (Вроцлавский. — А.М.) мужественно оказал им (татарам. — А.М.) сопротивление вместе с другим герцогом (его двоюродным братом Болеславом, сыном маркграфа Дипольда III Моравского. — А.М.), но был побежден. При этом сами герцоги и многие храбрые рыцари лишились жизни, а голову герцога враги отрезали и увезли с собой»86. Подробности казни силезского князя сообщил один из спутников Карпини — Бенедикт Поляк: «Тогда, схватив князя Генриха, тартары раздели его полностью и заставили преклонить колена перед мертвым [татарским] князем, который был убит в Сандомире. Затем голову Генриха, словно овечью, послали через Моравию в Венгрию к Батыю и затем бросили ее среди других голов убитых»87. По другой версии, насадив голову Генриха на копье, монголы подступили к стенам Легницкого замка (сам город был сожжен его жителями, укрывшимися в замке) и потребовали открыть ворота. Эта сцена, как мы уже видели, описана в немецкой версии Жития Святой Ядвиги Силезской и изображена на одной из миниатюр Островского кодекса 1353 года.
      Очевидно, обезглавливание было обязательным элементом казни иностранных правителей, открыто и с оружием в руках выступивших против монголов. Такую смерть, носившую, вероятно, ритуальный характер, принял владимирский великий князь Юрий Всеволодович, разбитый монголами на реке Сити. Из сообщения Лаврентьевской летописи известно, что на месте битвы было найдено и затем погребено обезглавленное тело Юрия, а голову его нашли и положили в гроб позднее88. По свидетельству ан-Насави (первая половина XIII в.) сыновья хорезмшаха Джелал ад-Дина, оказавшие, как и их отец, упорное сопротивление захватчикам, взяты в плен и обезглавлены: «Татары вернулись с головами их обоих, насаженными на копья. Назло благородным и на досаду тем, кто это видел, они носили их по стране, и жители, увидев эти две головы, были в смятении»89.
      Итак, собранные нами сведения дают основания для переоценки деятельности Михаила Черниговского по отношению к татарам.
      Со времен Карамзина в литературе утвердилось мнение, что Михаил Всеволодович «долго от татар из земли в землю», пока не был ограблен немцами в далекой Силезии90. Этой же точки зрения придерживается и большинство новейших авторов: беглый черниговский князь, почувствовав уязвимость своего положения в Мазовии в виду приближения татар, бросился бежать далее на Запад91.
      Дальше всех в разоблачении малодушия Михаила Всеволодовича пошел, как кажется, П.П. Толочко: «Панический страх Михаила перед монголо-татарами не поддается разумному объяснению, - пишет историк, — ... остается фактом, что в столь трагическое для Руси время он меньше всего думал о ее судьбе. Единственное, что ему было дорого, это собственная жизнь»92.
      По-видимому, в формировании такого мнения свою роль сыграли нелицеприятные характеристики летописца в адрес черниговского князя, который «бежа по сыноу своемоу передъ Татары во Оугры», затем «за страхь Татарскы не сме ити Кыеву»93. Но ведь это были слова летописца Даниила Галицкого, давнего соперника Михаила.
      Между тем, еще Пашуто высказал более правильное, на наш взгляд, предположение: «Михаил Всеволодович поехал “в землю Воротьславскую”, вероятно, в надежде найти союзников по борьбе с татаро-монголами»94. Такое объяснение более соответствует историческим реалиям весны 1241 г., а также свидетельствам русских и иностранных источников о поведении князя в Орде осенью 1246 года.
      Даже если Михаил действительно испытывал панический страх перед татарами, то спасения от них он искал в рядах воинства Генриха Благочестивого. Иначе нам не объяснить, почему, спасаясь от врагов, Михаил оказался в эпицентре боевых действий. Отправляясь в Силезию, он подвергал себя неминуемому риску, оставляя относительно безопасную Мазовию, князья которой не поддержали Генриха и, видимо, поэтому их владения остались нетронутыми татарами.
      Тем более, не соответствует образу малодушного и безвольного князя, панически боявшегося татар, героическое поведение Михаила Черниговского в Орде, которое уже современниками было однозначно оценено как выдающийся подвиг.
      Как бы то ни было, в минуту решающих испытаний Михаил Всеволодович со своими людьми оказался на стороне главных противников татар в Польше и вместе с ними готов был дать отпор захватчикам, а затем, находясь в ставке Батыя, вновь открыто бросил вызов врагам.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      Работа выполнена при финансовой поддержке СПбГУ, проект 5.38.265.2015

      1. ЮРЧЕНКО А.Г. Князь Михаил Черниговский и Бату-хан (К вопросу о времени создания агиографической легенды). В кн.: Опыты по источниковедению; Древнерусская книжность. СПб. 1997, с. 123—125; ЕГО ЖЕ. Золотая статуя Чингисхана (русские и латинские известия). В кн.: Тюркологический сборник. 2001: Золотая Орда и ее наследие. М. 2002, с. 253; ГОРСКИЙ А.А. Гибель Михаила Черниговского в контексте первых контактов русских князей с Ордой. - Средневековая Русь. М. 2006, вып. 6, с. 138—154.
      2. НАСОНОВ А.Н. Монголы и Русь. М.-Л. 1940, с. 26—27.
      3. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. История Монгалов. В кн.: Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М. 1957, с. 29.
      4. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 807.
      5. ГОРСКИЙ А. А.& Ук. соч., с. 141.
      6. ПСРЛ, т. 2, стб. 807.
      7. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 55-56.
      8. DIMNIK М. The Dynasty of Chernigov, 1146-1246. Cambridge. 2003, p. 372; ГОРСКИЙ A.A. Ук. соч., с. 144.
      9. ЮРЧЕНКО А.Г. Золотая Орда: между Ясой и Кораном (начало конфликта). СПб: 2012, с. 268-269.
      10. Там же, с. 266.
      11. Там же, с. 269.
      12. ГУМИЛЁВ Л.Н. Древняя Русь и Великая Степь. М. 1989, с. 527-528.
      13. ГОРСКИЙ А. А. Ук. соч., с. 148-153.
      14. Там же, с. 144—148.; см. также: ГОРСКИЙ А. А. Пахомий Серб и великокняжеское летописание второй половины 70-х гг. XV в. — Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2003, № 4, с. 87—93.
      15. ПСРЛ, т. 2, стб. 788.
      16. Там же, стб. 784.
      17. Там же.
      18. КАРАМЗИН Н.М. История Государства Российского. T. IV, СПб. 1818, с. 21.
      19. КАРПОВ А.Ю. Батый. М. 2011, с. 188; ПЕРХАВКО В.Б., ПЧЕЛОВ Е.В., СУХАРЕВ Ю.В. Князья и княгини Русской земли IX—XVI вв. М. 2002, с. 228.
      20. SMOLKA S. Henryk Brodaty: Ustęp z dziejów epoki piastowskiej. Lwów. 1872, s. 12, 22, 85, 90; ZIENTARA B. Henryk Brodaty i jego czasy. Warszawa. 2007, s. 223—238.
      21. Regesten zur schlesischen Geschichte. Breslau. 1866. Abt I (Codex diplomaticus Silediae, t. VII. vol. I),s. 80-81, Nr. 128; s. 119-120, Nr. 265; s. 127, Nr. 285; s. 144—145, Nr..329; s. 151-152, Nr. 343; s. 172, Nr. 425.
      22. VOJTECH V., FLAJbHANS V. Rukopisy královédvorský a Zelenohorský. Dokumentami fotografie. Praha. 1930, s. 13 (24—35); MARES F. Pravda o Rukopisech zelenohorském a královédvorském. Praha. 1931, s. XLVIII—XLIX. Русский перевод см.: Рукописи, которых не было: Подделки в области славянского фольклора. М. 2002, с. 159, 217.
      23. ПАШУТО В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М. 1950, с. 221; ФЛОРОВСКИЙ A.B. Чехи и восточные славяне. Т. 1. Прага. 1935, с. 208.
      24. DIMNIK М. Mikhail, Рrinсе of Chernigov and, Grand Prince of Kiev, 1224—1246. Toronto. 1981, p. 113.
      25. PALACKY FR. Der Mungolen-Einfail iro Jahre 1241. In: Abhandlungender Königlichen Böhmischen Gesselschaft der Wissenschaften. 1842. Bd. V/2, S. 402—405.
      26. JIREĆEK J., JIREĆEK H. Die Echtheftdes Königinhofer Handschrift. Prag. 1862, S. 158— 160; ERBEN K.J. Příspěvky k dějepisu českému, sebrané ze starých letopisů ruských, od nejstarší doby až do vymření. Přemyslovců // Časppis Českého Musea. 1870. Roč. 44. S. 84–85; НЕКРАСОВ Н.П. Краледворская рукопись в двух транскрипциях. СПб. 1872, с. 343; GRÜN HAGEN С. Geschichte Schlesiens; Gotha. 1884, Bd. I, S. 67; CTEПОВИЧ А.И. Очерк истории чешской литературы. Киев. 1886, с. 12; STRAKOSCH-GRASSMANN G. Der Einfal der Mongolen in Mitteleuropa in den Jahren 1241 und 1242. Innsbruck. 1893, S. 65, Anm. 5; Jireček H. Báseň “Jaroslav” Rukopisu králodvorského. Studie historicko-literární. Praha; Brno. 1905, s. 14-15: NOVOTNY V. České dějiny. Praha. 1930, dil. 1, s. 721, Nr. 1.
      27. KOCI J. Spory o rukopisy v ceske spolecnosti // Rukopisy královédvorsky a zelenohorsky: Dnešní stav pozn ní / Ed. M. Otruba. Praha, 1969. T. I (Sborník Národního muzea v Praze. Řada C: Literární historie. Sv. 13). S. 25–48; ЛАПТЕВА Л.П. Краледворская и Зеленогорская рукописи и их оценка в России XIX и начала XX вв. Т. 21. Budapest. 1975, с. 67-94; IVANOV М. Tajemství rukopisu Královédvorského a Zelenohorskeho. Brno, 2000.
      28. GOLL J. Historický rozbor básní Rukopisu Královédvorského Oldřicha, Beneše Heřmanova a Jaroslava . Praha. 1886, s. 75; BOGUSŁAWSKI E. “Jaroslav”, poemat staroczeski, z Królodvorskiego rękopisu z punktu widzenia historycznego // Przegląd Historyczny. T. 3. 1906, s. 319; LETOSNIK J. Dějepisný rozbor rukopisu Královédvorského. Brno. 1910, s. 25.
      29. KÜHNAU R. Mittelschlesische Sagen geschichtlicher Art. Breslau. 1929 (Schlesisches Volkstum, Bd. 3), S. 473—474.
      30. ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku — geneza i funkcjonowanie legendy. In: Kultura elitarna a kultura masowa w Polsce późnego średniowiecza. Wrocław. 1978, S. 178-179.
      31. КОТЛЯР Н.Ф. Комментарий. В кн.: Галицко-Волынская летопись: Текст. Комментарий. Исследование. СПб. 2005, с. 253.
      32. KOMENDOVA J. Haličsko-volyňský letopis. Praha. 2010, s. 72, 152—153.
      33. Vita Sanctae Hedwigis. In: Monumenta Poloniae Historica. T. IV. Lwow. 1884 (переизд. — Warszawa. 1961), p. 509—510; из новейших изданий и исследований памятника см.: Legenda świętej Jadwigi:; z oryginału łacińskiego przeł. A Jochelson przy współudziale M. Gogolewskiej. Wrocław. 1993; Księga Jadwiżańska: Międzynarodowe Sympozjum Naukowe Święta Jadwiga w Dziejach r Kulturze Śląska, Wrocław — Trzebnica, 21-23 września 1993 roku. Wrocław. 1995; LESCHHORN J. Das Leben der Hedwig von Schlesien. München. 2009.
      34. WOLFSKRON A. von. Die Bilder der Hedwigslegende: Nach einer Handschrift vom Jahre 1353 in der Bibliothek der P.P. Piaristen zu Schlackenwerth. Wien. 1846; STRONCZYŃSKI K. Legenda obrazowa o świętej Jadwidze księżnie szlęskiej według rękopisu z rokn 1353 przedstawione i z późniejszymi tejże treści obrazami porównana. Kraków. 1880; Der Hedwigs-Codex von 1353: Sammlung Ludwig. Berlin. 1972, Bd. 1— 2; EUW A von, PLOTZEK J.M. Die Handschriften der Sammlung Ludwig. Köln. 1982, Bd. 2, S. 74-81.
      35. GOTTSCHALK J. Die älteste Bilderhandschrift mit den Quellen zum Leben der hl. Hedwig im Aufträge des Herzogs Ludwig I. von Liegnitz und Brieg, im Jahre 1353 vollendet. Aachener Kunstblätter. 1967, Bd. 34, S. 61-161; KARŁOWSKA-KAMZOWA A. Fundacje artystyczne Ludwika I brzeskiego. Opole-Wrocław. 1970, S. 14-18.
      36. KARŁOWSKA-KAMZOWA A. Zagadnienie aktualizacji w ślęskich wyobrażeniach bitwy legnickiej 1353—1504. T. 17. Studia Źródłoznawcze. 1972, s. 101—105.
      37. LUCHS Н. Über die Bilder der Hedwigslegende im Schlackenwerther Codex von 1353, dem Breslauer Codex von 1451, auf der Hedwigstafel in der Breslauer Bemhardikirche und in dem Breslauer Drucke von 1504. Breslau. 1861.
      38. Die grosse Legende der heiligen Frau Sankt-Hedwig geborene Fürstin von Meranien und Herzogin in Polen und Schlesien. Faksimile nach Originalängabe von Konrad Baumgarten, Breslau 1504. Wiesbaden. 1963, Bd. I—II.
      39. KLAPPER J. Die Tatarensage der Schlesier. — Mitteilungen der schlesischen Gesellschaft für Volkskunde. 1931, Bd. 31/32, S. 178—181.
      40. LUCHS H. Op. cit.; STRONCZYŃSKI K. Op. cit,
      41. Sobótka. Śląski Kwartalnik Historyczny. T. 47. 1992, Nr. 3-4, S. 449—455.
      42. WILSON A. The Making of the Nuremberg Chronicle. Amsterdam, 1976.
      43. SOLIĆKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku. Irt: Bitwa Legnicka: historia i tradycja. Wroclaw-Warszawa. 1994 (Słaskie sympozja historyczne. T. 2), S. 125—150.
      44. Vita Sanctae Hedwigis, p. 562; KLAPPER J. Op. cit, S. 185.
      45. Ibid., p. 562-563; KLAPPER J. Op. cit., S. 185.
      46. Ibid., p. 561; KLAPPER J. Op. cit, S. 184.
      47. CETWIŃSKI M. Chronica abbatum Beatae Marie Virginis in Arena o początkach klasztoru. In: CETWINSKI M. Metamorfozy śląskie. Częstochowa: 2002, s. 93-94.
      48. JAŻDŻEWSKI K.K. Lubiąż — losy i kultura umysłowa śląskiego opactwa cystersów (1163-1642). Wrocław. 1993; KÖNIGHAUS W. P. Die Zistetóeńserabtei Leubus in Schlesien von ihrer Gründung bis zum Ende des 15. Jahrhunderts. Wiesbaden. 2004 (Quellen und Studien des Deutschen Historischen Instituts Warschau. Bd 15).
      49. Vita Sanctae Hedwigis, p. 561; KLAPPER J. Op. cit., S. 184.
      50. SOLICKI ST. «Historia ducis Hernici»..., p. 452.
      51. Ibidem.
      52. Ibidem.
      53. Ibidem.
      54. Ibidem.
      55. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, S. 132-133,143-144.
      56. ZIENTARA B. Op. cit., S. 177; SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, S. 132-135.
      57. Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. 23. Leipzig. 1925, p. 921.
      58. BALZER O. Genealogia Piastów. Kraków. 2005, S. 386, 961.
      59. JASIŃSKI K. Uzupełnienia do genealogii Piastów. In: Studia Źródłoznawcze, 1960, t. 5, s. 97—100. См. также: ZIENTARA B. Henryk Brodaty i jego czasy, s. 324; PELCZAR SŁ. Władysław Odonic. Książę Wielkopolski. Wygnaniec i protector Kościoła (ok. 1193-1239). Kraków. 2013, s. 257-258.
      60. ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177.
      61. KÜHNAU R. Mittelschlesische Sagen geschichtlicher Art, S. 472.
      62. Ibid., S. 472; ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 176.
      63. Vita Sanctae Hedwigis, p. 566—567.
      64. Ibid., p. 567.
      65. SOLICKI ST. «Historia ducis Henrici»..., S. 454.
      66. Ibidem.
      67. Ibidem.
      68. KOZACZEWSKI T. Z badań nad zabytkami architektury w Środzie Śląskiej. — Zeszyty Naukowe Politechniki Wrocławskiej. Architektura. Wrocław. 1963, t. 5, Nr. 67, s. 55.
      69. ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177.
      70. KLAPPER J. Op. cit., S. 174; ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., S. 177.
      71. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, s. 138—140.
      72. ROSE A. Kloster Grüssau: OSB 1242-1289, S ORD CIST 1292-1810, OSB seit 1919. Stuttgart. 1974; Krzeszów uświęcony laską. Wrocław. 1997.
      73. ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177—178.
      74. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, s. 134.
      75. Chronica Polonorum. In: Monumenta Poloniae Historica. T. III. Lwów. 1878, s. 652.
      76. JURECZKO A. Henryk III Biały. Książę Wrocławski (1247-1266). Kraków 2007, s. 48-49.
      77. Vita Sanctae Hedwigis, p. 570—571.
      78. ПСРЛ, т. 2, стб. 784.
      79. KORTA W. Najazd Mongołów na Polskę i jego legnicki epilog. Katowice, 1983. s. 112-138.
      80. KOZACZEWSKI T. Środa Śląska. Wrocław, 1965. s. 6.
      81. СЕРЕБРЯНСКИЙ Н.И. Древнерусские княжеские жития (Обзор редакций и тексты). М. 1915, тексты, с. 57, 61.
      82. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 29.
      83. Там же.
      84. ПСРЛ, т. 2, стб. 795; СЕРЕБРЯНСКИЙ Н.И. Ук. соч., тексты, с. 58, 62.
      85. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 29.
      86. Annales sancti Pantaleonis Coloniensis. In: Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. 22. Hannoverae. 1872, p. 535.
      87. Цит. по: Христианский мир и «Великая Монгольская империя». Материалы францисканской миссии 1245 года. СПб. 2002, с. 112.
      88. ПСРЛ, т. 1, М. 1997, стб. 467.
      89. ШИХАБ АД-ДИН МУХАММАД АН-НАСАВИ. Жизнеописание султана Джалал ад-Дина Манкбурны. Баку. 1973, с. 107.
      90. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., т. IV, с. 21.
      91. DIMNIK М. Mikhail, prince of Chernigov..., p. 113; EJUSD. The Dynasty of Chernigov..., p. 358; ADAMEK FR. Tatar˘i na Moravĕ. Praha, 1999, s. 12; ХРУСТАЛЁВ Д.Г. Русь: от нашествия до «ига» (30—40-е годы XIII в.). СПб. 2008, с. 175.
      92. ТОЛОЧКО П.П. Дворцовые интриги на Руси. СПб. 2003, с. 219.
      93. ПСРЛ, т.: 2, стб. 782.
      94. ПАШУТО В.Т. Ук. соч., с. 221.
    • Бессонов В. А. Генерал-майор Владимир Михайлович Яшвиль
      Автор: Saygo
      Бессонов В. А. Генерал-майор Владимир Михайлович Яшвиль // Российская история. - 2014. - № 3. - С. 44-61.
      В некрополе козельской Введенской Оптиной пустыни среди многочисленных захоронений людей, известных своей духовной жизнью или оставивших заметный след на служебном поприще, выделяется могила грузинского князя Владимира Михайловича Яшвиля, чьё имя в историческом сознании оказалось тесно связано с убийством российского императора Павла I. О роли, которую сыграл в этой зловещей истории В.М. Яшвиль, современный человек может составить исчерпывающее представление по многочисленным научным и популярным изданиям, посвящённым царствованию Павла I или обстоятельствам его гибели. Имя В.М. Яшвиля как одного из главных участников цареубийства 11 марта 1801 г. можно встретить в книге Н.Я. Эйдельмана, в сборнике «Со шпагой и факелом...», составленном Н.А. Бойцовым, в книге историка-эмигранта гр. В.П. Зубова1. Этот перечень можно продолжить. Однако, несмотря на существующее в историографии единодушие, вопрос о причастности В.М. Яшвиля к заговору остаётся открытым. Связано это, прежде всего, с встречающимися в мемуарах противоречивыми данными: возможно, участником цареубийства был не Владимир Михайлович, а его родной брат Лев.
      Следует подчеркнуть, что воспоминания являются главным источником, позволяющим восстановить ход событий 11 марта 1801 г. Никаких делопроизводственных документов, касавшихся заговора против Павла I, составлено не было, так как официального расследования причин смерти императора не проводилось, да и сам факт убийства тщательно скрывался. До революционных событий 1905 г. писать об обстоятельствах гибели Павла I было запрещено, всякие попытки историков обнародовать какие-либо сведения об этом пресекались цензурой. В воспоминаниях же как в источнике субъективном, отражающем окружающую действительность через призму авторского восприятия, существенно снижается достоверность передаваемой информации, что заставляет исследователя критически оценивать содержащиеся в них факты. Учитывая то обстоятельство, что именно воспоминания являются главным носителем информации о заговоре против Павла I, следует особенно тщательно сверять свидетельства разных мемуаристов, пытаясь объяснить встречающиеся расхождения и выявить данные, отражающие реальную картину событий. При этом, как справедливо отмечал Н.Я. Эйдельман, из десятков мемуарных свидетельств на эту тему большая часть оказалась «записана людьми, находившимися далеко от дворца, порою даже в других городах, но запомнивших рассказы очевидцев; немало и “свидетелей третьей степени”, то есть тех, кто зафиксировал рассказ лица, в свою очередь пересказывавшего версию участника»2. Из непосредственных участников событий записки оставили только барон Л.Л. Беннигсен и К.М. Полторацкий.
      Согласно большинству воспоминаний, одним из деятельных участников убийства Павла I был князь Яшвиль. В ряде мемуаров указываются только его фамилия и титул. Например, современник событий барон К.Г. Гейкинг, перечисляя заговорщиков, пишет, что среди них был «князь Яшвиль», который после отказа императора подписать отречение «крикнул “Ты обращался со мною, как тиран, ты должен умереть!” При этих словах другие заговорщики начали рубить государя саблями и ранили его сперва в руку, а затем в голову»3. Служивший в 1801 г. в лейб-гвардии Конном полку А.Ф. Воейков в записке «Генерал граф Беннигсен» отмечал, что на императора «кинулись Татаринов, Скарятин, князь Яшвиль»4. Другой современник Д.П. Рунич писал, что когда Павел I спрятался за ширму, вошедшие в комнату заговорщики растерялись, «но Яшвиль, грузинский князь, или Бог знает, кем он был, приблизился к ширмам, за которыми увидел скрывавшуюся жертву5. Как видно, эти свидетельства не дают возможности определить, кто из братьев Яшвилей принимал участие в убийстве императора.
      Вместе с тем, имеются воспоминания, содержащие более обширную информацию о Яшвиле, которая могла бы помочь в идентификации личности участника заговора. Но прежде чем анализировать мемуарные свидетельства, необходимо обратиться к биографиям братьев и выяснить, в каких чинах и на каких должностях они состояли к 11 марта 1801 г.6 Здесь возникают определённые сложности. Если данные о службе Льва Михайловича хорошо известны, то найти формулярный список его старшего брата до сегодняшнего дня не удалось. Восстановить основные вехи биографии Владимира Михайловича оказалось возможным благодаря обращению к Высочайшим приказам, отражавшим главные изменения в служебном положении офицеров российской армии7.
      Согласно надписи на надгробном памятнике с могилы В.М. Яшвиля в Оптиной Пустыни, он родился 15 июля 1764 г.8, ещё в детстве был вывезен из Грузии вместе с младшим братом Л.М. Яшвилем и находился при Екатерине II. Обучался в Артиллерийском и инженерном шляхетском кадетском корпусе, откуда в 1782 г. был выпущен штык-юнкером в полевую артиллерию9. В.М. Яшвиль принял участие в русско-турецкой войне 1787-1791 гг. и Польских походах 1792 и 1794 гг., при формировании в 1795 г. конных рот артиллерии назначен командиром 4-й роты10. 7 октября 1796 г. он был награждён орденом Святого Владимира 4-й степени, в 1797 г. имел уже чин майора11. 19 августа 1797 г. Павел I пожаловал его орденом Святой Анны 3-й степени12. Высочайшим приказом от 30 ноября 1798 г. подполковник артиллерийского Амбразанцова батальона князь Яшвиль был произведён в полковники13. С назначением новых шефов батальон, в котором служил Владимир Михайлович, менял свои названия. С 1 октября 1799 г. он стал артиллерийским Карабьина батальоном, а с 13 ноября 1799 г. - Булыгина14. Согласно Высочайшему приказу от 12 января 1800 г., полковник Яшвиль был назначен его командиром в батальоне Булыгина15, а после переименования батальонов в полки с 20 апреля 1800 г. - командиром артиллерийского Булыгина полка16. 13 сентября 1800 г. этот полк был переименован в 6-й артиллерийский. 13 ноября 1800 г. последовал приказ о произведении Яшвиля в генерал-майоры с назначением флота цейхмейстером17, со старшинством с 8 октября того же года18. 13 января 1801 г. Владимир Михайлович был уволен в отпуск на 28 дней19.

      Лев Михайлович Яшвиль родился в 1768 г. (по другим данным, в 1772 г.)20. Воспитывался в Артиллерийском и инженерном шляхетском кадетском корпусе, откуда 12 мая 1786 г. выпущен штык-юнкером в Бомбардирский полк. Участвовал в русско-турецкой войне 1787-1791 гг. За отличие при взятие Очакова был награждён чином подпоручика. Принял участие в Польских походах 1792 и 1794 гг. За отличия в бою при Мацеевицком замке и штурме Праги (предместья Варшавы) награждён орденами Святого Владимира 4-й степени и Святого Георгия 4-го класса. 20 июня 1794 г. получил чин поручика. С 17 декабря 1794 г. служил в 4-й конно-артиллерийской роте. При уравнении артиллерийских и армейских чинов 11 января 1797 г. Лев Михайлович был переименован в штабс-капитаны, 17 декабря 1797 г. получил чин капитана, а 12 апреля 1799 г. переведён в лейб-гвардии Артиллерийский батальон. Из гвардейской артиллерии 5 мая 1800 г. капитан Яшвиль был определён полковником в конный Богданова батальон21, который 13 сентября 1800 г. получил название 8-го артиллерийского полка. За отличие по службе 2 февраля 1801 г. Л.М. Яшвиль был награждён орденом Святого Иоанна Иерусалимского.
      Следовательно, к 11 марта 1801 г. Владимир Михайлович в чине генерал-майора состоял цейхмейстером флота, а Лев Михайлович был полковником 8-го артиллерийского полка. Зная чины и должности братьев, следует внимательно проанализировать мемуарные свидетельства, содержащие дополнительные сведения о Яшвиле - участнике убийства Павла I.
      Пожалуй, самым важным источником информации о смерти императора являются записки Беннигсена, который был одним из активных участников заговора. Он писал, что 11 марта 1801 г. в спальню императора вошли офицеры, среди которых был «подполковник Яшвиль, брат артиллерийского генерала Яшвиля22. Из этой фразы следует, что рядом с Беннигсеном находился Лев Михайлович Яшвиль, который действительно был братом генерал-майора Владимира Михайловича. При этом Л.М. Яшвиль ошибочно назван подполковником, хотя в то время он уже имел чин полковника. Но, несмотря на эту неточность, приведённая Беннигсеном формула «Яшвиль - брат генерала» однозначно указывает на Льва Михайловича как участника убийства.
      Рассказы Беннигсена о событиях 11 марта 1801 г. были положены в основу многих мемуарных свидетельств, в том числе и Э. фон Веделя. В его записках, опубликованных в Санкт-Петербурге в 1908 г., рассказывается, что Беннигсен, покидая спальню императора, приказал Яшвилю охранять Павла I. Описывая убийство, Ведель отметил, что падение ширм привело императора в чувство и он «без умолку громким криком звал на помощь. Он с силою оттолкнул державшего его Яшвиля и попытался вырваться. При этом они оба упали на землю. В это страшное мгновенье гвардейский офицер Скаллерет (?) сорвал с себя шарф и обвил им шею императора, а Яшвиль крепко держал голого, с отчаяньем боровшегося императора». В своих записках Ведель пишет, что заговорщиком был «князь Яшвиль (брат того, который впоследствии был генералом)»23. В данном случае можно предположить, что речь идёт о Владимире Михайловиче, так как его брат Лев стал генералом в 1808 г.
      Вместе с тем в изданном в 1908 г. московском сборнике «Время Павла и его смерть. Записки современников и участников события 11 марта 1801 г.» была опубликована анонимная работа «Правда об убийстве императора Павла I. По рассказу графа Беннигсена». По своей структуре, содержанию, описываемым деталям и сделанным акцентам это мемуарное свидетельство практически полностью идентично записке фон Веделя. Сходно и упоминание Яшвиля: «князь Ашвилли (брат артиллерийского генерала)»24. Но в этом случае мы вновь встречаем формулу Беннигсена - «брат генерала», которая указывает на Льва Михайловича как на участника заговора. Можно предположить, что в руках санкт-петербургских и московских издателей были либо разные переводы записки, либо отличные списки, сделанные с одного и того же источника25. Нельзя исключать и возможной редакторской правки, изменившей в угоду историографической традиции при публикации записок Веделя, формулу Беннигсена «Яшвиль - брат генерала» на противоположную.
      Не обошёл молчанием фигуру Яшвиля и М.А. Фонвизин, составивший описание заговора по рассказам очевидцев. Он пишет, что удар, нанесённый Н. Зубовым в висок Павла I золотой табакеркой, стал сигналом, «по которому князь Яшвиль, Татаринов, Горданов и Скарятин яростно бросились на него, вырвали из его рук шпагу: началась с ним отчаянная борьба». Свои записки Фонвизин снабдил списком заговорщиков, который начинается словами: «Вот кто были лица, мне и всем в то время известные». Среди перечисленных людей можно увидеть и артиллериста - «полковника князя Яшвиля»26. Это прямое и точное указание на участие в заговоре Льва Михайловича.
      Косвенно на Льва Михайловича показывают ещё два мемуариста. Так, например, граф А.Ф. Ланжерон, записавший в 1826 г. рассказ Беннигсена, среди офицеров гвардии - участников заговора упоминает «князя Яшвиля из артиллерии»27. Известный драматург, директор петербургского Императорского немецкого театра А.Ф.Ф. фон Коцебу, составивший записку об императоре Павле I и его смерти «по горячим следам» (основные сведения об убийстве он мог собрать в течение месяца, так как в апреле 1801 г. уже выехал за границу), пишет, что среди главнейших заговорщиков были «различные гвардейские офицеры, между прочим грузинский князь Яшвиль и Мансуров, оба незадолго перед тем выключенные из службы». Коцебу отмечает, что Яшвиль был очень пьян. Когда заговорщики вошли в комнату перед спальней, их встретили два вооружённых камер-гусара. «Один из них был поражён сабельным ударом, нанесённым ему Яшвилем, и упал наземь». В спальне императора, после того, как Павел I был повален на пол, «все ринулись на него. Яшвиль и Мансуров накинули ему на шею шарф и начали душить»28. Как видно, оба мемуариста пишут о том, что Яшвиль был гвардейским офицером. На самом деле к 11 марта 1801 г. ни один из братьев Яшвилей не служил в гвардии и не находился в отставке. Но, если Владимир Михайлович никогда не был офицером гвардии, то Лев Михайлович до своего назначения полковником в конный Богданова батальон служил капитаном в лейб-гвардии Артиллерийском батальоне более года (с 12 апреля 1799 г. до 5 мая 1800 г.).
      О причастности Льва Михайловича к убийству Павла I можно судить и по «Автобиографическим запискам» А.О. Смирновой-Россет, составленным в 1870-1881 гг. Это видно из описания событий, относящихся к 1818 г. (Владимир Михайлович к тому времени уже умер): «Вскоре получилось известие, что князь Яшвиль приедет делать смотр 17-й конной артиллерии. Лицо Яшвиля было очень неприятное, что-то суровое и холодное, и он участвовал в страшном убийстве в Михайловском дворце»29.
      Иначе, чем вышеприведённые мемуаристы, определяет князя Яшвиля современник событий А.Н. Вельяминов-Зернов. Касаясь подготовки заговора, он пишет, что к нему привлекались военные и «преимущественно начальники частей», среди которых был «начальник конногвардейской артиллерии, полковник князь Владимир Яшвиль»30. Вельяминов-Зернов называет Яшвиля по имени, но при этом указывает совершенно отличные от действительности должность и чин. Как указывалось выше, к началу 1801 г. в лейб-гвардии Артиллерийском батальоне, состоявшем из пяти пеших и одной конной рот, Яшвилей не было. Раньше в гвардии служил лишь Лев Михайлович. Он же в период заговора в чине полковника состоял в конной артиллерии (8-й артиллерийский полк), но не являлся полковым командиром. Как видно, в записке оказались совмещены в одно целое имя Владимира Михайловича и служебное положение Льва Михайловича. При этом важно отметить, что по контексту записок для Вельяминова-Зернова была важна должность Яшвиля, которую он тщательно, хотя и с ошибками, прописал, а не его имя.
      Д.В. Давыдов в записках «Анекдоты о разных лицах, преимущественно об Алексее Петровиче Ермолове» кратко пересказывает ход событий 11 марта 1801 г. со слов А.М. Каховского, которому, «в свою очередь, рассказывали Беннигсен и Фок». При этом Давыдов пишет: «Во время умерщвления Павла князь Владимир Михайлович Яшвиль, человек весьма благородный, и Татаринов задушили его, для чего шарф был с себя снят и подан Яковом Фёдоровичем Скарятиным». Степень достоверности записок Давыдова о заговоре, как «свидетеля третьей степени», не может быть высока. Это подтверждается и серьёзными разночтениями приводимых им данных в сравнении с другими источниками31.
      Оригинальную версию событий 11 марта 1801 г. передаёт в своих воспоминаниях, написанных со слов «товарищей и знакомых», М.П. Леонтьев. В его интерпретации Павел I принял предложение заговорщиков и согласился подписать отречение, «но в сие время свирепый генерал князь Юшвиль вскричал Зубову: “Князь, полно разговаривать! теперь он подпишет всё, что вы хотите, а завтра головы наши полетят на эшафоте!” - и с сими словами ударил государя табакеркой в висок»32. Как видно, автор прямо указывает, что участником заговора был генерал-майор Владимир Михайлович Яшвиль.
      Таким образом, анализ рассмотренных выше воспоминаний показывает, что из десяти мемуаристов только два (Давыдов и Леонтьев) однозначно пишут об участии в убийстве Владимира Михайловича. При этом оба автора черпали свою информацию о заговоре из «вторых рук». Двояко представлен Яшвиль в воспоминаниях Вельяминова-Зернова. Особняком стоят воспоминания фон Веделя, который, основываясь на свидетельстве Беннигсена, изменяет использованную им формулу «Яшвиль - брат генерала». Из оставшихся шести мемуаристов четверо (непосредственный участник событий Беннигсен, Фонвизин, близкий к фон Веделю аноним, Смирнова-Россет) прямо и два (Коцебу, Ланжерон) косвенно называют участником заговора Льва Михайловича Яшвиля. Внимательное прочтение воспоминаний, содержащих информацию о заговоре против Павла I, показало, что большинство мемуаристов указывают на то, что в убийстве императора непосредственное участие принимал не Владимир, как это традиционно считается, а Лев Яшвиль.
      Сложившееся в отечественной историографии мнение об участии в заговоре против Павла I Владимира Михайловича в своих истоках, по всей видимости, связанно с именем А.Б. Лобанова-Ростовского. В 1877 г. известный историк подготовил к изданию мемуары Коцебу, которые впервые были опубликованы в количестве шести экземпляров только в 1900 г.33 В дополнительных примечаниях к записке Коцебу Лобанов-Ростовский приводит краткие биографические сведения о причастных к заговору лицах. При этом он, называя участником событий 11 марта 1801 г. Владимира Михайловича, приписывает ему чины и место службы Льва Михайловича. После чего пишет, что у Владимира Михайловича был старший брат - Лев, и в свою очередь даёт ему почти в полном объёме служебные характеристики Владимира34. При этом все данные о службе совершенно точны. Эта ошибка, заложившая основу традиционного отождествления участника заговора с Владимиром Михайловичем, появилась, видимо, вследствие знакомства Лобанова-Ростовского с воспоминаниями Давыдова, опубликованными за границей в 1863 г. и Вельяминова-Зернова, которые он сам и обнаружил в одном из иностранных архивов35. Не имея возможности тщательно проанализировать источник, историк пошёл за мемуарной версией, поменяв для этого местами биографии братьев Яшвилей.
      Подобная тенденция, связанная с добавлением в сведения о жизни Владимира Михайловича данных о службе Льва Михайловича в 1800-1801 гг., сохранилась на протяжении всего последующего времени. В статье профессора Берлинского университета Шимана речь идёт о «полковнике князе Владимире Яшвиле из конно-гвардейской артиллерии»36. «Русский биографический словарь» утверждает, что Владимир Михайлович «в 1800 г., будучи капитаном гвардейской артиллерии... был переведён, с чином полковника, в конный батальон Богданова 2-го»37. Эйдельман пишет о Владимире Михайловиче как о полковнике38.
      Такое устойчивое желание произвести Владимира Михайловича в полковники 8-го артиллерийского полка (сформированного из конного Богданова батальона) связано, вероятно, с тем, что эта часть в 1800-1801 гг. квартировала в Санкт-Петербурге39, и тем самым не могло возникнуть сомнения в способности Яшвиля участвовать в заговоре. В этом случае предположительно может быть объяснён и мотив выступления против императора, которым стала личная месть. В своих записках Гейкинг свидетельствует, что его уверяли, будто Павел I в запальчивости побил Яшвиля40. Это происшествие косвенным образом находит подтверждение и в воспоминаниях Н.А. Саблукова, когда он даёт характеристику императора. «Однажды, впрочем, - пишет Саблуков, - на одном параде он так разгорячился, что ударил трёх офицеров тростью и, увы, жестоко заплатил за это в последние минуты своей жизни»41.
      На самом деле полковником 8-го артиллерийского полка был Лев Михайлович, к которому можно отнести все эти обоснования участия в заговоре против императора. Правда, справедливости ради следует сказать, что конная рота полковника князя Яшвиля 8-го артиллерийского полка в январе 1801 г. находилась в городе Вендене в Лифляндии42. Однако неизвестно, когда она вернулась в Санкт-Петербург, и был ли при ней сам полковник Яшвиль. В то же время доказать присутствие Владимира Михайловича в Санкт-Петербурге в период подготовки и осуществления заговора непросто. До 13 ноября 1800 г., когда последовал приказ о производстве Владимира Михайловича в генерал-майоры, он служил в 6-м артиллерийском полку (сформированном из артиллерийских батальонов Булыгина и Батурина), который не квартировал в Санкт-Петербурге. Его фамилия не встречается среди военных чиновников в «Санкт-Петербургском адрес-календаре» за 1800 и 1801 гг. По всей видимости, исполняя должность цейхмейстера, Владимир Михайлович находился в одном из портовых городов на побережье Балтийского моря. Будучи с 13 января 1801 г. в отпуске, он, по сведениям, публиковавшимся в «Санкт-Петербургских ведомостях», не выезжал из столицы. Это ещё раз подтверждает то, что В.М. Яшвиль не служил в Санкт-Петербурге. Вместе с тем известно, что по окончании отпуска он выехал из Москвы в период с 8 по 12 февраля 1801 г. в Санкт-Петербург43, откуда должен был в назначенный срок вернуться к месту своей службы. Своевременное прибытие из отпуска, который давался Высочайшим приказом, являлось обязательным условием беспорочного прохождения службы. Поэтому у Владимира Михайловича, состоявшего в должности цейхмейстера, не было оснований находиться в марте 1801 г. в столице. Следовательно, исходя из имеющихся в нашем распоряжении сведений, нельзя по месту службы объяснить причастность Владимира Михайловича к заговору против Павла I, в то же время вероятность участия Льва Яшвиля в убийстве императора получает дополнительное обоснование.
      Вместе с тем приходится констатировать, что в мемуарной литературе имеется определённая тенденция, послужившая основанием для историографической традиции отождествления Владимира Михайловича с участником заговора. Появление её, по всей видимости, было связано с тем, как сложились после смерти Павла I судьбы братьев Яшвилей.
      Вступив на престол, Александр I подписал 16 марта 1801 г. приказ, которым флота цейхмейстер Владимир Михайлович Яшвиль был переведён в лейб-гвардии Артиллерийский батальон генерал-майором44. 27 августа 1801 г. артиллерийские полки были разделены на батальоны, и Владимир Михайлович получил назначение шефом 10-го батальона, расположенного в Херсоне45.
      В период подготовки коронационных торжеств в Москве инспектор артиллерии А.И. Корсаков сообщил 12 июля 1801 г. московскому военному губернатору графу П.П. Салтыкову фамилии артиллерийских генералов и офицеров, которые должны были прибыть на коронацию. Среди них назван и генерал- майор князь Яшвиль46. Однако ему не суждено было присутствовать на этих торжествах 15 сентября 1801 г. Согласно собственноручной приписке Салтыкова к отношению, адресованному министру внутренних дел графу В.П. Кочубею от 23 марта 1803 г., ему было дано «повеление Яшвиля и полковника Татаринова выслать из Москвы в Высочайшем присутствии во время коронации»47. Упоминание фамилий двух известных по мемуарным свидетельствам участников заговора против Павла I позволяет говорить о том, что к сентябрю 1801 г. Александр I получил информацию об их активном участии в убийстве его отца. При этом под подозрением оказался именно Владимир Михайлович Яшвиль, а не его брат. Следует ещё раз подчеркнуть, что официально никаких расследований по этому делу не проводилось, и более того, обстоятельства гибели Павла I держались в тайне. Поэтому Александр I черпал информацию от близких к нему людей и, конечно, не от непосредственных участников заговора. Князь А. Чарторыйский, входивший в дружеский круг императора, утверждал: «Что касается ближайших участников убийства, то имена их долгое время были ему неизвестны, и он узнал их только через несколько лет»48. Следовательно, факт признания императором Александром I В.М. Яшвиля участником заговора не может являться доказательством его причастности к убийству. Однако недопущение генерал-майора Яшвиля к коронации и последующая ссылка под надзор полиции стали для некоторых современников основанием для отнесения Владимира Михайловича к числу заговорщиков. Впоследствии эта мемуарная тенденция, получившая наиболее полное отражение в воспоминаниях «свидетелей третей степени», переросла в историографическую традицию.
      Недоверие, выраженное Александром I В.М. Яшвилю, заставило последнего подать прошение об отставке, которое было удовлетворено Высочайшим приказом от 13 октября 1801 г. Но на этом постигшая Владимира Михайловича опала не закончилась. Из сохранившегося в фонде Особенной канцелярии Министерства внутренних дел ГА РФ «Алфавита секретным делам, переданным из Канцелярии Санкт-Петербургского военного губернатора и от Особенной канцелярии министра полиции, производившимся с 1797 г.», видно, что 17 декабря 1802 г. было начато дело «О генерал-майоре князе Яшвиле»49. Эти следственные материалы, попавшие вместе с другими документами в III Отделение собственной его императорского величества канцелярии, были утрачены ещё до 1846 г.50, и познакомиться с содержанием секретного дела на сегодняшний день не представляется возможным. Однако его отголоски дошли до нас в переписке о князе Яшвиле, которая велась между министром внутренних дел Кочубеем, московским военным губернатором Салтыковым и калужским гражданским губернатором А.Л. Львовым.
      10 марта 1803 г. Кочубей сообщил Салтыкову, что император выразил неудовольствие частыми посещениями Москвы генерал-майором Яшвилем. В связи с этим министр внутренних дел уведомил военного губернатора о получении Высочайшего повеления «сообщить Вашему сиятельству, чтоб запретить ему таковые приезды, подтвердили ему, чтоб он в столицах не являлся, а чтоб жил в деревне»51. Получив это распоряжение, Салтыков предписал 15 октября московскому обер-полицмейстеру выяснить, когда и где жил Яшвиль в Москве. В ответ 18 октября обер-полицмейстер сообщил, что «означенный князь Яшвиль 1802 г. в феврале месяце находился в Москве и жительство имел в Сретенской части в доме г[осподина] Крокова и в том же феврале месяце переехал в Басманную часть в наёмную квартиру, а оттуда того ж 1802 г. в апреле месяце уехал в деревню, состоящую в Калужской губернии и уезде в село Муромцево расстоянием от Калуги в 20 вёрст, из которой и по сие время в Москву не въезжал»52. Получив эти сведения, Салтыков направил 23 марта 1803 г. отношение калужскому губернатору с указанием Высочайшей воли о запрещении Яшвилю приезжать в столицы, а жить в деревне под наблюдением губернатора53. В тот же день Салтыков сообщил Кочубею о своих действиях, подчеркнув особо, что «о не въезде ему (В.М. Яшвилю. - В.Б.) в Москву я доселе ниоткуда повеления не имел», кроме того, что Яшвилю запрещалось быть в Москве во время коронации54.
      Как видно, Владимир Михайлович не был сразу сослан под надзор полиции. Первоначально, к сентябрю 1801 г., император запретил ему находиться в первопрестольной во время своей коронации. После этого, надо полагать, никаких специальных распоряжений о Яшвиле сделано не было и он, выйдя в отставку, продолжал ездить в Москву без каких-либо ограничений. Но император, узнав об этом, решил довести дело до конца и через министра внутренних дел в 1803 г. официально запретил Яшвилю въезжать в столицы, сослав его на жительство в деревню под надзор полиции. Из этого следует, что только в 1803 г. отставной генерал-майор Яшвиль подвергся наказанию, и то произошло это во многом случайно. Если бы его визиты в Москву не попали в поле зрения императора, то жизнь его, возможно, сложилась бы иначе. При этом отношение Александра I к В.М. Яшвилю показывало, что и в 1803 г. он продолжал считать его заговорщиком.
      В конечном счёте, Высочайшая воля была доведена до сведения В.М. Яшвиля, который по этому поводу собственноручно написал записку, до сегодняшнего дня хранящуюся в Государственном архиве Калужской области, в фонде гражданского губернатора: «1803 году апреля 9 числа дал сию подписку перемышльскому земскому исправнику господину] майору Даниле Фёдорову Филатову по объявленному от него мне ордеру не въезжать столичные города в чём и подписуюсь, генерал-майор князь Владимир Ешвиль»55.
      С этого момента Владимир Михайлович оказался под надзором полиции в сельце Еремеевском, Муромцево тож, Перемышльского уезда Калужской губернии, которое в документах конца XVIII - начала XIX в. называли также селом Еремеевским и Муромцевым56. Такое разночтение связано было, видимо, с тем, что между сельцом Еремеевским и селом Варнавино, где располагалась церковь Николая Чудотворца, было всего пол версты. Следует отметить, что в исповедных ведомостях этой церкви фамилия Яшвиля, как проживавшего в сельце Еремеевском, появляется только с 1806 г.57 Само сельцо Еремеевское к 1803 г. находилось во владении жены Яшвиля - Варвары Александровны, урождённой Сухово-Кобылиной58. На отсутствие у Владимира Михайловича в Калужской губернии имений указывает «Список наряженных с помещичьих и владельческих душ конных и пеших воинов во внутреннее ополчение 1812 г.», в котором среди владельцев показана только его жена59.
      Появление Яшвиля в Калужской губернии связывают ещё с одним документом, который нередко используется в качестве доказательства традиционного мнения о причастности Владимира Михайловича к событиям 11 марта 1801 г. Речь идёт о хорошо известном в историографии письме князя Яшвиля Александру I. Содержание этого письма дошло до нас в двух списках, составленных примерно во второй половине XIX - начале XX в. Эти документы хранятся в фонде Н.К. Шильдера Российской Национальной библиотеки и собрании рукописей Зимнего дворца ГА РФ60. Впервые копия письма из архива Шильдера была опубликована с сокращениями в журнале «Русская старина»61. Этот же опубликованный текст документа использовал в своих работах о В.М. Яшвиле его биограф И.Г. Антелава62. Полностью список письма, хранящегося в фонде Шильдера, был опубликован Эйдельманом в монографии «Герцен против самодержавия»63. Все эти публикации имеют незначительные разночтения с архивным документом. Другой вариант письма, близкий к сохранившейся в ГА РФ копии, опубликовал в своей книге великий князь Николай Михайлович64. Ещё в 1909 г. этот список пытался использовать в своей работе, посвящённой истории гвардейской конной артиллерии, капитан Борисевич, которому было «безусловно воспрещено» воспользоваться обнаруженным документом65. Наиболее полной из известных является копия, сохранившаяся в архиве Шильдера. Именно её содержание и использовалось историками для обоснования причастности Владимира Михайловича Яшвиля к заговору 11 марта 1801 г.
      Недатированное обращение Яшвиля к императору Антелава относит к началу 1803 г., когда Владимир Михайлович был отправлен под надзор в Калужскую губернию. Исследователь строит своё предположение на фразе из письма «удаляюсь в свою деревню»66. Однако такое объяснение трудно принять. В Калужской губернии, куда был отправлен на жительство Яшвиль, у него не было владений, а годы опалы он провёл в имении жены - сельце Еремеевском. Кроме того, в письме есть другие слова, неизвестные Антелаве по сокращённым публикациям: «И как в настоящую минуту осталось одно средство - убийство, мы за него взялись». По этому выражению, письмо может быть датировано временем, очень близким к событиям 11 марта 1801 г. Но если принять во внимание слова об отъезде в деревню, то можно предположить, что Владимир Михайлович писал императору уже после своей отставки, последовавшей 13 октября 1801 г. Раньше этой даты он не мог по своему произволу, без Высочайшего дозволения, демонстративно оставить службу и уехать в деревню. Следует также заметить, что обе приведённые выше «датирующие» фразы отсутствуют в другом списке письма.
      Основываясь на полученной по «списку Шильдера» дате, можно утверждать, что письмо Яшвиля не могло стать причиной его опалы, так как Владимир Михайлович впал в немилость раньше, ещё к сентябрю 1801 г. Факты говорят о том, что после отставки и отъезда в деревню, как обещал Яшвиль императору, он не удалился, а продолжал время от времени жить в Москве, пока сам Александр I не определил его под надзор полиции. Как видно, текст письма во многом вступает в противоречие с биографией В.М. Яшвиля и дата его написания никак не укладывается в последовательность событий его жизни.
      Однако именно упоминание об отъезде в деревню послужило основанием связать авторство письма с Владимиром Михайловичем, хотя все списки озаглавлены как письмо князя Яшвиля к Александру I, без дополнительных указаний на то, о каком из братьев идёт речь. Но в любом случае получается, что это обличающее монархию письмо никому из них не принесло дополнительных неприятностей (Владимир Михайлович уже попал в опалу до своей отставки, а Лев продолжал службу)67. Кроме того, совершенно не понятна цель этого письма, в котором в жёсткой форме критикуются монархический строй и российские императоры, а действия заговорщиков возвеличиваются и оправдываются благой целью - борьбой с самодержавием. Такая политическая декларация кажется совершенно бессмысленной, и, кроме царской немилости, она ничего принести автору не могла. Попытка связать письмо с конституционными идеями Яшвиля, сделанная Антелавой, малоубедительна, потому что в письме, кроме антимонархического пафоса, нет никаких конституционных предложений.
      Все эти противоречия позволяют высказать предположение о подложности письма, адресованного князем Яшвилем Александру I68. В пользу фальсификации говорит и сохранившееся в РГАДА подлинное письмо Владимира Михайловича к императору Павлу I, написанное 18 марта 1797 г.69 В нём Яшвиль просил монаршей милости для себя и своего брата. Письмо отличает наличие характерных для XVIII в. витиеватых оборотов, а главное, демонстрирует неумение Владимира Михайловича ясно выразить свою мысль. Даже поверхностное сравнение стиля, формы изложения и способа передачи информации позволяет усомниться в том, что автором рассматриваемых писем было одно и то же лицо.
      Несоответствия видны с первых строк: «Августейший монарх! Государь всемилостивейший! - пишет В.М. Яшвиль Павлу I, - неупустительная Вашего величества попечительность о благе сынов отечества казалась бы довольною обеспечить каждого и остановить притекающих, чтоб щадить важнейшие минуты толь обременительного государя»70. В письме к Александру I по смыслу и содержанию мы видим совершенно иные слова: «Государь, с той минуты, когда несчастный безумец, Ваш отец, вступил на престол, я решился пожертвовать собой, если нужно будет, для блага России, несчастной России»71. Показательны и обращения к императору в этих письмах. Павлу I, у которого Владимир Михайлович просит монаршей милости, он пишет «Ваше величество» и «ты», а в бестактном письме к Александру I, где эти формы отсутствуют, мы видим лишь вежливое «Вы».
      Судя по содержанию, письмо Яшвиля могло быть фальсифицировано во второй половине XIX в. Целью подлога, вероятно, было желание вложить в уста цареубийцы обличительную речь, направленную против самодержавия и оправдывающую борьбу с ним. О событиях 11 марта 1801 г. и его участниках уже тогда можно было узнать из литературы, публиковавшейся за границей. При этом среди исполнителей заговора фигурировала и фамилия Яшвиля. Так, например, Розенцвейг в своей книге «Тайные истории и загадочные личности», изданной в Лейпциге в 1850 г., пишет: «Для будущих поколений останутся памятны имена графа Николая Зубова, генерала Чичерина, Мансурова, Татаринова и Яшвиля, как главных виновников катастрофы»72.
      Можно предположить, что первоначально в списках ходило письмо, близкое по содержанию к рукописи, сохранившейся в ГА РФ. После опубликования в 1881 г. переписки М.И. Кутузова и Александра I по поводу принятия Владимира Михайловича в Калужское ополчение73, подложное письмо Яшвиля могло быть дополнено новыми деталями. При этом фальсификатору не было известно, когда именно Яшвиль был выслан под надзор. Вероятно, поэтому в письме между собой оказались связаны события 11 марта 1801 г. и отправление Яшвиля в деревню. Следовательно, письмо Яшвиля к Александру I нельзя рассматривать как исторический источник, и все попытки использовать его для доказательства причастности Владимира Михайловича к заговору не могут быть признаны обоснованными.
      После официального запрещения выезжать в столицы Владимир Михайлович большую часть времени проводил в сельце Еремеевском, но иногда, с разрешения губернатора, он приезжал и в губернский город. Так, уже 10 августа 1803 г. В.М. Яшвиль просил калужского губернатора о личной встрече и, получив на это согласие, 21 августа покинул имение. А 29 августа губернатор направил ордер перемышльскому земскому исправнику о том, что Яшвиль выехал из Калуги к месту своего жительства и требовал возобновить за ним наблюдение. Ездил Яшвиль в Калугу и в сентябре 1803 г.74 Но специальное разрешение посещать по необходимости губернский город Владимир Михайлович получил только 3 января 1812 г., когда министр полиции сообщил о последовавшем по этому вопросу Высочайшем решении калужскому губернатору. При этом особо указывалось, чтобы губернатор «обращал особенное внимание и надзор на поступки его (В.М. Яшвиля. - В.Б.)»75.
      В ходе Отечественной войны 1812 г., когда театр военных действий приблизился к Калужской губернии, семья Яшвиля покинула имение и переехала в Пензу. Примерно в августе 1812 г. Варвара Александровна написала письмо министру полиции А.Д. Балашову с просьбой исходатайствовать у императора разрешение об отправлении в Пензу и её мужа. 6 сентября последовало Высочайшее дозволение о переезде Яшвиля в Пензу и учреждении за ним полицейского надзора76. Соответствующие распоряжения были направлены 11 сентября Пензенскому и Калужскому губернаторам77, но Владимиру Михайловичу воспользоваться этим дозволением не удалось.
      30 августа 1812 г. командующий войсками в Калужской губернии В.Ф. Шепелев направил Кутузову рапорт с просьбой принять находившегося под надзором отставного генерал-майора Яшвиля в ополчение78. 17 сентября главнокомандующий разрешил Владимиру Михайловичу вступить в службу, и 20 сентября Шепелев сообщил это распоряжение калужскому губернатору П.Н. Каверину79. Последний 23 сентября уведомил министра полиции о снятии надзора с Яшвиля на основании решения Кутузова, чьи распоряжения он был обязан выполнять беспрекословно, и сообщил главнокомандующему о своих действиях80. Через три дня, 26 сентября, Кутузов направил рапорт Александру I с объяснением своего решения о назначении Яшвиля в ополчение. В своё оправдание главнокомандующий писал, что ему не было известно о полицейском надзоре, установленном над отставным генерал-майором81.
      В этом случае Кутузов говорил неправду. О положении Яшвиля главнокомандующий знал. Несмотря на указание Шепелева о том, что Владимир Михайлович находится под полицейским надзором, Кутузов разрешил последнему вступить в ополчение. После предупреждения Каверина главнокомандующий не только не изменил своего решения, но даже не воспротивился назначению отставного генерал-майора начальником отряда и в рапорте императору пытался доказать необходимость использования его в ополчении. Поведение Кутузова вызвало негодование Александра I. 3 октября 1812 г. он отправил главнокомандующему рескрипт, в котором сделал резкий выговор за принятие Яшвиля в Калужское ополчение и предписал выслать его в Симбирск. На обложке отпуска он написал «какое канальство»82, видимо, обвинял Кутузова в мошенничестве за попытку ввести императора в заблуждение, искажая действительность. В таком контексте фраза «Вы употребили на службу находящегося в ссылке известного Яшвиля, невзирая даже на донесение, которым губернатор известил Вас, что он под присмотром»83, указывает на то, что Кутузов был знаком с положением Владимира Михайловича в губернии и, вероятно, знал причину его опалы. Но больше всего возмутило императора то, что главнокомандующий по своему усмотрению распорядился судьбой Яшвиля, высланного по Высочайшему повелению под надзор полиции, превысив тем самым свои полномочия.
      Пока решалась судьба Владимира Михайловича, он принял живейшее участие в боевых действиях в Смоленской губернии и покрыл себя славой спасителя города Ельни. Ему, как боевому генералу, был поручен в командование отряд для занятия Ельни и наведения там порядка из прикрывавшего Брянск «корпуса» Шепелева. Направленный к Ельне отряд Яшвиля насчитывал 2 122 человека и состоял из двух казачьих полков Андриянова 1-го и 3-го (1 тыс. человек), 2-го батальона 3-го егерского полка (442 человека), одного батальона ополчения (вероятно, 1-го пешего полка) с четырьмя орудиями легкой роты № 61. Для восстановления порядка в Ельнинский уезд была направлена почти половина «корпуса». Примерно 47% отряда составляли иррегулярные части и четверть - регулярные войска с артиллерией. Можно предположить, что, командируя такие значительные силы к Ельне, генерал Шепелев надеялся на успех. Однако в отличие от обычных противников - партий мародёров и фуражиров - войскам Яшвиля пришлось столкнуться с регулярными частями неприятельской армии - дивизией графа Л. Барагэ д’Илльера численностью около 5 тыс. человек. Она была составлена по приказу Наполеона в октябре 1812 г. для обеспечения дороги от Смоленска к Ельне. Дивизия должна была состоять из трёх маршевых полубригад, полка кавалерии и не менее шести орудий артиллерии. Выполняя приказ Наполеона, в десятых числах октября дивизия Барагэ д’Илльера под командованием бригадного генерала барона Ж.П. Ожеро заняла Ельню.
      14 октября на подходе к Ельне части из отряда Яшвиля столкнулись с войсками противника. В результате встречного боя, проходившего с применением артиллерии и кавалерии, неприятель отступил в Ельню, а отряд Яшвиля отошёл на семь-восемь вёрст от города. Не имея сил выбить численно превосходящего противника, Яшвиль блокировал его в Ельне, устроив пикеты и казачьи разъезды. Эффективность выбранной тактики обеспечивалась наличием в отряде значительного числа казаков. В последующие дни к отряду Яшвиля прибыли подкрепления, и его численность возросла примерно до 3 500 человек. Однако и с этими силами Яшвиль уступал Барагэ д’Илльеру. Он был вынужден ограничиваться пассивной блокадой, пресекая попытки выхода противника на фуражировки в окрестности города. 20 октября под Ельней произошёл крупный бой. Войска Барагэ д’Илльера с кавалерией и артиллерией вышли из города, оттеснили пикеты и вынудили Яшвиля занять оборонительную позицию при деревне Пронино (примерно в десяти верстах восточнее Ельни). Приведя войска в боевой порядок, Яшвиль начал наступление на закрепившегося в сельце Михелевке противника и через 2 часа вынудил его вернуться в Ельню. После этого боя Яшвиль принял решение ещё больше усилить свой отряд и предписал командиру 4-го пешего полка Калужского ополчения прибыть к нему. Эти части прибыли к Ельне 23 октября, а 24 числа в 3 часа ночи дивизия Барагэ д’Илльера оставила город. Узнав об этом, Яшвиль организовал преследование противника: казаки следовали за ним 20 вёрст84.
      29 октября 1812 г. В.М. Яшвилю был преподнесён адрес от имени «ельнинского дворянства предводителя, городничего, членов земской полиции и всего находящегося в наличности дворянства». В нём выражалась «чувствительная» благодарность Владимиру Михайловичу за спасение Ельни. В адресе особо подчёркивалось, что «трудами и попечением Вашего сиятельства город Ельня и оного уезд, освободясь от неприятельских войск, получил прежнее существование»85. Но эти заслуги Яшвиля никак не отразились на его дальнейшей судьбе.
      Не смог оказать Владимиру Михайловичу помощь и явно покровительствовавший ему Кутузов. Предполагая, что император не одобрит его решения, главнокомандующий распорядился зачислить Яшвиля в ополчение и не отменил его назначения начальником отряда, направленного на прикрытие Брянска, считая, видимо, что отличия в боевых действиях позволят добиться монаршей милости. Поэтому он не торопился возвращать отставного генерал-майора в прежнее состояние. Лишь получив рескрипт Александра, в котором предписывалось отправить Яшвиля в Симбирск, он отстранил его от службы, доложив об этом 31 октября императору86. Но и в этом случае Кутузов пошёл наперекор Высочайшему повелению. В отношении дежурного генерала П.П. Коновницына к Каверину от 2 ноября 1812 г. указывалось, что Яшвиль по болезни возвращается на прежнее место жительства, и по воле императора за ним должен быть восстановлен надзор87. Однако, несмотря на покровительство Кутузова, Владимир Михайлович 21 января 1813 г.88 по предписанию министра полиции калужскому губернатору89 оказался в Симбирске, откуда по просьбе его жены90 9 июля 1813 г. вернулся в Калужскую губернию91.
      Здесь 27 июня 1815 г. Яшвиль скончался. В метрической книге церкви Николая Чудотворца в селе Варнавино сказано, что он умер от неизвестной болезни и был похоронен «при сей церкви»92. Однако через какое-то время тело Владимира Михайловича перенесли в Оптину пустынь Козельского уезда и захоронили на территории монастыря. На новой могиле был установлен гранитный памятник, средняя, выполненная в форме куба, часть которого сохранилась до наших дней. На трёх гранях памятника были выбиты надписи, рассказывавшие грядущим поколениям о жизни этого человека: «Здесь покоится прах в Бозе почивающего артиллерии генерал-майора и кавалера Владимира Михайловича Яшвиля, родившегося в 1764 году июля 15 дня, скончался 1815 года июня в 27 день, жил 50 лет и И месяцев и 12 дней»93 и «Господи, прими дух мой с миром». Последней была выбита трогательная эпитафия: «Он счастьем в мире сем душевным наслаждался, // Семейству верным другом был, // Спокойный совестью с сей жизнию расстался, //И в мир бессмертия с надеждой воспарил».
      В отличие от старшего брата, Лев Михайлович Яшвиль после смерти Павла I успешно продолжал свою службу. 21 марта 1801 г. он был переведён в лейб-гвардии Артиллерийский батальон, а 17 июня 1803 г. - в 1-й конно-артиллерийский батальон. При переформировании артиллерийских частей 23 августа 1806 г. Лев Михайлович был зачислен в 4-ю артиллерийскую бригаду, участвовал в войнах с Францией 1805 г. и 1806-1807 гг. За проявленные отличия в сражениях при Вишау, Аустерлице, Прейсиш-Эйлау, Гутштате и Фридланде получил ордена Святого Владимира 3-й степени, Святой Анны 2-й степени с алмазами, шпагу с надписью «за храбрость», шпагу, украшенную алмазами, и орден Святого Георгия 3-го класса. 16 марта 1808 г. Яшвиль был произведён в генерал-майоры и 5 апреля 1809 г. назначен начальником артиллерийской бригады 4-й дивизии.
      В период Отечественной войны 1812 г. Лев Михайлович служил начальником артиллерии 1-го пехотного корпуса графа П.Х. Витгенштейна, участвовал в обороне крепости Динабург. За отличия в сражениях при Якубове, Клястицах, Головчице 18 июля 1812 г. получил чин генерал-лейтенанта. Яшвиль участвовал в сражении под Полоцком (5, 6 августа и 6, 7, 8 октября), в боях при Смолянах, Борисове и Студянке, за что был награждён орденами Святого Владимира 2-й степени и Святой Анны 1-й степени с алмазами. В ходе Заграничных походов 5 мая 1813 г. Лев Михайлович был назначен начальником артиллерии Главной действующей армии. За сражение при Люцене и Бауцене получил орден Святого Александра Невского и алмазные знаки к нему за взятие Парижа. В 1815 г. был с войсками во втором походе во Францию. Участвовал в Высочайшем смотре на полях Шампани. За порядок в артиллерии Лев Михайлович пожалован орденом Святого Владимира 1-й степени.
      При разделении войск на две армии 11 января 1816 г. Яшвиль получил назначение начальника артиллерии 1-й армии, 1 января 1819 г. был произведён в генералы от артиллерии, участвовал в Польской кампании 1831 г. 11 июля 1832 г. Лев Михайлович был назначен членом Военного совета, а 5 мая 1833 г. уволен от должности «впредь до выздоровления». Многолетняя служба Яш- виля 6 декабря 1833 г. была Высочайше оценена орденами Святого Андрея Первозванного и Белого Орла. Как видно, за свою долгую жизнь Л.М. Яшвиль принял участие практически во всех войнах, которые вела Россия, достиг высших чинов и наград.
      Умер он 19 апреля 1836 г. и был похоронен в Киево-Выдубицком монастыре. На его могиле была установлена массивная чугунная плита с эпитафией, подчёркивающей его военные заслуги: «Во след орлов парил он с грозными громами, // Лев именем и Львом в кровавых был битвах, // Душевной Доблестью сроднился он с сердцами, // Здесь прах его, а жизнь - осталася в делах».
      Сравнивая эпитафии на могилах братьев Яшвилей, невольно замечаешь, что они во многом стали отражением их непростых судеб. Вывезенные из Грузии детьми, они практически одновременно начали службу в российской армии и уверенно шли друг за другом по лестнице чинов Табели о рангах. Впереди старший брат - Владимир, а за ним младший - Лев. Но после 11 марта 1801 г. судьбы братьев пошли разными путями. Лев Михайлович продолжил службу, покрыл себя славой военных подвигов и сделал блестящую карьеру, а Владимир Михайлович, испытав на себе немилость вступившего на престол Александра I, был вынужден выйти в отставку. Подозрение в убийстве Павла I стало приговором, омрачившим его земную жизнь и преследующим его до сегодняшнего дня. Насколько это справедливо, можно судить по дошедшим до нас воспоминаниям о заговоре против Павла I. Большая часть мемуаристов прямо или косвенно называют участником убийства Льва Михайловича. Для того чтобы говорить о причастности к заговору Владимира Михайловича, веских оснований нет. Более того, вполне вероятно, что он не был 11 марта 1801 г. среди убийц, и страдать ему впоследствии пришлось не за свои деяния, а за поступок своего младшего брата.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Эйдельман Н.Я. Грань веков. Политическая борьба в России. Конец XVIII - начало XIX столетия. М., 1982. С. 301,304, 316, 320, 323, 326, 344; Со шпагой и факелом: Дворцовые перевороты в России 1725-1825. М., 1991. С. 589; Зубов В.П. Павел I. СПб., 2007. С. 81, 130-132, 261, 263.
      2. Эйдельман Н.Я. Указ. соч. С. 177-178.
      3. Записки барона Гейкинга// Цареубийство 11 марта 1801 г. СПб., 1907. С. 247, 250, 251.
      4. Из записок А.Ф. Воейкова // Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Кн. 2. М., 1971. С. 131. Титул графа Беннигсен получил в 1813 г., следовательно, записка Воейкова не могла быть составлена ранее этого времени.
      5. Рунич Д.П. Убийство императора Павла // Былое. 1906. № 6. С. 180.
      6. Краткие биографии В.М. и Л.М. Яшвилей см.: Отечественная война 1812 г.: Энциклопедия. М., 2004. С. 824.
      7. Автор выражает признательность С.Н. Селёдкиной (РГИА) и Н.В. Зиновкиной (Государственный архив Калужской области, далее - ГА КО) за помощь в выявлении документов, а также особую благодарность И.С. Тихонову (ГА РФ) за ценные советы и поддержку.
      8. ОР РГБ, ф. 213, оп. 11, д. 6, л. 12 об.-13. Средняя часть памятника, на которой были выбиты надписи, сохранилась до сегодняшнего дня.
      9. Ломан Н.Л. Историческое обозрение 2-го кадетского корпуса. СПб., 1862. С. X.
      10. Крылов В.М. Кадетские корпуса и российские кадеты. СПб., 1998. С. 154, 155.
      11. РГАДА, ф. 1239, оп. 3, д. 64681, д. 2.
      12. Награды В.М. Яшвиля даются по изданию: Придворный месяцеслов на лето от Рождества Христова 1806. СПб., [1806]. С. 266, 369.
      13. Московские ведомости. 1798. № 99. С. 1918.
      14. [Висковатов А.В.] Историческое описание одежды и вооружения Российских войск. Ч. 7. СПб., 1900. С. 33.
      15. Санкт-Петербургские ведомости. 1800. № 5. С. 161.
      16. Там же. №34. С. 1343.
      17. Цейхмейстер - должность генерала морской артиллерии, командовавшего береговой артиллерией (Смирнов А.А. Краткий артиллерийский военно-исторический лексикон, или терминологический словарь всего, преимущественно до русской полевой артиллерии начала XIX столетия касаемого. М., 2006. С. 187).
      18. Санкт-Петербургские ведомости. 1800. № 95. С. 3968.
      19. Там же. 1801. №6. С. 189.
      20. Здесь и далее биографические сведения о Л.М. Яшвиле даются на основе следующих источников и публикаций: РГАДА, ф. 1239, оп. 3, д. 64681, л. 1; Военная галерея 1812 г. СПб., 1912. С. 288-289 (Формулярный список о службе Л.М. Яшвиля 1834 г.); Столетие Военного министерства 1802-1902. Т. 3. Отд. 4. СПб., 1907. С. 133-136; Меньшов Д. Могилы участников Отечественной войны // Русский инвалид. 1912. № 178. С. 5; Русский биографический словарь. Т. Яблоновский-Фомин. СПб., 1913. С. 210; Антелава И.Г. Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г.// Труды Сухумского государственного педагогического института. Кн. 5. Сухуми, 1949. С. 11-49; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. Тбилиси, 1983. С. 51-72.
      21. Санкт-Петербургские ведомости. 1800. № 38. С. 1489.
      22. Из записок графа Беннигсена // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 119.
      23. Из записок майора Фон-Веделя об убиении Павла I // Там же. С. 166, 168-169.
      24. Время Павла и его смерть. Записки современников и участников события 11 марта 1801 г. Ч. 2. М., 1908. С. 202.
      25. Текст, идентичный запискам фон Веделя, встречается и в исследовании Т. Бернарди. Ср.: Шиман Т., Брикнер А. Смерть Павла Первого. М., 1909. С. 130.
      26. Из записок Фонвизина // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 157, 158, 166.
      27. Из записок графа Ланжерона // Там же. С. 142.
      28. Записки Августа Коцебу // Там же. С. 325, 333, 334, 337.
      29. Смирнова-Россет А.О. Дневник. Воспоминания. М., 1989. С. 116.
      30. Цареубийство И марта 1801 г. С. 121; Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Кн. 2. М., 1971. С. 37.
      31. Давыдов Д.В. Сочинения. М., 1962. С. 475, 476, 576.
      32. Леонтьев М.П. Мои воспоминания или события в моей жизни // Русский архив. 1913. № 9. С. 321,324.
      33. Сапожников А.И. С.И. Панчулидзев и его сочинение «И марта 1801 г.» // Источниковедческое изучение памятников письменной культуры. СПб., 1994. С. 48.
      34. Цареубийство 11 марта 1801. С. 370-371.
      35. Записки Дениса Васильевича Давыдова, в России цензурою не пропущенные. Лондон; Брюссель, 1863; Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Кн. 3. М., 1971. С. 104.
      36. Шиман I, Брикнер А. Указ. соч. С. 29.
      37. Русский биографический словарь. Т. Яблоновский - Фомин. СПб., 1913. С. 210.
      38. Эйдельман Н.Я. Указ. соч. С. 323.
      39. Санкт-Петербургский адрес-календарь. СПб., 1800. С. 34; СПб., 1801. С. 43.
      40. Записки барона Гейкинга. С. 247.
      41. Записки Н.А. Саблукова // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 58.
      42. РГВИА, ф. 26, оп. 1, д. 102, л. 730.
      43. Московские ведомости. 1801. № 13. С. 310.
      44. Санкт-Петербургские ведомости. 1801. № 26. С. 990; Московские ведомости. 1801. № 26. С. 623.
      45. Московские ведомости. 1801. № 68. С. 1624.
      46. ЦИАМ, ф. 16, он. 226, д. 386, л. 122, 124.
      47. Там же, оп. 3, д. 270, л. 8 об.
      48. Записки князя Адама Чарторыйского // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 239.
      49. ГА РФ, ф. 1165, оп. 1, д. 636, л. 165.
      50. Там же, д. 642; Сидорова М.В. Архивы центральных органов политического розыска России XIX - начала XX вв. (III Отделение с.е.и.в. канцелярии и Департамента полиции МВД). Автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1993. С. 9.
      51. ЦИАМ, ф. 16, оп. 3, д. 270, л. 1.
      52. Там же, л. 7.
      53. Там же, л. 9; ГА КО, ф. 32, оп. 19, д. 133, л. 1.
      54. ЦИАМ, ф. 16, оп. 3, д. 270, л. 8.
      55. ГА КО, ф. 32, оп. 19, д. 133, л. 4.
      56. Там же, ф. 66, оп. 1, д. 282, л. 232 об.-233; ф. 261, оп. 1, д. 799, л. 1; д. 885, л. 1.
      57. Там же, ф. 33, оп. 1, д. 1332, л. 1 (1806 г.); д. 1448, л. 1 (1807 г.); ф. 261, оп. 1, д. 1171, л. 78 (1808 г.); д. 1192, л. 45 (1809 г.); д. 1215, л. 43(1811 г.); д. 1339, л. 41 (1813 г.); д. 1365, л. 13 (1814 г.).
      58. Там же, ф. 33, оп. 1, д. 1332, 1448; ф. 261, оп. 1, д. 1115, 1171, 1192, 1215, 1339, 1365. Данные о владельцах сельца Еремеевское получены на основе метрических и исповедных ведомостей, так как других источников о владельческой принадлежности сельца выявить не удалось. В исповедной ведомости за 1803 г. владельцем сельца Еремеевского показан В.М. Яшвиль, но, вероятно, это ошибка, так как в метрической книге за тот же год говорится о людях вотчины В.А. Яшвиль. Ср.: ГА КО, ф. 261, оп. 2, д. 215; оп. 3, д. 59.
      59. Булычов Н.И. Архивные сведения, касающиеся Отечественной войны 1812 г. по Калужской губернии. Калуга, 1910. Приложение. С. 59.
      60. ОР РНБ, ф. 859.22.14, л. 26, 27; ГА РФ, ф. 728, он. 1, д. 693, л. 1-2.
      61. Письмо князя Яшвиля к императору Александру I // Русская старина. 1909. № 1. С. 212.
      62. Антелава И.Г Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г. С. 4; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. С. 45-46.
      63. Эйдельман Н.Я. Герцен против самодержавия. Секретная политическая история России ХVIII-ХIХ вв. и Вольная печать. М., 1984. С. 122.
      64. Николай Михайлович, вел. кн. Император Александр I: Опыт исторического исследования. Пг., 1914. С. 17.
      65. РГИА, ф. 472, оп. 43, д. 20, л. 46-49. В этом деле находится копия со списка, хранящегося в ГА РФ.
      66. Антелава И.Г. Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г. С. 5; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. С. 46.
      67. Сомнения в том, что Александр I получал письмо Яшвиля, высказывает и великий князь Николай Михайлович {Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. С. 17, 18).
      68. По сведениям вел. кн. Николая Михайловича, копия письма хранилась у потомков Яшвиля {Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. С. 17). Возможно, в этом кругу и следует искать автора мистификации.
      69. РГАДА, ф. 1239, оп. 3, д. 64683, л. 3.
      70. Там же, д. 64681, л. 1.
      71. ГА РФ, ф. 728, оп. 1, д. 693, л. 1.
      72. Цит. по: Шиман Т, Брикнер А. Указ. соч. С. 132.
      73. Князь Яшвиль // Русская старина. 1881. № 11. С. 665-666.
      74. ГА КО, ф. 32, оп. 19, д. 133, л. 21, 23, 28.
      75. ГА РФ, ф. 1165, оп. 1, д. 173, л. 11.
      76. Там же, л. 4.
      77. Там же, л. 1-2.
      78. Шильдер Н.К. Император Александр I. Его жизнь и царствование. Т. 3. СПб., 1905. С. 122; Антелава И.Г. Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г. С. 7; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. С. 47.
      79. ГА КО, ф. 32, он. 19, д. 133, л. 47-48.
      80. ГА РФ, ф. 1165, он. 1, д. 173, л. 9, 11.
      81. Кутузов М.И. Сборник документов. Т. 4. Ч. 1. М., 1954. С. 386-387.
      82. Князь Яшвиль // Русская старина. 1881. № 11. С. 666.
      83. Там же.
      84. Бессонов В.А. «Корпус» генерал-лейтенанта В.Ф. Шепелева в Отечественной войне 1812 г. // Отечественная война 1812 г. и российская провинция в событиях, человеческих судьбах и музейных коллекциях: Сборник материалов XIII Всероссийской научной конференции 22-23 октября 2004 г. Малоярославец, 2005. С. 110-127; Попов А.И. Дело при Ляхово. М., 2000. С. 5-13.
      85. Смоленская старина. 1812-1912. Вып. 2. Смоленск, 1912. С. 61-62.
      86. Там же.
      87. ГА РФ, ф. 1165, он. 1, д. 173, л. 8.
      88. Там же, л. 5.
      89. Там же, л. 14.
      90. РГВИА, ф. 9194, он. 1/184, св. 1, д. 3.
      91. ГА РФ, ф. 1165, он. 1, д. 173, л. 15.
      92. ГА КО, ф. 261, он. 1, д. 1389, л. 63.
      93. В 1909 г. по указу императора повсеместно собирались сведения о некрополях, которые должны были доставляться известному историку великому князю Николаю Михайловичу. 22 января 1909 г. предписание об описании памятников было направлено из Калужской духовной консистории настоятелю Оптиной пустыни. На основании этого был составлен «Список лиц, погребённых в козельской Введенской Оптиной пустыни Калужской епархии с точным обозначением надгробных надписей» (ОР РГБ, ф. 213, оп. И, д. 6, л. 1, 5-110. Материалы из этого дела были любезно предоставлены мне монахом Оптиной пустыни Платоном). Среди этих лиц оказался и В.М. Яшвиль, могилой которого великий князь интересовался особо. Ещё 25 октября 1909 г. от него поступила просьба скопировать имевшиеся на могиле Яшвиля надписи (Там же, л. 3). При этом в сделанные записи вкралась ошибка с обозначением месяца смерти Владимира Михайловича. Вместо июня был указан июль. Эта неточность была зафиксирована в «Списке лиц, погребённых в козельской Введенской Оптиной пустыни...» (Там же, л. 12 об.-13) и в краткой биографии В.М. Яшвиля, изданной великим князем (см.: Русские портреты XVIII и XIX столетий / Издание великого князя Николая Михайловича. Т. 5. СПб., 1909. № 200. В этой публикации неправильно была названа и дата смерти: вместо 27 июня - 20 июня).
    • Нестеренко А. Н. Князь Мстислав Мстиславич Торопецкий (Удалой)
      Автор: Saygo
      Нестеренко А. Н. Князь Мстислав Мстиславич Торопецкий (Удалой) // Вопросы истории. - 2017. - № 11. - С. 21-45.
      Мстислав Мстиславич Торопецкий (Удатный) занимает особое место среди русских князей периода феодальной раздробленности1. Прозвище Удалой, возможно, обусловлено стремлением Мстислава к подвигам, воинской славе, хотя Н.М. Карамзин полагал, что его следует понимать как «счастливый»2.
      По мнению отечественной историографии, отличительными чертами личности Мстислава, выделяющими его среди других русских князей того времени, было великодушие, прямота, бескорыстность и миролюбие, сочетавшееся с отвагой: «ни в русской, ни в соседних странах не было князя храбрее его; куда ни явится, всюду принесет с собою победу»3. В.П. Бузескул называет Мстислава «князем-витязем», главной целью которого была «зашита правды, оказание помощи слабым, посредничество и примирение враждующих сторон»4. Эти черты характера Мстислава имели и другою сторону: «такие рыцари как Удалой, обыкновенно плохие политики, они хорошо владеют мечом, но совершенно теряют почву под собой среди коварных и ловких интриганов»5.
      С именем Мстислава связаны все значимые события на Руси в первой четверти XIII в., в которых он выступал одним из главных действующих лиц. Поприщем деятельности «князя-витязя», была вся Древняя Русь и ее соседи: Новгород, Киев. Владимир. Галич, половецкие степи и Ливония6.
      Годы активной деятельности Мстислава пришлись на период, когда Русь переживала упадок удельно-вечевого порядка, характерной чертой которого была беспрестанная смена князей. Предпосылки для будущего объединения под властью одного правителя разрозненных княжеских уделов закладывались перемещением князей с одного престола на другой, и Мстислав был одним из самых активных участников этого процесса.
      Дата рождения Мстислава неизвестна, как и неизвестно, был ли он единственным сыном Мстислава или у него были братья. Скорее всего, он родился не ранее 1170 и не позднее первой половины 1181 года. По поводу того, кем же был его отец, существуют четыре версии.
      По сложившейся в отечественной историографии традиции, отцом Мстислава считают новгородского князя Мстислава Ростиславича Храброго. По мнению классиков российской истории, он был его старшим сыном7. Правда в завещании Мстислава Храброго указан только один его сын, Владимир, о котором он просил позаботиться8. Можно предположить, что Мстислав был уже взрослым и в опеке не нуждался. По мнению С.М. Соловьёва, к этому времени он уже княжил в отцовском уделе Торопце9. Именно этот город и считается его наследственным уделом. В пользу этой версии говорит то, что владимирский летописец, описывая события 1223 г., называет его князем Торопецким. хотя в это время он уже получил в княжение Галич10.
      Но, Мстислав мог быть и младшим сыном Мстислава Ростиславича. Дело в том, что у Рюриковичей существовал строгий запрет на использование нехристианских имен ближайших живых предков (отца, деда)11. Следовательно, имя в честь отца Мстислав мог получить только после смерти Мстислава Ростиславича (1180 год). В этом случае он не только не был князем Торопецким, но и, скорее всего, вообще не имел своего удела, являясь князем-изгоем. Кроме того, гипотеза о том, что Мстислав был одним из сыновей Мстислава Ростиславича, не объясняет его связь с князем Лешеком Белым, претензии на галицкий престол и стремление влиятельных современников установить с ним династические связи.
      Согласно Густынской летописи, Мстислав Мстиславич — внук Изяслава Мстиславича и сын великого князя киевского Мстислава Изяславича12. Если он получил имя в честь отца, значит он родился после его смерти (то есть в 1170 или 1171 году). В этом случае его мать — княжна Агнешка, дочь польского князя Болеслава III, а галицко-вольшский князь Роман Мстиславич — его родной старший брат. Эта гипотеза происхождения Мстислава объясняет, почему внук Болеслава III — краковский князь Лешек Белый — называл Мстислава братом, права Мстислава на Галич и отеческое отношение к Даниилу Романовичу Галицкому, который, в таком случае, был его племянником13. Подтверждает эту версию и то, что Матей Стрыйковский называет Галич отчизной Мстислава, а самого князя галицким дедичем (то есть наследником по деду)14.
      Но эта гипотеза не объясняет, как церковь разрешила брак дочери Мстислава Анны с сыном его брата Даниилом Романовичем, которая, в этом случае, была его двоюродной сестрой. Впрочем, учитывая реальную опасность занятия престолов в Галицко-Волынской Руси польскими и венгерскими князьями, в политических интересах православная церковь могла допустить этот брак.
      Никоновская летопись называет Мстислава внуком Романа, правнуком Ростислава, праправнуком Мстислава, прапраправнуком Владимира Мономаха15. В этом случае Мстислав — сын Мстислава Романовича Старого, князя псковского, смоленского и киевского, а его дед — князь смоленский, новгородский и киевский Роман Ростиславич. Тогда Мстислав Ростиславич Храбрый был не его отцом, а двоюродным дедом (великий дядя). Эта версия объясняла бы прослеживаемую на протяжении всей жизни Мстислава его тесную связь с Ростиславичами. Слабое место этой гипотезы происхождения Мстислава в том, что она не объясняет, почему в нарушение традиции он стал тезкой своего отца. Впрочем, у традиции не называть сына в честь здравствующего отца были исключения. Так, Ярослав Всеволодович назвал одного из своих сыновей Ярославом. К тому же Мстислав мог быть назван и в честь своего прадедушки, старшего сына Владимира Мономаха — князя Мстислава Владимировича Великого.
      И, наконец, четвертая версия происхождения Мстислава вытекает из его слов, которые приводит новгородский летописец о том, что он хотел бы быть похороненным в Софийском соборе у могилы своего отца16. В некрополе Софийского собора кроме Мстислава Храброго похоронен Мстислав Ростиславич Безокий (1178 г.), старший сын Ростислава Юрьевича и старший внук Юрия Долгорукого17. В таком случае матерью Мстислава была представительница влиятельной боярской новгородской семьи, дочь посадника. Это версия не противоречит тому, что Мстислав был назван в честь покойного отца и объясняет его связи с Новгородом и характер отношений с Всеволодом Большое Гнездо и его сыновьями.

      О жизни Мстислава до его появления в Новгороде в 1210 г. известно мало. Впервые он упомянут в Ипатьевской летописи под 1193 г. как один из участников похода Ростислава Рюриковича на половцев. Летописец пишет о том, что Ростислав посылает за своим «строитичем» (двоюродным братом) Мстиславом в Треполь (современное Триполье в Киевской области). Соединившись с черными клобуками, князья на рассвете неожиданно напали на стоянку половцев и разгромили ее, захватив большую добычу скотом, лошадьми и пленными, «возвратились восвояси с честью и славой»18.
      Хотя предпринятый молодыми князьями на свой страх и риск поход увенчался тактическим успехом — князья получили богатую добычу и завоевали славу, о том, что половцы в отместку нападут на русские земли, они не думали. За безрассудство Ростислава Рюриковича пришлось отвечать его отцу. Узнав об этих событиях, великий князь киевский Святослав Всеволодович потребовал от отца Ростислава, князя Рюрика Ростиславича, чтобы тот отложил намеченный им поход на «литву»: «Сын твой задел половцев, зачал рать, а ты хочешь идти в другую сторону, а свою землю оставить. Сейчас пойди в Русь стеречь свою землю». Рюрик послушался и отсрочил поход в Литву. «Долго стоял Святослав с Рюриком у Василева, сторожа свою землю, половцы не показывались, но только что Святослав уехал за Днепр в Корачев, а Рюрик — в свою волость, то поганые стали опять воевать Украину»19.
      Ипатьевская летопись содержит и следующие два упоминания о Мстиславе. Первое — о том, что он по приказу киевского князя Рюрика отправляется в Галич к князю Владимиру Ярославину со словами «зять мой [волынский князь Роман Мстиславович] нарушил договор и воевал волость мою, а ты брат с сыновцем [племянником] моим воюйте волость его» (1196 г.). Однако в этом отрывке речь может идти не о Мстиславе Мстиславиче, а о Мстиславе Романовиче, сыне другого брата Рюрика — Романа. Второе сообщение — о том, что он приезжает в Киев праздновать рождение у своего товарища по набегу на половцев Ростислава Рюриковича дочери Евфросинии (1198 г.)20.
      В 1202 г. галицкий князь Роман Мстиславич взял верх над тестем и занял Киев. Но уже на следующий год Рюрик с союзниками возвратил город себе. Новгородская первая летопись (НПЛ) сообщает что «Рюрик с Ольговичами и с погаными половцами Кончака и Данила Бяковича, взяли град Киев на шит»21. Победители учинили в городе страшную резню. Половцы взяли в плен всех, кого удалось схватить живыми, даже священников, монахов и монахинь, разграбили все соборы и монастыри и подожгли город. Владимирский лето&писец сообщает о том, что Рюрик и его союзники «сотворили великое зло», подобного которому не было в Русской земле со времени крещения Киева22.
      Источники не упоминают имени Мстислава Мстиславича в связи с этими событиями, но как вассал Рюрика Ростиславича, зять хана Кончака и князь пограничной заставы киевской земли Треполя, он должен был быть одним из непосредственных участников этой трагедии23.
      На этом борьба за Киев между князьями не остановилась. В 1207 г. город захватил черниговский князь Всеволод Чермной. Взяв другие города киевской земли, он осадил Торческ, в котором затворился Мстислав. Союзные Всеволоду половцы разграбили окрестности. Мстислав не в силах им воспрепятствовать и понимая бессмысленность дальнейшего сопротивления, решил сдать город24. Почему Мстислав оказался в Торческе, неизвестно. Возможно, когда началась междоусобица между Ростиславичами и Ольговичами, он был направлен туда Рюриком Ростиславичем, чтобы оборонять этот киевский форпост.
      У В.Н. Татищева, который относит эти события к 1208 г., подробно описывается оборона Торческа. «Мстислав же хотя млад, но храбростью и мужеством всех оных превосходил, несмотря на множество войска Всеволодова, говорил всем, что бесчестно есть, как женщинам, запершись сидеть или, не сделав попытки, договором отдать», «но лучше нам прежде показать противникам, что мы руки и сердце имеем, а потом посмотрим, что далее делать». Совершив вылазку из города, Мстислав нанес врагу урон, но, опасаясь быть разбитым превосходящими силами, отступил. Всеволод, видя, что силой город не взять, послал войска грабить окрестности. «Мстислав хотя ничего не опасался, поскольку град довольно укрепил и припасов нескудно имел, но, жалея область, послал ко Всеволоду говорить о свободном ему пропуске. Чему Всеволод обрадовался, что не принужден будет со стыдом отступить, отпустил Мстислава с честию, а сам возвратился в Киев»25.
      Видимо, в том же году Мстислав стал Торопецким князем26. Торопец, по мнению Карамзина, Мстислав получил в удел от смоленского князя Мстислава Романовича Старого, «прославив себя мужественною, упорною зашитою Торческа и принужденный выехать оттуда»27. Возможно это был первый престол, который он получил в удел28.
      Решение посадить на княжение в Торопце Мстислава Мстиславича скорее всего было связанно с желанием смоленских Ростиславичей использовать его амбиции в своих целях. Так как собственного княжеского стола у Мстислава не было, получить его князь-изгой мог только заняв один из тех столов, которые не передавались по наследству — Новгородский или Галицкий. И в этом случае личные интересы Мстислава совпадали с интересами княжеской коалиции, заинтересованной в ослаблении могущества Всеволода III, а находящийся на границе с Новгородскими и Владимирскими землями Торопец оказался удобным форпостом для реализации этих планов.
      В это время Новгород находился под властью великого князя владимирского, который бесцеремонно попирал исконные новгородские права и свободы. Так, в 1208 г., прибывший из Владимира боярин Всеволода Юрьевича повелел убить на вечевой площади невиновного, по словам летописца, новгородца Олексу Сбыславича29.
      В Новгороде интересы великого князя представлял его сын Святослав. Татищев сообщает, что новгородцы, «озлобясь» на князя Святослава «за ограбление народа и неправые суды», замыслили изгнать сына Всеволода и послали в Торопец к Мстиславу, который как раз в это время появился в этом городке по воле смоленского князя30. По сообщению Новгородской летописи, зимой 1210 г. Мстислав, решив воспользоваться благоприятной ситуацией, объявился в новгородском приграничном Торжке. Там он схватил бояр Святослава и посадника, послав к Новгороду со словами: «пришел к Вам, узнав о насилии от князя, и жаль мне своей отчины»31. Таким образом, по версии новгородского летописца, инициатива изгнания Святослава Всеволодовича исходила от Мстислава, который предложил Новгороду собственные услуги, подкрепив серьезность своих намерений решительными действиями в Торжке.
      Получив послание Мстислава, новгородцы призвали его на престол, предусмотрительно взяв в заложники Святослава и его дворян «до того времени пока не будет достигнута договоренность с его отцом»32. О том, как развивались события далее, источники дают противоречивые сведения. По словам новгородского летописца, Мстислав прибыл в Новгород и выступил «со всем полком» на Всеволода, который прислал к нему послов, предлагая мир на условиях обмена заложниками. Мстислав согласился, но ему, видимо, пришлось признать формальный вассалитет от великого князя владимирского33.
      Владимирский летописей, представляя события в выгодном для себя свете, сообщает, что Мстислав не собирался сражаться с сыновьями Всеволода, а, наоборот, бежал из Торжка в Торопец, как только узнал, что на него двинулась владимирская рать34.
      Татищев приводит несколько иную версию этих событий. По его мнению, первая попытка Мстислава занять новгородский престол была пресечена решительными действиями великого князя владимирского. Узнав о событиях в Новгороде, Всеволод приказал схватить всех новгородских купцов в своих владениях и отправил к Торжку своих сыновей Константина, Юрия и Ярослава. Новгородцы послали к Константину просить мира. Константин провел совет с младшими братьями и боярами, которые считали, что за нарушение клятвы новгородцев надо наказать, но все же решил обойтись без кровопролития. Мир новгородцам дали с условием, что они примут того князя, которого им пришлет великий князь владимирский. Отпустив взятых заложников, новгородцы собрали вече, на котором «посадника Ждана, Иванкова сына, да трех бояр, кои Мстислава призвали, поймав, хотели с моста бросить». С трудом архиепископу удалось усмирить толпу. Сторонников Мстислава, побив, отпустили, разграбив их дома. Мстислав вынужден был вернуться в Торопец, а новгородский престол занял сын Всеволода Владимир. Но уже на следующий год его сместили сторонники Мстислава: новгородцы «учинили великое смятение, невзлюбив князя Владимира, и послали снова за Мстиславом. Владимир, опасаясь более быть, уехал со всеми своими к отцу»35.
      Занятие Мстиславом новгородского престола привело к обострению борьбы в городе между сторонниками и противниками великого князя владимирского. Хотя НПЛ не сообщает о том, что первая попытка Мстислава не увенчалась успехом, но и из нее следует, что после заключения мира с «низовой землей» Мстислав поспешил покинуть Новгород. Сначала, под предлогом обороны новгородских владений от возможного нападения со стороны Владимирского княжества («блюсти волость»), Мстислав отправился в Торжок. Из Торжка он возвратился в Торопец, а из Торолца, с согласия псковского князя Владимира, перебрался в Луки, предпочитая выполнять свои княжеские функции на почтительном расстоянии от Новгорода36.
      В это время в Новгороде произошли волнения, в ходе которых был смещен архиепископ Митрофан37. Н.И. Костомаров считает, что владыка был низложен сторонниками Мстислава как «креатура Всеволода» и один из лидеров партии, «расположенной ко Всеволоду и к союзу с Суздальскою Землею»38. Летопись не указывает на то, что причиной низложения архиепископа было то, что он являлся сторонником великого князя владимирского. Наоборот, летописец пишет о «злодеях», которые, «не хотя добра», возбуждали «зависть» как против владыки, так и против князя Мстислава, которому не давали править и отвели в Торопец, что князь принял с радостью, как принимали обрушившиеся на них испытания прославленные христианские святые Иоанн Златоуст и Григорий Акрагантийский39.
      Таким образом, положение Мстислава в Новгороде не было прочным, и он благоразумно старался держаться подальше от неожиданно обретенного престола. Чтобы укрепить свою власть, ему требовалось завоевывать авторитет и симпатии вечевого собрания. Понимая, что Новгороду князь люб, только если полезен, а польза от князя как от военного лидера заключается в успешных войнах, приносящих богатую добычу, Мстислав начал свое княжение с того, что совершил набеги на земли эстов. Так как в это время эстонские племена были втянуты в войну с ливонцами, они стали легкой добычей для грабителей. Захваченные трофеи Мстислав разделил так, что большая часть оставалась принимавшим участие в нападении новгородцам, а не князю и его дружине.
      Первый поход «на чудь» Мстислава с новгородцами состоялся в 1212 году. НПЛ сообщает о том, что было взято много пленных и скота без числа. Зимой того же года состоялся еще один поход на город Медвежья голова (современный Отепя). Новгородцы разорили его окрестности, после чего «поклонилась чудь князю» и выплатила дань40.
      Третий поход «сквозь землю чудскую к морю» НПЛ относит к 1214 году41. Разорив все на своем пути новгородцы осадили Воробьин (современная Вербола) и принудили эстов выплатить дань. Победители вернулись с большим полоном.
      Для устранения угрозы своей власти со стороны Владимирского княжества и привлечения на свою сторону провладимирски настроенных новгородцев, Мстислав выдал свою дочь Ростиславу за одного из сыновей Всеволода Юрьевича — переяславского князя Ярослава Всеволодовича (1213 г.)42. Этот брак оказался недолгим. Он был расторгнут в 1216 г., став неактуальным после Липицкой битвы: Ярослав и его союзники были разбиты, а великокняжеский престол во Владимире занял Константин Всеволодович, который был обязан этим Мстиславу.
      Политика Мстислава оказалась настолько успешной, что ему удалось удерживать за собой Новгород почти десять лет, прибегая не к насилию, как, например, Всеволод Юрьевич и его сыновья, а методам дипломатическим и экономическим.
      В 1213 г., как сообщает Татищев, к смоленскому князю Мстиславу Романовичу прибыли посланники из Галича с просьбой прийти на княжение. Мстислав «будучи болен, послал тех присланных к племяннику своему Мстиславу Мстиславичу в Новгород, велел его просить, обещав ему в том помогать со всею возможностью»43. Таким образом, дальнейшие усилия Мстислава по овладению Галичем осуществлялись по указанию его сюзерена. Но первую попытку занять Галич Мстислав предпринял только через год.
      Под 1214 г. НПЛ сообщает о посольстве к Мстиславу от «внуков Ростиславля» (великого киевского князя Ростислава Мстиславича), которые обвиняли Всеволода Чермного в том, что он замыслил отнять их уделы, и просили помощи в «поисках своей отчины». Мстислав. который, если его отцом был Мстислав Храбрый, тоже был одним из внуков Ростислава, созвал вече и звал новгородцев в поход на Киев против Всеволода44. Новгородцы ответили согласием, пообещав сложить за князя головы. Татищев приписывает им такие слова: «Стыдно бы нам, и нашим детям, и внучатам было, если б мы тебя, нашего князя и отца, в печали и все племя Владимирово в стыде и изгнании от Ольговичей оставили»45.
      Мстислав привел свою дружину к Смоленску для соединения с силами Мстислава Романовича. Там у новгородцев случалась распря со смолянами: «новгородцы, не желая у [Мстислава] Романовича, как старейшего князя, быть под властью, думая, что то против чести их. не пошли далее»46. Мстислав, видя, что ему не удастся переубедить новгородцев, дружески с ними попрощался и ушел со своей дружиной вместе со смолянами47.
      Деликатное поведение Мстислава, который без гнева и с пониманием принял решение новгородцев вернуться по домам, заставило их устыдиться своего поступка. Новгородцы устроили вече, на котором посадник Твердислав убедил их последовать вслед за Мстиславом: «Как можем возвратиться и что скажем братии нашей? Я же рад лучше здесь умереть, нежели со стыдом возвратиться»48.
      Разорив черниговские земли, союзники подошли к Вышгороду, у которого произошло сражение. Всеволод потерпел сокрушительное поражение и бежал из Киева в свою вотчину Чернигов49. Последовала осада Чернигова, которая продолжалась в течение двенадцати дней. Все это время смоляне и новгородцы предавали огню и мечу черниговские земли. Всеволод, понимая бессмысленность дальнейшего сопротивления, предпочел просить мира, отказавшись от своих притязаний на Киев, где князем стал Мстислав Романович, установив формальное первенство на Руси смоленской ветви Мономаховичей.
      Мстислав Мстиславич с новгородцами возвратился восвояси. Несмотря на удачное завершение похода, в Новгороде у него оставалось много врагов. Татищев сообщает: «Новгородцы по древнему своему безумному обычаю, возненавидев князя Мстислава Мстиславича, стали, тайно сходясь, советоваться, как бы его изгнать». Узнав, что новгородцы и шут повод избавиться от него, Мстислав предпочел сам под благовидным предлогом покинуть город (1214 г.). Он объявил новгородской знати, что идет в Галич «просить короля, чтобы оное княжение ему отдал», чему они «весьма рады были и с честию проводили его»50.
      По сообщению НПЛ, Мстислав, собрав вече, отправился в Киев. Он объявил, что покидает Новгород, потому что у него есть дела на Руси, и произнес свои знаменитые слова, выражающие понимание Мстиславом природы княжеской власти: «суть мы орудия в Руси, а вы вольны в князьях»51. Однако владимирский летописец, вопреки этому сообщению НПЛ, утверждает, что новгородцы Мстислава «выгнали»52.
      Видимо, жену и сына Мстислав оставил в Новгороде, предполагая туда вернуться53. А новгородцы, посовещавшись, решили призвать к себе на княжение зятя Мстислава — Ярослава Всеволодовича.
      В 1215 г. Мстислав, возможно, занял Галич в первый раз. Единого мнения на этот счет в историографии нет54. Косвенным свидетельством того, что Галич был занят Мстиславом и затем передан им его сюзеренам — смоленским Ростиславичам — является то, что Галич упомянут среди городов, которые младшие Всеволодовичи планировали разделить между собой в случае победы в Липицкой битве55.
      Не прошло и года, как Мстислав вернулся на новгородский престол. Его призвало вече в связи с тем, что против Новгорода начал войну изгнанный из города зять Мстислава князь Ярослав Всеволодович: «И была новгородцам горесть великая. Тогда, учинив вече, с великим смятением каялись о том, что изгнали Мстислава Мстиславича и, согласясь, послали к нему в Торопец послов, прося, чтоб вину их простил и принял снова княжение. Мстислав долго отговаривался, выговаривая им их беспутства, неверность и коварства, но после многих со слезами прошений и тяжкой клятвы, склонясь, пошел в Новгород»56.
      Въехав в Новгород, Мстислав первым делом схватил наместника Ярослава и его двор, затем собрал вече, на котором поклялся своей жизнью, что добьется победы: «Либо верну мужей новгородских и волости, либо головою сложу за Новгород». Ярослав, по сообщению НПЛ, узнав о том. что происходит в Новгороде, послал туда сто новгородцев, которых считал своими сторонниками, «Мстислава проваживать из Новгорода». Но, прибыв в город, посланники Ярослава единодушно присоединились к его противникам57.
      Затем Мстислав послал к Ярославу требование, чтоб он. если не хочет войны, оставил Торжок и освободил схваченных новгородцев. Кроме того, он просил, чтоб с дочерью его Ростислав «жил по закону честно, как надлежит, а если ему нелюбо, то б, не обижая ее ради наложниц, отпустил к нему»58. Ярослав ответил, что все князья есть братья, а Новгород — общая для них вотчина. Он пришел к новгородцам с честью, а они его обидели, и он должен им за это отомстить. А против других князей он ничего не имеет59.
      НПЛ сообщает, что Ярослав отпустил посла Мстислава без мира, а 2000 схваченных в Торжке новгородских купцов, ограбив, разослал в заточение по разным городам. Тогда Мстислав, собрав вече заявил: «Пойдем, поищем мужей своих, ваших братьев, и волости свои. Да не будет Торжок Новгородом ни Новгород Торжком, а где Святая София, там и Новгород. И во многом Бог и в малом Бог и правда60.
      Согласно Татищеву, Мстислав, не желая войны, на которую его подбивали новгородцы, предпринял попытку повлиять на Ярослава через его старших братьев Юрия и Константина, пожатовавшись им на его бесчинства. Константин послал к Ярославу, чтоб тот отпустил заложников и вернул захваченный Торжок. Ярослав «с гневом отказал». Великий князь владимирский Юрий Всеволодович, в отличие от Константина, поддержал своего младшего брата. Тогда Мстислав, предложил на вече выступить на Ярослава, «что новгородцы с охотою и великою ревностью исполнили»61.
      Дальнейшие события наиболее подробно, но в беллетризованной форме, изложены в Никоновской летописи62. Новгородская летопись содержит меньше подробностей, а о самой решающей битве сторон говорит кратко63. Владимирский летописец вообще ограничивается только констатацией факта, что имело место сражение «между князьями сыновьями Всеволода», даже не упоминая имени Мстислава Мстиславича и его союзников64.
      Первого марта, в первый день 1216 г., по тогдашнему летоисчислению, Мстислав повел новгородцев войной на Ярослава и его союзников. Но не все в Новгороде готовы были выступить против могущественных князей Владимирской Руси, силы которых значительно превосходили новгородцев и присоединившихся к ним псковичей и смолян. Так, через день после того, как Мстислав Мстиславович выступил в поход из Новгорода, к Ярославу Всеволодовичу бежало четверо бояр с семьями, которые ранее клялись в верности Мстиславу и всем новгородцам, что они со всеми заодно65.
      Первым делом Мстислав со своим союзником — псковским князем Владимиром Мстиславичем — взяв пятьсот воинов, поспешил на помощь городку Ржевка, гарнизон которого, численностью сто человек, отражал десятитысячное войско Святослава Всеволодовича. Святослав не рискнул сразиться с Мстиславичами и бежал66.
      В районе Зубцова Мстиславичи соединились со смоленской ратью под предводительством Владимира Рюриковича (младшего брата товарища Мстислава по походу на половцев в 1193 г. Ростислава Рюриковича). Мстислав предпринял еще одну попытку примирения, отправив послов в Торжок к князю Ярославу, который насмешливо спросил, о каком мире Мстислав может говорить, когда на одного его человека у Ярослава сто?67
      Новгородцы предлагали пойти на Торжок, но Мстислав решил перенести войну на территорию противника: «Если прямо пойдем, то Ярослав разорит Торжок и пожжет все села области Новгородской, и будет вред более приобретения, ибо он не оставит после себя, не разорив. Но лучше идти около в область Ярослава, которую он оборонять не оставит, и тогда увидим, что Бог даст»68. Войска Мстислава двинулись вглубь владений Ярослава, в сторону Твери, разоряя и сжигая села на своем пути. Ярослав, узнав о нападении на его земли, был вынужден оставить Торжок и уйти в Тверь.
      Союзники разоряли городки по Волге, когда ростовский князь Константин Всеволодович, старший сын Всеволода Большое Гнездо, лишенный отцом великокняжеского престола в пользу младшего брата Юрия и к тому же женатый на дочери Мстислава Романовича (который в 1212 г. с помощью Мстислава Мстиславича занял киевский престол), прислал к ним своего воеводу. Константин обещал выставить 500 дружинников против своих младших братьев Ярослава и Юрия69. Карамзин предполагал, что в результате последовавших переговоров «Мстислав заключил тайный союз с Константином и дал ему слово возвести его на престол Владимирский»70.
      А Ярослав тем временем отступил в свой удел Переславль, куда ему на помощь из Владимира выступил брат Юрий. Туда же, в свою очередь, направились Мстиславичи, Ростиславичи и Константин со своими дружинами. Ярослав из Переяславля спешил на встречу к Юрию, за ним следовали его противники. Силы противоборствующих сторон встретились под Юрьевом-Польским, где и состоялось сражение, которое вошло в историю под названием Липицкая битва.
      Мстислав в канун решающей схватки предпринял попытку поссорить Ярослава с его союзником Юрием, отправив к последнему посла со словами: «Клянемся, от тебя нам нет обиды, обида нам от Ярослава». На это Юрий ответил, что он заодно с братом Ярославом71. Тогда Мстислав, понимая что теперь все зависит от воли Ярослава, в очередной раз попробовал уладить дело миром и послал к нему переговорщика, предлагая на прежних условиях (возвращение захваченных новгородских владений и освобождение заложников) не допустить кровопролития. Ярослав заносчиво отказался, обещая не только не возвращать захваченное, но и казнить всех новгородцев, насмехаясь над «великой, глупостью» Мстислава и его союзников, попавших в безвыходное положение «как рыба, оказавшаяся на суше»72.
      Тогда союзники предприняли последнюю попытку уладить конфликт и отправили посольство к обоим князьям. Очевидно, что столь настойчивые попытки переговоров младшие Всеволодовичи восприняли как проявление слабости и бросили вызов Константину, которому их противники требовали отдать Владимир: «победи нас, и вся земля твоя будет»73. Теперь все возможности договориться миром были исчерпаны, и все должна была решить битва. Юрий и Ярослав были полностью уверены в своей победе, полагаясь на собранное со всей владимирской земли многочисленное воинство74.
      Впрочем, и среди владимирских бояр были люди здравомыслящие и осторожные. Один из них посоветовал князьям не смотреть на малочисленность войска противника и не забыть, что Ростиславичи — князья мудрые и храбрые, что новгородцы, псковичи и смоляне усердны в бою, что князю Мстиславу «от Бога дано храбрости больше всех и есть у него мужи зело храбрые и великие богатыри как львы и как медведи, не чувствующие на себе ран...»75. Эти слова не были услышаны. Боярина обвинили в том, что он от старости выжил из ума. Владимирские бояре убеждали своих князей, что никто не сможет им противостоять: даже если вся Русь вместе с половцами объединится против земли суздальской, то они врагов закидают седлами и побьют одними кулаками76.
      Дружины противоборствующих сторон расположились на противоположных высоких холмах (названных летописцем «горами»), между которыми лежал труднопроходимый заболоченный буерак («дебрь»). Опять послали к Юрию Всеволодовичу с предложением или взять мир, или выбрать место, удобное для сражения. Это предложение также было отвергнуто. Всеволодовичи чувствовали себя уверенными на вершине неприступного холма, который они укрепили как крепость кольями и плетнями. Они в ответ передали: «Пойдите через болото и дебри эти, обычно свиньи так делают и в грязи валяются»77.
      На совете князей перед битвой Мстислав Мстиславич предложил, несмотря на неблагоприятный для нападения рельеф местности, атаковать позиции противника: «гора нам не поможет, и не победит нас, ибо нам есть вся помощь от Бога. Бог дает помощь каждому по правде. Так пойдем на них. ничего не боясь»78.
      Новгородцы и псковичи со своими князьями заняли центр позиции. Напротив них выстроил свои полки Юрий. Перед сражением Мстислав вдохновлял полки на бой. призывая не думать о бегстве, забыть о семьях и умереть друг за друга79.
      Летописец красочно описывает последние минуты перед боем. Полки сходились, испытывая ужас перед тем, что люди одного рода и племени будут проливать кровь не за что. День был солнечный и очень знойный. Внезапно подул сильный ветер, раздались беспрестанные раскаты грома, засверкали страшные молнии. И всем стало страшно. Дружины стояли друг против друга, не нападая, но и не желая мира, рассвирепев, словно звери80.
      Новгородский летописец, восхищенный мужеством своих земляков, о сражении сообщает только одну подробность: новгородцы заявили Мстиславу, что не хотят погибать верхом и, сойдя с коней, сняв штаны («порты») и сапоги, босые бросились в атаку на полки Ярослава Всеволодовича81. Никоновская летопись, несмотря на то, что в ней содержится более подробное описание этой битвы, про такую примечательную подробность не упоминает.
      Причина столь странного поведения новгородцев объясняется тем. что преодолеть верхом заболоченный и заросший кустарником буерак и подняться по скользкому от размытой ливнем грязи склону крутого холма пешим было проще, чем конным. И босиком это было сделать удобнее, чем в сапогах. Об этом свидетельствует летописец, описывая, как конь под ведущим в атаку новгородцев воеводой застрял в буераке, и они, не дожидаясь пока тот выберется, сами бросились в атаку82.
      Видя, что нападавшим способствует успех, и они уже громят врагов на вершине горы, Мстислав бросит в атаку, решившую исход битвы, конную дружину. Никоновская летопись, описывая это сражение, в котором «лилась кровь как вода», сообщает, что Мстислав Мстиславич со своими полками трижды проходил сквозь полки Юрия и Ярослава и «сам был крепок и мужественен и великую силу имел и усердство, нещадно секя топором». В какой-то момент боя на Мстислава напал не узнавший его знаменитый ростовский богатырь Александр Попович, находившийся на службе у Константина Всеволодовича. Чуть было не рассек он его мечом, но Мстислав «возвопил», что он князь новгородский, и «так спас его Бог от смерти». Богатырь посоветовал Мстиславу не рисковать самому жизнью в бою, а руководить полками, так как, если князя убьют, то и его войско погибнет83.
      Видя, что противник побеждает, Ярослав, а за ним Юрий и другие князья бежали, а их полки были разбиты наголову. Говоря о результатах сражения, новгородский летописец пишет о таком бесчисленном числе убитых и пленных, что не увидеть, не помыслить, невозможно84.
      Одной из главных причин разгрома Всеволодовичей стал низкий моральный дух их войск — мобилизованные князьями крестьяне не желали умирать за то, чтобы Ярослав отомстил новгородцам за якобы нанесенные ему обиды. А для новгородцев поражение в этом сражении означало не только гибель иx самих, но и последующее возмездие для их близких. Поэтому они сражались, не зная страха, чем вселили во врага ужас, который привел к паническому бегству с поля боя.
      Победители не преследовали разбегавшихся в разные стороны врагов, а занялись грабежом обоза и сбором трофеев на поле боя. Мстислав призвал «братьев новгородцев» не искать «корысть», а продолжить сражение, указывая на то, что недобитый противник может вернуться и нанести им поражение85. Но его не слушали.
      Только на следующий день союзники покинули поле битвы и выступили на Владимир. Они окружили город, в котором той же ночью начался пожар. Возможно, его устроили сторонники Константина Всеволодовича86. Костомаров перечислил все три возможных варианта: «случай», «зажигательство в пользу осаждающих или метание огня через стену»87.
      Новгородцы хотели воспользоваться тем, что во Владимире вспыхнули пожары, и пойти на штурм, но Мстислав не позволил это сделать88. «Он [Мстислав] не желал побеждать пользуясь несчастием ближних, не желал извлекать из этого несчастия выгоды для себя; только победа в открытом и честном бою имела для него силы и привлекательность»89.
      На следующий день Юрий Всеволодович, который накануне призывал владимирцев оборонять город, вышел просить мира. Приняв капитуляцию, союзники отправились к Переяславлю, в котором находился Ярослав. Он последовал примеру брата и сдался на милость победителей. Несмотря на богатые дары и мольбы о прошении Мстислав послал забрать свою дочь и оставшихся в живых заложников новгородцев90.
      Ярослав отправил Мстиславу челобитную, уговаривая вернуть ему жену, прося прощения, утверждая, что его раскаяние искреннее. Но Мстислав не вернул ему дочь, ответив: «услышим и подумаем насколько истинно раскаяние твое»91.
      Победа в этой войне имела для Новгорода «высокое нравственное значение», показав, «что нельзя безнаказанно нарушать его права и самостоятельность»92. «С оружием в руках новгородцы отстояли свою вольность, которая отныне делается вполне законным его [Новгорода] достоянием»93.
      Липицкая битва принесла Мстиславу славу — никто не наносил такого поражения Владимиро-Суздальской Руси. Это была вершина его жизненного пути: «никогда уже не пользовался он таким влиянием и уважением как в то время»94.
      Одержав блестящую победу над младшими Всеволодовичами, Мстислав вернулся в Новгород, где пробыл недолго. Оставив в городе жену и сына Василия и взяв с собой нескольких бояр (как полагает Соловьёв, в качестве заложников безопасности своей семьи), он отбыл в Киев (1217 г.)95.
      Видимо, причиной отъезда стали галицкие дела: «Мстислав Мстиславич, возвратясь в Новгород, жалея о Галицком княжении и не могши без плача слышать частых от галичан жалоб, не долго медля, поехал из Новгорода в Киев, чтоб со Мстиславом Романовичем о том советоваться и стараться Галич от такого утеснения избавить»96. Галичане жаловались на притеснение со стороны захвативших город венгров.
      В Киеве князья долго совещались о том «как бы галичанам помощь учинить и от насилия венгров избавить». Но, из-за вражды с черниговскими князьями пойти войной на Галич не рискнули и ограничились посольством к венгерскому королевичу Коломану с требованием не притеснять галичан в вере, а самому обратиться в православие, «ибо того его неисполнения и русских в вере утеснения князи русские терпеть ему не будут». Коломан в ответ от принятия веры отказался, а жалобы галичан назвал клеветой97. Мстислав Мстиславич вынужден был возвратиться в Новгород.
      В Новгороде он арестовал одного из бояр и захватил его имение. На следующий год подобную расправу Мстислав учинил в Торжке. Впрочем, схваченные по его приказу бояре впоследствии были выпущены на свободу. Как князь распорядился присвоенным имуществом бояр — неизвестно98.
      В том же году Мстислав созвал вече и сказал новгородцам: «Кланяюсь святой Софии, гробу отца моего и Вам; хочу поискать Галича, а вас не забуду; дай мне бог лечь подле отца у святой Софии». Новгородцы настойчиво упрашивал и князя остаться, но так и не смогли удержать его (1218 г.)99. Так закончилось княжение Мстислава в Новгороде, которое, по словам Бузескула, «было блестящей и лучшей порой во всей истории этого города»100.
      Мстислав покинул Новгород навсегда. Начался заключительный этап его жизни, который был связан с Галичем. Галицко-волынская летопись говорит о двух походах Мстислава на Галич. Первый она относит к 1217 г., указав, что Мстислав пришел с половцами, а из Галича «вышел Филя (венгерский полководец Фильней. — А.Н.) со многими уграми и ляхами, взяв с собою галицких бояр», не сообщая ни о сражении, ни о его результатах101.
      Второй поход — в записи под 1219 г., в которой речь идет о захвате Галича Мстиславом в 1221 году. В ней говорится о том, что была «жестокая битва», в которой победил Мстислав. Венгры и поляки бежали, было убито множество из них и захвачен венгерский военачальник «величавый Филя». После этого была битва у городских ворот, осада церкви, превращенной, по приказу Коломана, в цитадель, защитники которой сдались, страдая от голода и жажды. Подводя итоги битвы, летописец пишет: «... все ляхи и угры были перебиты, а некоторые взяты в плен, а другие, убегая, утонули или же были убиты смердами, но никто из них не спасся»102.
      Крайняя скупость описания придворного летописца Даниила Романовича объясняется тем, что сам Даниил в этих событиях не участвовал. То, что он не пришел на помощь своему тестю в решающей битве за Галич, летописец объясняет тем, что князю помешали поляки, которые его задержали103. Но, как только Мстислав одержал победу и занял галицкий престол, Даниил тут же приехал к нему104.
      НПЛ сообщает о захвате Мстиславом Галича в 1219 г., не добавляя никаких подробностей сражения за город105. Лаврентьевская летопись упоминает о том, что Мстислав овладел Галичем в 1221 году»106. Согласно Никоновской летописи, походов Мстислава на Галич было три: первый — в 1218 г., второй — в 1219 г., третий — в 1221 году.
      В ходе первого похода в 1218 г. состоялась битва под стенами Галича, в которой Мстислав и смоленский князь Владимир Рюрикович разбили венгеро-польско-чешское войско, взяли Галич, пленили венгерского королевича, которого затем отпустили, заключив мир с королем. В том же году венгры «выгнали» Мстислава, вновь посадив королевича107.
      В 1219 г. Мстислав, которого летописец называет торческим князем (видимо, Мстислав, изгнанный из Галича, не вернулся в Новгород, а сел в Торческе), с киевским князем Мстиславом Романовичем и половцами предпринял попытку отбить Галич. Союзники полдня бились под стенами Галича и «разошлись по земле воевать, много зла сотворили, города и села пожгли и взяв большой полон ушли восвояси»108.
      И, наконец, о третьем походе в 1221 г. летописец пишет буквально следующее: Мстислав разбил множество венгров, пленил королевича и сел в Галиче109. Никаких подробностей об имевшей место под Галичем грандиозной битве, в которой участвовала, с одной стороны, коалиция русских князей и половцы, с другой, поляки, венгры и галичане, и эта летопись не сообщает.
      Татищев также описывает три похода с участием Мстислава на Галич. В отличие от Никоновской летописи, говоря о походе 1218 г., Татищев сообщает, что королевич Коломана не был пленен, а бежал в Венгрию после жестокого боя близ Галича с дружинами Мстислава и его братича Владимира Рюриковича смоленского. В ходе сражения Коломану показалось, что галичане, сражавшиеся на его стороне, «не бились как надлежит», и венгерский королевич бежал, опасаясь того, что они переметнутся на сторону Мстислава. Но уже через три месяца Коломан вернулся из Венгрии с «великим войском». «Мстислав, видя, что удержаться трудно, вышел из Галича» и с Владимиром Рюриковичем возвратился в Смоленск, а в Галиче вновь сел Коломан. «И было от венгров галичанам тяжелее, нежели прежде»110.
      В 1219 г. киевский князь Мстислава Романович, «с братаничем своим Мстиславом Мстиславичем и другими князьями, собрав войска, пошли к Галичу. А королевич, не смея против их выйти в поле, укрепился в Галиче». Русские князья полдня штурмовали город, но решив, что Галич им не взять, «пошли по области, многие села и города пожгли и сколько венгров где нашли, побрав в плен, возвратились». Больше всего от этого набега пострадали галичане, которым и от венгров и от русских было «тяжелое утеснение и разорение»111. Видимо после этих событий Мстислав заключил с Коломаном мирный договор112.
      Причиной следующего похода, который Татищев относит к 1220 г., было обращение галичан к великому князю Мстиславу Романовичу с жалобою на королевича Коломана, который, «преступив свое клятвенное обещание, веру их порицает, церковь соборную в латинскую обратил и священников оной изгнал, многих бояр и купцов богатых замучил, имение их ограбил, а иных и умертвил, понуждая к вере папежской»113.
      Великий князь «созвал всех князей на совет в Киев и, объявив им все о галичанах, требовал их совета и помощи. Они же после довольного рассуждения согласились все идти на Галич и прилежать оный от папистов освободить, посадить русского князя или принудить Коломана принять веру русскую, а папистов всех выгнать»114. Таким образом, casus belli для объявления войны с целью захвата Галича был найден.
      Мстислав Мстиславич послал Коломану ультимативное требование принять православие и изгнать католических священников, в противном случае грозя объявлением войны. Коломан послал за помощью к отцу и польскому князю, которые немедленно пришли к Галичу «с великими войсками». Под началом великого князя киевского Владимира Рюриковича было 50 тыс. воинов, 17 русских князей и 25 тыс. половецких наемников115. О численности войск противной стороны Татищев не сообщает.
      Первая стычка передовых сил состоялась на реке Сыреть, где Мстислав Мстиславич с Ростиславом Мстиславичем разбили венгерскую стражу. Затем состоялась битва основных сил. Сначала поляки напали на Мстиславичей и почти их разбили, но пришедшие на помощь половцы принудили их остановиться. В центре шла «прежестокая битва» между венграми и дружинами под командованием Владимира Рюриковича. Мстислав Мстиславич. «видя своих многих уже побитых», поручил Ростиславу удерживать поляков, взял лучших 2000 половцев и свою дружину, обошел врагов и на пап на них с тыла. Поляки, были разбиты. Победители прибегли к военной хитрости: захваченное польское знамя оставили поднятым. Поляки, думая что под ним собирает полки князь Лешек, устремились к нему, «а русские ловили их, как птиц на притраве»116.
      В это время на другом фланге черниговский князь Мстислав Святославич разбил галичан и зашел в тыл венграм. Королевич Коломан вынужден был отступить в Галич. В бою венгров погибло более 20 тыс., в плен взято 3 тысячи. Поляков погибло 3 тыс., еще больше попало в плен. Погибли два русских князя, более 3 тыс. русских и половцев до тысячи. «Многие же князи русские ранены были. Князь великий пробит был копьем в бедро, Владимир Рюрикович двумя стрелами уязвлен и в ногу копьем, Мстислав Мстиславич двух коней погубил, но от раны Бог избавил»117.
      Союзники подступили к стенам Галича и на протяжении 17 дней штурмовали их, одновременно запрудив реку и оставив город без воды. «И когда воду от города отняли, в тот же день учинился жестокий в городе пожар, а полки шли на приступ». Коломан вынужден был прислать послов просить мира. Великий князь согласился на мир на условиях отречения Коломана и его отца от Галича и выплаты 14 тыс. гривен (более 3 т серебра).
      Победители разделили между собой захваченную добычу и трофеи: «Галич же отдали за показанную храбрость Мстиславу Мстиславичу, польских пленников Владимиру Рюриковичу за многие его беды. Он же взял за них 2000 гривен серебра. И так все разошлись, каждый в свое владение, а половцев князь великий, одарив и дав им по договору обещанное из пожитков венгерских и польских, отпустил чрез поля, а Коломана [до получения выкупа] послал с достаточною стражею в Торческ»118.
      Дополняет подробностями, неизвестными Татищеву, описание этой битвы польский хронист Ян Длугош. Согласно Длугошу, военные действия начались по инициативе венгерского короля, который, «стыдясь изгнания своего сына Коломана из Галицкого королевства... с большим тщанием и не жалея денег, подготовил большой поход на Русь»119.
      На помощь венграм князь Лешек Белый прислал «значительное войско из польских воинов». Союзники соединились под стенами Галича. Венгерское вел Аттила Фильня (Филя по Ипатьевской летописи), польское — «выдающийся военачальник» из Кракова Николай. Им навстречу выступили четыре русских князя: Мстислав Мстиславич, Владимир Рюрикович, Ростислав Давидович и Ростислав Мстиславич, а также «огромное» половецкое войско, «вдвойне превосходившее по числу и венгров, и поляков». Коломан приготовил к обороне городские стены, а внутри города была возведена цитадель вокруг церкви Святой Марии. Оставив в городе гарнизон из «наиболее храбрых воинов», союзники выступили из Галича и напали на противника120.
      Поляки разбили и обратили в бегство войско Владимира Рюриковича. Преследуя отступающих, «многих поражая и беря в плен», они думали, что уже одержали полную победу. В это время им в тыл ударил Мстислав с половцами и «без труда их разбил и уничтожил». В плен попал командующий венгерским войском воевода Фильней. Потерявшие военачальника венгры «пали духом и были совершенно уничтожены половцами». Тем временем поляки, завершив преследование, возвратились с добычей, «ведя с собой великое число пленников, не зная о поражении, постигшем венгров и галичан, и распевая родные песни в уверенности, что одержали полную победу», и неожиданно для себя попали в окружение.
      Длугош красочно описал последствия побоища, закончившегося резней побежденных: «Число погибших нельзя было даже сосчитать, так что реки стати красными от крови, а стенания умиравших и раненых были слышны в гатицкой крепости. Непогребенные трупы убитых лежали, как песок, и не было вокруг Галича никого, кто мог бы похоронить павших. Половцы же завладели множеством ценной добычи: конями, оружием, одеждами, уведя также в свою землю множество венгров и поляков, которым предстояло вечное рабство. А Мстислав Мстиславич, одержав победу и гордо злоупотребив победой, приказал своим русским не оставлять в живых ни одного венгра или поляка»121.
      Затем наступил черед Галича, в котором затворился гарнизон во главе с королевичем Коломаном. Трижды Мстислав пытался уговорить осажденных открыть ворота и сам, и с помощью пленного воеводы Фильнея и некого Дмитрия. Началась осада. Осаждавшие сделали подкоп, ночью проникли за стены и открыли одни из городских ворот. Узнав о том, что противник вошел в город, королевич Коломан с женой и лучшими воинами укрылся в укреплении вокруг церкви Святой Марии. Через некоторое время он, мучимый жаждой и голодом, был вынужден сдаться на милость победителя, получив обещание, что ему сохранят жизнь. Пленных Мстислав раздал половцам и своим дружинникам, а самого королевича под охраной направил в Торческ.
      «Когда вестника о таком поражении привели к венгерскому королю, тот, пораженный глубоким горем, ударяя себя кулаком в лоб, дал волю слезам, оплакивая свое столь позорное поражение». Король Андраш II послал посольство к Мстиславу, требуя отпустить сына и пленных, угрожая войной. Мстислав, не испугавшись его угроз, в ответ пообещал разбить венгров, если они явятся. Тогда король, прислушавшись к совету придворных, умерил свой гнев и послал второе посольство, в этот раз предлагая мир на устраивавших Мстислава условиях. Oтдельное посольство прибыло и от королевы, которая умоляла отпустить ее сына. «Мстислав же, опасаясь, что, если он отпустит Коломана, то против него возобновится война, отказался освободить Коломана»122.
      Отметив победу в Киеве у князя Мстислава Романовича, где, по утверждению Длугоша, он провел много дней в празднествах и удовольствиях, Мстислав вернулся в Галич и стал в нем княжить123. Галицкое княжение Мстислава продолжалось шесть лет — до 1227 года.
      В 1223 г. к Мстиславу в Галич прибыло посольство от его тестя хана Котяна с дарами для русских князей: «кони и верблюды и буйволы и девки». Котян молил Мстислава помочь против врагов, которые «сегодня нашу землю отняли, а завтра вашу отнимут». Мстислав обратился к русским князьям со словами: «братья если мы им [половцам] не поможем, то они соединятся с ними [Ордой] и их сила будет больше124.
      На совете князей в Киеве было принято решение помочь половцам. Соединенные рати, во главе которых стояли «старшие Русской земли» три князя Мстислава (Мстислав Романович киевский, Мстислав Святославич черниговский и Мстислав Мстиславич галицкий) двинулись в степь125. Русско-половецкие полки, вступая в стычки с передовыми отрядами противника, дошли до реки Калка, где и состоялась битва с основными силами Орды.
      Некоторые историки полагают, что одной из причин поражения в этой битве было то, что Мстислав возжелал «один воспользоваться честию победы» и напал на врага, не поставив в известность других князей126. Галицко-волынский летописец обвинил в том, что часть русских дружин не приняла участия в битве, Мстислава. Но причиной этого, по его мнению, были не амбиции, а ссора между князьями127. Новгородский летописец не обвиняет Мстислава «в зависти» и не говорит о вражде между старшими князьями. Действительно, всех трех Мстиславов связывали длительные отношения: Мстислав киевский был обязан Мстиславу галицкому своим престолом. Мстислав черниговский участвовал вместе с ним в битве под Галичем в 1221 году. Делить между собой им было нечего. По версии НПЛ, в поражении в битве на Калке виноват Мстислав киевский, который, видя отступающие под натиском ордынцев русские дружины, не пришел им на помощь, оставшись в своем укрепленном лагере128.
      Татищев также пишет о конфликте между двумя Мстиславами. Согласно его описанию битвы на Калке, Мстислав шел с передовыми полками, когда показались главные силы Орды. Ему посоветовали отступить к полкам великого князя, но он, надеясь на свою храбрость, а больше из несогласия с Мстиславом киевским, не дав ему знать о приближении противника, решил дать бой самостоятельно129.
      Но, когда Мстислав увидел великое множество врагов, он направил гонца к великому князю, призывая его идти со своей дружиной на помощь. «Великий князь вельми тем оскорбился, что Мстислав без воли его и согласия так далеко ушел», и прислал сказать, что на помощь прийти не успеет130.
      Не дождавшись поддержки от киевского князя, половцы и их русские союзники вынуждены были отступить к Днепру. Мстислав Мстиславович с остатками своей дружины переправился на другой берег. Классики отечественной истории приписывают ему приказ порубить все ладьи, чтобы оторваться от преследователей. Татищев объясняет поступок Мстислава «беспамятством», Карамзин ссылается на то, что на него повлияло «ужасное непостоянство судьбы»131.
      Очевидно, что история про порубленные ладьи — вымысел. Ни Лаврентьевская летопись, ни Галицко-Волынская об этом эпизоде не сообщает. Новгородский летописец пишет, что ладьи только оттолкнули от берега, не указывая на то, что это было сделано по приказу Мстислава132.
      Если предположить что Мстислав действительно распорядился уничтожить ладьи, то скорее его действия были вызваны не страхом преследования, а стремлением спасти жизни отступающих ратников, что было единственно верным решением в данной ситуации. Кроме того, отрезав путь к отступлению своим союзникам, которые не принимали участия в битве, наблюдая за ней со стороны, Мстислав тем самым вынуждал их принять бой. Ведь, если бы князь Мстислав Романович, который был обязан своим киевским престолом Мстиславу Мстиславичу, ударил во фланг и тыл ордынцам, преследовавшим его отступавших воинов, исход сражения мог быть совсем другим. Впрочем, Мстислав Романович боя не принял и предпочел сдаться, поверив ложным обещаниям, чем обрек на бесславную гибель себя и всех, кто был под его началом.
      Последний этап жизни князя, по словам Бузескула, явил не того Мстислава, который был героем Липицы. «Не подвигами и проявлением блестящих качеств, а напротив, колебаниями, ошибками и признаками какой-то слабости богата эта эпоха жизни славного князя». И причиной этого, якобы, стало следующее: «На берегах Калки Мстислав потерял не только свою дружину, но и славу победителя, веру в себя и в свое счастье»133.
      После этой битвы разгорелся конфликт между Мстиславом и его зятем Даниилом. Уже сам факт того, что Мстислав завладел Галичем, делал его соперником Даниила Романовича, который считал, что город принадлежит ему по праву наследования. Но только после событий на Калке, в которых Даниил проявил себя не с лучшей стороны, бежав с поля боя, до этого скрытый конфликт перешел в активную стадию. В 1225 г. давний противник Даниила, его двоюродный брат Александр Бельзский убедил Мстислава присоединиться к походу против Даниила. Отряд, посланный Мстиславом, был разбит, и Даниил со своими союзниками-поляками начал опустошать галицкую область. В ответ Мстислав обратился за помощью к своему тестю хану Котяну. Большое половецкое войско во главе с ханом пришло на Русь. Тогда Даниил предложил уладить дело миром. Мстислав простил зятя и одарил его богатыми подарками. Он простил и Александра Бельзского, которого обвинили в том, что война между Мстиславом и Даниилом началась из-за его интриг134.
      Тем временем в Галиче один из бояр убедил остальных, что Мстислав задумал привести против них половцев. Бояре бежали из города. Мстислав послал за ними своего духовника, который убедил беглецов вернуться. Виновник инцидента, боярин Жирослав, был в наказание изгнан (1226 г.)135.
      Мстислав, укрепляя свои позиции в Галиче, в котором многие бояре были настроены провенгерски, выдал свою младшую дочь Марию за венгерского королевича Андрея [Андраш Галицкий], дав за ней в приданное город Перемышль136. Придворный летописец Даниила Романовича утверждал, что это было сделано «по совету лукавых бояр галицких»137.
      Это событие отражает политическую ситуацию в Галиче после его захвата Ростиславичами, посадившими на княжеский престол своего ставленника Мстислава. Галицкий нобилитет, контролировавший вече, добивался реализации своего права свободного выбора князя, и его симпатии к этому времени были на стороне венгерского короля Андраша II, а не узурпатора Мстислава. Поэтому, несмотря на попытку Мстислава загладить конфликт заключением династического брака своей дочери с сыном венгерского короля, галицким боярам удалось спровоцировать очередную войну с венграми (1226—1227 гг.). Королевич Андрей из Перемышля бежал в Венгрию и начал собирать войско. Его отец, король Андраш II, двинулся на галицкие земли. Мстислав выступил навстречу. Венгры взяли два города. В битве под Звенигородом Мстислав разбил их. «Король пришел в смятение и ушел без промедления из этой земли»138.
      Несмотря на эту победу Мстислав, убедившись в том, что ему не дадут править в Галиче, передал княжение венгерскому королевичу Коломану, а сам удалился в Торческ (1227 г.). Карамзин называет это беспримерным случаем и обвиняет Мстислава в легкомысленности139. Галицко-волынская летопись утверждает, что принять такое решение Мстислава убедили галицкие бояре, которые внушили ему мысль о том, что он не сможет княжить в городе, где его не хотят. А сам Мстислав больше всего желал отдать Галич своему любимому зятю Даниилу. Но бояре не позволяли этого сделать, говоря ему: «Если отдашь королевичу, то, когда захочешь, сможешь взять у него. Если отдашь Даниилу, не будет вовек твоим Галич»140.
      Чем же руководствовался Мстислав, добровольно передавая Галич венгерскому королевичу? Было ли это проявлением слабости и неискушенности в политических делах или корыстным расчетом, основанным на надежде снова приобрести утраченное? А, может быть, в данной ситуации Мстислав просто действовал как последовательный сторонник приоритета вечевого права над княжеской властью?
      Власть венгерской короны более отвечала интересам галичан, гарантируя им беспрецедентные для своего времени экономические и политические свободы. Коломан, заняв галицкий престол, должен был распространить на галицкое боярство положения подписанной его отцом в 1222 г. «Золотой буллы» (аналога английской Великой хартии вольностей), на основании которой венгерская и хорватская знать получила освобождение от уплаты налогов, и «Закон Андраша» от 1224 г., по которому трансильванские саксонцы получали самоуправление. Ничего подобного этим правовым актам, ограничивающим власть князя и гарантирующим права местной знати, на Руси не существовало. И, в этом смысле, передавая княжескую власть венгерскому королевичу, Мстислав действовал как мудрый и дальновидный политик, для которого общественные интересы были выше личной выгоды.
      Впрочем, нельзя исключить, что, передавая галицкий престол своему венгерскому зятю, Мстислав продолжал «рубить ладьи». Своему волынскому зятю он отказал в Галиче, потому что Даниил Романович, несмотря на то, что накануне был осыпан богатыми дарами в знак примирения, не пришел Мстиславу на помощь, когда началась очередная война с венграми. От обязательств перед смоленскими Ростиславичами Мстислав Мстиславич, очевидно, счел себя свободным. Мстислав Романовича погиб в битве на Катке. Его приемника на великокняжеском столе в Киеве Владимира Рюриковича, участника Липицкой битвы. Мстислав считал товарищем, но не своим сюзереном. Оставить Галич своим сыновьям Мстислав не решился, потому что понимал, что они его не смогут удержать.
      Галицкий летописец утверждает, что Даниилу все же удалось убедить тестя в том, что «иноплеменники» не должны владеть Галичем, и Мстислав даже пообещал ему призвать на помощь половцев и совместными усилиями вернуть город Даниилу141. Но даже если это действительно было так, сдержать свое обещание Мстислав не смог. Он умер в 1228 г. по пути в Киев, перед смертью постригшись в монахи и приняв схиму142. По Длугошу, Мстислав скончался на пути из Понизья (Подолья) в Торческ и был погребен в киевской церкви Святого Креста, «которую сам построил»143.
      Придворный летописец Романовичей сообщает, что перед смертью Мстислав «очень желал видеть сына своего Даниила... Мстислав хотел поручить свой дом и своих детей князю Даниилу, ибо имел он к нему великую любовь в своем сердце». Но этим намерениям помешали коварные галицкие бояре144.
      НПЛ о смерти князя, которого всего лишь десятилетие тому назад новгородцы не хотели отпускать, клянясь ему в верности, не упоминает.
      Соловьёв подводит итоги жизни Мстислава словами: «князь знаменитый подвигами славными, но бесполезными»145. На первый взгляд, такая оценка соответствует действительности. Свое восхождение к славе Мстислав начал как победитель «поганых» половцев, а закончил как их союзник. Боролся за вечевые свободы, но оказывался жертвой интриг противоборствующих боярских группировок. Был бесстрашным воином, а умер с репутацией труса, бежавшего с поля боя. Нарушил завещание Всеволода и освободил Новгород от его сыновей, но вскоре там все вернулось на круги своя. Изгнал венгра из Галича, но потом добровольно вернул его.
      Следует отметить еще одно обстоятельство, возможно, имеющее отношение к оценке деятельности Мстислава. Имя Мстислав было одним из родовых имен Рюриковичей, широко распространенным у Мономаховичей. После смерти Мстислава Мстиславича оно вышло из употребления. Было ли это просто вопросом изменения вкусов или связано с тем, что имя Мстислав приобрело негативный смыл?
      Не следует забывать, что Мстислав, занимая низкое место в княжеской иерархии, всегда был лишь исполнителем чужой воли — своего сюзерена или вечевого собрания. Поскольку у него не было наследственного удела, его поведение разительно отличалось от поведения главных героев летописных сводов — князей-собственников определенных областей, которыми они распоряжались по своему усмотрению. Появление Мстислава в летописях было случайностью (о первой половине его жизни мало что известно) и поэтому диссонировало с образами воспетых придворными летописцами удельных властителей.
      Так или иначе, но Мстислав вошел в историю как один из былинных богатырей, главными чертами которого были смелость, благородство и миролюбие — качества столь редкие для властителей и поэтому столь ценные и важные для потомков.
      Примечания
      1. Владимир Даль слово «удатный» толкует как «удалой, удалец, храбрый, смелый, доблестный, отважный, притом расторопный, толковый, которому в отваге всегда удача», приводя в пример сообщение Ипатьевской летописи «Мстислав великий. удатный князь, умре, летописи». ДАЛЬ В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. СПб. 1882, с. 483.
      2. КАРАМЗИН Н.М. История Государства Российского. Т. 3. СПб. 1818, с. 252.
      3. СОЛОВЬЁВ С.М. Сочинения. Т. 2. Кн. I. М. 1988. с. 586.
      4. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий Мстислав Мстиславич. — Журнал Министерства народного просвещения, ч. CCXXVIII. СПб. 1883, с. 217.
      5. Там же, с. 216.
      6. Там же, ч. CCXXVI. с. 221.
      7. Карамзин предполагал, что Мстислав был сыном первой жены Мстислава Храброго, у которого было еще двое детей от второй жены. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 111. пр. 158.
      8. Ипатьевская летопись. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 11. СПб. 1908, с. 609.
      9. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., г. 2, кн. 1. с. 708, прим. 388.
      10. Лаврентьевская летопись. ПСРЛ. Т. I. М. 1997, л. 153об.
      11. ЛИТВИНА А.Ф.. УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 265.
      12. Густынская летопись. ПСРЛ. Т. XL. СПб. 2003, л. 124об.
      13. ПСРЛ. т. II, с. 731.
      14. STRYJKOWSKIJ М. Kronika Polska, Litewska, Zmudzka i wszvstkiej Rusi. Warszawa. T. I. 1846. c. 225.
      15. Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью. ПСРЛ. Т. X. СПб.
      16. «Дай мне бог лечь подле отца у святой Софии». НПЛ, л. 88об.
      17. URL: saintsofianovg.ru/drevnosti/nekropol-sofiyskogo-sobora.
      18. ПСРЛ. т II. с. 677. 678.
      19. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 639.
      20. ПСРЛ, т. И. с. 697, 708.
      21. НПЛ, л. 63об.
      22. ПСРЛ. т. 1.л. 141об.—142.
      23. О том. что Мстислав был женат на дочери половецкого хана Котяна, пишет Ипатьевская летопись. ПСРЛ. т. II. стб. 747.
      24. Там же, т. I, л. 145об.
      25. Непонятно, почему Татищев называет Мстислава «младым», ведь даже если предположить, что он родился в 1180 г., то в 1208 г. ему уже было почти тридцать лет. А если предположить, что он был не младшим, а старшим сыном Мстислава Ростиславича или сыном Мстислава Изяславича — то около сорока. ТАТИЩЕВ В.Н. Собр. соч. в 8 томах. История Российская. Т. III. М. 1994, ч. 2, с. 177.
      26. Лаврентьевская летопись под 1209 г. называет Торопец волостью Мстислава. ПСРЛ. т. 1, л. 148.
      27. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 126.
      28. БУЗЕСКУЛ В.П. Ук. соч., с. 235.
      29. НПЛ. л. 73.
      30. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. J83.
      31. НПЛ, л. 76.
      32. Там же.
      33. Новгородский летописец приводит слова из обращения Всеволода Юрьевича к Мстиславу: «... ты мне есть сын, а я тебе отец». Это указывает на то, что великий князь признает его своим вассалом. НПЛ, л. 76.
      34. «Той же зимой великий князь Всеволод послан своего сына. Константина, с братьями его на Мстислава Метиславича на Торжок. Мстислав же, узнав, что идет на него рать, ушел из Торжка в Новгород, а оттуда в Торопец в свою волость». ПСРЛ, т. I, л. 148.
      35. Татищев приводит следующие слова Константина: «... новгородцы ныне от страха мира просят, а когда увидят, что мы более от них, нежели им терпеть можно, требуем, то конечно все совокупно, вооружась, будут себя оборонять. Тогда нам нужно их оружием принудить. Но кто может на великие войска и лучшие в бою порядки надеяться? И если им счастие выпадет, то мы примем стыд и вред, а они более возгордятся». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 184 —185.
      36. НПЛ, л. 76.
      37. Там же, л. 77.
      38. КОСТОМАРОВ Н И. Русская республика. М. 2014, с. 59—60.
      39. НПЛ, л. 77—77об.
      40. Там же. л. 77об.—78.
      41. Там же, л. 78—78об.
      42. Летописец Переяславля Суздальского. ПСРЛ. Т. XLI. М. 1995, л. 539.
      43. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 189.
      44. НПЛ, л. 79.
      45. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 189.
      46. Там же.
      47. «Мстислав Мстиславич стал звать новгородцев на вече, но они не пошли, тогда он, перецеловавши всех, поклонился и пошел один с дружиною при смоленских полках». СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 588.
      48. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 189.
      49. «Мстислав Романович с братиею и племянниками победил полки Всеволодовы, много черниговских побили и в Днепре потопили; в плен взяли князей Ростислава и Ярополка Ярославичей со многими боярами. Всеволод ушел в Киев и, взяв княгиню с детьми, едва успел уехать за Днепр от гонящих за ним. А Мстислав Романович остановился у Вышгорода. И вышгородцы, отворив врата, просили его к себе во град, и приняли его с честию. В тот же день киевляне прислали к нему, как старейшему в братии, просили его, чтоб принял престол киевский, объявив, что Всеволод, часа не быв в Киеве, ушел». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 190.
      50. Там же, с. 191.
      51. НПЛ. л. 80.
      52. «Того же лета новгородцы выгнали от себя Мстислава Метиславича, а Ярослава Всеволодовича привели к себе на стол». ПСРЛ, т. I. л. 150.
      53. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 191.
      54. Подробно об этом см.: БУЗЕСКУЛ В.П. О занятии Галича Мстиславом Удалым. — Журнал Министерства народного просвещения. Ч. CCXIV. СПб. 1881. с. 86—92.
      55. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. ПСРЛ. Т. X. СПб. 1885, с. 72.
      56. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 192.
      57. НПЛ, л. 82—82об.
      58. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 192.
      59. «Новгород сколько вам. столько мне принадлежит, и есть нам вотчина. Я же зван был новгородцами и пришел к ним с честию, но они меня обидели, и не могу им не мстить, а с вами, как с братиею. дела никакого не имею». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 192.
      60. НПЛ, л. 82об.—83.
      61. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 193.
      62. ПСРЛ, т. X. с. 69-76.
      63. НПЛ, л. 83-87.
      64. ПСРЛ. т. I, л. 150—150об.
      65. НПЛ. л. 82об.—83.
      66. Там же. л. 83об.—84.
      67. ПСРЛ, т. X, с. 69.
      68. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 193.
      69. ПСРЛ. т. X, с. 70.
      70. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с 154.
      71. Летопись по Воскресенскому списку. ПСРЛ. Т. VII. СПб. 1856, с. 121.
      72. Там же. т. X, с. 71.
      73. Там же. т. VII, с. 121.
      74. Там же, т. X, с. 71.
      75. Там же.
      76. Там же, с. 72.
      77. Там же, с. 73.
      78. Там же.
      79. Там же, с. 74. Согласно Татищеву, князь, обращаясь к дружине, сказал: «Братия и сыновья, вот пришли мы в землю чужую искать мира и покоя, но противные никакого нашего умеренного и справедливого требования принять не восхотели. И вот пред нами полки их. Нет нам иного способа к окончанию нашего дела, как положиться на правосудие и милость Божию, на которую и на правду нашу надеясь, станем крепко и дерзнем смело, не озираяся назад. Ибо не можем избежать смерти, разве храбростию и мужеством, ибо нужно нам жизни и честь оружием спасти и друг за друга пострадать. Забудем про жен, чад и все имение, но бодрствуем единодушно». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 197.
      80. ПСРЛ, т. X. с. 73-74.
      81. НПЛ.л. 85об.
      82. ПСРЛ. т. X. с. 74.
      83. Там же.
      84. НПЛ. л. 86.
      85. ПСРЛ. т. VII, с. 123; т. X, с. 74.
      86. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 710, прим. 413.
      87. КОСТОМАРОВ Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей в 2-х книгах. Кн. 1. М. 1995, с. 93.
      88. НПЛ, л. 86.
      89. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий..., с. 279.
      90. Там же, с. 280.
      91. ПСРЛ. т. X. с. 77.
      92. КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 94.
      93. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий. с. 282.
      94. Там же. с. 285.
      95. НПЛ. л. 87; СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 598.
      96. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 200.
      97. Там же.
      98. НПЛ, л. 87об—88.
      99. Там же, л. 88об.
      100. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий. .. с. 287.
      101. ПСРЛ. т. II, с. 736.
      102. Там же, с. 737-738.
      103. Брак дочери Мстислава Анны с князем волынским Даниилом Романовичем, по Ипатьевской летописи, был заключен на следующий год после первого занятия Галича Мстиславом в 1216 году. ПСРЛ. т. II. с. 732.
      104. Там же. с. 738.
      10. «Поиде князь Мстислав и Владимир из Киева к Галичу на королевича, и вышли галичане против, и Чехи и Ляхи и Морава и Угры, и сошлись полками. И пособил Бог Мстиславу, и в город Галич въехал, а королевича пленил с женой, и взял мир с королем, а сына его отпустил, а сам сел в Галиче». НПЛ, л. 92.
      106. «Мстислав Мстиславич бился с уграми и победил их, избив множество и королевича пленил». ПСРЛ. т. I, л. 152об.
      107. Там же, т. X, с. 82.
      108. Там же, с. 86.
      109. Там же, с. 87.
      110. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 207.
      111. Там же, с. 209.
      112. Татищев, говоря о событиях 1221 г., пишет о том, что Мстислав требовал от Коломана, в случае невыполнения им предъявленного русскими князьями ультиматума, объявить войну, отдав мирные грамоты. Там же, с. 210.
      113. Там же. с. 210.
      114. Там же.
      115. Там же, с. 215.
      116. Там же.
      117. Там же.
      118. Там же, с. 212.
      119. ЩАВЕЛЕВА Н.И. Древняя Русь в «Польской истории» Яна Длугоша. (Кн. 1— VI). М. 2004, с. 354-357.
      120. Там же.
      121. Там же, с. 355.
      122. Там же. с. 356—357.
      123. Там же, с. 357.
      124. НПЛ. л. 144.
      125. «Лучше нам встретить их на чужой земле, чем на своей». ПСРЛ, т. II, с. 741.
      126. «Мстислав Галицкий, желая один воспользоваться честию победы, не дал им [Мстиславу Романовичу и Мстиславу Святославичу] никакой вести о сражении. Сие излишнее славолюбие Героя столь знаменитого погубило наше войско». КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 239.
      127. «Мстислав им не сказал о происходящем из-за зависти, потому что между ними была большая вражда». ПСРЛ, т. II, с. 743.
      128. «Князь же Мстислав Киевский видя таковое зло, не двинулся с места, где стоял на горе над рекою Калкой». НПЛ, л. 145.
      129. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 217.
      130. Там же.
      131. «А князь Мстислав Мстиславич и с ним Данил Романович, прибежав к Днепру, где ладьи стояли, переправился и в беспамятстве велел все ладьи порубить и сам, не ожидая многих за ним бегущих, ушел, боясь за ним погони». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 218. «Мстислав Галицкий, испытав в первый раз ужасное непостоянство судьбы, изумленный, горестный, бросился в ладью, переехал за Днепр и велел истребить все суда, чтобы Татары не могли за ним гнаться». КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч.. с. 239.
      132. НПЛ, л. 145об.
      133. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий..., с. 208-209.
      134. ПСРЛ, т. II, с. 745-746.
      135. Там же, с. 747.
      136. По Густынской летописи, Мстислав выдал свою дочь Марию за королевича Белу. ПСРЛ. г. XL, л. 130.
      137. Там же. т. II, с. 748.
      138. Там же. с. 749.
      139. «Случай беспримерный в нашей истории, чтобы Князь Российский, имея наследников единокровных, имея даже сыновей, добровольно уступал владение иноплеменнику, согласно с желанием некоторых Бояр, но в противность желанию народа, не любившего Венгров. Легкомысленный Мстислав скоро раскаялся, и внутреннее беспокойство сократило дни его». КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 254.
      140. ПСРЛ. т. II, с. 750.
      141. «Сын, согрешил я, что не дал тебе Галич, а отдал иноплеменнику по совету лживого Судислава [галицкий боярин); обманул он меня. Но если Бог захочет, пойдем на него. Я приведу половцев, а ты — со своими. Если Бог даст его нам, ты возьми Галич, а я — Понизье. а Бог тебе поможет». ПСРЛ, т II, с. 752.
      142. Там же, т. VII, с. 134: т. X, с. 94; т. XL, л. 130об.
      143. ЩАВЕЛЕВА Н.И. Ук. соч., с. 360.
      144. ПСРЛ, т. 11, с. 752.
      145. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 606
    • Прасол А. Ф. Объединение Японии. Тоётоми Хидэёси
      Автор: Saygo
      Просмотреть файл Прасол А. Ф. Объединение Японии. Тоётоми Хидэёси
      Прасол А. Ф. Объединение Японии. Тоётоми Хидэёси / А. Ф. Прасол. — М.: Издательство ВКН, 2016. — 464 с. — Ил.
      ISBN 978-5-9906061-7-3
      Эта книга - вторая часть трилогии, посвященной объединению Японии в конце XVI века. Центральное место в ней занимает жизнь и деятельность Тоётоми Хидэёси, одного из самых популярных персонажей японской истории. Сын простого крестьянина, в 17 лет примкнувший к воинскому сословию, он за счёт личных качеств сумел победить своих более именитых соперников и стать первым единовластным правителем страны. Книга рассказывает о том, как это произошло.Важную часть издания составляют сведения о культуре, быте и нравах эпохи междоусобных войн. О том, как жили и воевали японцы в XVI веке, что думали о жизни и смерти, чести и позоре, верности и предательстве. Автор даёт читателю возможность заглянуть в эту уже далёкую от нас эпоху и получить представление о некоторых малоизвестных реалиях японского общества того времени. Книга написана в жанре живой истории и будет подарком для тех, кто её любит. Текст снабжён множеством рисунков, гравюр и картографических схем, которые помогут читателю лучше разобраться в том, что происходило в Японии четыре с половиной столетия назад.
      Оглавление
      Часть первая. ЭПОХА И ЛЮДИ........................................5
      Военно-политический ландшафт..........................................5
      Общество................................................................................. 18
      Города и форты....................................................................... 26
      Семейная стратегия и тактика.............................................36
      Боевые реалии........................................................................ 43
      Перед походом.........................................................................55
      В походе...................................................................................68
      Поощрения и наказания....................................................... 86
      Оружие................................................................................... 101
      Жизнь и смерть самурая......................................................113
      Часть вторая. ТОЁТОМИ ХИДЭЁСИ......................... 125
      Безымянный воин.............................................................. 125
      Полководец...........................................................................144
      Гибель Нобунага............................................................171
      Преемник Нобунага...........................................................177
      Акэти Мицухидэ............................................................ 177
      СибатаКацуиэ................................................................ 195
      Замок Осака....................................................................222
      Токугава Иэясу...............................................................228
      Повстанцы Икко.............................................................241
      Придворная карьера...................................................... 247
      Остров Сикоку................................................................250
      Восточное партнёрство................................................254
      Остров Кюсю..................................................................258
      Столичное событие....................................................... 280
      Последние противники на востоке.............................284
      Сэн Рикю........................................................................ 304
      Правитель.............................................................................311
      Подготовка к войне........................................................311
      Агрессия в Корее:  начало.............................................328
      Перемирие...................................................................... 359
      Проблема наследника................................................... 366
      Война в Корее: заключительный этап........................380
      Восстановление отношений........................................ 403
      Несостоявшаяся династия............................................412
      Итоги................................................................................439
      ЛИТЕРАТУРА И ИСТОЧНИКИ................................... 443
      ХРОНОЛОГИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ 451
      Автор Saygo Добавлен 17.09.2017 Категория Япония
    • Прасол А. Ф. Объединение Японии. Тоётоми Хидэёси
      Автор: Saygo
      Прасол А. Ф. Объединение Японии. Тоётоми Хидэёси / А. Ф. Прасол. — М.: Издательство ВКН, 2016. — 464 с. — Ил.
      ISBN 978-5-9906061-7-3
      Эта книга - вторая часть трилогии, посвященной объединению Японии в конце XVI века. Центральное место в ней занимает жизнь и деятельность Тоётоми Хидэёси, одного из самых популярных персонажей японской истории. Сын простого крестьянина, в 17 лет примкнувший к воинскому сословию, он за счёт личных качеств сумел победить своих более именитых соперников и стать первым единовластным правителем страны. Книга рассказывает о том, как это произошло.Важную часть издания составляют сведения о культуре, быте и нравах эпохи междоусобных войн. О том, как жили и воевали японцы в XVI веке, что думали о жизни и смерти, чести и позоре, верности и предательстве. Автор даёт читателю возможность заглянуть в эту уже далёкую от нас эпоху и получить представление о некоторых малоизвестных реалиях японского общества того времени. Книга написана в жанре живой истории и будет подарком для тех, кто её любит. Текст снабжён множеством рисунков, гравюр и картографических схем, которые помогут читателю лучше разобраться в том, что происходило в Японии четыре с половиной столетия назад.
      Оглавление
      Часть первая. ЭПОХА И ЛЮДИ........................................5
      Военно-политический ландшафт..........................................5
      Общество................................................................................. 18
      Города и форты....................................................................... 26
      Семейная стратегия и тактика.............................................36
      Боевые реалии........................................................................ 43
      Перед походом.........................................................................55
      В походе...................................................................................68
      Поощрения и наказания....................................................... 86
      Оружие................................................................................... 101
      Жизнь и смерть самурая......................................................113
      Часть вторая. ТОЁТОМИ ХИДЭЁСИ......................... 125
      Безымянный воин.............................................................. 125
      Полководец...........................................................................144
      Гибель Нобунага............................................................171
      Преемник Нобунага...........................................................177
      Акэти Мицухидэ............................................................ 177
      СибатаКацуиэ................................................................ 195
      Замок Осака....................................................................222
      Токугава Иэясу...............................................................228
      Повстанцы Икко.............................................................241
      Придворная карьера...................................................... 247
      Остров Сикоку................................................................250
      Восточное партнёрство................................................254
      Остров Кюсю..................................................................258
      Столичное событие....................................................... 280
      Последние противники на востоке.............................284
      Сэн Рикю........................................................................ 304
      Правитель.............................................................................311
      Подготовка к войне........................................................311
      Агрессия в Корее:  начало.............................................328
      Перемирие...................................................................... 359
      Проблема наследника................................................... 366
      Война в Корее: заключительный этап........................380
      Восстановление отношений........................................ 403
      Несостоявшаяся династия............................................412
      Итоги................................................................................439
      ЛИТЕРАТУРА И ИСТОЧНИКИ................................... 443
      ХРОНОЛОГИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ 451