Saygo

Восстание 1916 г. в Туркестане

3 сообщения в этой теме

Татьяна Котюкова. Восстание 1916 г. в Туркестане: ошибка власти или историческая закономерность?

95 лет назад в Центральной Азии началось самое серьезное восстание, направ-ленное против русского присутствия. Регион и ранее периодически сотрясали антироссийские восстания, которые вне зависимости от того, какие определения и оценки давали им современники или дают историки нашего времени, отражали вполне очевидное стремление к национальному освобождению. Последним крупным восстанием 90-х годов XIX в. в Туркестане было Андижанское (1898 г.). Из этих событий Россия не смогла извлечь необходимого урока, что в 1916 г. привело к повторению кровавых событий и с большими человеческими жертвами.

Зачастую, увлекаясь вполне понятной политической задачей, исследователи позиционировали восстание как «борьбу трудящихся края с эксплуататорским колониальным режимом», а следовательно, как пролог последовавших одна за другой революций. При этом на второй план уходила сложная предыстория конфликта.

Даже на страницах серьезных изданий в качестве научного комментария о «восстании 1916 г. в Семиречье» говорится, что «имеется в виду вооруженное восстание под предводительством Амангельды Иманова (июль 1916 г. - март 1917 г.). Восста-ние охватило Самаркандскую, Сырдарьинскую, Ферганскую, Закаспийскую и Степную области с более 10-миллионным многонациональным населением»{1}. Налицо ряд неточностей:

- во-первых, Амангельды Иманов руководил восстанием только на территории Тургайской области Степного края;

- во-вторых, перечисляя области, охваченные восстанием, авторы забывают самый главный эпицентр восстания в Туркестане - Семиреченскую область. Это притом, что авторы пытаются объяснить, что из себя представляет восстание именно в Семиречье;

- в-третьих, в тексте фигурирует неизвестная административно-территориальному делению Российской империи единица - Степная область. Вероятно, речь идет о Степном генерал-губернаторстве (по официальным документам - Степной край, включавший в себя Акмолинскую, Тургайскую, Уральскую и Семипалатинскую области).

В преддверии драмы

Как у любого массового проявления народного недовольства, у восстания 1916 г. было много причин. Все вместе они составляют комплекс непродуманных действий со стороны России. Первая мировая война и царский указ от 25 июня 1916 г. о призыве коренного населения Туркестана на тыловые работы сыграли лишь роль катализатора, усугубив экономическую и обострив политическую ситуацию в регионе. Основные причины были иные.

Переселение крестьян из центральных европейских губерний империи в так называемую Азиатскую Россию привнесло в жизнь региона новую этническую, языковую и религиозно-культурную компоненту, которая далеко не всегда безболезненно и гармонично вписывалась в уклад жизни коренного населения.

Причин для этого было множество. Это и проблемы, связанные с адаптацией в непривычных природно-климатических условиях, проблема интеграции в принципиально иную этнокультурную и языковую среду, и др. В итоге часть переселенцев предпочла вернуться обратно на родину. Те же, кто остались, стали ядром быстро формирующейся русской диаспоры, так называемых «русских туркестанцев».

Основной эпицентр восстания 1916 г. в Туркестане находился в Семиречье. Именно сюда устремился основной поток переселенцев. Крестьяне устраивались здесь либо самовольно, входя в те или иные соглашения с короенным населением, а зачастую и без них; либо на так называемых «излишках» земли, изъятие которых государство узаконило в 1910 г.; или в организованном порядке, с 1912 г., на землях, орошенных за счет государственных средств. Этот последний вид колонизации не успел получить значительного расширения в связи началом Первой мировой войны.

В 80-х годах XIX в. среди русской администрации Туркестана была очень популярна фраза генерала Н.И.Гродекова, что «Каждый новый русский поселок в Туркестане равносилен батальону русских войск». Этот тезис стал в известной степени лозунгом момента для местной власти.

Исходя, в том числе из военно-полицейских соображений, власть принимала все возможные меры, чтобы организовать как можно больше русских поселков. Их расположение подчинялось определенным стратегическим интересам, а в конце 80-х годов стала проводиться в жизнь мысль о снабжении переселенцев оружием.

Первоначально в официальных документах отмечалось, что это делается для охоты или обороны от диких животных. Позднее власти не скрывали, что обороняться, скорее всего, придется от коренных жителей.

В 1867 г. Н.А.Маевым* был составлен документ «Записка поручика Маева о мерах к увеличению русского населения в Туркестанской области». В нем была сформулирована идея заселения края не только крестьянами из центральных губерний, но, в первую очередь, запасными нижними чинами.

Указывая стратегически выгодную линию заселения, Маев пишет: «Из этих солдатских поселений образуется по реке Сыр-Дарье непрерывный ряд слобод, наподобие казачьих станиц, которые могут принести большую пользу в случае, если в Туркестанской области возникнут какие-либо беспорядки».

Таким образом, взгляд на русские поселки как на боевые единицы присутствовал в переселенческой политике. Безусловно, кроме внутреннего фактора - недоверия к коренному населению существовал и внешний фактор - приграничное стратегическое положение Туркестана.

Вооружение населения началось в 1891 г.[2] В 1909-1910 гг. власти изменили курс и начали разоружать крестьян[2]. Но летом 1912 г. по распоряжению военного министра этот процесс был остановлен. Первая мировая война и недостаток оружия заставили власти перебросить значительную часть вооружения из Туркестана на фронт.

Мустафа Чокаев, один из лидеров туркестанской эмиграции, отмечал: «Если впереди европейских колонизаторов шли миссионеры и коммерсанты - первые искавшие “просвещения душ”, а вторые - рынка для сбыта продуктов отечественной промышленности, то впереди российских “культуртрегеров” шли русские крестьяне, превращенные русской историей и русским правительством в “охотников до чужой земли”» (Париж, 26 марта 1932 г.)[3].

В Туркестане всегда существовали противоречия между кочевым и оседлым населением, между тюрками и таджиками, между шиитами и суннитами**. Но они возникали в рамках исламской цивилизации.

Ислам - очень важный фактор, с которым царской, а затем и Советской России приходилось считаться, выстраивая взаимоотношения с население Туркестана. Поэтому русское правительство искало пути утверждения своего влияния, учитывая определяющее место ислама и исламского духовенства в жизни региона. Правительство не предпринимало активных попыток «выдавливания» ислама (например, в 1900 г. был снят запрет с паломничества в Мекку), скорее здесь проводилась политика «невмешательства в духовные дела мусульман», хотя некоторые шаги по ограничению влияния ислама были предприняты.

Со второй половины XIX в. в русской имперской политике стал доминировать принцип государственного единства России, который связывался с идеей национального государства. Это предполагало приобщение инородцев к русской государственности и русской цивилизации, а в перспективе - их слияние с русскими.

В это же время появляется доктрина ограниченной веротерпимости, допускавшей вероисповедание ислама, но препятствовавшей его распространению и укреплению. Эта идеология начала воплощаться в концепции охранительной политики православного консерватизма.

Наряду с этим в начале ХХ в. шло реформирование традиционного общественного сознания национальных элит Туркестана. Их называли джадидами, что дословно с арабского можно перевести как сторонники нового метода в просвещении мусульман. Движение это достаточно быстро получило распространение у мусульманских народов России. Новометодникам-джадидам противопротивостояли кадимисты - та часть мусульманской уммы (общины) и духовенства, которая придерживалась более консервативных взглядов не только в сфере образования, но и в целом изменения жизненного уклада мусульман Туркестана.

К 1913 г. в Туркестане насчитывалось 6022 мактаба из 9723 имевшихся в империи, 445 медресе из 1064 действовавших по стране[4].

Персидская и младотурецкая революции первого десятилетия ХХ в. усилили интерес российского правительства к оппозиционному мусульманскому движению. Одним из направлений национальной политики стала борьба с панисламизмом и пантюркизмом, под которыми в России понималось всякое проявление культурно-политического самосознания мусульман. В приверженности панисламизму обвинялись прежде всего представители мусульманской интеллигенции.

Нельзя не отметить тот факт, что после младотурецкой революции в политическом сознании российских (в том числе туркестанских) мусульман действительно наметилась сильная протурецкая ориентация, которая серьезно беспокоила правительство. Поэтому в целом комплексе вопросов Османская империя воспринималась мусульманами России как ориентир, к которому нужно стремиться.

При всей первостепенной роли ислама думается, что дело не только в религии, но и в менталитете.

На практике чужой менталитет, традиции, обычаи, приоритеты вызывают нередко хотя бы подспудную негативную реакцию. Поэтому в туркестанском обществе существовало где открытое, где латентное недовольство государственной национальной политикой России.

После завоевания Туркестана Россия гарантировала коренным народам освобождение от воинской повинности и достаточно долго свое обещание сдерживала.

С одной стороны, эта была привилегия, носившая характер «монаршей милости», а другой - вполне оправданная политическая мера, поскольку мусульманское население недавно присоединенной к России огромной территории не могло считаться достаточно благонадежным. Кроме того, мобилизационных ресурсов европейской части страны было вполне достаточно.

Население Туркестана не платило военного налога. Вопрос о взимании последнего правительство рассматривало на протяжении нескольких десятилетий, решившись на его введение только 1 января 1915 г.

Полувековое присутствие в крае обошлось России в более чем 150 млн руб. Это без расходов на железнодорожное строительство, которое стоило метрополии 164 млн руб.

Ежегодно правительство доплачивало краю порядка 3,5 млн руб. на «текущие» расходы.

Первую прибыль казне в 1 млн руб. Туркестан дал в 1909 г.[5] Это составляло 1/136 часть от всех доходов, полученных государством.

Иными словами, Туркестан не участвовал наравне с другими регионами России в общегосударственных расходах и погашении государственных долгов[6]. Это можно объяснить либеральной политикой правительства, не желавшего «обижать» мусульманское население края.

С другой стороны, при расчете налогового дефицита по Туркестану нельзя не учитывать экономии от снятия дорогих военных линий в Оренбургских и Уральских степях (за 28 лет они стоили бы 165 млн руб., и, если сравнить с приведенными выше цифрами, эти деньги покрывали расходы по железнодорожному строительству), от упразднения Оренбургского военного округа и Оренбургского генерал-губернаторства, наконец, прибылей от расширения внутреннего российского рынка и появления в значительных размерах собственного хлопка. Если все это посчитать, то оказалось бы, что присоединение не только не ввергло Россию в убыток, но принесло доходы[2].

Конечно, от Туркестана ждали большей доходности. Отрицать это не имеет смысла. В противном случае все усилия, по освоению новой территории, в том числе финансовые, выглядели бы бессмысленно.

На этом фоне тезис о том, что «царизм настойчиво проводил нещадную эксплуатацию природных богатств края, превращая Туркестан в сырьевой придаток империи»[7], имеет как минимум одно уязвимое место.

Прежде, чем начать «нещадную эксплуатацию», Россия вложила значительные средства в создание местной промышленности и инфраструктуры.

С началом Первой мировой войны за период с 1914 г. по 1916 г., поземельный налог в Туркестане увеличился более чем в 2 раза и достиг 14 311 771 руб., промысловый налог повысился с 1 149 676 руб. до 2 838 240 руб. Кроме того, правительство установило дополнительный военный налог на хлопок в размере 2 руб. 50 коп. за пуд хлопка-волокна[8].

С 1913 по 1915 г. доходы казны в Туркестане, включая поземельный и промысловый налог, таможенные сборы и т.д., увеличились на 66%[9].

Такое резкое повышение налогов по отношению к политике, которую можно охарактеризовать как «политику наибольшего благоприятствования», не могло не вызвать недовольства населения*.

Война ухудшила социально-экономическое положение в крае, сопровождавшееся снижением уровня жизни населения.

Одновременно развернулась активная деятельность многочисленных российских уполномоченных по заготовке сырья, продовольствия, фуража, топлива для промышленности и армии. На военные нужды у населения реквизировался рабочий и вьючный скот, повозки, юрты, кошмы.

Только из Сырдарьинской и Семиреченской областей в 1914 г. было вывезено 1 млн голов овец.

В 1916 г. вследствие сокращения поставок зерна дефицит хлеба составил в Туркестане 22 млн пудов[11].

В 1915-1916 гг. при значительном повышении цен на зерно, рис, сахар и другие продукты были установлены твердые заниженные цены на хлопок; процветала спекуляция; на почве дороговизны во многих местах вспыхивали стихийные волнения и акции протеста.

Как с тревогой констатировалось в одном из секретных донесений жандармского управления тех лет, «нужда растет, а вместе с ней и недовольство народонаселения, могущее вылиться в открытое возбуждение».

В то же время порочная практика изъятия земель у коренных жителей края для создания русских поселений продолжалась[11].

С началом Первой мировой войны в Туркестан начинают отправлять военнопленных.

Первая партия пленных прибыла в сентябре 1914 г.

К июню 1915 г. их численность превысила 148 тыс.[12] К марту 1916 г. общее число военнопленных в крае достигло 200 тыс.[12] Их количество стало превышать количество населения городов, в которых они размещались.

Краевая администрация была этим крайне обеспокоена, считая, что в случае каких-либо беспорядков это усугубит ситуацию.

Сосредоточение в Туркестане пленных, а затем прибытие беженцев (с июля 1915 г.), которых к 1916 г. насчитывалось до 70 тыс., привело к продовольственному и жилищному кризису[12].

В 1914 г. состав высшей администрации в крае значительно изменился. Генерал-губернатор генерал А.В.Самсонов в момент объявления войны находился в отпуске. В Ташкент он больше не вернулся и получил назначение на должность командующего армией на Западном фронте. Его помощник генерал от инфантерии В.Е.Флуг последовал за ним.

На фронт также были направлены начальник Закаспийской области генерал-лейтенант Л.В.Леш, военные губернатор Самаркандской области генерал-майор И.З.Одешелидзе.

Ушли на фронт и кадровые части ТуркВО.

Новым генерал-губернаторам края в 1914 г. был назначен генерал от инфантерии Ф.В.Мартсон, которому шел 62-й год и который был серьезно болен. На своих должностях остались уже отошедшие от строевой службы военные губернаторы Сырдарьинской, Ферганской и Семиреченской областей - генерал-лейтенанты А.С.Галкин, А.И.Гиппиус и М.А.Фольбаум, многие годы прослужившие в крае.

Эти кадровые изменения также сказалось на принятии административных решений и дальнейшем развитии ситуации.

«Турецкий след»

Национальный и религиозный вопросы для Российского государства всегда были непростыми и злободневными.

В первые десятилетия ХХ в. проблемы конфессиональной и этнической принадлежности стали одним из ключевых факторов противоречивого отношения народов России к выбору внешнеполитического курса империи.

Еще в начале 1910 г. министерство иностранных дел России стало получать сведения о готовящемся в Османской империи плане по сбору средств на усиление армии и флота. План содержал обращение к российским мусульманам оказать турецкой армии посильную материальную помощь. Это не могло не насторожить официальные власти. Подавляющее большинство мусульман России проживало в недавно завоеванных, а потому не вполне благонадежных окраинах империи.

В этих условиях руководство МИД и МВД с большой долей вероятности полагало, что в случае военного столкновения с Османской империей приверженцы ислама в России встанут на сторону «братьев-мусульман», и отсюда - требование установить самый тщательный контроль за перемещением по территории России лиц, имеющих турецкое подданство.

В секретном циркуляре военного губернатора Ферганской области, разосланном уездным начальникам и полицмейстерам, выражалась глубокая обеспокоенность ситуацией и, в частности, говорилось: «Считаю еще раз необходимым подтвердить вопрос о необходимости зорко следить за настроениями туземного населения в нынешнее тревожное время, и в случае появления среди него агитаторов с целью возбуждения населения против правительства немедленно мне об этом доносить, принимая в то же время надлежащие законные меры...»[11]

В августе 1910 г. дипломатический чиновник при туркестанском генерал-губернаторе в секретном сообщении информировал Туркестанское районное охранное отделение, что по сведениям, имеющимся в МИД России, замечается усиленная панисламистская деятельность мла¬дотурок в отношении многочисленного мусульманского населения империи, а именно: в Россию под видом купцов и паломников посланы опытные турецкие эмиссары. В министерстве не без оснований полагали, что определенная их часть устремится в Туркестан, поэтому и про¬сили установить самый тщательный надзор за всеми подозрительными иностранцами[11].

Власти на местах тоже реагировали на ситуацию.

Туркестанский генерал-губернатор А.В.Самсонов и районное охранное отделение, ссылаясь на текущие события на Балканском полуострове, которые турецкой стороной расценивались как джихад - «священная война против неверных», настаивали на строжайшем контроле со стороны военных губернаторов областей края за турецкими шпионами и сочувствующими Османской империи.

«Сочувствие» имело весьма конкретный, материальный характер.

Так, в Закаспийской области Туркестана был известен случай сбора денег в пользу «Красного Полумесяца», разрешенный(!) начальником Крас- новодского уезда. Сбор денег был прекращен по распоряжению начальника области, а собранные деньги сданы в местное казначейство[11].
Мусульманские печатные издания в России выпускали специальные номера, где открыто публиковали фамилии жертвователей в пользу раненых турецких солдат.

Более того, на фоне разгоравшегося Балканского конфликта (1913 г.) среди российских мусульман все сильнее обсуждался вопрос о якобы предстоящей войне России с Китаем. При этом турецкие эмиссары в случае действительного начала такой войны вполне могли вести агитацию за объединение мусульманских народов и их отделение от России с планированием нападения на нее в союзе с Японией и Китаем[11].

Такая ситуация была закономерным следствием непродуманной и нескоординированной национальной политики. Большинство российских мусульман ощущали себя гражданами второго сорта.

В 1914 г. в соответствии с планом военных действий, разработанным в начале войны, задача турецких войск заключалась в том, чтобы, ведя наступательную войну против России, войти в соприкосновение с ее мусульманским населением.

Операции на Кавказском направлении преследовали цель реализации одновременно и панисламистских, и пантюркистских идей на Кавказе, в Поволжье и Средней Азии. Наступление турецкой армии должно было быть поддержано организацией в русском тылу восстаний, волнений, диверсионных актов и т.п.[13]

Имелись сведения, что так называемым «мусульманским комитетом» из Тифлиса рассылались прокламации на турецком языке, направленные против России и призывающие мусульман объединиться и «кровью защитить ислам, дабы не дать христианам восторжествовать и уничтожить мусульманство»[11].

Германия и Порта накануне и во время Первой мировой войны были крайне заинтересованы в нагнетании внутриполитической обстановки в России всеми доступными им средствами. Самый эффективный способ - спекуляции на имеющейся в России религиозной и национальной нетерпимости. Однако простые мусульмане империи не всегда были в состоянии воспринять идеологические установки, активно внедряемые германо-турецкой пропагандой.

В Османской империи признавали, что одной из главных причин медленного распространения панисламизма в России является «малая культурность низших слоев мусульманского населения, невежество их духовенства и существующая между мусульманскими сектами религиозная ненависть»[11].

Поэтому было решено разделить панисламизм как движение на две части: на политический и религиозный и начать вести дело на фоне религиозного объединения мусульман, обратив особое внимание на развитие фанатизма в народных массах и поднятие их культурного уровня, «возложив обязанности по пропаганде панисламистских идей в России на избранных местных мусульман, сочувствующих этим идеям»[11].

Этими «местными мусульманами» стали татары-джадиды. И если турецкими агентами в основном пугали, то следы влияния поволжских татар в Туркестане были вполне очевидны. При этом мусульмане-татары были, несомненно, ближе и понятнее коренному населению Туркестана, чем младотурки.

Призыв на Tыловые работы

Уже к концу 1915 г. в Центральной России стали заметны признаки нехватки людских ресурсов.

15 января 1916 г. постановлением Совета министров было образовано междуведомственное совещание по вопросу о применении на территории России труда корейских и китайских подданных.

Были утверждены нормативы и принципы, на основании которых иностранцы могли привлекаться для работы на российских предприятиях. Но эта мера не решала проблемы дефицита неквалифицированной рабочей силы. Поэтому правительство приступило к мобилизации на восточных окраинах.

25 июня 1916 г. Николай II подписал указ «О привлечении мужского инородческого населения Империи для работ по устройству оборонительных сооружений и военных сообщений в районе действующей армии, а равно для всяких иных, необходимых для государстве обороны работ» в возрасте от 19 до 43 лет включительно.

Целью указа являлось обеспечение рабочей силой оборонных объектов и военных предприятий, то есть расширение возможности призыва на фронт русских рабочих за счет замены их коренным населением ряда регионов импе¬рии, освобожденных от несения воинской повинности. Стоит отметить, что еще до объявления мобилизации, коренное население Туркестана добровольно вербовалось на работу.

Например, в Аулие-Атинском и Черняевском уездах Сырдарьинской области военно-инженерной организацией на тыловые работы было набрано около 10 тыс. чел.[16]

За отбывание трудовой повинности в рамках указа от 25 июня 1916 г. рабочие должны были получать денежное вознаграждение и находиться на полном обеспечении государства. В первую очередь мобилизации подлежало мужское население в возрасте от 19 до 31 года включительно.

Для сельского населения это означало потерю основной части работников в разгар полевых работ на хлопковых полях.

В Туркестане мобилизация была начата 29 июня 1916 г.

По наряду край должен был направить на тыловые работы порядка 250 тыс. чел. Но уже 2 июля 1916 г. на совещании, состоявшемся у временно исполнявшего должность Туркестанского генерал-губернатора генерала от инфантерии М.Р. Ерофеева, с участием Сырдарьинского, Ферганского и Самаркандского военных губернаторов краевая администрация пришла к единодушному выводу: наряд необходимо уменьшить, хотя бы до 200 тыс.[14]

Совещание возложило практическую реализацию указа на низовую администрацию из числа коренного населения и выразило полную уверенность в том, что беспорядков удастся избежать.

Военный губернатор Ферганской области генерал-лейтенант А.И.Гиппиус возразил против организации мобилизации рабочих силами волостной и сельской администраций, считая ее крайне ненадежной, и не сомневался, что, выгораживая от призыва имущие категории населения, низовая администрация постарается всю тяжесть призыва переложить на бедняков. Это обстоятельство могло привести к массовым возмущениям.

Как оказалось, военный губернатор Ферганской области не преувеличивал проблемы.

Сельские и аульные старосты, которым было поручено составление списков мобилизованных, восприняли императорский указ по-своему.

Судя по всему, именно они стали распространять слухи, что это не набор на тыловые работы, а скрытая мобилизация на фронт, необходимая для уничтожения коренного населения для заселения освободившихся земель русскими[15]. Поэтому население Туркестана истолковало мобилизацию на тыловые работы как отказ со стороны русского правительства от данных ранее обязательств и нарушение своих законных прав*.

Вскоре стали очевидны нарушения и злоупотребления, допускаемые при мобилизации представителями местной низовой администрации, нередко использовавших мобилизацию для наживы. Сыновья богатых откупались, а бедняки лишались единственных кормильцев.

Последствия не замедлили сказаться: спустя несколько дней на огромной территории Туркестана, а затем Степного края разгорелось массовое восстание, реально угрожавшее как социально-политическому спокойствию на азиатских рубежах империи, так и ее экономическому могуществу.

Восстание в Туркестане**

Первым проявлением восстания в 1916 г., вылившимся в расправы с чинами местной и русской администрации, стали события 3-4 июля в г. Ходженте. 4 июля 1916 г. городская беднота и дехкане (крестьяне) Ходжента собрались на демонстрацию против набора на тыловые работы.

6 июля начальник Туркестанского районного охранного отделения (ТРОО) полковник Д.В. Волков докладывал директору Департамента полиции, что в крае распространились слухи о призыве в войска, тревожащие население.

«Видимо, для разъяснения слухов, - писал Волков, - толпа сартов (так в конце XIX в. - начале ХХ в. называли оседлое, преимущественно городское население Туркестана. - Авт.) с женщинами в Ходженте подошла к полицейскому управлению. Требования полиции разойтись они не исполнили, полиция употребила оружие, убито три сарта, ранено три и одна женщина»[17]. Власти объявили город на военном положении.

В Ташкенте, столице Туркестанского края , восстание вспыхнуло одним из первых. Волнения в городе начались сразу же после обнародования указа.

Первоначально было объявлено, что город должен поставить около 7 тыс. чел. На самом же деле наряд по набору составлял 12 600 чел.[18] Сведения о значительном увеличении набора еще больше усилили возмущение[19].

7 июля начальник Ташкента вызвал в Шейхан-таурскую мечеть всех имамов и пятидесятников, объявил им указ и обязал оказать помощь в организации набора[19].

11 июля 1916 г. в полицейском управлении туземной части Ташкента (все города Туркестана были поделены на «новую», то есть «русскую», и «старую», «коренную» части) должны были собраться все пятидесятники для приведения в исполнение распоряжения правительства. Ранее означенного времени на дороге около полицейского управления собралась толпа женщин. К ним стали присоединяться мужчины...

Полицмейстер города Н.Е. Колесников дальнейший ход событий в своих показаниях обрисовал следующим образом: «Подъехав к управлению, я видел, что вся решетка около сада сломана, во дворе масса народа, около двух-трех тысяч. Я с казаками пробрался к управлению, пробовал говорить, убеждал толпу, но слушать никто не хотел. Я обратился к казакам, чтобы они оттеснили толпу от здания нагайками, но вскоре нагайки у них были вырваны. Я видел, что один сарт вооружился шашкой и бросается на меня. Угроза револьвером не подействовала, и сарт двигался на меня с поднятой шашкой. На расстоянии двух шагов я убил его наповал. Дальше я должен был отказаться увещать толпу»[20].

Казаки Колесникова в упор стали стрелять в толпу. Несколько человек из числа восставших были убиты и ранены.

Восставшие порвали телефонные провода и продолжали атаковать здание полицейского управления, где укрылись полицейские и казаки. Им на помощь прибыла рота ташкентской шко¬лы прапорщиков, которой удалось разогнать восставших.

Жители города стремились привлечь на свою сторону военнопленных и лиц, настроенных против царизма. Так, 16 июля 1916 г. генерал-губернатор края сообщил военному министру: «<...> Около саперного лагеря близ Ташкента задержан местный туземец, предлагавший добровольцам-сербам, живущим в этом лагере, принять участие в сартовском беспорядке, в котором, по его словам, должны принять участие пленные Ташкента и афганцы»[18]. Однако эти попытки не увенчались успехом.

Наиболее крупное восстание произошло 13-21 июля 1916 г. в Джизаке. В нем участвовало несколько тысяч человек.

13 июля в старой части города было объявлено о представлении списков мобилизованных в десятидневный срок, но мобилизация так и не была проведена. Тогда уездный начальник созвал в мечети население и обратился к нему с угрозами. Народ делегировал ишана Назир-ходжу Абдусалямова в Ташкент узнать, как там проходит мобилизация. Вернувшись из Ташкента, Назир-ходжа сообщил, что там набор отложен до 17 июля? и стал призывать население к уничтожению списков.

Восстание охватило весь Туркестан: в 100 местностях Ферганской области, 28 - Самаркандской области, 20 - Сырдарьинской области. Во всех местах, охваченных восстанием, ситуация развивалась примерно одинаково.

Местные власти стали принимать экстренные меры по подавлению очагов восстания. Для наведения порядка были брошены карательные отряды[21].

На фоне все набиравшего силу восстания в официальной переписке между Петербургом и Ташкентом можно встретить за первую половину июля 1916 г. неожиданные, но регулярно повторяющиеся сообщения временно исполнявшего должность Туркестанского генерал-губернатора генерала от инфантерии М.Р. Ерофеева: «Во всех местностях края спокойно <...>»[17].

18 июля 1916 г. Туркестан был объявлен на военном положении.

Наиболее массовый и в какой-то степени организованный характер под предводительством религиозных лидеров восстание носило в Ходженте и Джизаке - двух бухарских крепостях, оказавших ожесточенное и длительное сопротивление русским войскам во время присоединения Средней Азии. При этом, если бы из мусульманского духовенства сделали государственных чиновников, а именно так правительство поступило в Поволжье и Крыму, ситуация в Туркестане выглядела бы иначе.

Духовные лидеры в Туркестане всегда имели большое количество мюридов-последователей. Достаточно было их письменного или словесного распоряжения «о послушании русским властям» и беспрекословном исполнении указа от 25 июня о поставке рабочих в тыл действующей армии. Если бы такие распоряжения были отданы, то, по мнению сотрудников ТРОО, «все было бы тихо и выступлений не происходило»[11].

Учитывая возникшие проблемы, 30 июля 1916 г. был объявлен новый царский указ об отсрочке мобилизации до 15 сентября. В правящих кругах подумывали о полной отмене мобилизации для Туркестана, как это было сделано в отношении Кавказа.

Побоявшись, что эта мера «будет объяснена туземцами не иначе как слабостью русского правительства», в Петрограде решили заняться кадрами и усилить местную администрацию. Во главе ее поставили генерал-адъютанта А.Н. Куропаткина, командующего Северным фронтом, а в прошлом военного министра России.

23 июля 1916 г. генерал А.Н.Куропаткин записал в своем дневнике: «Вчера у меня сидел генерал Покотило, недавно бывший в Туркестане и хорошо его изучивший. По его словам, там положение создалось серьезное. Власть в плохих руках. Эмиссары Германии работают во всю. Массы пленных избалованы. Мартсон, и. о. генерал-губернатора, развалился. Сырдарьинский военный губернатор Галкин каждый день пьян. Самаркандский Лыкошин - слепой. Ферганский - Гиппиус - с гвоздем. Закаспийский - Колмаков - слаб, болезнен. Семиреченский - Фольбаум - лучше других. Правитель канцелярии Ефремов <. > очень подозрителен и, кажется, нечисто ведет дела. Помощник генерал-губернатора Ерофеев очень неподготовлен <...> . Низшая администрация берет взятки. Народ в кабале»[22].

Из опыта полумесячной борьбы в крае, предшествовавшей его назначению, А.Н.Куропаткин сделал вывод, что нельзя полагаться только на силу оружия, нужна политика уступок и лавирования, необходимо обновить саму систему управления краем.

Он пишет 29 августа 1916 г. начальнику Управления земледелия и государственного имущества Н.М. Булатову: «К прекращению беспорядков мною ныне приняты соответственные меры <...> Но наряду с вооруженной силой, нужной для предупреждения и пресечения открытого сопротивления или возмущения, необходимы меры и иного характера <. > Русской власти за полувековое владычество в крае не удалось не только сделать инородцев верными слугами Российского императора и преданными гражданами Российского государства, но и вселить в их сознание единство их интересов с интересами русского народа»[11].

Далее генерал Куропаткин обращал внимание на следующие моменты: «В этом, думается мне, повинны, в известной мере, и несовершенство закона, нормирующего управление Туркестанского края, и приемы управления, и, наконец, мероприятия, издававшиеся для устройства быта местного населения. Действующим законом туземное население поставлено в обособленное положение от коренного населения Империи как в отношении управления и устройства быта, так и в отношении личных прав»[11].

Как видно из документа, в очень непростой ситуации генерал Куропаткин достаточно трезво оценивал истинное положение вещей.

Вновь назначенный генерал-губернатор ввел особый порядок, согласно которому количество мобилизуемых рабочих от каждой области, волости и уезда утверждали специально избранные представители от населения.

23 августа приказом Куропаткина были ос-вобождены от набора следующие категории коренного населения:

- должностные лица;
- полицейские чины;
- имамы, муллы и мударисы;
- служащие учреждений мелкого кредита;
- учащиеся в высших и средних учебных заведениях;
- лица, занимающие классные должности в правительственных учреждениях;

- лица, пользующиеся правами дворян, потомственных почетных граждан и личных почетных граждан.

При общении с русским населением Куропаткин пытался всеми доступными ему средствами успокоить его и вернуть в край хотя бы видимость стабильной жизни, поскольку правительство не справлялось со своей основной задачей - не смогло обеспечить безопасность людей, поселив их на далекой окраине. Недовольству «туземцев» было решено противопоставить непоколебимую мощь Российского государства в Русском Туркестане.

Это чувствуется из выступления генерала Куропаткина (21 августа 1916 г.) перед депутацией от европейского населения Ташкента: « <...> Воля Государя должна быть исполнена. И она будет исполнена во что бы то ни стало (речь идет о мобилизации коренного населения на тыловые работы. - Авт.) <. > Но нельзя допустить, чтобы на этой земле туземцы проливали русскую кровь <. > У меня уже находятся планы земель, где в Джизакском уезде были убиты русские люди, по которым испрашивается отчуждать от туземцев 2000 десятин земли, и я буду о том ходатайствовать... Что касается русского населения, как ранее, так и теперь, я буду заботиться, чтобы среди всех народностей Туркестанского края вы чувствовали себя старшими братьями»[11].

По мнению одного из очевидцев, подавлением восстания царское правительство отвело в сторону опасность, угрожавшую сегодня, но не уничтожило ее окончательно, а национально-освободительные идеи после этого «сделались более навязчивыми, чем раньше».

Восстание в Семиречье и Закаспии

Восстание в городах и кишлаках, населенных узбеками и таджиками, длилось относительно недолго, уступив место эпизодическим всплескам насилия. Однако «успокоения» не наступило. В начале августа 1916 г. власти столкнулись с большим по своей силе восстанием среди кочевого (казахского и киргизского) населения в Сырдарьинской и Семиреченской областях Туркестана и Тургайской, Уральской, Акмолинской и Семипалатинской областях Степного края.

В Семиречье восстание охватило обширную горную территорию Пишпекского и Пржевальского уездов.

Близ селения Рыбачье был захвачен транспорт с оружием. 170 берданов и 40 тыс. патронов, которые предназначались в г. Пржевальск на вооружение чинов формировавшегося там отряда конного запаса.

В горах были устроены мастерские для выделки холодного оружия, выводились из строя дороги, телеграфные линии и т.д. В Пишпекском уезде взбунтовались 6 волостей, было прервано телеграфное сообщение с Пржевальском.

В верховьях Таласа сосредоточились большие группы восставших, совершавших набеги на русские поселки. В августе в Пишпекском уезде был убит пристав Загорных волостей со своим конвоем.

В Пржевальском уезде восстание началось 9 августа с нападения на село Григорьевку, откуда оно стало распространяться на восток. 11 августа к киргизам присоединились дунгане. Восставшие уничтожили несколько переселенческих поселков. Сообщение с Пржевальском и другими пунктами было прервано до 20 августа.

Согласно сообщениям временно исполнявшего должность Туркестанского генерал-губернатора М.Р.Ерофеева, в Аулиеатинском уезде восставшим киргизам провиантом помогали немецкие колонисты, а в числе мятежников находился турецкий мулла.

В Пржевальском уезде был задержан немецкий шпион. По показаниям пленных, отбитых у восставших, в Пржевальском уезде восстани¬ем якобы руководил турецкий генерал и двое европейцев. В некоторых местностях Семиречья восстанием руководили молодые киргизы, одетые в форму русских учебных заведений[17].

19 августа 1916 г. в телеграмме, направленной в МВД, генерал-адъютант Куропаткин, ссылаясь на донесения военного губернатора Семиречинской области, следующим образом сформулировал причины восстания казахского и киргизского населения:

- объявление реквизиции рабочих;
- деятельность землеотводных партий;
- дороговизна жизни, воспринимаемая населением как слабость власти;
- пропаганда со стороны Китая (Кульджа) под руководством германских агентов;
- вывоз из Семиречья огнестрельного оружия, необходимого на фронте[17].

По данным российского консульства в Кульдже, в уезды Семиречинской области тайным китайским монархическим обществом было послано 6 агентов для организации восстания.

В донесении о жертвах восстания генерал-губернатор Куропаткин сообщает, что по Семиречью со стороны русского населения киргизами было убито 2000 чел. Около 1000, преимущественно женщин, уведено в плен, сожжено 1300 усадеб, разгромлено 100. По другим сведения, в одном Пржевальском уезде переселенцев пострадало до 3244 чел., из них убито 1998 чел.[23]

Это стало возможным вопреки выводам прежнего генерал-губернатора Туркестана генерала от кавалерии А.В.Самсонова, который за несколько лет до описанных событий (1913 г.) писал в докладе о политической ситуации в крае: «Семиреченские киргизы, в 800-тысячную массу коих вкраплено уже 200 тысяч русских крестьян и казаков, отлично осознают свое бессилие и едва ли рискнут на какие бы то ни было выступления, сопряженные с крайним воздействием и с потерей прав на землю»[24].

Крестьянин селения Токмак Н.Миханков рассказывает в своих воспоминаниях, что в 1915 г. среди киргизов собирались средства для закуп¬ки оружия. Для этого было проведено обложение 37 киргизских волостей.

В паломничество в Мекку в это время собирался один из известных манапов*, Дур Соромбаев. Поездка не состоялась из-за того, что русское правительство не выдало заграничного паспорта, поэтому отправить собранные средства предполагалось через Афганистан. Производилась вербовка людей, знающих военное дело, с целью обучения ему киргизской молодежи[23].

Другой очевидец событий, дипломатический чиновник при Туркестанском генерал-губернаторе С.В.Чиркин, так описал восстание: «Беспорядки с исключительной силой проявились в отдельных уездах Семиречья, где киргизы бесчинствовали над беззащитными русскими поселенцами. Дома их сжигались, имущество расхищалось, мужское население беспощадно вырезалось, а женщины и дети уводились в горы, где подвергались всяческим надругательствам <...>»[25].

По мнению итальянского исследователя Марко Буттино, оппозиция злосчастному царскому приказу превратилась в кровопролитное противостояние русским особенно там, где уже и до войны сложились конфликтные отношения, то есть в недавно образованных русских поселках. Здесь складывалась особенно тяжелая ситуация, поскольку рекрутирование мужчин делало села беззащитными перед угрозой со стороны мятежников[26].

В стороне от восстания не осталось и население Закаспийской области Туркестана. Основу населения области в основном составляли два крупных племенных союза туркмен: иомуды и текинцы.

Пользовавшаяся большим уважением и авторитетом среди текинцев ханша Гульджамал, выражая полную готовность «исполнить монаршую волю», обратилась к Куропаткину как к бывшему начальнику Закаспийской области с ходатайством посодействовать перед военным министром и императором об отсрочке призыва рабочих до окончания сбора хлопка[17]. В итоге текинцы, в отличие от иомудов, подчинились указу о мобилизации рабочих.

Иомуды в основном вели кочевой образ жизни. Среди них были русские и персидские подданные, подданные Хи-винского хана и лица, имевшие двойное подданство, кочевавшие по территории России и Персии. Туркестанский генерал-губернатор Куропаткин называл иомудов «наиболее беспокойными и наименее подверженными русскому влия-нию» населением.

Центром восстания в Закаспии стал Красноводский уезд. Документы указывают на связь восставших с Персией (оттуда поставлялось оружие и туда же во время восстания бежала значительная часть иомудов).

Восставшие нападали на войсковые части, казачьи пикеты, поджигали русские поселения, нападали на рыбные промыслы. Русское население пришлось эвакуировать из района восстания туркмен. Иомуды были хорошо вооружены и совершали нападения большими группами. Очевидцы отмечают очень упорный характер восстания в туркменской среде и сильное сопротивление войскам.

Так, 27 сентября 1916 г. между царскими войсками и иомудами произошло сражение за укрепление Ак-Кала на Гургене. Войска применили пулеметы и артиллерию.

Восстание среди туркмен-иомудов продолжалось до конца января 1917 г. (в других районах края восстание было подавлено в конце 1916 г.), когда были ликвидированы их основные силы и сдались руководители[17].

УБАЙДУЛЛА ХОДЖАЕВ. После объявления указа о мобилизации от 25 июня 1916 г. по предложению представителей национальной интеллигенции были созданы и ею возглавлялись комитеты по содействию набору тыловых рабочих. Ташкентский комитет по отправке коренного населения на тыловые работы возглавил Убайдулла Ходжаев, один из известных и влиятельных политических лидеров края.

Вот какую характеристику дает Ходжаеву исполняющий дела военного губернатора Ферганской области полковник П.П.Иванов: «<...>Перед беспорядками (речь идет о восстании 1916 г. - Авт.) Ходжаев создает себе марку панисламиста. После беспорядков едет в Петроград, проникает благодаря газетным связям в думские круги, освещает тенденциозно положение вещей в крае и везет в Туркестан Керенского и Тевкелева, с которыми появляется везде, распуская в народе сведения о том, что он нашел влиятельных защитников туземному населению в Петрограде»[11].

Из агентурных донесений ТРОО за сентябрь 1916 г. известно: «<.>10 августа Ходжаев прибыл в Ташкент с Тевкелевым, после чего по Ташкенту и др. городам стали ходить слухи, распускаемые самим Ходжаевым, что он привез населению нового генерал-губернатора и членов Государственной думы, которые устроят все для блага туземного населения»[11].

ДЕПУТАТЫ. Действительно, Государственной думой было принято решение направить в край свою комиссию, состоявшую из члена мусульманской фракции Государственной думы К.-М. Б.Тевкелева, а также представителя фракции трудовиков А.Ф. Керенского. Депутаты пробыли в Туркестане немногим более полумесяца (с 15 августа по 2 сентября). Они побывали в ряде городов (Ташкент, Самарканд, Джизак, Андижан, Коканд) и сельской местности (Ассаке, Тойтюбе и др.).

Прежде чем отправиться в Туркестан, А.Ф. Керенский от имени членов Государственной думы отправил (24 июля 1916 г.) телеграмму на имя начальника Штаба Верховного главнокомандующего генерала М.В.Алексеева[11]. В ней, в частности, говорилось, что «экономически изъятие части рабочих, волнения среди остальных в период хлопковой компании грозит гибелью значительной части урожая хлопка, столь необходимого для государства»[11].

Тевкелев прибыл в Ташкент 15 августа 1916 г. в сопровождении местных джадидов Шакира Мухамедиарова и Мустафы Чокаева, а глава депутации А.Ф.Керенский приехал 17 августа. Керенский (многие годы проведший в Туркестане), несомненно, имел некоторые представления о проблемах края*.

Губернаторам областей и чинам полиции предлагалось не чинить препятствий депутатам при посещении ими некоторых местностей Туркестана и ознакомлении с причинами беспорядков. По документам ТРОО можно восстановить достаточно полную картину пребывания депутатов в Туркестане.

В Андижане и Коканде вокруг депутатов «собирались толпы туземцев, и последние обращались к туземцам с речами, причем приближавшихся к месту сборищ чинов полиции просили удалиться»[11].

Докладная записка начальника туркестанской охранки Д.В. Волкова заканчивается следующим выводом: «Принимая во внимание, что член Государственной думы Керенский - председатель трудовой фракции - таким путем может пропагандировать среди туземцев идеи, противные задачам государственного управления, и вселять среди туземцев надежды на осуществление их мечтаний националистического характера»[11].

Во время пребывания в Андижане Керенский заявил, что постарается устроить для коренного населения все, о чем оно просит. Он просил верить, что и в Туркестане, и в России есть русские люди, которым не безразлична судьба туземного населения, которые не считают туземцев толпой, «с которой все дозволено». И он, Керенский, готов для них работать так же, как и для своего народа[11].

За время своего двухдневного пребывания в Андижане депутаты, по приблизительным подсчетам, опросили около 100 чел. Они собрали большой материал, изложенный в форме жалоб, петиций, заявлений и т.п.

Керенский дал интервью корреспонденту газеты «Туркестанский курьер».

Он положительно оценил действия нового генерал-губернатора Куропаткина. На вопрос, что явилось причиной возникновения столь масштабных беспорядков, Керенский ответил, что происшедшие волнения были вызваны неправильным толкованием Высочайшего Указа как самими местными жителями, так и некоторыми представителями государственной власти в крае.

В заключение Керенский высказал твердое убеждение в том, что коренное население края благожелательно и лояльно настроено по отношению к русскому населению. При этом он сослался на совместный банкет 30 августа и увиденное там «проявление единения между европейским и туземным населением, каковой радостный факт ему приятно констатировать, так как только такие отношения без проявления национальной и религиозной розни способны провести край по пути экономического процветания и свободной культурной жизни»[28].

ОБ ИДЕАЛИЗАЦИИ «НАРОДНЫХ ГЕРОЕВ». 30 августа 1916 г. ташкентская политическая и торговая элита устроила пышный банкет в честь прибыв-ших в край депутатов.

Организатором банкета являлся У. Ходжаев.

На банкете «в небольшой искренней речи» Ходжаев высказал мысль, что беспорядки произошли вследствие неподготовленности населения к отбыванию каких-либо государственных повинностей, с одной стороны, а с другой - были в недостаточной мере осведомлены об истинной цели высочайшего распоряжения.

В сентябре 1916 г. У. Ходжаев подал на имя генерал-губернатора Куропаткина прошение, в котором, в частности, говорилось: « <. .> Довожу до вашего сведения, что всем этим лицам (коренному населению. - Авт.) внушается под угрозой ареста мысль, как внушалась она и перед приездом членов Государственной думы, не подавать Вашему Высокопревосходительству никаких заявлений и жалоб на действия администрации»[11].

После этого краевая администрация в очередной раз запретила Ходжаеву издавать газету «Садои Туркестан» и проживать в Андижане и Ташкенте.

В документах за февраль 1917 г. содержится информация о намерении Ходжаева обжаловать это решение генерал-губернатора в мусульманской фракции Государственной думы.

«Проживающие в городе Ташкенте сарты прогрессивного направления, - указано в донесениях охранки, - весьма обрадованы разнесшимися слухами о том, что генерал-губернатором объявлено Убайдулле Асадуллаевичу Ходжаеву о воспрещении ему жительства в пределах Туркестанского края, причем Ходжаев обязан оставить пределы края тотчас по ликвидации вопроса об отправке рабочих сартов в тыл действующих армий. Вообще туземное население города Ташкента, наконец, убедилось, что названный Ходжаев представляет из себя не защитника интересов сартов, а лицо, стремящееся побольше набить собственный карман за счет слепо доверяющих ему сартов, в чем ему удалось достигнуть весьма благоприятных результатов под предлогом расходов, сопряженных с отправкой рабочих команд»[11].

Агент ТРОО отмечает интересную деталь: « <. > Между прочим, Андижанская партия "Таракки парварлар" * снабдила его (Ходжаева. - Авт.) деньгами в количестве 1700 руб. и уполномочила возбудить ходатайство в Государственной думе о назначении сенатской ревизии края, об увеличении прав мусульманских судей, отмене 64-й статьи Положения об управлении Туркестанским краем** и изменении закона о выборах в Государственную думу, в смысле имения Туркестаном своего представителя»[11].

Это не единственное упоминание о «добровольных сборах и пожертвованиях».

Осенью 1916 г. в Ташкенте пятидесятники продолжали взыскивать с каждого двора от 200 до 500 руб., заявляя, что эти деньги идут на обмундирование и содержание отправляемых рабочих. Такие незаконные поборы тяжелым бременем ложились на население. Люди сомневались в действительности существования подобного распоряжения, но не обращались к властям с жалобой, опасаясь, что их сочтут бунтовщиками.

По имеющимся сведениям, большая часть денег расходовалась не по назначению, а просто прикарманивалась теми же пятидесятниками и другими чинами местной администрации. Шли они и в Ташкентский комитет по набору и отправке тыловиков, в том числе его председателю Убайдулле Ходжаеву и членам комитета якобы «на различные надобности, вызываемые возложенными на них обязанностями»[11].

Косвенным доказательством этого может служить тот факт, что в качестве места постоянного проживания кандидата в депутаты Учредительного собрания, которое указывалось окружной избирательной комиссией, у Ходжаева таковым значится одна из самых дорогих тогда гостиниц Ташкента - «Националь», а у Чокаева - гостиница «Регина». Кроме того, Ходжаев, будучи членом подкомиссии по национальным языкам Всероссийской по делам о выборах в Учредительное собрание комиссии (Всевыборы), не посетил ни одного рабочего заседания.

Согласно донесению ТРОО от 3 января 1917 г., частный поверенный Убайдулла Ходжаев предложил ташкентским сартам свои услуги по защите их интересов как в правительственных кругах, так и в Государственной думе, для чего он был намерен переехать на жительство в Петроград при условии получения им гонорара в размере 6 тыс. руб. в год[11].

Исследователям не стоит слишком идеализировать «народных героев» и не следует забывать, что это были крайне амбициозные люди со всеми свойственными человеку страстями и заблуждениями. Очевидно одно: за короткий промежуток времени Ходжаев сделал стремительную карьеру - из подпольного адвоката он превратился во влиятельного политического деятеля, получившего возможность проживать огромные деньги. В глазах населения У.Ходжаев стал сановником, и свои прошения теперь они адресовали прямо ему как лицу, по их мнению, облеченному громадной властью.

ДЕБАТЫ В ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЕ. Восстание продолжалось, а местные официальные газеты пестрели победными реляциями наподобие: «Туземное мусульманское население <. .> с пониманием и готовностью откликнулось на исполнение высочайшего повеления о наборе на тыловые работы»[29].

Согласно официальным рапортам Туркестанского генерал-губернатора генерала Куропаткина, первый эшелон рабочих края был оправлен из Ташкента 18 сентября. С 18 сентября 1916 по 5 февраля 1917 г. было отправлено 106 эшелонов (около одной тысячи человек в каждом)[17].

По сообщениям газет, эшелоны с набранными рабочими шли просто один за другим. Но вскоре стали появляться сообщения иного рода, например, о забастовках 10-25 ноября 1916 г. тыловиков-ташкентцев на строительстве Черноморской железной дороги.

В декабре 1916 г. окончательно выяснилась неудача новой мобилизации на тыловые работы. Группа членов Государственной думы обратилась от имени фракций прогрессистов, кадетов, мусульман и меньшевиков с запросом к председателю Совета министров, министру внутренних дел, юстиции и к военному министру по поводу событий в Туркестане и Степном крае.

Депутаты прямо обвиняли правительство в нарушении основных законов империи, и в частности 86-й статьи, гласившей, что никакой новый закон не может последовать без одобрения Государственного совета и Государственной думы и утверждения Государя-Императора. Возникает вопрос: почему народные избранники не предприняли никаких действенных мер сразу после незаконной, на их взгляд, публикации указа?

Наконец, события в Туркестане стали предметом особого рассмотрения на пятой сессии Государственной думы четвертого созыва.
Заявление, сделанное А.Ф. Керенским, сводилось к незаконности самого «высочайшего повеления», решение о котором было принято без консультации с местными губернаторами.

Депутаты М.Ю. Джафаров, С.П. Мансырев, по сути, тоже говорили о непродуманной государственной акции.

Дебаты в Государственной думе передают серьезную обеспокоенность за судьбу российских интересов в Туркестане. Разговоры о происках панисламистов и германо-турецких шпионов в этом восстании не нашли в Думе сторонников. По мнению большинства депутатов, они были беспочвенны и вместо помощи уже идущей войне, по сути, был создан новый театр военных действий - Туркестанский фронт.

В министерствах начались внутренние разбирательства.

Так, в докладной записке по Главному штабу от 21 декабря 1916 г. отмечалось, что для ответа на этот запрос необходимо иметь точные данные, насколько справедливы заявления членов Государственной думы о неправильных действиях местной администрации.

Для получения этих сведений копии депутатских запросов были направлены Туркестанскому генерал-губернатору и начальникам штабов Казанского и Омского военных округов с просьбой сообщить свое мнение. К направленным запросам прилагались выдержки из речей Керенского и Джафарова с просьбой сообщить о справедливости выдвинутых обвинений в адрес местной администрации. На основании этих мнений в военном министерстве предполагалось составить проект ответа Государственной думе.

Туркестанской администрации ситуация виделась по-иному.

Управляющий делами канцелярии Туркестанского генерал-губернатора В.Н.Ефремов в своем докладе туркестанскому генерал-губернатору отмечал: «В результате обследования, притом крайне скороспелого и затруднявшегося незнакомством депутатов с бытом и языком туземцев, и явилась та картина <. > картина односторонняя, а часто и неверным тоном подкрепленная к тому же фактическими данными, которые были подвергнуты неправильному обобщению или не стояли в действительности ни в какой связи с беспорядками, или же совершенно не имели места, и ввиду всего этого получилась картина, совершенно не соответствующая действительности»[11].

О ЖЕРТВАХ И СУДАХ. Для усмирения беспорядков летом 1916 г., по официальным данным, части ТуркВО дополнительно были усилены 14 батальонами, 33 сотнями, 42 орудиями и 68 пулеметами[30].

Летом-осенью 1916 г. войска потеряли убитыми, ранеными и пропавшими без вести 259 чел. Погибло 7 русских и 22 «туземных» чиновника. Больше всего пострадали крестьяне-переселенцы Семиречья: 2325 чел. убито и 1384 пропало без вести[21].

Итоговые данные по Семиречью позже скорректировали в сторону понижения - 1905 убитых и 1105 пропавших без вести [18].

Согласно официальным данным, представленным Туркестанским генерал-губернаторам Куропаткиным в Совет министров в конце
1916 г., общее число пострадавших русских семей достигло 8 тыс., из которых 6 тыс. потеряли все свое имущество, при этом особенно сильно пострадало население Семиреченской области. Куропаткин просил у правительства для оказания помощи пострадавшим (просьба была удовлетворена) 502 тыс. руб. (около 60 руб. на семью)[31].

К концу ноября 1916 г. численность бежавших из России в Илийский край - казахов, киргизов, дунган и уйгур - составила, по данным российского консульства в Кульдже, около 100 тыс. чел. По пути своего бегства мятежники сжигали все русские деревни, вытаптывали поля, угоняли скот. Всего в Китай ушло более 300 тыс. чел.[32].

В донесении директору Департамента полиции начальник Туркестанского районного охранного отделения 15 января 1917 г. отмечал: «<. > Приходится констатировать тот факт, что суд в большинстве случаев вынес обвинительные приговоры с осуждением целого ряда туземцев к смертной казни, но в конечном результате все приговоры на основании существующих на сей предмет правил были представлены командующему войсками генерал-адъютанту Куропаткину на конфирмацию, и в большинстве случаев смертная казнь была заменена иными, более легкими наказаниями до ареста включительно. <. > Неутверждение смертных приговоров рассматривается туземным населением как страх перед ними и объясняется боязнью их раздражать[11].

Судебные процессы продолжались в крае до конца февраля 1917 г. По одним данным, суду было предано 3 тыс. чел., 1588 из них были казнены или осуждены на разные сроки тюремного отбывания, по другим - было арестовано более 3 тыс. чел., из них около 350 были приговорены к смертной казни (приговор был утвержден и приведен в исполнение для 51 чел.), другие отправлены в ссылку[12].

«Таким образом, - делал вывод начальник ТРОО, - в конечном результате оказалось, что многие главари <...> восстания уже ныне находятся на свободе, причем население при освобождении их из-под стражи и возвращении домой встречало их весьма торжественно, что не только отмечено агентурой, но даже чины полиции обращают на это внимание. <. > Возвращение подобных лиц в среду косного туземного населения Туркестанского края, враждебно настроенного против русских вообще и, в частности, против русского владычества в крае, является весьма нежелательным и опасным, тем более подобные лица рассматриваются туземным населением как герои, борцы за свободу народа, и население, несомненно, вновь может подпасть под их влияние и совершить новые попытки к выходу из повиновения»[11].

Начальник Туркестанского районного охранного отделения оказался прав. Русское население Туркестана, несмотря на заверение Временного правительства, с опасением и недоверием встретило амнистированных участников восстания.

В результате восстания арестованы и осуждены судом были и представители русского населения края.

От осужденных и находящихся под следствием, а также их родственников на имя Туркестанского генерал-губернатора поступали многочисленные ходатайства с требованием для них полной амнистии: «Мы же, крестьяне, <. > совершившие преступления одни в запальчивости, другие в молодости и по неведению, также лишившиеся от киргиз всего имущества томимся в тюрьмах <...>»[17].

Генерал-губернатором Куропаткиным в адрес Временного правительства была направлена телеграмм «о желательности амнистии проживающим в крае русским уроженцам». Обсудив эту телеграмму, Временное правительство поручило Туркестанскому генерал-губернатору разъяснить населению, что те русские, которые совершили во время восстания преступные действия против коренного населения, подлежат амнистии на равных основаниях с после-дними[1].

ВОЗВРАЩЕНИЕ. После восстания на тыловые работы из Туркестана было мобилизовано около 123 тыс. чел. При этом мобилизованные рабочие, отправленные из Туркестана еще до начала Февральской революции, не успев доехать до места, застревали на железнодорожных перегонах в Пензе, Сызрани, Самаре и других городах. Новые власти не знали, что с ними делать, но и вернуть их обратно домой не решались.

О мобилизованных не забывали дома, и окончательного «успокоения» в крае не наступило.

Начальник ТРОО 15 января 1917 г. докладывал начальнику Департамента полиции: «Признаки возможности новых беспорядков в Фергане налицо. Население упорно продолжает думать, что туземцы, отправленные в тыл действующих армий в качестве рабочих, должны возвратиться домой через три месяца, а так как со дня отправки некоторых эшелонов рабочих уже прошло более трех месяцев, то в Ферганской области были случаи, когда женщины с детьми являлись к чинам полиции и предъявляли требования о возвращении мужей с работ, грозя побросать своих детей, которых якобы они не в состоянии прокормить[11].

Возвращение тыловых рабочих из прифронтовых районов в Туркестан началось после прихода к власти Временного правительства. В первую очередь это касалось хлопкосеющих районов края.

Так, на заседании Временного правительства 9 марта 1917 г., среди прочих представлений министра земледелия был вынесен вопрос «О возвращении с фронта на места сартов Ферганской области для производства работ по культуре хлопка».

В результате обсуждения последовало следующее решение: «Признать вопрос о возвращении с фронта на места сартов Ферганской области, не требующим в данное время каких-либо распоряжений как вследствие невозможности при современной загруженности железных дорог обратной с фронта перевозки сартов, так и ввиду последовавшего уже прекращения дальнейшей их отправки на фронт»[1].

В тот же день министром юстиции А.Ф.Керенским был инициирован к обсуждению вопрос «О приостановлении призыва инородцев и об образовании Особой комиссии для выработки нового порядка управления Туркестанским краем»[1].

Спустя полтора месяца (24 апреля 1917 г.), по представлению министерства торговли и промышленности, Временное правительство вновь вернулось к вопросу о возращении на родину рек¬визированных сартов, независимо от общего решения вопроса о возврате прочих «инородцев».

На этот раз Временное правительство постановило «принять меры к возвращению сартов на родину», а министру путей сообщения «озаботиться скорейшей, с соблюдением должной постепенности, перевозкой упомянутых сартов»[1]. Официальная реализация этих мероприятий началась в мае 1917 г., хотя многие явочным порядком возвращались в Туркестан с марта 1917 г.

Несколько слов об историографии

Чем же являлось восстание 1916 г. в Туркестане: ответной реакцией на ошибку власти, принявшей непопулярное решение и проведенное непопулярными мерами, или «исторической закономерностью»?

Был ли процесс спонтанным или кем-то планировался заранее?

В показаниях Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства товарищ министра внутренних дел С.П. Белецкий писал: «Начавшееся же небольшое брожение среди сартов в Туркестане, ввиду дошедших до меня слухов о наборе, также в этот период было улажено путем моего (за министра) проекта в Совет министров против срочно проводимого военным министерством закона о наборе кочевников вопреки привилегий, данных им грамотами при присоединении их. Впоследствии это уже вылилось в крупные беспорядки в Туркестане, когда военное ведомство настояло на своей мере»[33].

Министр внутренних дел А.Д. Протопопов с сентября 1916 г. до Февральской революции в показаниях комиссии говорил: «Призыв инородческого населения <. > привел к бунту, ибо проведен был без согласования с особыми условиями быта народов того края»[33]. Бывший военный министр генерал Д.С.Шуваев также говорил об ошибке.

Чиновник министерства земледелия в Туркестане А.А.Татищев считал восстание одной из печальных страниц русского господства в Туркестане, которого вполне можно было избежать. Ошибка, по мнению Татищева, заключалась в спешном проведении мобилизации без серьезной разработки вопроса, без согласования его с туркестанской администрацией. Возможно, предполагает Татищев, этой административной ошибкой умело воспользовались «турецкие агенты». Для них указ создавал благоприятную почву для активизации антирусской пропаганды[34].

Вообще версия «административной ошибки» наиболее характерна для представителей власти. Но чьей именно? Туркестанская администрация обвиняла власть центральную, центральная - администрацию краевую.

Годы спустя Татищев, очевидец восстания, напишет в воспоминаниях: «Трудно ответить на вопрос: снискали ли мы любовь местного населения. Должен признаться, что человек, всю жизнь проведший в крае и, казалось, хорошо его знавший, Н.П.Остроумов, директор учительской семинарии, подготовлявшей преподавателей так называемых русско-туземных училищ, говорил мне, что и дня не остался бы в крае, если бы из него вывели войска. Думаю, однако, что он не совсем прав: во время войны гарнизоны Туркестана были ослаблены очень заметно, но... восстание... было, во-первых, местным, а главное, вызвано нашей административной ошибкой. » Татищев отмечает, что в самый разгар событий он совершил служебную поездку по Семиречью, практически не заметив никаких волнений[34].

С.В.Чиркин, как представитель МИД, был больше склонен к системному анализу: «Освобожденные со времени занятия русскими края от военной службы туземцы, подстрекаемые духовенством, не усвоив сущности принимаемых правительством ввиду тяжелых условий войны чрезвычайных мер и отстаивая свои, казалось им, незыблемые привилегии, подняли бунт в тех местах, где или непродуманность и крутость администрации и влияние мулл оказались особенно чувствительны, или местные условия, вслед¬ствие недостатка путей сообщения, были особенно благоприятны»[25].

Один из крупных политических деятелей Туркестана, очевидец и участник событий Т. Рыскулов, уже в советское время, давая оценку восстанию, отметит: «В народных массах "инородцев" постепенно нарождалась надежда, воспользовавшись благоприятной ситуацией (большая часть русских войск, расквартированных в Туркестане, была отправлена на фронт. - Авт.) <...> свергнуть гнет царской колониальной власти»[35].

В телеграммах от различных мусульманских обществ Туркестана, которые в большом количестве поступали министру юстиции, военному министру, председателю Государственной думы, руководству мусульманской фракции уже после прихода к власти Временного правительства, отмечалось, что беспорядки явились следствием «преступной бездеятельности и вызывающими приемами агентов старой власти», «беспорядочного к нам обращения старого правительства, поддерживавшего между нами национальную рознь», «национальной неприязни русского населения с киргизами поддерживавшейся при старом правительстве и явившейся результатом беспорядочного к нам отношения местной администрации»[17], и т.п.

При сопоставительном анализе этих телеграмм легко прослеживается некий шаблонный текст, легший в их основу, хотя отправителями были мусульманские общины различных уездов Семиреченской области.

По мнению П.Г. Галузо, «слабые зачатки национально-освободительного движения» в предвоенные годы не шли ни в какое сравнение с регулярными войсками и «ополчением» из числа русских крестьян. И только то, что значительная часть винтовок была отправлена на фронт, предотвратило в 1916 г. широкую киргизо-русскую бойню.

По мнению Е.Сыдыкова, поводы для восстания у нерусских народов Российской империи находились всегда, однако их причины и движущие стимулы изменялись вместе с политической и экономической обстановкой в метрополии. К началу века национально-освободительное движение по «исламскому поясу» империи обусловливалось рядом причин как объективного, так и субъективного порядка:

- во-первых, к этому времени у мусульманских народов уже сформировался (пусть и в незначительном количестве) средний класс, который был недоволен положением ущемленного нацменьшинства;
- во-вторых:, среди мусульман России значительно возросла политическая активность;
- в-третьих, нарастающая угроза в связи с массовой переселенческой политикой по превращению автохтонного населения в национальное меньшинство стимулировало протест и агрессивность даже самых деполитизированных групп;
- в-четвертых, активизация борьбы за гражданские права и представительство в центральных и региональных органах управления становятся реальностью того времени[36].

И ранее и сейчас восстание многим представляется неожиданным, спонтанным, стихийным и т.п. Как считает ряд историков, особенно в независимых государствах Центральной Азии, в восстании 1916 г. проявилось формирование национальной идеи или идеи наци-ональной независимости.

Авторы современного академического издания «История Казахстана» пишут, что «постепенно стихийное движение стало принимать организованный характер, перерастая в вооруженное восстание», которое было направлено:

- против военно-колонизаторской и широкомасштабной русификаторской политики царизма;
- против феодально-байской верхушки (в определенной степени);
- против империалистической войны (в этом плане оно смыкалось с революционной борьбой в Центральной России)[37].

Из этого следует, что восстание было направлено против всего и всех! Но побудительной причиной восстания, прокатившегося по всему Туркестану, стала отправка местного населения на тыловые работы.

В результате восстания 1916 г. значительная часть казахов и киргизов бежала через Боомское ущелье в Китай. Многие из них погибли по пути от голода и холода. Сегодня в Киргизии день 7 августа отмечают как День памяти жертв трагических событий августа-сентября 1916 г. Его называют уркун - «массовое бегство», «исход», считая события в Боомском ущелье «гуманитарной катастрофой киргизов».

На основании данных дореволюционной и советской статистики утверждается, что: «<...> в 1913 г. на территории современного Киргизстана проживало 864 тыс. чел., а киргизов - около 650 тыс. По переписи населения 1926 г. киргизов оказалось 668,7 тыс., то есть нулевой прирост численности за 13 лет, что было результатом жестокого подавления восстания 1916 г. и бегства в Китай; низкого темпа роста численности киргизов из-за гибели в годы басмачества; нищеты, широко распространенных болезней, голода - извечных спутников кочевых и полукочевых колониальных народов»[38].

К цифрам, приводимым дореволюционной статистикой в части определения национальной принадлежности того или иного народа, необходимо относиться с осторожностью. Поэтому трудно из 864 тыс. казахско-киргизского населения, воспринимавшегося в дореволюционной русской этнографии, а значит и статистикой, как один народ, вычленить 650 тыс. именно «киргизского»*.

Теперь о причинах «нулевого прироста численности» киргизов за 13 лет. Потери в результате подавления восстания 1916 г. и вызванной им миграции в Китай сомнений не вызывают. Годы Гражданской войны и басмаческого движения - тоже. А вот нищета, болезни и голод были «извечными спутниками» не только «кочевых и полукочевых колониальных народов», а подавляющего большинства населения (в том числе русского) всей Российской империи.

Авторы коллективной российско-узбекской монографии «Россия - Средняя Азия» в разделе, посвященном борьбе Петербурга и Стамбула за влияние в Центральной Азии, в качестве повода восстания 1916 г. реанимируют версию советского историка и этнографа А.В.Станишевского (псевдоним Азиз Ниалло).

Указ от 25 июня был обнародован 2 июля 1916 г., в момент получения известия о поражении корпуса генерала Н.Н. Баратова в Персии. Германо-турецкие войска вынудили русскую армию начать отступление в районе Керманшаха.

Известие о неудаче на «мусульманской территории» подорвало престиж царской армии в глазах жителей края. Начались разговоры о том, что скоро турки появятся в Туркестане в роли освободителей местных мусульман. «Все это, - по мнению авторов, - вылилось в знаменитое восстание 1916 г. в Средней Азии и Казахстане. Загнанные вовнутрь волнения продолжались и подогревались извне вплоть до Российской революции 1917 г.»[39].

Современные российские военные историки считают, что ситуацию, сложившуюся в районе Керманшаха, нельзя считать поражением, тем более такого масштаба, которое позволило бы стать ему столь резонансным.

Действительно, генерал Баратов решил не оборонять Керманшах и приказал в ночь с 17 на 18 июня 1916 г. оставить город. Что же касается турецких войск, то они к этому времени прекратили наступление и перешли к обороне. Турецкое командование было в состоянии вести борьбу против пехоты корпуса Баратова, но оно опасалось огромнго превосходства числа русских кавалерийских частей и нехватки боеприпасов у турецкой артиллерии.

Существовало ли в 1916 г. единство интересов представителей всех коренных народов Туркестана?

Чтобы провести национальное размежевание в 20-е годы, необходимо было наличие государственности, основу которой составляет титульная нация, а ее не было ни у одного из коренных народов Средней Азии (узбеки, казахи, каракалпаки, киргизы, туркмены, таджики). Кроме того, среди лозунгов восстания не было лозунгов, призывавших к интеграции народов Туркестана и Степного края.

Отсутствие единства подтверждают документы, как предшествующие восстанию, так и 20-х годов.

Вот выдержка из доклада секретаря ЦИК РКП(б) Я.Э.Рудзутака (с 1922 г. председателя Средазбюро ЦК) на Пленуме ЦК РКП(б) о национально-территориальном размежевании среднеазиатских республик от 26 октября 1924 г.: «До сих пор не было ни одного съезда и ни одного вопроса, практического и политического, которые обсуждались там без национальных трений. Правда, они очень часто выплывают под чисто деловым соусом, под деловой оболочкой. Если обсуждался, например, вопрос о государственном бюджете, тогда вставали такие невинные вопросы: нужно ли тратить больше денег на восстановление хозяйства киргизского оседлого населения в Семиреченской, теперешней Джетысуйской, области, или дать больше денег на закупку инвентаря в Ферганской, Самаркандской областях? Вопросы чисто экономического порядка, но они имели национальную подкладку, поскольку землеустроительные работы касались киргиз, а вопрос об инвентаре касался узбеков»[40].

А вот строки из письма Таджикского обкома И.В.Сталину от 1925 г.: «<...> Уже давно таджики занимают в Средней Азии положение угнетенной народности. Таджикских школ (особенно новометодных) там не было, и огромное большинство грамотных таджиков, получив образование на узбекском языке, говорит на нем с большой охотой и свободнее, чем по-таджикски, а часть из них даже называет себя узбеками»[40].

Как отмечает А.В. Ганина: «Только осознание себя частью большого единого целого, для народов Туркестана <...> являлось государственнической позицией и соответствовало интересам России. Как видно, в 1916 г. такое мироощущение отсутствовало. Немалая вина за это лежала не только на коренном населении, но и на русской администрации и переселенцах.

В советское время для привития подобного “правильного” взгляда было сделано много, однако последующие события продемонстрировали, что такая самоидентификация являлась лишь внешней»[41].

Национальная политика и проблемы межнациональных отношений - вопросы очень деликатные, требующие научной взвешенности и корректности в оценках.

Все чаще складывается ощущение, что историки «нашего времени» зачастую освободились не только и не столько от «партийно-идеологических оков», сколько от профессионализма, здравого смысла и от нравственно-этических норм.

Вместо заключения

В начале ХХ в. в Туркестане Россия столкнулась с целым набором крайне невыгодных для себя обстоятельств. Прежде всего это так называемый «мусульманский вопрос», к обострению которого привели просчеты как во внутренней, так и во внешней политике.

Начав с политики «игнорирования» мусульманского вопроса в Туркестане, царское правительство и местная администрация ничего не смогли противопоставить тенденции к консолидации мусульман в рамках империи. В общественном и политическом сознании жителей Центральной России, особенно накануне и в годы Первой мировой войны, на фоне реально существовавших и мнимых антирусских фобий при оценке степени политической лояльности местного населения нередко ставился знак равенства между понятиями «мусульманин» и «враг». В свою очередь, для подавляющего большинства туркестанской мусульманской среды, чье сознание не поднялось выше сиюминутных проблем выживания, Россия зачастую была тождественна понятиям «чужой» - «враг», а «Османская империя» - «свой» - «друг».

Не стоит представлять мусульманское население Туркестана как «монолитную среду», объединенную в единое целое против русского господства. В Туркестане и ранее, и после прихода русских происходили постоянные столкновения на национальной почве в основном по вопросам земле- и водопользования. Одной из причин порождавших это, было отсутствие исторического опыта государственности, основу которой составляла титульная нация. Тем не менее ислам как связующая основа конфессионального единства коренного населения являлся, пожалуй, важнейшей проблемой, с которой столкнулись русские чиновники в Туркестане.

Наибольшее его обострение приходится на период с 1898 г. (Андижанское восстание) по 1916 г. После 1917 г. проблема переходит несколько в иную плоскость и существует уже в рамках иного политического строя и иной государственной идеологии.

Немногочисленная часть туркестанского общества из числа коренного населения была задействована в политической жизни края и принятии управленческих решений. Ее можно обозначить термином «интеллектуальная элита». Она испытала на себе наибольшее влияние русской (европейской) культуры и социально-правовой мысли, а также передовых реформаторских течений исламского мира. При этом она чувствовала себя ущемленной, так как представляла элиту национального меньшинства, что позволяло конфликтным ситуациям сохранять свою устойчивость в реалиях туркестанской действительности.

Накануне восстания 1916 г. в Туркестане не было ни одной политической партии, созданной представителями коренного населения и отражавшей его интересы, а значит, способной возглавить восстание.

В начале ХХ в. край был далек от окончательной интеграции в общеимобщеимперское здание России. Очевидно, что острота этноконфессиональных вопросов на национальных окраинах России существовала в той мере, в какой наблюдалась интеграция с империей в целом. Туркестан являлся примером последнего «имперского приобретения», наименее интегрированного с метрополией.

Говоря о степени интеграции Туркестана следует различать интеграцию края в государственную систему Российской империи и интеграцию переселенцев в местную среду. И тот и другой вид интеграции требует значительного времени. В случае с Туркестаном его не было.

Подход к внедрению в крае русского элемента со стороны правительства был однобоким и очень кратким по времени. Он не мог оказаться прочным в политическом плане, а в экономическом - не принес значительных дивидендов. Проводясь планомерно всего десятилетие, кампания по переселению явилась мощнейшим раздражителем.

Правительственная линия на поддерживание переселенцев и создание для них условий наибольшего благоприятствования (предоставление различных льгот, выдача ссуд, освобождение от несения воинской повинности и уплаты налогов и податей и т.д.) имела свою негативную сторону.

Переселенцы оказались своеобразными заложниками, на которых сфокусировалась большая часть недовольства коренного населения края в 1916 г. и безопасность которых не смогло обеспечить государство. Переселение было драматичной страницей истории не только для коренных народов края, но и в не меньшей степени для крестьян.

Освобождение от воинской повинности - одной из основополагающих обязанностей гражданина любой страны - это еще один показатель низкой степени интегрированности Туркестана с империей. Не позволяя «инородцам» по разным, как объективным, так и субъективным, причинам выполнить эту обязанность, Российское государство, осознанно или нет, культивировало у подавляющего большинства нерусских народов ощущение себя как «иных», если не «чужих», но и не вполне «своих».

В отсутствие интеграции скрывается парадоксальность ситуации. Ограничения (особая система управления и административной подчиненности, «особые правила» вместо общеимперских законов) не позволяли идти процессу интеграции, а низкая степень интеграции порождала тезис о том, что коренное население Туркестана «не прониклось до конца идеей имперского общежития», а потому его «права» и даже «обязанности» (например, несение воинской повинности) стоит ограничивать и регулировать способами отличными, к примеру, от Архангельской, Московской или Курской губерний, механизмами.

Нередко власть пыталась найти ответы на вопросы нового времени, прибегая к старым способам решения проблем, но устаревшие механизмы руководства многонациональной империей все чаще давали сбой или работали не столь эффективно.

В арсенале власти имелся достаточно стандартный комплект действий или бездействий, порождавший негативное, протестное настроение нерусских народов империи.

Сделав ставку в Туркестане в основном на силовое присутствие, центральная власть успокаивала себя тезисом, что местное население понимает, признает, уважает и боится только метод постоянной демонстрации «мускулов». Подобная политика в немалой степени способствовала значительному снижению лояльности и политической активности части мусульманского сообщества Туркестана.

Послесловие

После Февральской революции 1917 г. Временное правительствол, учитывая причины восстания 1916 г. и его последствия, приняло ряд решений. Но ни одно из них не было реализовано.

17 июня 1917 г. уже бывший генерал-губернатор Туркестана Куропаткин напишет в своем дневнике: «В Туркестане безначалие и можно ожидать больших волнений на почве голодовки ввиду полного неурожая. Давлетшин (А.А. Давлетшин - генерал-майор, в то время делопроизводитель Азиатской части Главного штаба, с 31 июля 1917 г. - начальник Азиатской части Главного штаба. - Авт.) очень пессимистически настроен относительно возможных событий в Туркестане. Особенно тревожно положение в Семиречинской области. Русское население, поддержанное солдатами, обнаруживает непримиримую ненависть к киргизам. Инженер Танышпаев, киргизский патриот, очень разумный деятель, считает единственным выходом образование двух уездов: русского (Пржевальского) и киргизского (Нарымского), как-то было мною предложено»[42].

В 20-х годах ХХ в. идею о выделении русского населения Семиречья в отдельную административную единицу не только не забудут, но даже попробуют претворить в жизнь. После 1917 г. основным вопросом, определяющим взаимоотношения между коренным и пришлым населением, безусловно, продолжал оставаться вопрос земельный. С новой остротой он проявил себя в рамках земельно-водной реформы, которая проводилась в Средней Азии в начале 20-х годов прошлого века.

Так, в письме секретаря Букеевского губкома в ЦК РКП(б) (осень 1923 г.), говорилось: «Главным вопросом распрей между русскими и киргизами является земельный вопрос. Русское крестьянство как более сильное производит захват земельных участков.

Для урегулирования земельного вопроса необходима помощь центра. Нет средств для производства землеустроительных работ. КНКЗ (Киргизский народный комиссариат земледелия. - Авт.) средств не ассигнует - необходим нажим, ибо это вопрос большой политической важности, не говоря уже об экономической стороне дела»[40].

Вот выдержка из заявления руководящих работников Киргизской области в Киргизский обком от 22 июня 1925 г.: «Основным вопросом, определяющим взаимоотношения между коренным и пришлым населением, является, безусловно, вопрос земельный[40].

В письме секретаря Джетысуйской области С.Ч. Чекпарбаева в ЦК РКП(б) о национальных отношениях в области за 1925 г. отмечалось: «Национальные взаимоотношения в результате национально-территориального размежевания освободили Джетысуйскую губернию от трений, каковые имелись между кара-киргизами и узбеками, с одной стороны, а также значительно повлияли на ход взаимоотношений между населяющими губернию национальностями и, главным образом, между русским и казахско-киргизским населением»[40].

Партийный руководитель Джетысуйской губернии через несколько месяцев оценивает ситуацию следующим образом: «Нередко земли общественные вызывают споры и межнациональные трения. Например, недавно в Алма-Атинском уезде возникли 4 случая земельных споров между киргизами и русскими. Пришлось посылать на место комиссию»[40].

Единственным выходом из создавшегося положения руководители южных губерний Казахстана и Киргизской автономной области видели в выделении районов с преобладающим русским и украинским населением в самостоятельные автономные единицы и подчинением их непосредственно РСФСР[40]. Но не стоит думать, что это была исключительно инициатива «сверху». Русское (особенно казачество) и украинское население также неоднократно поднимали вопрос об административной самостоятельности территорий с их компактным проживанием[40].

Апрельский пленум ЦК РКП(б) 1925 г. заслушал специальный доклад о положении в районах с казачьим населением. В резолюции по указанному докладу в п. 10 пленум признал допустимым, чтобы районы с компактным проживанием казачьего населения в национальных областях выделялись в отдельные административные единицы.

Для проведения в жизнь этого постановления Президиум ВЦИК 1 февраля 1926 г. образовал особую комиссию, которой поручил всестороннее рассмотрение вопроса о выделении казачьего и русского населения Киргизской АССР в особые административные единицы. Тем не менее и год спустя постановления пленума ЦК и Президиума ВЦИК по этому вопросу оставались до конца невыполненными.

Работа по административному выделению казаков и русских крестьян была проведена к этому времени только в Киргизской АССР. В Казахской АССР, где сосредоточился наибольший контингент переселенцев, решения партии и правительства в жизнь проведены не были.

Примечания

1. Архив новейшей истории России. Серия «Публикации». Т. VII // Журналы заседаний Временного правительства: март-октябрь 1917 года. В 4-х томах. Март-апрель 1917 года. М., 2001. Т. 1. С. 35, 124-125, 59, 65, 343.
2. РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1026, 1030, 1033; Д. 1056, 1058, 1059; Ф. 400. Оп. 1. Д. 2211. Л. 12 об.
3. Чокаев М. Революция в Туркестане. Февральская эпоха [публикация С.М.Исхакова] // ВИ. 2001. № 2. С. 7.
4. Россия накануне Первой мировой войны. Статистико-документальный справочник. М., 2008. С. 334.
5. Кривошеин А.В. Записка Главноуправляющего землеустройством и земледелием о поездке в Туркестанский край в 1912 г. (приложение к всеподданнейшему докладу). СПб., 1912. С. 53-54.
6. Литвинов П.П. Государство и ислам в Русском Туркестане (1865-1917 гг.). С. 50.
7. Голованов А.А., Саидов И.М. Дехканство Узбекистана на историческом повороте второй половины XIX — первой трети ХХ вв. Самарканд, 2007. С. 9.
8. История Самарканда. Ташкент, 1969. С. 354.
9. История Узбекской ССР. Ташкент, 1974. С. 184.

10. Басилая Ш.И. Закавказье в годы Первой мировой войны. Сухуми, 1968. С. 204-205.

11. ЦГА РУз. Ф. И-17. Оп. 1. Д. 32. Л. 83; Ф. И-25. Оп. 1. Д. 164. Л. 41-42; Ф. И-1. Оп. 31. Д. 1147. Л. 184; Д. 1140. Л. 149-150; Ф. И-300. Оп.1. Д.133. Л.1; Ф. И-461. Оп. 1. Д. 948. Л. 8; Д. 443. Л. 25; И-462. Оп. 1. Д. 443. Л. 88, 252; Д. 479. Л. 65; Ф. И-461. Оп. 1. Д. 2118. Л. 75 об; Ф. И-7. Оп. 1. Д. 4. Л. 17, 18; Ф. И-274. Оп. 1. Д. 8а. Л. 5-8; Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1968. Л. 6; Ф. И-1. Оп. 31. Д. 1144. Л. 5 об-6; Д. 1158. Л. 222; Д. 202. Л. 3; Ф. И-1. Оп. 31. Д. 1144. Л. 23; Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1968. Л. 27 об; Ф. И-1. Оп. 31. Д. 1139. Л. 15; Д. 1144. Л. 54; Ф. И.-461. Оп. 1; Д. 2144. Л. 129; Ф. И-461.
Оп. 1. Д. 1968. Л. 31; Д. 2144. Л. 127; Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1919. Л. 7; Ф. И-1. Оп. 31. Д. 1100. Л. 20; Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1919. Л. 2 об; Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1919. Л. 3 об.-4 об; Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1919. Л. 4.
12. История Узбекской ССР. Т. 2. Ташкент, 1968. С. 525, 556.
13. Лудшувейт Е.Ф. Турция в годы Первой мировой войны 1914-1918 гг. М., 1966. С. 51.
14. Ковалев П.А. Тыловые рабочие Туркестана в годы Первой мировой войны. Ташкент, 1957. С. 32-33.
15. Бахтурина А.Ю. Окраины Российской империи: государственное управление и нацио-нальная политика в годы Первой мировой войны (1914-1917 гг.). М., 2004. С. 305-306.
16. Лукьянов С.А. Роль Департамента духовных дел и иностранных вероисповеданий МВД Российской империи в реализации государственной вероисповедной политики (1800-1917 гг.). М., 2008. С. 259.
17. РГИА. Ф. 1292. Оп. 1. Д. 1933. Л. 8; Ф. 1292. Оп. 1. Д. 1933. Л. 105; Ф. 1292. Оп. 1. Д. 1933. Л. 283, Л. 450; Ф. 1292. Оп. 1. Д. 1933. Л. 24-25; Д. 1933б. Л. 357, 331-452; Ф. 1292. Оп. 1. Д. 1933. Л. 460; Ф. 1405. Оп. 530. Д. 956. Л. 62а-62б; Л. 56.
18. Восстание 1916 г. в Средней Азии и Казахстане. Сб. док. / под. ред. А.В.Пясковского. М., 1960. С. 271, 64, 88-90, 415.
19. Турсунов Х. Восстание 1916 года в Средней Азии и Казахстане. Ташкент, 1962. С. 255.
20. Цит. по: Турсунова Р.Ю. Городское самоуправление в Туркестане (1877-1918 гг.): дис... канд. ист. наук. Ташкент, 2000. С. 80-81.
21. Ганин А.В. Последняя полуденная экспедиция Императорской России: Русская армия на подавлении туркестанского мятежа 1916-1917 гг. // Русский сборник: Исследова¬ния по истории России. М., 2008. Т. V. С. 152-214.
22. Восстание 1916 г. в Средней Азии [публикация П. Галузо] // Красный архив. 1929. Т 3(34). С. 45.
23. Цит. по: Зорин А.Н. Революционное движение в Киргизии (северная часть). Фрунзе, 1931. С. 19, 18.
24. Россия и Центральная Азия. 1905-1925 гг. Сб. док. / авт.-сост. Д.А.Аманжолова. Кара-ганда, 2005. С. 91.
25. Чиркин С.В. Двадцать лет службы на Востоке. Записки царского дипломата. М., 2006. С. 256.
26. Буттино М. Революция наоборот. Средняя Азия между падением царской империи и образованием СССР. М., 2007. С. 66-67.
27. Отечественные архивы. 2009. № 1. С. 60-69.
28. Туркестанский курьер. 1916. 2 сент.
29. Туркестанские ведомости. 1916. 20 сент.
30. Восстание 1916 г. в Средней Азии: сб. док. / под ред. П. Г. Галузо. Ташкент, 1932. С. 73.
31. Особые журналы заседания Совета министров Российской империи. 1916 год. М., 2008. С. 605-606.
32. Сулейманов Б. С., Басин В. Я. Восстание 1916 г. в Казахстане. Алма-Ата, 1977. С. 93.
33. Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. М.-Л., 1926. Т. IV. С. 130, 21; Т. VII. С. 293.
34. Татищев А.А. Земли и люди: в гуще переселенческого движения (1906-1921). М., 2001. С. 247-248; С. 178-179.

35. Рыскулов Т. Восстание туземцев в Средней Азии в 1916 г. Кызыл-Орда, 1927. С. 71-72.
36. Сыдыков Е. Проблемы идейной эволюции национально-освободительного движения в Казахстане // Отан тарихы. Алма-Ата. 1998. № 4. С. 43.
37. История Казахстана с древнейших времен до наших дней. Т. 3. С. 639.
38. Джунушалиев Д.Д. Особенности аграрной политики в Кыргызстане в 20-30-х гг. ХХ века // Историческое пространство. Проблемы истории стран СНГ. 2007. № 2. С. 110.
39. Россия - Средняя Азия. Политика и ислам в конце XVIII - начале XX вв. М., 2011. Т. 1. С. 222.
40. ЦК РКП(б) - ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 1. 1918-1933 / сост. Л.С.Гатагова, Л.П.Кошелева, Л. А. Роговая. М., 2005. С. 244, 29, 133, 288, 307, 331, 407, 431.
41. Ганин А.В. Накануне катастрофы. Оренбургское казачье войско в конце XIX - начале XX в. (1891-1917 гг.). М., 2008. С. 539.
42 Дневник генерала А.Н.Куропаткина, 1917 год [публикация И.В.Карпеева, Е.Ю.Серге- ева] // ИА. 1992. № 1. С. 164.

КОТЮКОВА Татьяна Викторовна - кандидат исторических наук, ведущий сотрудник Научно-исследовательского института (военной истории) Военной академии Генерального штаба Вооруженных Сил РФ.

“Обозреватель - Observer”, 8 / 2011, С. 98-124.

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах


Не совсем по теме, но близко (касается Тургая), поэтому пока здесь размещу. Из фондов МВД (РГИА), телеграмма из Тургая Львову (председателю правительства) 14 марта 1917 г.:

 

 

P4111540.JPG

P4111541.JPG

P4111542.JPG

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас

  • Похожие публикации

    • Тарасов К.А. Офицерская власть и солдатская самоорганизация в период Февральского восстания 1917 года в Петрограде // Революция 1917 года в России: новые подходы и взгляды. Сб. научн. ст. СПб., 2017. С. 15-29.
      Автор: Военкомуезд
      Тарасов К.А.
      Офицерская власть и солдатская самоорганизация в период Февральского восстания 1917 года в Петрограде

      Присоединение солдат к революции 27 февраля 1917 года большинством историков признается событием, оказавшим решающее воздействие на успешное завершение Февральского восстания [1]. Вместе с тем в вопросе характеристики этого события мнения ученых расходятся. Иногда оно описывается в терминах «солдатского бунта» [2]. Другие исследователи акцентируют внимание на заговоре среди петроградского офицерства [3]. Данные разногласия можно рассматривать в контексте полемики, возникшей еще в советской историографии о соотношении стихийности и организованности в Февральских событиях [4]. Ответить на вопрос о «движущей силе» тех дней невозможно без подробной реконструкции выступлений в отдельных воинских частях Петроградского гарнизона.

      На случай беспорядков в столице командованием Петроградского военного округа был разработан план охраны города с привлечением учебных команд гвардейских запасных батальонов. Это были специальные подразделения для подготовки из лучших солдат унтер-офицерского состава армии. Город разбивался на несколько участков, за каждый из которых отвечала та /15/

      1. Калашников В.В. Новейшая историография Февральской революции: экспресс-анализ // Февральская революция 1917 года: проблемы истории и историографии. Сб. докладов международной научной конференции. СПб., 2017. С. 154 – 155.
      2. Старцев В. И. Человек с ружьем в Октябре // Октябрь 1917 года: событие века или величайшая катастрофа? М., 1991. С. 151 – 156; Люкшин Д.И. Солдаты тыловых гарнизонов: от колебания к бунту // 1917 год в исторических судьбах России. М., 1993. С. 64 – 66; Булдаков В.П. Истоки и последствия солдатского бунта: к вопросу о пси-
      хологии «человека с ружьем» // 1917 год судьбах России и мира. Февральская революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1997. С. 208 – 217.
      3. Куликов С.В. Петроградское офицерство 23 – 28 февраля 1917 г. Настроения и поведение // Новый часовой. 2006. № 17 – 18. С. 101 – 127; Айрапетов О.Р. Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронт и на революцию (1907 – 1917). М., 2003. С. 203 – 204; Ганин А.В. Генштабисты и Февральская революция // Февральская революция 1917 года: проблемы истории и историографии. С. 222 – 223.
      4. См.: Знаменский О.Н. Советские историки о соотношении стихийности и организованности в Февральской революции // Свержение самодержавия. Сб. статей. М., 1970. С. 283 – 295.

      или иная воинская часть [1]. Этот план начал реализовываться с 23 февраля 1917 г. Солдаты должны были оказывать содействие полиции по рассеиванию толп демонстрантов [2].

      Группы забастовщиков из рабочих районов Петрограда и сочувствующих им горожан с самого начала пытались попасть в центр города, на Невский проспект и к Казанскому собору, «традиционному» центру политических манифестаций [3]. Соответственно, главные столкновения с толпой произошли на пикетах у Екатерининского канала (ныне канал Грибоедова) и на Знаменской площади (ныне площадь Восстания) – на двух концах Невского проспекта, куда ее пытались не допустить. После того, как 26 февраля 1917 г. солдатам был отдан приказ применять оружие, именно здесь были массовые жертвы среди демонстрантов. Неслучайно поэтому, что в тех воинских частях, которые сдерживали натиск толпы в этих точках – запасных батальонах Павловского и Волынского полков – вспыхнули первые солдатские выступления.

      Нет нужды подробно описывать два этих хорошо изученных солдатских выступления [4]. Стоит подчеркнуть лишь некоторые сходства между ними. Во-первых, в обоих случаях главной причиной для неподчинения и выхода на улицы был протест против применения оружия против мирных жителей [5].

      Во-вторых, реакция командования на выступления своих подчиненных была почти одинаковой. Полковник А.Н. фон Экстен воздействовал на павловцев убеждениями, и ему удалось добиться их успокоения. Этой же ночью были арестованы зачинщики и отправлены в Петропавловскую крепость. Инцидент был улажен мирным путем, офицеры действовали только уговорами. Нужно отметить, что убит полковник фон Экстен был не своими солдатами, как это иногда утверждается. Около 7 часов вечера 26 февраля он /16/

      1. Мартынов Е.И. Политика и стратегия. М., 2003. С. 156 – 158.
      2. Февральская революция в документах // Пролетарская революция. 1923. № 1 (13). С. 285.
      3. Колоницкий Б.И. Символы власти и борьба за власть: К изучению политической культуры Российской революции 1917 года. СПб., 2012. С. 18 – 19.
      4. Черняев В.Ю. Восстание Павловского полка 26 февраля 1917 г. // Рабочий класс России, его союзники и политические противники в 1917 году. Сб. научных трудов. Л., 1989. С. 152 – 177; Ганелин Р.Ш., Соловьева З.П. Воспоминания Т.И. Кирпичникова как источник по истории февральских революционных дней 1917 г. в Петрограде //
      Там же. С. 178 – 195; Николаев А.Б. Тимофей Иванович Кирпичников: краткая биография «первого солдата революции» // Петербургские военно-исторические чтения. Межвузовская конференция. Санкт-Петербург, 16 марта 2012 г. СПб., 2013. С. 116 – 145.
      5. См. [Лебедев Г.] Присоединение л.-гв. Павловского полка // Правда. 1917. 31 марта; Кирпичников Т.И. Восстание л-гв. Волынского полка в 1917 году // Крушение царизма. Воспоминания участников революционного движения в Петрограде (1907 – 1917 г.). Л., 1986. С. 307.

      покинул казармы и был смертельно ранен неизвестным из толпы на углу Екатерининского канала [1].

      Когда на следующее утро 27 февраля волынцы под руководством фельдфебеля Т.И. Кирпичникова, а затем убили своего начальника штабс-капитана И.С. Лашкевича, командир запасного батальона полковник В.И. Висковский не решился применять силу. По словам одного из офицеров-волынцев, находившихся с ним в офицерском собрании, «он сказал, что не сомневается в верности своих солдат, что они одумаются и выдадут виновных» [2]. В действиях командиров запасных батальонов фон Экстена и Висковского можно отметить патернализм, «отеческое чувство», по отношению к своим подчиненным. Они отказывались применять против них силу, надеясь на благоразумие солдат.

      Выступление волынцев выгодно отличалось от событий в запасном батальоне Павловского полка тем, что их казармы не были изолированы от других воинских частей [3]. Они были расположены в своеобразном военном городке – Таврических казармах, находившихся между Преображенской (ныне Радищева), Парадной и Кирочной улицами и Виленским переулком.

      Восстание быстро охватило весь район. К волынцам присоединились литовцы и преображенцы [4], а чуть позже 6-й саперный батальон. В ходе перестрелки было убито несколько офицеров, которые пытались помешать соединению своих подчиненных с восставшими [5]. /17/

      1. По свидетельству генерала С.С. Хабалова, «револьвер у него выхватили и ударом шашки отрубили у него три пальца, другим ударом разрубили голову – одним словом, он вероятно уже не жил…» (ПЦР. Л., 1924. Т. 1. С. 201 – 202). Раны холодным оружием от гражданского из толпы подтверждает и М.И. Скобелев (Lyandres S. The Fall of Tsarism. Untold Stories of the February 1917 Revolution. Oxford, 2013. P. 172). В донесении в Охранное отделение поздно вечером 26 февраля также говорилось, что «у него отрублена кисть руки» (Шляпникова И.А. Александр Шляпников и его время. М., 2016. С. 785).
      2. Цит. по: Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Нью-Йорк, 1962. Т. 3. С. 123 – 124.
      3. 4-я рота запасного батальона Павловского полка, которая выступила на улицы 26 февраля, располагалась на Конюшенной площади, отдельно от главных казарм, расположенных на Марсовом поле.
      4. См. о присоединении литовцев и преображенцев подробн.: Мельников А.В. 27 февраля 1917 года в Петрограде. К вопросу о присоединении к революции запасных батальонов лейб-гвардии полков // Герценовские чтения 2004. Актуальные проблемы социальных наук. СПб., 2004. С. 99 – 102.
      5. Сиполь О. Из воспоминаний // Петроградская правда. 1920. 12 марта; Кутепов А.П. Первые дни революции в Петрограде // Генерал Кутепов. Париж, 1934. С. 161; Февральская революция. С. 111; Шляпникова И.А. Указ. соч. С. 799; Станкевич В.Б. Воспоминания. 1914–1920. Берлин, 1920. С. 66; Слонимский М. Книга воспоминаний. М.; Л., 1966. С. 13; Кирпичников Т.И. Указ. соч. С. 311; Мельников А.В. Февральская революция 1917 года в Петрограде глазами солдата-литовца Ил. Иванова // Революция 1917 года в России: новые подходы ми взгляды. СПб., 2010. С. 168.

      Тем временем главнокомандующему Петроградским военным округом генералу С.С. Хабалову стало известно о выступлении волынцев [1]. Быстро стало ясно, что местными силами локализовать выступление не удастся. Тогда в штаб округа срочно вызвали полковника действующего Преображенского полка А.П. Кутепова, бывшего в Петрограде в отпуске. В его распоряжение был выделен отряд в составе двух рот запасного батальона Кексгольмского полка, двух рот Преображенского, роту 1-го стрелкового полка, пулеметную команду из Ораниенбаума и эскадрон драгун 9-го кавалерийского запасного полка [2]. Полковник А.П. Кутепов приступил к выполнению своего задания, пройдя по Невскому проспекту до Литейного. Здесь отряд встретился с толпой восставших солдат, находившихся в нерешительности. Кутепов попытался заблокировать своими отрядами улицы, выходившие на проспект со стороны Таврических казарм, чтобы не допустить прохода солдат. Он пытался организовать офицеров и солдат, одновременно отбиваясь от наступавших вооруженных толп. Дальше Кирочной улицы половнику не удалось продвинуться. В отсутствии командующего, безуспешно пытавшегося связаться с генералом С.С. Хабаловым, большая часть отряда смешалась с толпой [3].

      Целью дальнейших действий восставших, как можно судить из поведения солдат, было добыть оружие. В запасных батальонных Петрограда в среднем приходилось по три винтовки на человека, которые использовались для караульной службы и обучения новобранцев [4]. Первым пунктом, куда направились солдаты, было здание Нового Арсенала на Литейном проспекте. Попутно было разгромлено здание Окружного суда и освобождены политические заключенные из Дома предварительного заключения на Шпалерной улице. Далее солдаты перешли Литейный мост для того, чтобы добраться Арсенала на Выборгской стороне и также освободить политических заключенных из тюрьмы «Кресты» [5]. По сообщению полицейского надзирателя Любецкого, солдаты Таврических казарм отправились на Выборгскую сторону, поскольку там располагались цейхгаузы их полков [6].

      Охранявшие Литейный мост пулеметная команда и 4-я рота запасного батальона Московского полка были буквально сметены и разоружены без /18/

      1. В 12:10 С.С. Хабалов телеграфировал императору, когда еще не имел точных данных о событиях в Таврических казармах. Он сообщал, что начальник учебной команды застрелился из-за отказа своих подчиненных выходить против бастующих (Февральская революция 1917 года // Красный архив. 1927. № 2 (21). С. 8).
      2. ПЦР. Т. 1. С. 198.
      3. Кутепов А.П. Указ. соч. С. 164–170; Lyandres S. Op. cit. P. 73 – 74.
      4. Соболев Г.Л. Петроградский гарнизон в борьбе за победу Октября. Л., 1985. С. 11.
      5. Кирпичников Т. Указ. соч. С. 312; Тайми А.П. В открытом бою // Крушение царизма. С. 293; Матвеев И.М. Февраль – Октябрь. б/и, 1934 // ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 5. Д. 1583. Л. 21.
      6. Шляпникова И.А. Указ. соч. С. 799.

      единого выстрела [1]. Путь на Выборгскую сторону оказался открытым. Открыв двери «Крестов» около 14 часов дня, после чего оказались на свободе арестованные накануне социалисты, члены Рабочей группы Военно-промышленного комитета, часть солдат вернулось в казармы, а небольшой отряд волынцев, литовцев и преображенцев двинулся «снимать» солдат запасного батальона Московского полка [2]. Другая часть во главе с унтер-офицером Ф.М. Кругловым вернулась на Литейный проспект и пришла к Таврическому дворцу [3]. Возможно, ими руководили как раз освобожденные члены Рабочей группы Военно-промышленного комитета [4]. Преображенцы Круглова одни из первых перешли в распоряжение Государственной думы и несли караулы в Таврическом дворце.

      Первые группы солдат и рабочих на грузовиках появились у казарм запасного батальона Московского полка около полудня 27 февраля [5]. В это время в воинской части отсутствовал ее командир полковник А.Я. Михайличенко, вызванный к градоначальнику, и полковник П.М. Яковлев, замещавший его [6]. Поручику А.П. Петровскому была поручена охрана ворот плаца, выходивших на Большой Сампсониевский проспект. Учебная команда, которую он возглавлял, вступила в перестрелку с восставшими. Грузовики вынуждены были уехать [7].

      Через несколько часов на Большом Сампсониевском проспекте появились толпы восставших. Началась осада казарм запасного батальона Московского полка. 3-я рота московцев отказалась стрелять в наступавших, а ее командир поручик А. Вериго был убит. Вскоре, когда был проломлен забор, сдалась и учебная команда, которая обороняла ворота казарменного двора со стороны Лесного проспекта. Подпоручик Г. Шабунин, продолжавший оказывать сопротивление, был убит толпой [8]. Восставшие ворвались во двор. Сопротивление продолжалось лишь в офицерском собрании. Остальных /19/

      1. [Нелидов Б.Л.] Воспоминания полковника Б.Л. Нелидова о службе Запасного батальона // Бюллетень Объединения лейб-гвардии Московского полка. 1936. № 68. С. 10; ПЦР. Т. 1. С. 199.
      2. Кирпичников Т. Указ. соч. С. 312.
      3. Лукаш И.С. Восстание в преображенском полку. Пг., 1917; Кондзеровский П.К. Начало конца. Лейб-гвардии Преображенский полк и Февральская революция // Архивы Русской эмиграции и «Военной были» в Париже [Электронный ресурс] – Электронные текстовые данные. Режим доступа: http://www.paris2france.com/lejb-gvardiipreobrazhenskij-
      polk-i-fevralskaja-revoljucija
      4. Николаев А.Б. Революция и власть: IV Государственная дума 27 февраля – 3 марта 1917 года. СПб., 2005. С. 171.
      5. Минц И.И. История Великого Октября. М., 1977. Т. 1. С. 539.
      6. Показания полковника П.М. Яковлева // ЦГИА СПб. Ф. 1695. Оп. 2. Д. 371. Л. 8.
      7. Показания поручика А.П. Петровского // Там же. Л. 10; Дневник солдата // Правда. 1917. 10 марта.
      8 Дуброва I Н.Н. Личные воспоминания о жизни запасного батальона лейб-гвардейского Московского полка в войну 1914 – 1917 г. // ГА РФ. Ф. р-5881. Оп. 2. Д. 326. Л. 11; Лукаш И.С. Преображенцы. Пг., 1917. С. 10; Лейб-гвардии Московский полк. 7.XI.1811 – 7.XI.1936. Париж, 1936. С. 23; Бурджалов Э.Н. Вторая русская революция. Восстание в Петрограде. М., 1967. С. 189.

      московцев, запертых в казарменных помещениях, удалось заставить выйти на улицы под угрозой применить силу. Полностью казармы запасного батальона Московского полка оказались под контролем восставших к 5 часам дня [1].

      Одновременно проходили столкновения с запасным самотканым батальоном, располагавшимся дальше по Большому Сампсониевскому проспекту. Под напором толпы самокатчики вынуждены были убрать пикеты и запереться в казарменном дворе [2]. Поскольку казармы не мешали перемещению толпы через Гренадерский мост, а самокатчики были хорошо вооружены пулеметами, осаду сняли до следующего утра.

      Восстание перекинулось на Петроградскую сторону. К этому времени командир запасного батальона полковник Д.А. Корганов распорядился снять все посты с улицы. Лишь для того, чтобы не допустить восставших в казармы была вставлена полурота. Без единого выстрела охранение было поглощено наступающей толпой. Тем не менее, солдаты отказывались открыть ворота. И даже, когда восставшим удалось прорваться во двор, они не готовы были выйти на улицы. В ходе длительных переговоров и также под угрозой стрельбы по казармам из броневика, между 8 и 9 вечера гренадеры согласились выйти. По свидетельствам очевидцев офицеров в это время в запасном батальоне уже не было [3].

      Поток восстания был остановлен на Тучковом мосту, который охраняли две роты запасного батальона Финляндского полка. Без дополнительной поддержки снять этот пикет не удавалось [4]. Солдаты-финляндцы поддерживали порядок на всем Васильевском острове, где было немало заводов. Кроме того, приходилось держать под контролем казармы 180-го пехотного запасного полка, командир которого сообщал, что ему с трудом удается сдерживать солдат от выступления [5]. Еще утром рабочие пытались выпустить солдат из казарм, а вечером из запасного батальона Финляндского полка был направлен специальный отряд для усмирения 180-го пехотного полка [6].

      В это время генерал С.С. Хабалов безуспешно пытался организовать на Дворцовой площади новый отряд для поддержки запасных батальонов Гренадерского и Московского полка. Первое время в его распоряжении были /20/

      1. Дневник солдата // Правда. 1917. 10 марта; Дуброва Н.Н. Указ. соч. Л. 11; Кондратьев Т.К. Воспоминания о подпольной работе // Крушение царизма. С. 283.
      2. Минц И.И. Указ. соч. С. 465.
      3. Голубенко И. Как гренадеры присоединились к народу // Правда. 1917. 12 марта; Жизнь солдат зап[асного] батальона гвардии Гренадерского полка (казарма на обновленных началах). Пг., 1917. С. 7 – 8; Перевалов П. Бои за свободу (на улицах Петрограда) // Альманах Революция в Петрограде. Очерки, впечатления, рассказы, стихотворения. Пг., 1917. С. 141; Николаев А.Б. Революция и власть. С. 221 – 222.
      4. Февральская революция в Петрограде // Красный архив. 1930. № 4 – 5. С. 76.
      5. ПЦР. Т. 1. С. 200.
      6. Раскольников Ф.Ф. Кронштадт и Питер в 1917 году. М., 1990. С. 23; Ростковский Ф.Я. Дневник для записывания (1917-й: революция глазами отставного генерала). М., 2001. С. 48.

      лишь солдаты запасного батальона Преображенского полка, казармы которого располагались вблизи Зимнего дворца на Миллионной улице.

      По воспоминаниям офицера В.Н. Тимченко-Рубана, в роты запасного батальона Преображенского полка, размещавшиеся в Кавалергардских казармах на Захарьевской улице поступило приказание из штаба батальона «идти на Дворцовую площадь, где должны были собраться все еще верные долгу и присяге войска» [1]. Однако привести их он не сумел. Переходя Литейный проспект, его солдаты перемешались с толпой, и он остался один в сопровождении своих взводных командиров [2].

      Однако лояльность преображенцев властям вызывает сомнения. По сведениям И.С. Лукаша, на основе интервью с участниками событий написавшего о присоединении к революции преображенцев, после того, как стало известно о восстании в Таврических казармах, в 11 часов утра офицеры запасного батальона Преображенского полка обсудили сложившуюся обстановку. Они присоединились к идее капитана Б.В. Скрипицына выйти на Дворцовую площадь и постараться собрать там другие гвардейские батальоны. Своей задачей они поставили «ничем не препятствовать революции, но внести порядок в ее метущийся поток, но избегать кровопролития и собраться на площади, чтобы оттуда как организованной силе предъявить требования народа правительству» [3]. Об этом решении Скрипицын заявил генералу С.С. Хабалову, пытаясь склонить его к мысли, что «успокоить народ можно только справедливыми уступками, а не пальбой» [4].

      Эмигрантский историк С.П. Мельгунов обоснованно сомневается в существовании подобного заговора, считая, что брошюра И.С. Лукаша имела целью поддержать легенду об отсутствии колебаний в военной среде по отношению к революции [5]. Однако подтверждение такой версии можно найти в других источниках. А.В. Рожин, в феврале 1917 г. командир одного из эскадронов 9-го кавалерийского запасного полка, вспоминал разговор с офицерами-преображенцами, который состоялся вечером 26 февраля в офицерском собрании батальона: «Офицеры батальона, улыбаясь, сказали мне, что они решили не открывать огня по взбунтовавшимся воинским частям». Вахмистр из отряда А.В. Рожина сообщил ему позже слова фельдфебелей запасного батальона Преображенского полка о том, что «завтра “начнется /21/

      1. Андоленко С.П. Преображенцы в Великую и гражданскую войны. 1914–1920 годы. СПб., 2010. С. 256. О 3-й роте преображенцев, появившейся в полном порядке на Захарьевской улице в начале дня 27 февраля сообщается и в очерке И.С. Лукаша (Лукаш И.С. Преображенцы. С. 9).
      2. Андоленко С.П. Указ. соч. С. 256.
      3. Лукаш И.С. Преображенцы. С. 13.
      4. Там же. Вероятно, этот эпизод излагал в своих показаниях генерал С.С. Хабалов, спутав преображенцев с измайловцами, которые подошли только вечером 27 февраля: «Нужно сказать, что настроение офицеров, в частности Измайловского полка, было не таково, чтобы можно было рассчитывать на особенно энергичное действие: они высказывали, что надо войти в переговоры с Родзянко» (ПЦР. Т. 1. С. 201).
      5. Мельгунов С.П. На путях к дворцовому перевороту (заговоры перед революцией 1917 года). Париж, 1931. С. 154 – 155.

      революция” и что Преображенский полк в полном своем составе (с офицерами) перешел на сторону народа» [1].

      И.С. Лукаш писал, что измайловцы, егеря и семеновцы не откликнулись на приглашение преображенцев. Удалось привести лишь запасной батальон Павловского полка, куда ходил лично капитан Б.В. Скрипицын.

      Действительно, генерал С.С. Хабалов позже в своих показаниях отметил, что вечером на Дворцовую площадь пришел запасной батальон Павловского полка с музыкой, причем «он пришел сам» [2]. Появление павловцев оказалось неожиданным для командующего округом, который считал этот запасный батальон «ненадежным», и не было связано с его приказом [3].

      Согласно воспоминаниям солдата 4-й роты запасного батальона Павловского полка Г. Лебедева, их уговорил выйти на Дворцовую площадь подпоручик А.Ф. Рихтер около 4 часов дня. Он сказал, что по примеру павловцев уже восстали солдаты других полков, и призвал во избежание кровопролития присоединиться к гарнизону. К своему удивлению павловцы были приведены в распоряжение царских властей [4]. Произошло это около 5 часов дня [5]. Таким образом, некоторым эпизодам, описанным в брошюре И.С. Лукаша, можно найти подтверждение.

      К вечеру в распоряжение командования прибыли две учебные команды Гвардейского флотского экипажа [6]. Л.С. Туган-Барановский из окон Главного штаба наблюдал стояние солдат на Дворцовой площади в течение трех часов. При этом температура в городе была -11 C [7].

      К этому времени распространился слух, что Государственная дума распущена. Это снизило настроение преображенцев. Они считали, что старое правительство уже пало, а нового нет. Было принято решение войти в Зимний дворец [8].

      Пробыв в распоряжении командования около двух часов, опасаясь расстрела за недавний мятеж, павловцы вернулись обратно в казармы [9]. К этому /22/

      1. [Рожин А.В.] Воспоминания полковника Рожина // Финляндские драгуны (воспоминания). Сан-Франциско, 1959. С. 330 – 331.
      2. ПЦР. Т. 1. С. 201.
      3. Там же. С. 202.
      4. [Лебедев Г.] Указ. соч. По сведениям Андоленко, павловцы не просто ушли, а «взбунтовались» и, когда не смогли увлечь за собой преображенцев, обстреляли их казармы (Андоленко С.П. Указ. соч. С. 258).
      5. Л.С. Туган-Барановский в своем интервью отметил, что, уходя из Главного штаба около 5 часов вечера, слышал на Миллионной улице марши Павловского и Преображенского полков (Lyandres S. Op. cit. P. 118 – 119). Этот эпизод мы находим и в брошюре И.С. Лукаша (Лукаш И.С. Преображенцы. С. 15).
      6. ПЦР. Т. 1. С. 202.
      7. Lyandres S. Op. cit. P.118.
      8. Лукаш И.С. Преображенцы. С. 16.
      9. [Лебедев Г.] Указ. соч.; Лукаш И.С. Преображенцы. С. 16. Есть сведения о том, что «в седьмом часу вечера лейб-гвардии Павловский полк с оружием в руках при офицерах вырвался из Зимнего дворца и присоединился к революционной армии (Великая Российская революция 1917 г. Пг., 1917. С. 13). С.П. Андоленко, основываясь на воспоминаниях преображенцев, писал, что павловцы не просто ушли, а «взбунтовались».

      моменту остальные солдаты запасного батальона в главных казармах на Марсовом поле уже присоединились к восставшим. Встретившаяся толпа расправилась с подпоручиком А.Ф. Рихтером [1].

      Около 7 часов вечера на Дворцовую площадь пришли свободные от нарядов пополнения: три роты измайловцев и рота егерей [2]. Однако к этому времени преображенцы с Гвардейским флотским экипажем вернулись в казармы на Миллионной улице, поскольку распространился слух о том, что Государственной думой создано новое правительство. Старшие офицеры с командиром князем К.С. Аргутинским-Долгоруковым обсудили ситуацию и решили признать новое правительство. После это решение было озвучено младшим офицерам [3]. Воспоминания офицера А.Н. Моллера подтверждают, что младших по званию офицеров поставили перед фактом, однако они и сами согласились поддержать «комитет по водворению порядка» [4]. Это важное различие. Временного правительства в 8 часов вечера еще не существовало. Днем 27 февраля частное совещание членов Государственной думы приняло решение создать Комитет для водворения порядка в Петрограде и для сношения с учреждениями и лицами (ВКГД). Вероятно, само наименование нового органа могло привлекать офицеров, наблюдавших бездействие старых властей в условиях все разрастающегося восстания.

      Преображенцы пытались соединиться по телефону с Таврическим дворцом, чтобы сообщить о своем решении. Это им удалось в 11 часов вечера [5]. Именно в этот момент решался вопрос о создании нового органа власти, и председатель Государственной думы М.В. Родзянко удалился в свой кабинет для того, чтобы принять решение о том, чтобы его возглавить. /28/ 
      Племянник члена Государственной думы С.И. Шидловского [6], служивший в запасном батальоне Преображенского полка, сообщил ему, что батальон готов /23/
      1.[Лебедев Г.] Указ. соч.; Лукаш И.С. Павловцы. Пг., 1917. С. 22.
      2. ПЦР. Т. 1. С. 199; Фомин Б.В. Воспоминания начальника последнего отряда, находившегося в распоряжении строго правительства в дни Февральской революции в Петрограде // ГА РФ. Ф. р-5881. Оп. 2. Д. 705. Л. 34; Данильченко П.В. Для истории государства российского. Роковая ночь в Зим[нем] дворце // Военная быль. 1974. № 126. С. 5.
      3. Лукаш И.С. Преображенцы. С. 16.
      4. Андоленко С.П. Указ. соч. С. 260 – 261
      5. Лукаш И.С. Преображенцы. С. 19.
      6. Имя племянника Шидловский в своих воспоминаниях не называет. Б.А Энгельгард утверждал, что информацию по телефону передал капитан С.А. Мещеринов. А.И. Спиридович считал, что звонившим Шидловскому был офицер Нелидов (Николаев А.Б. Революция и власть. С. 313). Однако неясно, который из офицеров Нелидовых мог это сделать. Оба, подпоручик Н.Д. Нелидов и прапорщик В.А. Нелидов, являлись участниками совещания в офицерском собрании (Лукаш И.С. Преображенцы. С. 20).

      передать себя в распоряжение Государственной думы. Это известие напрямую повлияло на решение Родзянко [1].

      Причины поведения офицеров-преображенцев остаются неясными. Вероятной можно признать версию о том, что в стан противников самодержавия офицеров запасного батальона Преображенского полка привели нерешительные действия командующих обороной Зимнего дворца. Б.А. Энгельгард, приехавший в казармы в ночь с 27 на 28 февраля, вспоминал, что офицеры-преображенцы объяснили свой поступок тем, что в течение «всего дня тщетно добивались распоряжений и указаний от командующего войсками округа генерала Хабалова, пытались связаться с военным министром Беляевым, но все безрезультатно». Лишь после они приняли решение обратиться в Государственную думу [2]. А.П. Кутепов, вернувшийся на следующее утро в казармы на Миллионной улице, вспоминал объяснение капитанов Б.В. Скрипицына и А.П. Приклонского, а также поручика В.З. Макшеева о том, что их роты «были построены в полном порядке, но начальство никуда не решалось их двигать» [3].

      Поведение офицеров можно интерпретировать и как заговор, основанный на их продумских настроениях [4]. Эту версию можно дополнить и тем, что около 5 дня – 6 часов вечера военный министр М.А. Беляев назначил начальником войсковой охраны вместо заболевшего полковника В.И. Павленкова полковника М.И. Занкевича [5]. Полковник имел связи с оппозиционным лидером А.И. Гучковым. Это дало повод А.Б. Николаеву предположить, что «начальник войсковой охраны Петрограда, который должен был по долгу службы предпринять все необходимые меры для подавления революции, оказался в сговоре с руководителями восстания» [6].

      Вторым эпизодом, который можно признать выбивающимся из общего сценария распространения восстания, связан с прибытием в распоряжение Государственной думы вечером 27 февраля 1-го пехотного запасного полка в полном составе при офицерах во главе с полковником К.Ф. Неслуховским [7]. Это был на тот момент единственный случай, когда на сторону революции переходила организованная воинская часть, да еще и с высоким армейским чином во главе. 1-й пехотный запасный полк дислоцировался на /24/

      1. Lyandres S. Op. cit. P. 59. Этой версии Б.А. Энгельгард придерживался и в других своих воспоминаниях (Энгельгард Б.А. Революция и контрреволюция // Балтийский архив. Русская культура в Прибалтике. Рига, 2004. Т. VIII. С. 45).
      2. Энгельгард Б.А. Революция и контрреволюция. С. 47.
      3. Кутепов А.П. Указ. соч. С. 173.
      4. Торнау С.А. С родным полком (1914 – 1917). Берлин, 1923. С. 116; Кутепов А.П. Указ. соч. С. 160; Андоленко С.П. Указ. соч. С. 249 – 250.
      5. ПЦР. Т. 1. С. 201.
      6. Николаев А.Б. Революция и власть. С. 199 – 200. Л.С. Туган-Барановский также вспоминал о Занкевиче как о человеке левых взглядов. Он пересказывал слова М.И. Занкевича о том, что тот принял этот пост только потому, что это ему велел долг службы (Lyandres S. Op. cit. P. 119).
      7. А.Б. Николаев пишет, что 1-й пехотный полк подошел к Таврическому дворцу около 7 часов вечера (Николаев А.Б. Революция и власть. С. 195).

      Охте, вдали от центра и основных направлений массового движения. Ряд косвенных свидетельств указывают на то, что полковник К.Ф. Неслуховский был связан с некоторыми левыми кругами и высказывался о том, что он готов поддержать попытку свержения власти [1].

      Вечером 27 февраля 1917 г., по-видимому, под влиянием известий о переходе солдат на сторону восстания, на другом конце города начались массовые демонстрации. В этом районе располагались казармы запасных батальонов Семеновского, Егерского, Измайловского и Петроградского полков. Демонстрации шли из рабочих кварталов с юга на север. Первыми около 7 часов вечера к демонстрантам присоединились солдаты запасного батальона Егерского полка [2]. Около 8 часов вечера, когда толпы показались на Загородом проспекте, на сторону восставших перешли несколько рот семеновцев, казармы которых располагались вблизи запасного батальона Егерского полка. Вместе с егерями они направились к Измайловскому проспекту. Ими были сняты посты измайловцев и петроградцев, и около 11 часов вечера открыты казармы батальонов. После этого часть семеновцев вернулись обратно на Загородный проспект [3]. Вероятно, только после этого офицеры и командир запасного батальона Семеновского полка полковник П.И. Назимов присоединились к революционному движению [4]. В ночь с 27 на 28 февраля восставшие при поддержке бронеавтомобилей заняли Крюковские казармы, где располагалась часть 2-го Балтийского флотского экипажа [5]. Командир экипажа генерал А.К. Гирс перешел на сторону Государственной думы [6].

      В этом же районе находился запасной батальон Кексгольмского полка, квартировавший на Конногвардейском бульваре. Точное время присоединения его солдат к восставшим пока не удалось определить. Исходя из некоторых свидетельств, можно примерно датировать его периодом между 10 и 12 часами ночи [7]. /25/

      1. Николаев А.Б. Первая воинская часть, перешедшая на сторону революции: Петроград, 27 февраля 1917 года // Научное мнение. 2014. № 3. С. 78 – 85.
      2. Смирнов С.А. Выросли мы в пламени. Записки военного комиссара. Л., 1976. С. 10.
      3. Журавлев И.Н. Присоединение семеновцев // Правда. 1917. 17 марта; С.Д. Измайловец Выступление измайловцев // Там же. 21 марта. В дневнике известного композитора С.С. Прокофьева, который жил в районе Измайловского проспекта, записано, что часть измайловцев продолжала сопротивление в казармах до утра (Прокофьев С.
      Дневник. Париж, 2002. Т. 1. С. 643).
      4. Николаев А.Б. Революция и власть. С. 224 – 225.
      5. Раскольников Ф.Ф. Указ. соч. С. 24; Бажанов Д.А. Балтийский флот в дни Февральской революции // Февральская революция 1917 года: проблемы истории и историографии. С. 179.
      6. Раскольников Ф.Ф. Указ. соч. С. 24; Иоффе А.Е. Морской гарнизон Петрограда в Февральской революции // Рабочий класс России. С. 148 – 149;
      7. Около 11 часов вечера отряд запасного батальона Кексгольмского полка еще нес охрану в районе Адмиралтейского завода (Минц И.И. Указ. соч. С. 548). В своих воспоминаниях В.Н. Воейков упомянул, что 27 февраля с 10 часов вечера солдаты-кексгольмцы начали собираться у своих казарм на Конногвардейском бульваре и стрелять по окнам дома напротив (Воейков В.Н. С царем и без царя. Воспоминания

      Запасной батальон Семеновского полка во главе с П.И. Назимовым и часть солдат Петроградского пришли к Таврическому дворцу в 2:40 28 февраля, измайловцы спустя почти три часа, еще позже егеря [1].

      Утром 28 февраля в столице появились пулеметчики и солдаты гарнизонов Ораниенбаума, Петергофа и Стрельны, которые пешим ходом прибыли в город после того, как до них дошли сведения о революции. Общая численность этого отряда была около 60 тысяч человек [2]. Тем же утром гарнизон Петропавловской крепости под влиянием солдат 3-го стрелкового запасного полка заявил, что переходит на сторону революции [3].

      Запасный батальон Финляндского полка прекратил сопротивление лишь к рассвету 28 февраля. Были сняты все наряды, а солдаты возвращены в казармы. Многие офицеры скрылись [4]. Об этом событии сохранилось множество свидетельств жителей Петрограда, указывающих на присоединение к революции финляндцев до 9 утра 28 февраля [5].

      Когда толпа приблизилась к казармам запасного батальона Финляндского полка произошла небольшая перестрелка у офицерского собрания. Сразу после нее часть солдат во главе с прапорщиком Богдановым направились на Гаванское поле «снимать» 180-й пехотный запасный полк [6].

      Судя по сообщениям, которые дошли до Таврического дворца, здесь произошло вооруженное столкновение, и освободить запертых в казармах солдат удалось не сразу [7]. Позже финляндцы и солдаты 180-го пехотного полка смогли привлечь на свою сторону матросов 2-го Балтийского флотского /26/

      последнего дворцового коменданта государя императора Николая II. М., 1995. С. 286). Наконец, Д.И. Ходнев вспоминал, что около 11 часов вечера в казармы запасного батальона Финляндского полка пробрался офицер-кексгольмец и сообщил, что «у них в батальоне все части, оборонявшие район им порученный, растаяли» (Ходнев Д. Февральская революция и запасной батальон лейб-гвардии Финляндского полка // 1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция: от новых источников к
      новому осмыслению. М., 1997. С. 271).
      1. Февральская революция в Петрограде // Красный архив. 1930. № 4 – 5. С. 68, 70.
      2. Черняев В.Ю. Ораниенбаумское восстание: великое и забытое // Звезда. 2017. № 2. С. 138, 140.
      3. Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. Л., 1991. Т. 1. С. 34; Кулегин А. «Вся власть теперь народная…». Февральская революция в Петрограде в письмах солдата // Санкт-Петербургские ведомости. 2012. 16 марта.
      4. Выступление лейб-гвардии Финляндского запасного полка // Правда. 1917. 12 апреля; Ходнев Д. Указ. соч. С. 272.
      5. Крюков Ф. Обвал // Русские записки. 1917. № 2 – 3. С. 195 – 222; Мельгунов С.П. Воспоминания и дневники. Париж, 1964. Вып.1. С. 219; Пришвин М.М. Дневники.
      1914 – 1917. М., 1991. С. 245, 247; Бенуа А.Н. Мой дневник. 1916 – 1917 – 1918. М., 2003. С. 117.
      6. Старков В. Присоединение финляндцев // Правда. 1917. 1 апреля; Выступление лейб-гвардии Финляндского запасного полка // Там же. 12 апреля.
      7. Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. Т. 1. С. 35.

      экипажа из Дерябинских казарм, находившихся также на Васильевском острове [1].

      В первой половине дня 28 февраля было подавлено сопротивление последней воинской части, не перешедшей на сторону революции – запасного Самокатного батальона. Штурм казарм начался с утра и продлился до полудня, когда против самокатчиков была применена артиллерия и броневики [2]. 13 самокатчиков было убито, 39 ранено [3]. Деревянные бараки загорелись, и командир батальона Балакшин принял решение прекратить сопротивление во избежание лишних жертв. При выходе из казарм он и еще два офицера были немедленно убиты толпой, а другие воинские начальники подверглись побоям [4].

      Отряд правительственных войск на Дворцовой площади фактически бездействовал ночью 27 февраля – утром 28 февраля. Он контролировал лишь район Адмиралтейства и Зимнего дворца. Всего под командованием генерала С.С. Хабалова, полковника М.И. Занкевича и военного министра генерала М.А. Беляева находилось около 1500 солдат: три роты запасного батальона Измайловского полка, одна Егерского, до 5 сотен кавалерии, две артиллерийские батареи, пулеметная рота и часть пеших городовых и жандармов [5]. Тем не менее, столкновений с демонстрантами здесь не происходило. После того как около полудня 28 февраля командование приняло решение о бесполезности сопротивления, отряд был распущен по казармам [6].

      Угрозы для революции в самом Петрограде после этого уже не существовало. Назначенный командующим войск Петрограда Б.А. Энгельгард от имени ВКГД издал приказ всем солдатам возвратиться в казармы, офицерам «принять все меры к водворению порядка», а командирам явиться в Государственную думу [7]. 28 февраля и 1 марта начались шествия восставших воинских частей к Таврическому дворцу, куда их вели офицеры, присоединившиеся к революции [8]. Однако это символическая демонстрация единства не означала автоматическое восстановление офицерской власти. В частности, запасный батальон Преображенского полка прибыл к Таврическому /27/

      1. Старков В. Присоединение финляндцев // Правда. 1917. 1 апреля; Бажанов Д.А. Указ. соч. С. 179.
      2. Заметка солдата о революционных днях // Правда. 1917. 10 марта; Каюров В.Н. Дни Февральской революции // Крушение царизма. С. 248 – 249; Кондратьев Т.К. Воспоминания о подпольной работе // Там же. С. 284.
      3. Минц И.И. Указ. соч. С. 575.
      4. Дневник солдата // Правда. 1917. 11 марта; Мартынов Е.И. Указ. соч. С. 202.
      5. ПЦР. Т. 1. С. 203, 205. См. также: Февральская революция 1917 года // Красный архив. 1927. Т. 21. 1927. С. 19 – 20.
      6. Там же.
      7. Бурджалов Э.Н. Указ. соч. С. 275.
      8. Дневник солдата // Правда. 1917. 11 марта; Выступление лейб-гвардии Финляндского запасного полка // Там же. 12 апреля; Жизнь солдат. С. 9; Большевизация Петроградского гарнизона. Сб. материалов и документов. Л., 1932. С. 35; Мартынов Е.И. Указ. соч. С. 211.

      дворцу без офицеров. Солдаты отказались выйти под их началом [1]. Позже они арестовали 18 своих начальников во главе с командиром запасного батальона князем К.С. Аргутинским-Долгоруковым [2]. Во 2-м Балтийском экипаже в этот день был убит его командир генерал А.К. Гирс [3]. Вероятно, какие-то трения между солдатами и офицерами произошли даже в первой воинской части, пришедшей к Таврическому дворцу – 1-м пехотном запасном полку. На это указывает сообщение, поступившее от полковника К.Ф. Неслуховского в ночь с 28 февраля на 1 марта: «Присоединение единогласное после собрания офицеров» [4].

      Возвращение офицеров в казармы и их попытки «водворить порядок» вызвали недовольство солдат [5]. По воспоминаниям Б.А. Энгельгардта, в Военную комиссию ВКГД стали поступать многочисленные жалобы на то, что офицеры пытаются вернуть старый порядок, отбирают у солдат оружие и запирают их в казармах. Проверка сообщений, однако, не подтвердила их [6]. Вероятно, любое восстановление офицерской власти воспринималось солдатами как контрреволюция.

      Итак, в распространении толп демонстрантов, среди которых были и солдаты, по Литейной части, Выборгской и Петроградской стороне можно заметить определенную логику, свидетельствующую об их самоорганизации. Главными целями восставших был поиск оружия, освобождение политических заключенных и солдат, находившихся на гауптвахтах, а также желание заставить другие воинские части присоединиться к революции. Сама возможность «снятия» воинских частей объяснялась тем, что основная масса военнослужащих была заперта в своих казармах, а охраной занимались малочисленные учебные команды и офицеры. Именно они и становились жертвами восставших. /28/

      1. Шидловский С.И. Воспоминания // Февральская революция. Мемуары. 1926. С. 289 – 290; Энгельгард Б.А. Революция и контрреволюция. С. 47; Февральская революция. С. 121.
      2. Обращение к солдатам выборного командира Преображенского запасного батальона 3 марта 1917 // РГВИА. Ф. 1343. Оп. 10. Д. 3863. Л. 51.
      3. Николаев А.Б. Революция и власть. С. 458.
      4. Февральская революция в Петрограде // Красный архив. 1930. № 4 – 5. С. 69. А.Б. Николаев замечает: «Эти слова Неслуховского дают веское основание предположить, что одной из причин конфликта, который привел к временной дезорганизации полка, стала позиция некоторых офицеров, отказавшихся от участия в революции» (Николаев А.Б. Лучивка-Неслуховский – первый полковник Февральской революции // Journal of Modern Russian History and Historiography. 2014. Vol. 7. P. 83).
      5. Выступление лейб-гвардии Финляндского запасного полка // Правда. 1917. 12 апреля; Маркович М. О Приказе № 1 // Свободный солдат. 1917. № 1. С. 28; Большевизация Петроградского гарнизона. С. 35; Записные книжки полковника Г.А. Иванишина // Минувшее. М., 1994. Т. 17. С. 537; Архипов И.Л. Российская политическая элита в феврале 1917: Психология надежды и отчаяния. СПб., 2000. С. 231; Петербургский комитет РСДРП (б) в 1917 году. Протоколы и материалы заседаний. СПб., 2003. С. 50; Николаев А.Б. Революция и власть. С. 277; Lyandes S. Op. cit. P. 95 – 96.
      6. Энгельгардт Б.А. Революция и контрреволюция. С. 61 – 62.

      Большая часть офицеров 27 февраля исчезла из воинских частей, справедливо опасаясь за свою жизнь. Многих из них разоружали на улицах, арестовывали, с них срывали погоны, некоторые подвергались насилию. Во главе восставших зачастую становились унтер-офицеры и прапорщики. Однако их отряды быстро смешивались с толпой и растворялись. Лишь вечером-ночью 27 февраля, когда организацией революционных отрядов начали руководить из Таврического дворца, действия приобрели целенаправленный характер.

      Присоединение к революции ряда воинских частей можно связывать с действиями офицеров, которые были готовы поддержать Государственную думу. Однако и эти запасные батальоны, и полки очень скоро выходили из-под их подчинения. Для солдат более важно было не политическая ориентация своих командиров, а их отношение к подчиненным. Возвращение офицеров, после того, как ВКГД приступил к наведению порядка в Петрограде и потребовал от солдат оставаться в казармах, вызвало ряд конфликтов между ними и солдатами. Их появление воспринималось как восстановление старой «палочной» дисциплины, которая была опрокинута Февральскими событиями. Офицерский заговор, если он и имел место, был буквально сметен революционной стихией.

      Прямым следствием падения власти офицерства стало составление 1 марта при участии солдатских представителей, пришедших в Таврический дворец, Приказа № 1. Его главной целью было не допустить восстановления ситуации, когда солдат был полностью подчинен своему начальнику. Почти одновременно в запасных воинских частях Петрограда прошла чистка офицерского состава и выборы новых командиров. Эта мера не была предусмотрена Приказом № 1, но, однако, отражала определенные настроения в солдатской среде.

      Революция 1917 года в России: новые подходы и взгляды. Сб. научн. ст. / Ред. колл.: А.Б. Николаев (отв. ред. и отв. сост.), Д.А. Бажанов, А.А. Иванов. СПб., 2017. С. 15-29.
    • Кострикина Е.Г. Общенациональный кризис 1917 г. в России (по материалам русской прессы) // Октябрьской революции – 100 лет. М.: АИРО-ХХI. 2017. С. 115-131.
      Автор: Военкомуезд
      Е. Г. Кострикова
      ОБЩЕНАЦИОНАЛЬНЫЙ КРИЗИС 1917 Г. В РОССИИ
      (по материалам русской прессы)

      Вокруг истории Великого Октября нагромождено много лжи. Тем, кто не хочет признавать закономерность и объективную неизбежность революции 1917 г. в России, выгодно представлять ее как масонский заговор, осуществленный благодаря финансовой поддержке англичан, французов или немцев. Лишь добросовестное изучение исторических источников позволяет разобраться в характере развивавшегося в России революционного процесса, понять истиннуюприроду эпохального события, осветившего собою весь ХХ век.

      Февральская революция, свергнувшая самодержавие, была результатом глубочайшего экономического, социального и политического кризиса, назревавшего в течение десятилетий. Первая мировая война до предела обострила классовые противоречия. В условиях войны революционная ситуация в стране складывалась очень быстро. Кризис охватил все структуры государства, все сферы общественной жизни. Авторитет царя и царской семьи резко упал из-за распутинщины, министерская чехарда дискредитировала правительство. Коррупция, как ржавчина, разъедала государственный механизм. Кризис верхов был столь глубоким, что выход из него путем дворцового переворота был невозможен. У самодержавия практически не осталось сторонников. Авторитетный журнал либерального направления «Вестник Европы» писал: «На стороне правительства нет ни одной законодательной палаты, ни одного сословия, ни одной партии, кроме безнадежно и быстро тающей группы крайне правых, ни одного органа печати, кроме содержимых на казенные средства, ни одной общественной организации, кроме окончательно дискредитированных союзов, именующих себя монархическими, но менее всего служащих истинным интересам монархии» [1]. /115/
      ————–
      1. Вестник Европы». 1916. Декабрь.

      В. И. Ленин, находясь в эмиграции, пристально следил за развитием событий в России. В последнее время получила широкое распространение политическая спекуляция – утверждение, что вождь пролетариата разуверился в возможности революции. При этом ссылаются на замечание, промелькнувшее в частном письме. Но настоящий вес имеют публичные высказывания Владимира Ильича. 9 (22) января 1917 г., выступая перед молодыми социал-демократами в Швейцарии, он сделал вывод: «Европа чревата революцией. Чудовищные ужасы империалистической войны, муки дороговизны повсюду порождают революционное настроение, и господствующие классы – буржуазия, и их приказчики – правительства, всё больше попадают в тупик, из которого без величайших потрясений они вообще не могут найти выхода» [2]. Ленин лучше всех понимал, что в нашей стране все предпосылки революции созрели в полной мере.

      О том, как Россия, шаг за шагом, прошла путь от Февраля к Октябрю, можно судить по материалам русских газет. Представляя весь политический спектр, они дают достаточно полную и объективную картину происходившего в те великие и драматические дни.

      Как приближалась катастрофа царизма? Об этом свидетельствует русская пресса начала 1917 г. Тревожные вести поступали из самых разных уголков Российской империи. Власть теряла все нити управления и контроля над ситуацией. Положение ухудшалось с каждым днем. На страну надвигалась угроза голода и хозяйственной разрухи. Самая осведомленная и влиятельная либеральная газета «Русское слово» сообщала о положении, сложившемся к январю 1917 г. в Оренбурге: «В каждом заседании городская Дума обсуждает вопрос о надвигающемся на город голоде, но никак не может найти выхода из критического положения… Характерно, что в городе имеются 5 различных уполномоченных по продовольствию. Деятельность их, однако, кроме вреда, ничего не приносит… Населению грозит голод, какого ещё не бывало в крае, считающемся житницей России». Не менее тревожные известия приходили из другого зернового центра – Владикавказа: «Настойчиво встает перед населением перспектива остаться без хлеба, хотя город лежит в хлеборобном регионе». Казалось бы, необходимо принять экстренные меры, но прошел месяц и ничего не изменилось. Царская бюрократия просто не знала, что ей делать. В конце 1916 г. правительство попыталось бороться со спекуляцией путем принудительного изъятия зерна у крестьян, т. е. ввело продразвёрстку. «Русское слово» сообщало: «Все попытки, предпринятые правительством для регулирования цен, распределения перевозок и т. д. привели к прямо противоположным последствиям, /116/
      ————–
      2. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 30. С. 327.

      создали нелегальный рынок с нелегальными способами передвижения, распределения и нелегальными ценами, доходящими до чудовищных размеров» [3]. Голод разрастался, и в телеграммах из провинции (Твери, Симбирска, Харькова, Курска, Костромы, Новгорода, Житомира) уже звучали вопли отчаяния и полной безысходности [4].

      И, наконец, свершилось то, что многие уже давно предчувствовали и чего ожидали. «Русское слово» писало: «Великие, исторические дни переживает великая Россия в настоящий момент. Чаша долготерпения многострадального русского народа переполнилась…». Журнал «Вестник Европы» провозгласил: «С незабвенного дня 27 февраля 1917 г. начинается новая эпоха российской истории. Старый, прогнивший насквозь государственный строй, поддерживаемый жестокими мерами насилия и беззакония, низвергнут единодушным порывом народа и армии. Власть, угнетавшая и разорявшая страну, пала в бесславной борьбе с собственным народом» [5]. Это – свидетельства либералов. А что же монархисты? Ведущий публицист влиятельной газеты консервативного направления «Новое Время» М. О. Меньшиков выступил со статьей с красноречивым названием «Жалеть ли прошлого?». Убежденный монархист и националист, известный независимостью мнений , которого трудно заподозрить в симпатиях к революции и революционерам, говорит с удивительной откровенностью: «Спрашивается, стоит ли нам жалеть прошлого, если смертельный приговор ему был подписан уже в самом замысле трагедии, которую переживает мир? И не один, а два приговора ибо, в самом деле, не мог же несчастный народ русский простить старой государственной сухомлиновщине (Сухомлинов – военный министр царского правительства – Е. К.) того позора, к которому мы были подведены параличом власти? Мне кажется, последний наш император поступил совершенно благоразумно, подписав свое отречение от престола. Обреченность самодержавия гремела в мире, начиная уже с севастопольского погрома (т. е. поражение в Крымской войне 1853–56 гг. – Е. К.), подтверждена была с подавляющею убедительностью на полях Маньчжурии (т. е. в русско-японской войне 1904–05 гг. – Е. К.) и трубой архангела удостоверена в катастрофе 1915 года… Жалеть ли прошлого, столь опозоренного, расслабленного психически-гнилого, заражавшего свежую жизнь народную только своим смрадом и ядом? Я думаю, жалеть о многовековом омуте, из которого мы только что выскочили, не приходится» [6]. /117/
      ————–
      3. Русское слово. 1917. 2/15 янв., 12 /25 февр.
      4. Там же. 17 февр. / 1 марта.
      5. Русское слово. 1917. 2/15 марта; Вестник Европы». 1917. Февраль.
      6. Новое время. 1917. 7/20 марта.

      В результате Февральской революции в России сложилась уникальная ситуация – двоевластие. Одновременно возникли два центра политической власти: Временное правительство и Петроградский Совет рабочих депутатов. Двоевластие означало одинаковуювозможнсть для проведения как буржуазных реформ, так и более широких демократических преобразований. Газета «Правда» разъясняла трудящимся: «Царская монархия разбита, но ещё не добита. Октябристско-кадетское буржуазное правительство, желающее вести «до конца» империалистическую войну, на деле приказчик финансовой фирмы «Англия и Франция», вынуждено обещать народу максимум свобод и подачек, совместимых с тем, чтобы это правительство сохранило свою власть над народом и возможность продолжать империалистическую бойню . Совет рабочих депутатов, организация рабочих, зародыш рабочего правительства, представитель интересов всех беднейших масс населения, т. е. 9/10 населения, добивающийся мира, хлеба, свободы. Борьба этих трех сил определяет положение, создавшееся теперь и являющееся переходом от первого ко второму этапу революции» [7].

      Реальную силу Петроградского Совета была вынуждена признать даже кадетская «Речь»: «Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов играет совершенно исключительную роль среди общественных организаций и хотя уже во многих городах образовались такие же советы, но их значение не идет ни в какое сравнение с тем влиянием, на которое притязает Петроградский Совет» [8]. Однако в полной мере Петроградский Совет своей политической силы не применил, поскольку в его составе преобладали представители мелкобуржуазных партий, лидеры которых заняли соглашательскую позицию , постепенно отдавая инициативу и власть Временному правительству.

      Одним из важнейших вопросов, стоявших в повестке дня, был вопрос о мире, без решения которого невозможно было выйти из того глубокого кризиса, в котором оказалась страна. Именно по нему разгорелись политические страсти, и произошел раздел между теми, кто хотел подлинного революционного обновления России и сторонниками «Гучковско-милюковской полумонархии». Большевики последовательно отстаивали программу, выдвинутую партией еще в 1915 г., в основе которой было требование немедленного заключения демократического мира без аннексий и контрибуций и призыв к рабочим воюющих стран свергнуть их правительства и взять власть в свои руки. Большевистские организации развернули массовую антивоенную кампанию . «Новое время» сообщало: «Орган большевиков «Правда» издает брошюру в /118/
      ————–
      7. Правда. 1917. 9/22 марта.
      8. Речь. 1917. 16/29 марта.

      количестве 200 тыс. экземпляров под названием: «Кому нужна война». Брошюра эта предназначена для рассылки по всей России в целях агитации в пользу прекращения войны» [9]. Меньшевики активно поддержали курс Временного правительства на продолжение войны.

      Народ хотел мира. Деревня обезлюдела и обнищала. Два миллиона лошадей правительство забрало для нужд фронта. Резко упало производство сельскохозяйственной продукции. Крестьяне требовали земли. Рабочие выступали с лозунгом 8-часового рабочего дня. Революция обострила национальный вопрос. Однако Временное правительство ограничилось введением буржуазных политических свобод.

      3 (16) апреля. В. И. Ленин вернулся в революционный Петроград после долгой эмиграции. В своих Апрельских тезисах он убедительно показал, что мирный переход от буржуазного этапа развития революции к социалистическому возможен. Выдвинутый им лозунг – «Вся власть Советам!» – указывал путь к такому переходу.

      1 мая (18 апреля) «Правда» писала: «Мы свергли царя, мы добились политической свободы. Но господство капитала, угнетение человека человеком, наемное рабство остались. В день Первого мая мы даем обет бороться, не покладая рук, до того момента, когда будет положен конец всему капиталистическому строю – этому строю насилия и эксплуатации. Да здравствует Интернационал! Да здравствует Социализм!».

      В день Первомая, когда трудящиеся России отмечали праздник пролетарской солидарности, Временное правительство направило союзным державам ноту, в которой объявляло о готовности вести войну «до победного конца». Маски были сброшены. До этого момента многие ещё верили, что власть поймет общенародное желание мира. Правительство же резко и определённо высказалось за продолжение империалистической бойни. И тогда народ сказал свое веское слово. 20 и 21 апреля (3 и 4 мая) на улицы Петрограда вышло не менее 100 тысяч человек. «Русское слово» с нескрываемым беспокойством писало: «Зловещие события, разворачивающиеся в Петрограде… не могут не вызывать серьезной тревоги за судьбы русской революции и дело демократии» [10].

      «Нота Милюкова» спровоцировала политический кризис, в результате которого было сформировано первое коалиционное правительство с участием меньшевиков и эсеров.

      С каждым днем обстановка в стране становилась все более напряженной. В обиход прочно вошло слово «разруха». «Вестник Европы» предупреждал: «…разруха достигла таких размеров, дальнейший рост которых угрожал бы самому существованию государства и завоеванной /119/
      ————–
      9. Новое время. 1917. 17/30 марта.
      10. Русское слово. 1917. 22 апр./5 мая.

      народом свободы. … Одновременно с продовольственным кризисом обостряется кризис в области транспорта, в области промышленности. … Тяжелый кризис переживает городское хозяйство, особенно в столицах» [11].

      Газеты сообщали о недостатке продовольствия в действующей армии: «Для прокормления наших армий требуется 456 вагонов муки в день. В течение марта ежедневно грузилось по 300 вагонов муки. Недостаток пополнялся из запасов, которые ныне иссякли». «Новое время» предупреждало о грядущем голоде: «Официальные сведения открыто говорят об огромной недогрузке продовольственных припасов, как для армии, так и для городов… Грузят… только по 80 вагонов в день. Причина – отсутствие подвод и хлеба из деревень…» [12].

      Присутствие эсеров и меньшевиков не повлияло на аграрную политику Временного правительства. Кроме демагогических обещаний решить проблему после окончания войны, крестьянство ничего не получило. Начались самовольные захваты помещичьих земель. Волнения достигли значительного размаха. Из газеты «Новое время»: «Симбирский губернский комиссар телеграфирует…о продолжающихся в Симбирской губернии и соседних уездах Самарской губернии аграрных эксцессах, выражающихся в арестах, по постановлению сельских комитетов, землевладельцев и управляющих имениями, произвольном захвате земли и произвольном установлении арендных цен…». «Вестник Европы» сообщал: «Известия об эксцессах и насилиях продолжают поступать из разных местностей России. Нужно надеяться, что беспорядкам скоро будет положен конец» [13]. В открытом письме делегатам I Всероссийского съезда крестьянских депутатов В. И. Ленин изложил большевистскую аграрную программу: «Вся земля должна принадлежать народу. Все помещичьи земли должны без выкупа отойти к крестьянам» [14].

      Современные почитатели монархии, а вслед за ними представители либеральной буржуазии, уверяют, что Россия была близка к победе, но помешал приход большевиков. Однако свидетельства современников опровергают этот сомнительный «оптимизм». «Русские Ведомости» писали: «К концу третьего года войны признаки истощения стали обозначаться с угрожающей быстротой… Недостаток топлива вынуждает к сокращениюи без того слабой работы наших фабрик, а уменьшение производительности фабричного труда… начинает также принимать угрожающие размеры». Били тревогу и лидеры крупного капитала. Конференция промышленников Юга России представила правительству /120/
      ————–
      11. Вестник Европы. 1917. Апрель-июнь.
      12. Речь. 1917. 17 /30 апреля; Новое Время. 1917. 22 апр. /5 мая.
      13. Новое время. 1917. 21 апр. /4 мая; Вестник Европы. 1917. Май-июнь.
      14. Солдатская правда. 1917. 11/24 мая.

      записку о состоянии промышленности Донецкого и Криворожского районов, крайне важных для обороны страны: «Положение весьма близко к промышленной анархии… Совершенно очевидно, что мы идем к полному промышленному развалу, остановке предприятий, безработице и отсутствию топлива , металлов и соответствующему отсутствию необходимых предметов потребления...» [15].

      Народ бедствовал, рабочие и крестьяне в солдатских шинелях погибали на фронте от пуль и снарядов, а их дети и жены умирали с голоду в тылу.

      Ко всем напастям добавился сепаратизм, который взяла на вооружение местная националистически настроенная буржуазия. «Русские ведомости» сообщали о выдвинутом украинскими националистами требовании отделения от России»: «Нельзя не протестовать против той формы решения вопроса, которую предлагают наиболее крайние украинские группы… Ведь всё государство, а не одно местное население вкладывало свой труд и свои деньги, а иногда и свои жизни ради благосостояния этих частей. Ведь Новороссия, населенная теперь преимущественно украинцами, была отвоёвана от турок не одними украинцами, а всеми нами… Вся Россия… несла жертвы.., чтобы открыть себе доступ к Черному морю, а теперь этот доступ был бы вновь отрезан от России, если бы Украина превратилась в независимое государство» [16].

      Перед угрозой надвигавшейся общенациональной катастрофы большевики разработали ясную, простую, но действенную программу: установление рабочего контроля над производством и распределением, над монополистическими объединениями и банками, обнародование сумм сверхприбылей, создание рабочей милиции, введение всеобщей трудовой повинности и т. п. Только такими революционными мерами можно было сломить саботаж капиталистов, покончить со спекуляцией, преодолеть голод.

      Большевики вели большую разъяснительную работу среди разных слоев населения, в армии и на флоте. И везде их агитация встречала отклик у трудящихся, солдат и матросов. В начале июня в Петрограде собрался I Всероссийский съезд Советов, на котором Ленин произнес свое знаменитое: «Есть такая партия!».

      Что касается Временного правительства, то оно, вопреки здравому смыслу и подлинной заботе об интересах народа и государства, в очередной раз пошло на поводу у союзников. 18 июня войска Юго-Западного и Западного фронтов начали наступление, которое за 18 дней превратилось в кошмарную череду поражений, унесших жизни почти 60 тыс. человек. /121/
      ____________________________
      15. Русские ведомости. 1917. 3(16) июня; Новое Время. 1917. 2/15 июня.
      16. Там же. 1/14 июня

      Опасаясь окончательно потерять влияние на массы, буржуазия прибегла к политическим манёврам. 2 июля министры-кадеты подали в отставку, провоцируя политический кризис. Фактически так буржуазия хотела покончить с двоевластием, отделаться от ненавистных ей Советов. Ответом стали стихийные выступления в Петрограде. Понимая, что власти только ждут повода, чтобы расправиться с народом и революцией, Петроградский комитет РСДРП (б) пытался предотвратить трагедию, но остановить возмущенные массы не удалось.

      4 июля на улицы столицы вышли полмиллиона человек. И тогда Временное правительство прибегло к вооруженной силе. По демонстрантам был открыт ружейный и пулеметный огонь. Впервые после февраля власти стреляли в народ. Двоевластие закончилось. Начались репрессии против лидеров большевиков, рабочих и солдатских вожаков.

      Редакция газеты «Правда» была разгромлена. Шла охота на Ленина. В эти тяжелые, полные опасности дни на первый план выходит фигура И. В. Сталина. Он взваливает на себя груз организационной работы. Вместе с остававшимися на свободе членами ЦК он готовит VI съезд РСДРП (б).

      К августу кризис принял трагические очертания. Министр торговли и промышленности Прокопович заявил: «Основной вопрос, интересующий меня, – это упадок фабричной, заводской и горной промышленности. Положение угрожающее, и если будет так продолжаться дальше, то мы придём к полному развалу промышленности». Сообщая об этом, «Речь» опубликовала отчет о заседании Экономического совета при правительстве, из которого следовало, что государственный долг России достиг невероятной цифры – 60.000.000.000 рублей! Страна стояла перед экономическим и финансовым крахом. Но министры-капиталисты не хотели ничего менять. Правительство намеревалось довести рабочий день до 10 часов, «потому что теперь не время для отдыха». В опубликованной в «Речи» «Записке горнопромышленников» говорилось: «Совершенно необходимо, чтобы лозунг классовой борьбы был заменен другим лозунгом: согласование классовых интересов на благо как казны, так и других классов…» [17].

      В конце июля – начале августа состоялся VI Съезд РСДРП(б). Ленин, находившийся в подполье, передал съезду свои тезисы «Политическое положение», где четко определил: «Всякие надежды на мирное развитие русской революции исчезли окончательно. Объективное положение: либо победа военной диктатуры до конца, либо победа вооруженного восстания рабочих, возможная лишь при совпадении его с глубоким /122/
      ————–
      17. Речь. 1917. 1/14, 5/18 авг.

      массовым подъемом против правительства и буржуазии на почве экономической разрухи и затягивании войны» [18].

      Выступивший с Отчетным докладом Сталин развил ленинские идеи: «Свержение диктатуры империалистической буржуазии – вот что должно быть теперь очередным лозунгом партии». Это была новая стратегия и тактика борьбы большевистской партии – временный отказ от лозунга «Вся власть Советам». На повестке дня была Социалистическая революция. Только она могла спасти страну. Сталин указывал, что революция «врывается в хозяйственнуюсферу , ставя вопросы о рабочем контроле в промышленности, о национализации земли и снабжении инвентарём неимущего крестьянина, об организации правильного обмена между городом и деревней, о национализации банков, наконец, о взятии власти пролетариатом и беднейшими слоями крестьян. Революция вплотную подошла к необходимости социалистических преобразований». Тем временем буржуазия готовилась к последнему удару. Выступая на торгово-промышленном съезде, миллионер П. П. Рябушинский заявил: «К сожалению, нужна костлявая рука голода и народной нищеты, чтобы она схватила за горло ложных друзей народа, членов разных комитетов и советов, чтобы они опомнились» [19].

      Одним из самых зловещих признаков грядущей диктатуры стал приказ 13 июля 1917 г. о восстановлении смертной казни на фронте, принятый после отступления русской армии на Юго-западном фронте.

      Между тем положение в стране ухудшалось с каждым днем, неуклонно приближаясь к катастрофе. Точным показателем состояния экономики была галопирующая инфляция. По этому поводу «Новое время» напомнило, что два месяца назад экспедиция печатала бумажных денег на 35 млн. руб. ежедневно, а теперь печатает на 55 млн. руб. и денег этих не хватает: «Еще немного столь же удачных финансовых опытов… и банкротство неизбежно» [20].

      В условиях разрухи, повальной нищеты и безработицы страну захлестнула волна преступности, коррупция и спекуляция расцвели буйным цветом.

      Недостаток продовольствия остро ощущался даже в столицах. Обсуждался вопрос о сокращении выдачи хлеба на карточку до 1,3 фунта в день. «Утро России» сообщало о переносе начала занятий в высших и средних учебных заведениях, о сокращении числа коек в городских лазаретах, об организации бюро для содействия всем желающим выехать из Москвы [21].
      ————–
      18. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. C. 2.
      19. Новое время. 1917. 4/17 авг.
      20. Там же. 3/16 авг. Русское слово. 1917. 2/15 авг.; Речь. 1917. 10/23 авг.; Утро России. 1917. 9/22 авг., 19 авг. /
      21. Там же. 1 сент.

      Продовольственная проблема усугублялась полным развалом железнодорожного хозяйства. По данным газеты «Речь», процент неисправных вагонов достиг 25,3%, а на некоторых дорогах доходил до 50%. Кадетская газета подвела итог: «Эсеровские черновские комитеты в деревнях, эсеровские теоретики в городах создадут нам на Руси такой голод и холод, что этой их работы Русь долго не забудет» [22].

      Неспособное исправить положение правительство Керенского прибегло к убогим бюрократическим приемам. Возмущенные граждане жаловались, что на подъезде к Петрограду, устроены «заставы», которые отбирают у пассажиров продукты: «если у вас три жареные курицы – вам оставляют одну…». «Речь» извещала: «Для организации и руководства распределением обуви и галош в Петрограде при Центральной продовольственной управе учреждается бюро… Порядок распределения обуви и галош среди населения каждого дома решается общим собранием жильцов. Удостоверения на право получения одной пары обуви с указанием имени, отчества, фамилии и возраста жильца будут выдаваться домовыми уполномоченными» [23]. Конфискация в пользу государства жареных кур и коллегиальное распределение галош! И эти господа хотели управлять Россией!

      В поисках виновного в катастрофическом положении страны буржуазия и ее обслуга из числа интеллигенции обрушилась на русский народ, «не оправдавший», как они считали, их ожиданий: «Тот, кого звали народом-богоносцем, кто жил, как мученик, и умирал на полях битв как герой, кто из века в век горел исканием Божьей правды на земле – сбросил с себя покровы и показал отвратительный образ подлого скота и кровожадного, бессмысленного зверя» [24]. Непокорный народ следовало наказать, не стесняясь в средствах. Контрреволюция готовила введение в стране военной диктатуры.

      Остановить готовившийся контрреволюционный реванш мог только народ под руководством закаленной в боях, сплоченной, безгранично доверяющей своим вождям партии большевиков. Находясь в подполье, Ленин готовился к решающему штурму. В те тревожные дни он писал: «Все признаки указывают на то, что ход событий продолжает идти самым ускоренным темпом, и страна приближается к следующей эпохе, когда большинство трудящихся вынуждено будет доверить свою судьбу революционному пролетариату» [25].

      Испугавшаяся собственного народа «совесть нации» поспешила вручить судьбу страны диктатору. На так называемом «Государственном /124/
      ————–
      22. Речь. 1917. 5/18, 6/19 авг.
      23. Там же. 5/18, 10/23 авг.
      24. Новое время. 1917. 2/15 авг.
      25. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. C. 52.

      совещании», состоявшемся в середине августа в Москве, состоялись «смотрины» будущих диктаторов. Более всех «глянулся» новый верховный главнокомандующий генерал Лавр Корнилов, которого представили как «первого солдата Временного Правительства».

      В то время как в Москве шло помпезное действо, события на фронте приняли драматический оборот. Газеты писали: «Рига сдана и русское оружие покрыто новым позором» [26]. Теперь непосредственная опасность нависла уже над Петроградом.

      Россия неуклонно приближалась к катастрофе. Банкротство буржуазного правительства было очевидно: поражение на фронтах, экономический коллапс, разлад всего государственного механизма. Судорожные и бездарные попытки выправить положение лишь усугубляли ситуацию. Речь шла о судьбе государства. Смертельная угроза голода и холода сжималась на горле России. Провинция уже голодала по-настоящему. Обе столицы были на грани голода. В стране царили чудовищный топливный кризис и паралич железных дорог. Без сырья и энергии останавливается промышленность. «Новое время» предрекало: «К печальным событиям на фронте прибавляется новое ужасное бедствие. Мы, несомненно, накануне голодных бунтов. Наши города и вся северная часть России накануне действительного голода». Рупор монархистов «Московские ведомости» в статье «Над бездной» панически восклицал: «Последняя черта! Еще один шаг – даже не шаг, а одно только легкое движение – и мы все, вся Россия низвергнемся в бездну… Кто спасет нас?» [27].

      Волнения охватывают армию. Введенные верховным главнокомандующим генералом Корниловым драконовские меры по «наведению дисциплины» вплоть до расстрела вызвали возмущение солдатских масс, но не испугали их. Воинские части на фронте и в тылу всё чаще выступают на стороне народа.

      Естественно, что в этих условиях народ стремительно левел, шёл за теми политическими силами, которые боролись против войны, голода, разрухи. И впереди всех – большевики. Всё больше рабочих, солдат и беднейших крестьян осознавали неразрывность своих интересов с партией Ленина. Это были вынуждены признать даже её политические враги. Из газеты московских промышленников «Утро России» от 20 августа (2 сентября): «Над большевиками, еще недавно “униженными и оскорбленными” как будто всходит звезда исторического “успеха”. Армия их сторонников растет в числе, и вино восстания вот-вот снова ударит им в голову. 400 000 рабочих «голосовали» за них своей стач-/125/
      _______________________________
      26. Московские ведомости. 1917. 24, 25 авг. / 6, 7 сент.
      27. Новое время. 1917. 24 авг. / 6 сент.; Московские ведомости. 1917. 26 авг. /8 сент.

      кой-протестом». Газете П. П. Рябушинского злобно вторило «Новое время: «Большевики работают, чувствуя за собой силу и власть. За них хлопочут, их освобождают, их торжественно водворяют на прежние места в советы и комитеты… Солдаты, безнадежно застрявшие в Петрограде и участвующие в выборах и митингах… дали свои голоса большевикам» [28].

      Корниловский мятеж провалился. «Вестник Европы» писал: «”Первый солдат Временного Правительства” внезапно превратился в мятежника, устроителя вооруженного восстания против существующей государственной власти, представляющей собой новую революционную Россию» [29]. Именно рабочий класс, революционные солдаты и матросы, ведомые партией Ленина, не дали погубить революцию, не позволили разразиться гражданской войне. Кадетская «Речь» вынужденно признавала: «… Выступление Корнилова не могло не усилить крайние левые элементы» [30]. Выход кадетов из состава Временного правительства сузил до предела его социальную базу . Последующие шаги Керенского и Директории показали, что эта власть не только не способна предотвратить экономическую катастрофу , но ведет к её углублению.

      По всем экономическим и финансовым показателям буйство кризиса осенью 1917 г. не знало предела. Страну захлестнула инфляция. Государственный долг к октябрю превысил сумму в 49 млрд. руб. Ощущалась острая нехватка кредитных билетов. Для ликвидации этого дефицита правительство выпустило массу новых бумажных денег – печально известных «керенок», которые обесценивались с каждым днём. Цены на продукты и товары первой необходимости в течение месяца выросли на 340%. И по-прежнему продолжались провальные военные действия на германском фронте, внося свой чудовищный вклад в общую картину разрухи и гибели страны и государства.

      В это время Ленин завершил одну из главных своих работ, «Грозящая катастрофа и как с ней бороться». В ней он сформулировал программу спасения Родины: рабочий контроль над производством и распределением, национализация банков, слияние их в один государственный банк, национализация крупной промышленности. Он указывал: «Идти вперед в России ХХ века, завоевавшей республику и демократизм революционным путем, нельзя, не идя к социализму…» [31].

      Выборы в Петроградскую думу, прошедшие в начале сентября, укрепили позиции большевиков. Но то, что произошло в Москве, вызвало /126/
      ————–
      28. Там же. 25 авг. /7 сент.
      29. Вестник Европы. 1917. Июль-август.
      30. Речь. 1917. 31 авг. /13 сент.
      31. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. C. 192.

      настоящий шок. Ещё совсем недавно, в июне на выборах в городскую думу москвичи оказали доверие эсерам, отдав им 55% голосов. Большевики тогда получили лишь 11%. Однако всего лишь за три месяца соотношение сил полностьюизменилось . Выборы в районные думы, состоявшиеся 24 сентября, принесли полнуюпобеду представителям РСДРП (б) – 51,3%! Эсеры едва набрали 14%. Дружно поддержали пролетарскуюпартиюрабочие окраины и солдаты Московского гарнизона. «Новое время» вынуждено было признать: «Московские выборы в районные думы дали чрезвычайно яркий результат. Победили большевики. Да ещё как победили!.. Трех месяцев было достаточно для того, чтобы произошел полный разрыв между эсеровской группой и её избирателями». Монархические «Московские ведомости» высказались еще более определенно: «Грозным признаком служат выборы в районные думы в Москве. За большевиками сверкают штыки темных распропагандированных солдат. Что может сделать против этого правительство? Сидящие там, в сущности, повисли в воздухе». «Русское слово» мрачно предсказывало: «Районные выборы в Москве приобретают значение, далеко выходящее за пределы специального круга чисто московских и муниципальных интересов. Это – знамение времени» [32]. Высоко оценил значение этого события В. И. Ленин.

      По стране катилась волна народного гнева. Измученный войной, голодом, лишениями, которым не видно было конца, русский мужик восстал. В способность правительства хоть что-то исправить уже не верили даже те, чьи ставленники окопались в Зимнем дворце. «Беспрерывно заседает Временное правительство, заслушивает “сообщения с мест“, ужасается и шлёт телеграммы о принятии немедленных мер… Но на другой день получается телеграмма: “Все распоряжения сделаны, но не могут быть осуществлены, ибо сила не подчиняется власти!”», – писала газета «Утро России» в первый день октября.

      На фронте одно поражение следовало за другим. Не успели опомниться от потери Риги, как Петроградское телеграфное агентство принесло удручающую весть о высадке германского десанта. По столице поползли тревожные слухи, которые нашли подтверждение на заседании правительства, состоявшемся 5 октября. «Газета-Копейка» сообщала: «Из доклада Керенского выяснилось, что германцы сосредоточивают весь свой флот для нанесения решительного удара нашей обороне с моря. Угроза Ревелю вполне реальна, а в случае падения Ревеля не менее реальной будет угроза самому Петрограду. Налеты цеппелинов – вопрос ближайшего времени. Предотвратить эти налеты невозможно» [33]. /127/
      ————–
      32. Новое время. 1917. 30 сент. /13 окт.; Московские ведомости. 1917. 27 сент. /10 окт.; Русское слово. 1917. 29 сент. /12 окт.
      33. Газета-Копейка. 1917. 6/19 окт.

      Последние недели существования старой России свидетельствуют об агонии режима, не способного управлять страной. Финансовый крах был неизбежен. Газеты писали: «Казна Российской республики трещит от непосильных расходов… Мы захлёбываемся в миллиардах, но мы нищие…». Перешедшая все грани экономическая катастрофа привела к остановке крупнейших и некогда прибыльных предприятий. «Речь» привела убийственную статистику . С марта по июль 1917 г. были закрыты 569 предприятий, работу потеряли 104 570 человек [34].

      Не успела завершиться уборка урожая, а не только города, но и деревня уже были охвачены голодом. Регионы, производившие хлеб, препятствовали его вывозу. Представления о единой России рушились. Набирал силу местный сепаратизм. Из Екатеринодара «Утру России» телеграфировали: «Ввиду отказа Кубани продавать хлеб и отсутствия всяких других продовольственных продуктов, все побережье Черного моря положительно голодает». Особенно тяжелым и трагическим было положение в Нечерноземье: «Голод в Калужской губернии все разрастается. Весь хлеб в деревнях съеден, не осталось даже для посева. Употреблено в пищу все, что можно есть, … население утверждает, что оно начало питаться рубленой соломой, лепешками из растолченных в порошок деревянных «гнилушек» и т. д. Дети умирают массами…».

      Безысходность толкала голодных и измученных людей на отчаянные поступки. С теми, кто пытался нажиться на народной беде, расправлялись беспощадно. Из Курска сообщали: «В городе начались беспорядки. Купца Ворошина тысячная толпа била головой о мостовую, начальник милиции получил пролом головы, жизнь его в опасности. Войска открыли по толпе стрельбу. Положение крайне тревожное» [35].

      По всей России катился вал народных выступлений. Особенно сильными, многочисленными и кровавыми они были в деревне, голодной и разоренной. Министр внутренних дел эсер А. М. Никитин признал: «…За первые десять дней сентября официально зарегистрировано свыше 250 крупных случаев аграрных беспорядков». Сообщившее об этом «Утро России» констатировало: «Анархия постепенно охватывает страну». Слово «анархия» не сходило со страниц газет. «Русские Ведомости» били тревогу: «Погромная волна растет и ширится и все больше захлестывает Россию». «Московские ведомости» предупреждали: «Начинается последний акт всероссийской трагедии. Ясно, что сила перешла в руки крайнего левого элемента нашей революции – так называемых большевиков. Правда, официально они не стоят у власти. … Однако для всякого спокойного наблюдателя, умеющего беспристрастно раз-/128/
      ______________________________
      34. Газета-Копейка. 24 сент. /7 окт.; Речь. 1917. 12 /25 окт.
      35. Утро России. 1917. 6, 7/19, 20 окт.

      бираться в текущих событиях, ясно, что фактически по всей линии торжествуют большевики…» [36].

      Положение на фронте становилось все более тяжелым. Немцы развивали стремительное наступление на море. Петроград оказался перед реальной угрозой неприятельского вторжения. На заседании Временного правительства Керенский внес предложение о переезде правительства из Петрограда в Москву. «Утро России», 8/21 октября сообщало: «…Обществом московских заводчиков и фабрикантов в настоящее время изыскиваются помещения для размещения в них эвакуированных из Петрограда работающих на оборону фабрично-заводских предприятий». Всё, что происходило в России в октябре 1917 г., иначе как агонией власти не назовешь. Не было в стране ни одной сферы общественной, политической, экономической жизни, где наблюдалось хотя бы подобие порядка и организованности. Всё пришло в разлад, на всём лежала печать разрухи и бессилия. Журнал «Русское богатство», подвел итог деятельности Временного правительства с февраля по октябрь: «Важнейшие отрасли государственного ведения одна за другой приходили в катастрофическое состояние. К катастрофе приближалась продовольственная часть. Катастрофически падала добыча топлива. До катастрофических пределов достигало состояние транспорта. С неделю на неделю приходилось ждать полной остановки движения на многих железных дорогах. До катастрофических высот поднималась волна погромов» [37].

      Глубоким трагизмом были проникнуты слова автора передовицы в «Русском Слове»: «Мы переживаем дни, когда даже нечуткое ухо слышит тяжелый шаг истории. Немцы овладели Рижским заливом. Правительство покидает Петроград. В этих потрясающих фактах рушится прошлое, готовится будущее России. Неприятель отбрасывает нас в допетровскую эпоху , в несколько дней и часов мы теряем то, к чему Россия стремилась веками. Такие потери ужасны, как показатель военного бессилия… Бесславно кончается «петроградский период русской революции…» Мы расплачиваемся за грехи не только 7 месяцев революции, но и за века самодержавного гнета… Россия не погибнет, конечно, как бы печально ни кончилась для нас война. Волга будет течь в Каспийское море, русский мужик будет пахать свою убогую ниву, будет тянуться нищая, нудная жизнь. Но ведь не о простом зоологическом существовании, а о существовании, достойном великой страны, поставлен вопрос в эти дни…» [38]. /129/
      ————–
      36. Утро России. 1917. 1/14 окт.; Русские ведомости. 1917. 1/14 окт.; Московские ведомости. 1917. 27 сент./10 окт.
      37. Русское богатство. 1917. № 11–12.
      38. Русское слово. 1917. 7/20 окт.

      Не менее мрачным был прогноз «Московских ведомостей»: «Сумерки сгущаются, наступает беспросветная зимняя ночь, полная ужасов и опасностей. Как мы переживём её, много ли нас уцелеет к утренней заре… Мы наги, мы нищи, мы жалки перед застигшей нас бедой. Нам нечем защищаться, нам не на что надеяться. Наверху царит полная растерянность и безумие. Власть мечется в агонии, но ей ниоткуда нет поддержки, ни сочувствия, ни даже простого доверия» [39].

      Самым тяжелым было положение с продовольствием. «Утро России» писало о том, что продовольственный вопрос вступил в фазис полной анархии: «Крестьяне, рабочие и огромная часть городского населения самовольно захватывают поезда, вагоны, нагружают их купленным по вольной цене хлебом и под своей охраной направляют его в голодные губернии» [40]. По Руси, как в XVII веке в Смутное время, бродили толпы голодных людей. Вслед за голодом хлебным наступал голод топливный. Он ощущался даже в столице. «Газета-Копейка» писала: «По распоряжению городского головы произведено срочное обследование запасов твердого и жидкого топлива на городских складах. Выяснилось, что город находится под угрозой полной остановки самых важных своих предприятий, как водопровод, трамвай, электрические станции и т. д.» [41]. Неиссякаемый поток негативной информации притуплял чувства людей и лишал их надежды. Один из авторов «Московских ведомостей» свидетельствовал: «С удивительным спокойствием перечитываешь самые ужасные известия. Мы перешли грань, за которой уже начинается ледяной холод отчаяния…» [42].

      Не только монархисты, но и представители крупной буржуазии констатировали политический провал Временного правительства. «Утро России» писало: «Да, теперь уже несомненно, что группа людей, волею судьбы фактических стоящих во главе России, – так называемая «революционная демократия» и ее «полномочные органы», – одержима тяжелой формой прогрессивного паралича. Немощная и бессильная, убогая и духовно и физически» [43].

      Россия стояла на пороге новой революции. Все предыдущие события, вся внутренняя и внешняя политика Временного правительства, вся деятельность буржуазных и мелкобуржуазных партий подвели страну и народ к естественному выбору: либо государственный крах, либо – вся власть Советам. /130/
      ————–
      39. Московские ведомости. 10/23 окт.
      40. Утро России. 11/24 окт.
      41. Газета-Копейка». 6/19 окт.
      42.Московские ведомости. 1917. 7/20 окт.
      43. Утро России». 1917. 11/24 окт.

      Ленин возвращается в Петроград, чтобы лично руководить подготовкой к восстанию. До события, которому суждено было открыть новую историческую эпоху , оставались считанные дни.

      Февральская революция дала исторический шанс всем политическим силам в России реализовать на практике свои теоретические построения. Но никто, кроме большевиков, не смог дать адекватных ответов на запросы времени. В 1917 году победила марксистская теория, блестяще воплощенная в практику. /131/

      Октябрьской революции – 100 лет. Сб. ст. – М.: АИРО-ХХI. 2017. С. 115-131.
    • Лаврова Е.М. К вопросу об участии советских комиссий в расследовании обвинений против большевиков в июле 1917 года // Революция 1917 года в России: новые подходы и взгляды. Сб. научн. ст. СПб., 2017. С. 79-95.
      Автор: Военкомуезд
      Лаврова Е.М.
      К вопросу об участии советских комиссий в расследовании обвинений против большевиков в июле 1917 года

      Вопрос об инициаторах массовых выступлений 3 – 5 июля, о виновниках хаоса и кровопролития в Петрограде и о роли, которую в этих событиях сыграли большевики, стал подниматься уже непосредственно в дни кризиса [5]. С 5 июля, после появления известной публикации в газете «Живое сло-/79/-

      5. В воззвании, принятом ВЦИК и ИК СКД 3 июля 1917 г., подчеркивалось, что агитацию за вооруженную манифестацию ведут «неизвестные лица», вопреки «ясно выраженной воле всех без исключения социалистических партий» (Ко всем рабочим и

      во» в центре общественного внимания оказалась предполагаемая связь между большевиками и германским Генеральным штабом [1]. В этих условиях умеренные социалисты, возглавлявшие Всероссийский Центральный Исполнительный комитет Советов рабочих и солдатских депутатов, приняли 5 июля решение образовать две следственные комиссии. Н.Н. Суханов сообщает об этом: «В бюро [ВЦИК – Е.Л.], разумеется, назначили чрезвычайную следственную комиссию по расследованию событий последних дней. Не помню, кто вошел в нее. Но, как всегда, ее работы не привели ровно ни к чему. Впрочем, я даже не знаю, приступила ли она к каким-либо работам» [2]. В тот же день в Таврическом дворце появился Г.Е. Зиновьев, который от имени ЦК большевиков просил ВЦИК принять «самые решительные меры» для реабилитации Ленина и пресечения последствий клеветы. С этой целью, пишет Суханов, «была тут же образована еще одна следственная комиссия», но затем «дело заглохло само по себе» [3].

      Упоминания о советских следственных комиссиях можно найти в работах О.Н. Знаменского, Г.И. Злоказова, О.А. Поливанова, А. Рабиновича [4]. Однако исследователи, в сущности, ограничивались сведениями о создании комиссий и их ликвидации, основным источником служила периодическая печать.

      Публикация в 2012 г. материалов «Предварительного следствия о вооруженном выступлении 3 – 5 июля 1917 г.» вводит в научный оборот документы советских комиссий, которые в 1917 г. были приобщены к следственному делу большевиков. В то же время комментарии к этим документам /80/

      солдатам города Петрограда // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 4 июля). В то же время, поскольку выступления проходили под большевистскими лозунгами, их, так или иначе, связывали с большевистской агитацией. После того, как в ночь на 4 июля лидеры петроградских большевиков решили поддержать выступление, умеренные социалисты оценивали их действия весьма жестко (см., напр.: Дейч Л. Им не стыдно // Единство. 1917. 5 июля; Нечестный лозунг // Рабочая газета. 1917. 5 июля; Призыв большевиков // Рабочая газета. 1917. 5 июля; Не губите революцию // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 5 июля; [Чернов В.] Масла в огонь // Дело народа. 1917. 5 июля; [Чернов В.] Демагогия – сестра провокации // Дело народа. 1917. 5 июля; Атака против Революции // Воля народа. 1917. 5 июля; Сорокин П. Чьи руки? // Воля народа. 1917. 6 июля).
      1. Ленин, Ганецкий и Ко – шпионы! // Живое слово. 1917. 5 июля.
      2. Суханов Н.Н. Записки о революции. М., 1991. Т. 2. С. 344.
      3. Там же. С. 345 – 346.
      4. О.Н. Знаменский приводит некоторые сведения о Чрезвычайной следственной комиссии (см.: Знаменский О.Н. Июльский кризис. М.; Л., 1964. С. 210 – 211). Г.И. Злоказов и А. Рабинович упоминают советскую комиссию, которая рассматривала обвинение большевиков в связях с Германией (Злоказов Г.И. Петроградский Совет на пути к Октябрю. М., 1978. С. 28; его же. Меньшевистско-эсеровский ВЦИК Советов в 1917 г. М., 1997. С. 89 – 90; Рабинович А. Большевики приходят к власти: Революция 1917 года в Петрограде. М., 1989. С. 44). О создании Бюро ВЦИК двух различных комиссий пишет О.А. Поливанов (см.: Поливанов О.А. Крушение соглашательской политики ЦИК Советов первого созыва (июль – октябрь 1917 г.): Дис. … к. ист. н. Л., 1989. С. 76).

      могут внести путаницу в уже изученные вопросы. В одном из примечаний приводятся, например, такие сведения: «5 (18) июля была образована Чрезвычайная следственная комиссия при Центральном Исполнительном комитете Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов для расследования событий, имевших место в Петрограде и его окрестностях 3 – 5 июля 1917 г. Инициатива ее образования принадлежала большевикам, преследующим свои цели, однако членами комиссии были избраны меньшевики – члены Центрального Исполнительного комитета: А.Р. Гоц, Ф.И. Гурвич (Дан), М.И. Либер. Только позже в ее состав вошел большевик А.В. Луначарский. Хотя комиссия и не вела самостоятельного расследования, она осуществляла наблюдение за работой правительственной комиссии. К сентябрю 1917 г. работа комиссии практически сошла на нет» [1]. Как видно, в данном случае Чрезвычайная следственная комиссия (ЧСК), задачей которой было изучение событий 3 – 5 июля в Петрограде, смешивается с комиссией, расследовавшей обвинение большевиков в связях с Германией [2]. Следствием этой ошибки стали неточности и в атрибуции документов, и в определении состава комиссии. Кроме того, известно, что работа обеих комиссий прекратилась еще в июле 1917 г. [3] Таким образом, задача данной статьи в реконструкции функционирования двух советских комиссий через раскрытие вопросов об их составе, направлениях их работы, времени и причинах их ликвидации. Изучение этой проблемы позволяет более полно обрисовать политику ВЦИК после событий 3 – 5 июля, а также отношение умеренных социалистов к обвинениям и к репрессивным мерам против большевиков.

      Идея создать советскую комиссию для расследования событий 3 – 5 июля, в принципе, была вполне закономерной: Советам и раньше приходилось брать на себя расследование чрезвычайных происшествий в Петрограде. Так, 23 апреля 1917 г. Исполнительный комитет Петроградского Совета поручил своим представителям начать сбор материалов о событиях 20 – 21 апреля, а также постановил предложить правительству создать следственную комиссию с участием представителей Исполкома. 19 июня Исполнительный комитет Совета постановил создать комиссию из представителей районных Советов, партий и прокурорской власти для расследования событий на даче Дурново [4]. Уже вечером 4 июля объединенное заседание ВЦИК и ИК СКД признало необходимым образовать следственную комиссию «для выяснения условий возникновения манифестаций и случаев и жертв стрель-/81/

      1. Следственное дело большевиков. М., 2012. Кн. 2. Ч. 1. С. 729.
      2. Стоит отметить, что периодическая печать 1917 года также иногда смешивала названия двух комиссий, именуя комиссию по делу большевиков «Чрезвычайной» (см., напр.: Чрезвычайная следственная комиссия // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 7 июля).
      3. См.: Поливанов О.А. Указ. соч. С. 76.
      4. Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году: Протоколы, стенограммы и отчеты, резолюции и постановления общих собраний, собраний секций, заседаний Исполнительного комитета, Бюро Исполнительного комитета и фракций (27 февраля – 25 октября 1917 года). СПб., 1995. Т. 2. С. 352; Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. М., 2002. Т. 3. С. 334 – 335.

      бы» [1]. На следующий день оба советских центра вынесли уже более конкретные постановления по этому вопросу. ИК СКД по предложению В.Я. Гуревича принял 5 июля резолюцию с требованием образовать следственную комиссию «для всестороннего выяснения причин и обстоятельств событий последних дней, а также виновников вывода на улицу вооруженных воинских частей и групп населения, виновников происшедших кровавых столкновений и насилий над представителями народной власти и частными лицами». Сформировать комиссию предлагалось из представителей ВЦИК, ИК СКД и Петроградского Совета [2]. В тот же аналогичное постановление об образовании советской следственной комиссии приняло Бюро ВЦИК [3]. В сравнении с резолюцией ИК СКД это постановление отличалось заметной сдержанностью, что объясняется доминированием представителей «оборонческого» крыла партии эсеров. Целью комиссии Бюро ВЦИК называло «расследование событий, имевших место в Петрограде 3-го и 4-го июля», не давая этим событиям предварительной оценки. Сама комиссия именовалась при этом «чрезвычайной комиссией объединенных революционных организаций» [4]. В состав ЧСК предполагалось включить 10 членов ВЦИК, избранных Бюро, [5] и 10 членов ИК СКД [6], 5 представителей Петроградского Совета, по 1 представителю от центральных организаций меньшевиков [7], эсеров и большевиков, по 1 – от местных организаций эсеров, меньшевиков, большевиков и межрайонцев, 5 представителей Городской думы [8], а также представителей Центрального бюро профсоюзов [9] и Центрального совета профессиональных союзов (по 2), центра заводских комитетов, союза рабочих кооперативов и страхового центра (по 1), присяжной адвокатуры (2) и представи-/82/

      1. Объединенное заседание Центр[ального] Исп[олнительного] ком[итета] С[оветов] р[абочих] и с[олдатских] д[епутатов] и Исп[олнительный] ком[итет] кр[естьянских] деп[утатов] 4 июля // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 6 июля.
      2. Исполнительный комитет // Известия Всероссийского Совета крестьянских депутатов. 1917. 6 июля.
      3. Суханов Н.Н. Указ. соч. С. 345.
      4. Следственная комиссия о событиях 3 и 4 июля // Дело народа. 1917. 6 июля.
      5. ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 5. Л. 67. Установить, кто именно был избран кроме А.В. Луначарского, пока не удалось. Возможно, представителями ВЦИК были А.А. Булат и Л.М. Брамсон (см.: ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 5. Л. 2; ГА РФ. Ф. Р-6978. Оп. 1. Д. 250. Л. 7).
      6. Были избраны 11 представителей: П.А. Сорокин, Н.В. Чайковский, М.А. Меркулов, А.А. Акимов, Я.Ф. Зверев, В.М. Дьяконов, В.Я. Гуревич, К.О. Васильев, П.С. Криворотный, Кузьмин, Кондратенков (Исполнительный комитет // Известия Всероссийского Совета крестьянских депутатов. 1917. 8 июля; см. также: ГА РФ. Ф. Р-6978. Оп. 1.
      Д. 250. Л. 4).
      7. ОК меньшевиков 7 июля делегировал в комиссию М.С. Иоффе (ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 5. Л. 64; РГАСПИ. Ф. 451. Оп. 2. Д. 5. Л. 61).
      8. Городская дума 6 июля делегировала в комиссию А.С. Зарудного, П.В. Сидоренко, М.С. Урицкого, А.Н. Шапиро, Я.Д. Щупака (ГА РФ. Ф. Р-6978. Оп. 1. Д. 250. Л. 10).
      9. Центральное бюро профессиональных союзов 6 июля делегировало в комиссию В.В. Шмидта и З.М. Беленького (ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 5. Л. 50).

      телей Временного правительства. Однако наиболее многочисленную группу в комиссии должны были составлять представители низовых демократических организаций. Предполагалось, что в ЧСК войдут по два представителя от районных Советов Петрограда, а также Петергофа, Царского Села, Гатчины, Павловска, Красного Села, Ораниенбаума, Кронштадта [1] и по одному представителю от полковых и батальонных комитетов [2]. Позднее на заседании ЧСК был поднят вопрос о привлечении в нее представителей рабочих организаций и фабрик и представителей фронта [3]. Хотя формирование комиссии, по-видимому, так и не было доведено до конца, решение, принятое Бюро ВЦИК 5 июля, позволяет сделать некоторые выводы о характере предполагавшегося расследования. Привлечение в состав комиссии представителей воинских частей и районных Советов свидетельствует о желании детально выяснить ход событий 3 – 4 июля, придав расследованию максимально демократический характер. Очень важно также, что в состав ЧСК на равных основаниях с меньшевиками и эсерами должны были войти представители большевиков и межрайонцев [4]. Помимо представителей от партийных комитетов, «крайне левые» могли войти в комиссию как выборные от других организаций [5]. Во многих случаях такой выбор был вполне ожидаемым. /83/

      1. Районные Советы в июле 1917 г. существовали, по крайней мере, в 14 районах Петрограда (см.: Районные Советы Петрограда в 1917 году: Протоколы, резолюции, постановления общих собраний и заседаний исполнительных комитетов. М.; Л., 1964–1966. Т. 1–3). Вместе с семью Советами пригородных пунктов они имели право делегировать в ЧСК 42 представителей. Сохранились удостоверения представителей 2-го Городского и Петергофского районов и одного из представителей Рождественского района (ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 5. ЛЛ. 54 – 56, 60 – 61). Сведения об избрании представителей в ЧСК есть также среди материалов Совета 1-го Городского района (Районные Советы Петрограда в 1917 г. М.; Л., 1964. Т. 1. С. 218).
      2. Следственная комиссия о событиях 3 и 4 июля // Дело народа. 1917. 6 июля. Определить количество полковых и батальонных комитетов, имевших право делегировать своих представителей в ЧСК, можно только приблизительно. Исходя из сведений о воинских частях, располагавшихся в Петрограде и пригородах, можно предположить, что таких комитетов было около 40 (см.: Соболев Г.Л. Петроградский гарнизон в борьбе за победу Октября. Л., 1985. С. 9 – 13). Среди материалов ЧСК сохранились удостоверения 20 представителей полковых, батальонных, дивизионных и дружинных комитетов, избранных в комиссию; вероятный делегат запасного батальона Петроградского полка представил только удостоверение личности (ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 5. ЛЛ. 34 – 49, 57 – 59, 62 – 63).
      3. ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 5. Л. 2. Это предложение озвучил П.В. Сидоренко, представитель Городской думы, входивший во фракцию кадетов.
      4. Такой подход к формированию комиссии, естественно, вызывал негативную реакцию «справа». Так, В.Н Львов, вспоминая позднее о «попустительстве» Совета сторонникам Ленина, писал: «…и в довершение всего в следственную комиссию, учрежденную при совете по делу восстания, были включены большевики. Куда же было идти далее по линии единого демократического фронта?» (Львов В.Н. «Революционная демократия» и ее вожди в роли руководителей Временного правительства. Омск, 1919. С. 8).
      5. Одним из них стал Г.И. Бокий, однако определить, какой организацией он был делегирован, не удалось (ГА РФ. Ф. Р-6978. Оп. 1. Д. 250. Л. 6).

      Так, оба делегата от Центрального бюро профсоюзов были большевиками [1], а представителем полкового комитета 1-го пулеметного полка стал член ВО ЦК большевистской партии И.Н. Ильинский [2]. Показательно и то, что среди членов ЧСК, делегированных ВЦИК, был А.В. Луначарский. Таким образом, руководители ВЦИК рассчитывали на сотрудничество всех революционных партий и, очевидно, были намерены провести объективное расследование июльского выступления, а не «показательный процесс» над большевиками. Однако представители «крайне левых», вошедшие в комиссию, могли чувствовать себя не слишком уверенно. Так, Луначарский 12 июля обратился к членам ЧСК с письмом, предлагая решить, находят ли они его участие в работах комиссии желательным. Причиной своих сомнений он называл газетную клевету вокруг своего имени, способную вызвать недоверие к нему, особенно в глазах представителей воинских частей, входящих в ЧСК [3]. Деятельность комиссии, по замыслу лидеров ВЦИК, должна была носить открытый характер. Было объявлено, что сведения о ее работе, так же, как и о работе комиссии по делу большевиков, будут дважды в день публиковаться в специальных бюллетенях [4]. Однако реализовать это намерение не удалось.

      Хотя изначально Бюро ВЦИК называло целью комиссии расследование событий 3 – 4 июля, в сохранившихся удостоверениях членов ЧСК, подписанных Н.С. Чхеидзе, указаны более широкие хронологические рамки расследования: 2 – 6 июля [5]. Это говорит о том, что задачей комиссии должно было стать расследование не только самого выступления и предшествовавших ему событий, но и эксцессов «справа», происходивших уже после прекращения демонстраций [6]. Некоторые социалисты, видимо, предполагали, что ЧСК не ограничится только исследованием произошедших событий, но сможет также решать судьбу участников выступления. Так, меньшевистская «Рабочая газета», сообщая 7 июля о переговорах Б.О. Богданова с делегацией кронштадтцев, указывала, что вопрос о возвращении им конфискованного оружия, а также об арестах и судебном преследовании «будет решен впоследствии согласно решению Чрезв[ычайной] следствен[ной] комиссии Центр[ального] Исп[олнительного] ком[итета]» [7].

      Первое заседание Чрезвычайной следственной комиссии состоялось уже 5 июля в 8 часов вечера, следующее было назначено на 6 июля, а третье /84/

      1. ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 5. Л. 50.
      2. Там же. Л. 47.
      3. Там же. Л. 67.
      4. Ко всем гражданам // Рабочая газета. 1917. 7 июля; Воззвание // Известия Всероссийского Совета крестьянских депутатов. 1917. 8 июля.
      5. ГА РФ. Ф. Р-6978. Оп. 1. Д. 250. Л. 5.
      6. ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 5. ЛЛ. 11 – 11 об., 13 – 14, 28 – 29; Революционное движение в России в июле 1917 г. Июльский кризис. М., 1959. С. 70.
      7. Сдача Петропавлов[ловской] крепости // Рабочая газета. 1917. 7 июля.

      – на 8 июля [1]. Согласно протоколу заседания 8 июля [2], участие в нем приняли 26 человек. Председателем собрания, который, возможно, и занимал должность главы ЧСК, был трудовик А.А. Булат. Предметом обсуждения были задачи и полномочия комиссии. Позицию ВЦИК по этому вопросу обозначил Булат: «По духу Исп[олнительного] ком[итета] мы являемся следств[енной] комиссией для освещения происшедших событий и освещение должно носить общественный характер и в наши задачи не входит изобличение отдельных лиц» [3]. Один из участников заседания, некий Глазберг, ссылаясь на то, что «в газетах появились заявления о роли большевиков в этом движении», заявил, что цель комиссии – исследовать не только «события вообще», но и роль в них большевистских организаций [4]. Реакция других членов комиссии на это предложение весьма показательна. А.И. Лосев, представитель полкового комитета 4-го Донского казачьего полка, заявил, что комиссия «должна быть беспартийной» [5]. Против «следствия над большевиками», т.е. против придания работам ЧСК выраженной политической окраски, выступил и П.А. Сорокин, полагавший, что комиссия должна лишь выяснить роль «отдельных лиц» [6]. Резолюция, принятая по предложению Сорокина, объявляла задачей ЧСК «объективное обследование событий в широком их масштабе и всестороннее выяснение причин возникновения этих событий и обстановки их дальнейшего развития, в частности выяснение роли воинских частей, рабочих, политич[еских] и обществ[енных] организаций и отдельных лиц, принимавших участие в событиях 2 июля и последующих дней» [7].

      Как видно, уже 8 июля членов ЧСК беспокоило возможное соперничество с официальным следствием – и они были готовы к ограничению собственных полномочий. Интересно, что в начале заседания П.А. Сорокин высказался за то, чтобы комиссия получила большие полномочия, и, между прочим, была наделена правом проводить аресты и обыски, однако поддержки других участников заседания последнее предложение не получило [8]. В резолюции, которую затем предложил Сорокин, напротив, говорилось, что существование двух следственных органов, наделенных одинаковыми полномочиями и ставящих перед собой одинаковые задачи, может привести к «нежелательным конфликтам». Резолюция подчеркивала «чисто общественный» характер работы советской комиссии, объявляя, что она «не вмешивается в действия правит[ительственной] следств[енной] власти, не претендует на права последней, а берет на себя лишь всестороннее исследование собы-/85/

      1. ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 5. ЛЛ. 57 об. – 57; Следственная комиссия о событиях 3 и 4 июля // Дело народа. 1917. 6 июля; Заседание чрезвычайной следственной комиссии // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 8 июля.
      2. ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 5. ЛЛ. 2 – 2 об., 5.
      3. Там же. Л. 2.
      4. Там же. Л. 2 об.
      5. Там же.
      6. Там же.
      7. Там же. Л. 4 об.
      8. Там же. ЛЛ. 2 – 2 об.

      тий, путем осмотра, опроса и всеми доступными ей законными способами с целью наиболее полного освещения происшедших событий» [1].

      Предметом отдельной дискуссии стал вопрос о предоставлении материалов, собранных ЧСК, официальному следствию. За предоставление правительственной комиссии всех материалов высказался М.С. Урицкий, единственный представитель «крайне левых», выступление которого зафиксировано в протоколе [2]. В то же время А.А. Булат заявил, что сотрудничество с властями может вызвать недоверие к советской комиссии. Свое личное отношение к такому сотрудничеству Булат выразил так: «Не желаю быть в роли сыщика, раз для полноты освещения нужно сообщать правительственной Комиссии наш материал» [3]. Эти слова показывают, что даже после июльских событий умеренные социалисты считали предосудительным содействовать репрессиям против «товарищей по революции».

      Основным направлением деятельности ЧСК должен был стать сбор информации о событиях 2 – 6 июля. В некоторых районах отдельные следственные комиссии создавались районными Советами. В частности, такие комиссии были созданы в Адмиралтейском и Нарвском районах [4]. Однако приступить к активной работе ЧСК, по-видимому, не успела. Анализ собранных ею материалов показывает, что инициатива обращения к комиссии практически во всех случаях принадлежала самим свидетелям. Некоторые из свидетелей стремились дать показания против большевиков, другие же, как солдат-большевик С.М. Контюряев, напротив, могли сообщать ЧСК о контрреволюционных попытках «справа» [5]. Показания в некоторых случаях принимали сотрудники Военного отдела ВЦИК [6]. Возможно, это объясняется тем, что сформировать собственный аппарат ЧСК не успела.

      7 июля Временное правительство постановило сосредоточить «все дело расследования организации вооруженного выступления в Петрограде» в руках прокурора Петроградской судебной палаты и обязать «все правительственные и общественные учреждения, равно как должностных и частных лиц, в распоряжении которых окажутся имеющиеся по этому делу сведения и материалы, немедленно доставить их прокурору Петроградской судебной палаты». В заседании 7 июля участвовали Г.Е. Львов, А.Ф. Керенский, М.И. Терещенко, В.М. Чернов, И.Г. Церетели, М.И. Скобелев, А.В. Пешехонов, Д.И. Шаховской, В.Н. Львов; присутствовал также И.В. Годнев. Подробности дискуссии по этому вопросу неизвестны, однако можно заметить, что члены кабинета, непосредственно связанные с ВЦИК – И.Г. Церетели, М.И. Скобелев и В.М. Чернов – заведомо находились в /86/

      1. Там же. Л. 4 об.
      2. Там же. Л. 2.
      3. Там же. Л. 2 об.
      4. Районные Советы Петрограда в 1917 г. Т. 1. С. 27; ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 5. ЛЛ. 69 – 73.
      5. ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 5. ЛЛ. 8 – 10 об., 19 – 21 об.
      6. Там же. Л. 8.

      меньшинстве. 9 июля это постановление было опубликовано [1]. Это решение фактически означало упразднение и Чрезвычайной следственной комиссии, и советской комиссии по делу большевиков. Здесь следует учитывать, что 9 июля объединенное заседание ВЦИК и ИК СКД предоставило Временному правительству неограниченные полномочия для спасения революции [2].

      Открытый конфликт с правительством из-за расследования событий 3–5 июля, очевидно, не мог не подрывать созданную конструкцию власти. Однако если о ликвидации советской комиссия по делу большевиков было объявлено уже 9 июля, то вопрос о судьбе ЧСК был решен не сразу. Возможно, лидеры ВЦИК пытались найти компромисс, позволяющий не подрывать авторитет правительства и в то же время обеспечить влияние «демократии» на ход расследования. 11 июля на заседании Бюро ВЦИК было решено «предложить Вр[еменному] правительству образовать при себе Штаб для расследования событий 2 – 4 июля, куда должны стекаться все полученные сведения и куда должны быть направлены все относящиеся к этим событиям материалы, поступившие в Ц.К.». Прозвучало также предложение привлекать исполнителей в этот Штаб по рекомендации ВЦИК, но этот вопрос был «временно снят» [3]. Однако успеха обращение к правительству по этому вопросу, очевидно, не имело.

      Тем временем, работа ЧСК продолжалась еще несколько дней: на 9 июля было назначено заседание Бюро комиссии [4], на 12-е – заседание Бюро, а затем комиссии в целом [5]. 14 июля вопрос о ЧСК был вновь поднят на заседании Бюро ВЦИК. Были озвучены две точки зрения членов комиссии. Одни, «исходя из наличности правительственной комиссии», считали деятельность советской комиссии законченной, другие же настаивали на продолжении ее работы, «в виду значения ее, как органа общественно-политического, имеющего возможность, в отличие от чисто Следственной комиссии, заняться еще и общим анализом условий выступления». Однако в итоге Бюро постановило считать деятельность комиссии ликвидированной [6].

      В «Известиях» после ликвидации ЧСК было опубликовано сообщение, что ее документация передана юридическому отделу ВЦИК. Членам комиссии, занимавшимся «обследованием воинских частей, фабрик и заводов», /87/

      1. Журналы заседаний Временного правительства: Март – октябрь 1917 года. М., 2004.
      Т. 3. С. 61 – 63; Постановления Временного правительства // Вестник Временного правительства. 1917. 9 июля.
      2. Учреждение революционной диктатуры // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 11 июля.
      3. ГА РФ. Ф. Р-6978. Оп. 1. Д. 156. Л. 1б.
      4. Заседание Бюро Чрезвычайной следственной комиссии // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 9 июля.
      5. Общее собрание Чрезвычайной следственной комиссии // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 12 июля.
      6. ГА РФ. Ф. Р-6978. Оп. 1. Д. 159. Л. 2; В Бюро Центр[ального] Исп[олнительного] комитета. Заседание 14 июля // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 15 июля.

      предлагалось передать все материалы секретарю отдела [1]. При этом еще 13 июля Следственная комиссия Военного отдела ВЦИК направила прокурору Петроградской судебной палаты «шесть дел о событиях 2–6 июля <…>, направленные ранее в Особую Следственную Комиссию Центрального Исполнительного Комитета Совета Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов». По-видимому, речь здесь шла о материалах ЧСК [2]. Позднее прокурору Петроградской судебной палаты были переданы и другие материалы. Согласно сохранившейся в ЦГИА справке, три документа были затем направлены следователю П.А. Александрову, а ряд других – прокурору окружного суда, а также главнокомандующему Петроградским военным округом [3].

      Еще более короткой оказалась деятельность советской «следственной комиссии для расследования дела по обвинению некоторых членов фракции большевиков в сношениях с Германией». Решение о ее создании было принято на заседании Бюро ВЦИК 5 июля после просьбы Г.Е. Зиновьева. Причины обращения большевиков к заступничеству ВЦИК в критический для партии момент понятны. Советская следственная комиссия должна была, с точки зрения большевиков, выполнить вполне определенную задачу. «Мы были убеждены, что следственная комиссия Ц[ентрального] Исп[олнительного] ком[итета] разберется в этом гнусном обвинении и выступит с авторитетным опровержением и вместе с тем привлечет к позорному столбу авторов инсинуации», – писал в августе 1917 г. один из большевистских публицистов [4]. Очевидно, большевики не ошибались, предполагая, что лидеры ВЦИК расценят обвинение против их партии как «новое дело Дрейфуса»: об этом говорят еще попытки Н.С. Чхеидзе и И.Г. Церетели воспрепятствовать публикации «разоблачительных» документов в ночь на 5 июля [5]. От имени Бюро ВЦИК и ИК СКД было объявлено, что «ими приняты меры к полному и строгому расследованию всего дела как судебными органами, так и особой комиссией, выделенной из состава Ц.И.К», и результатом расследования станет «либо привлечение виновных к ответственности, либо преследование распространителей этих слухов за клевету» [6]. До окончания работ комиссии ВЦИК призывал «воздержаться от распространения позорящих обвинений и от выражения своего отношения к ним», объявив недопустимыми «всякого /88/

      1. Извещения // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 19 июля; То же. 20 июля.
      2. ЦГИА СПб. Ф. 1695. Оп. 4. Д. 2. Л. 36.
      3. Следственное дело большевиков. Кн. 2. Ч. 1. С. 202 – 204; ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 4. Л. 1.
      4. Данишевский Н. О клевете и насилии // Пролетарское дело. 1917. 11 августа.
      5. [Ленин Н.] Где власть и где контрреволюция? // Листок «Правды». 1917. 6 июля; Шестой съезд РСДРП (большевиков). Протоколы. М., 1958. С. 19; Церетели И.Г. Кризис власти. Воспоминания лидера меньшевиков, депутата II Государственной думы. 1917 – 1918. М., 2007. С. 219 – 220.
      6. Заседание Бюро Центр[ального] Исп[олнительного] комитета 4 июля // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 6 июля.

      рода выступления по этому поводу» [1]. Таким образом, лидеры ВЦИК – в крайне сложной для Советов обстановке – взяли на себя защиту своих политических противников. Следует подчеркнуть, что 5 июля речь шла еще не об официальном обвинении большевиков в государственной измене, а лишь о слухах, появившихся «в отдельных органах прессы и в уличных листках» [2]. Руководителям Советов и до июля 1917 г. приходилось сталкиваться с «позорящими обвинениями» против известных революционеров и проводить их негласную проверку [3]. Однако теперь работа комиссии должна была носить публичный характер, что делало ее особенно ответственной. Возможно, именно поэтому в комиссию, помимо Ф.И. Дана, А.Р. Гоца и М.И. Либера, членов руководящей группы ВЦИК, которые обычно брали на себя подобные расследования, вошли также двое членов ВЦИК с юридическим образованием – В.Н. Крохмаль и М.Я. Гендельман [4].

      Очевидным условием работы советской комиссии должно было стать согласие большевиков безоговорочно сотрудничать со следствием. Характерно, что большевики, имена которых фигурировали в материале «Живого слова», публично подчеркивали свою готовность предоставить ВЦИК «соответствующие и исчерпывающие объяснения». С таким заявлением 5 июля выступил М.Ю. Козловский [5]. Я.С. Ганецкий, В.В. Воровский и К.Б. Радек, члены Заграничного бюро ЦК большевиков в Стокгольме, узнав об образовании Советом следственной комиссии, 9 июля направили в Петроград телеграмму, требуя, чтобы представители Совета допросили их по делу Ленина [6].

      Сообщая об образовании комиссии по делу большевиков, «Известия» ссылались на решение Бюро ВЦИК и ИК СКД [7]. Ссылка на оба советских центра, очевидно, должна была придать заявлению больший политический вес. Однако выборы в комиссию были проведены в отсутствие членов ИК СКД [8]. 7 июля члены ИК СКД выразили желание избрать в комиссию своих /89/

      1. От Центр[ального] Исп[олнительного] комитета // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 6 июля.
      2. Заседание Бюро Центр[ального] Исп[олнительного] комитета 4 июля // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 6 июля.
      3. См. подробн.: Лаврова Е.М. Обвинения в связях с Германией как внутренняя проблема революционного сообщества в 1917 г. // Герценовские чтения 2015. Актуальные проблемы русской истории. СПб., 2016. С. 210 – 229; Лаврова Е.М. Петроградские социалисты и проблема расследования обвинений в «провокации» в 1917 г. // Клио. Журнал для ученых. 2014. № 8 (92). С. 85 – 93.
      4. Чрезвычайная следственная комиссия // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 7 июля.
      5. Письмо т. Козловского // Листок «Правды». 1917. 6 июля.
      6. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 2338. Л. 18. 15 (28) июля члены ЗБ ЦК опубликовали текст этой телеграммы, отметив, что не получили на нее ответа (Воробцова Ю.И. Деятельность представительства ЦК РСДРП (б) в Стокгольме. (Апрель – ноябрь 1917 г.). М., 1968. С. 64).
      7. Заседание Бюро Центр[ального] Исп[олнительного] комитета 4 июля // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 6 июля.
      8. Исполнительный комитет // Известия Всероссийского Совета крестьянских депутатов. 1917. 9 июля.

      представителей и поручили Бюро комитета выяснить «количество членов, которое должно быть избрано» [1]. Однако на следующий день Н.В. Чайковский сообщил, что это намерение вызвало резкий протест членов комиссии: они «обещали в таком случае уйти» – и Н.Д. Авксентьев от имени ИК СКД обязался «ничего не предпринимать» [2]. Информация о категорическом нежелании членов комиссии допустить в нее представителей ИК СКД представляется довольно любопытной. Можно предположить, что последние в той или иной степени расходились с руководителями ВЦИК в оценке обвинения большевиков в связях с Германией. Г.Е. Зиновьев позднее утверждал, что Н.В. Чайковский на заседании Бюро 5 июля открыто выразил сочувствие обвинению, заявив, «что дыма без огня не бывает» [3]. Зиновьева сложно считать беспристрастным свидетелем, а выступления «правых» народников в печати по поводу обвинения Ленина были довольно сдержанными. В то же время, с учетом «германофобии» в правоэсеровских кругах, вполне вероятным кажется, что лидеры ИК СКД считали обвинение против большевиков куда более серьезным, чем руководители ВЦИК [4]. Последние, по словам Суханова, полагали, что расследовать надо «не вопрос о продаже России Лениным, а разве только источники клеветы» [5]. Однако для публичной реабилитации большевиков комиссия должна была противопоставить обвинениям, озвученным в «Живом слове», конкретные аргументы.

      Первое и, по-видимому, единственное заседание комиссии состоялось 6 июля. Присутствовали все члены комиссии кроме А.Р. Гоца. На заседание был приглашен Б.А. Веселовский, сотрудник секретариата ЦК большевиков, отвечавший за телеграфную переписку с Заграничным Бюро ЦК в Стокгольме [6]. Материалы его допроса позволяют заключить, что советская комиссия стремилась, прежде всего, проверить сообщение, что «немецкие деньги» поступают к большевикам через посредничество Я.С. Ганецкого [7]. В своих показаниях Веселовский описал порядок пересылки корреспонденции в Стокгольм, а также передал комиссии тетрадь со счетами по отправке телеграмм в Стокгольм и копии некоторых из них. Комиссия задавала также вопросы о коммерческой деятельности Ганецкого и его отношениях с /90/

      1. Исполнительный комитет // Известия Всероссийского Совета крестьянских депутатов. 1917. 8 июля.
      2. Исполнительный комитет // Известия Всероссийского Совета крестьянских депутатов. 1917. 9 июля.
      3. Годовщина 3 – 5 июля. Речь Г. Зиновьева на заседании Петроградского Совета р[абочих] и кр[асно]армейских депутатов // Бухарин Н.[И.], Зиновьев Г.[Е.] Июльские дни 1917 г. М., 1918. С. 11; Зиновьев Г.[Е.] Ленин и июльские дни // Пролетарская революция. 1927. № 8 – 9. С. 64.
      4. См. подробн.: Лаврова Е.М. Обвинения в связях с Германией как внутренняя проблема революционного сообщества в 1917 г. С. 210 – 229.
      5. Суханов Н.Н. Указ. соч. Т. 2. С. 346.
      6. Следственное дело большевиков. Кн. 1. С. 509.
      7. Сходной логики придерживался и В.И. Ленин (см. подробн: [Ленин Н.] Где власть и где контрреволюция? // Листок «Правды». 1917. 6 июля).

      А.Л. Парвусом [1]. Кроме того, 6 июля члены советской следственной комиссии присутствовали на допросе бывших руководителей Департамента полиции и Охранного отделения в Петропавловской крепости [2]. Основной целью допроса была проверка сведений о принадлежности Л.Б. Каменева к секретной агентуре Киевского охранного отделения [3]. Одновременно проверялось предположение о причастности к «провокации» других большевистских лидеров [4]. Такое объяснение действий большевиков, по-видимому, было довольно распространенным. Допрос проводили члены Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, но присутствие членов советской комиссии на этом допросе, говорит, что в тот момент их полномочия сомнений не вызывали [5].

      7 июля советская комиссия должна была провести допрос Ленина, Зиновьева и Каменева. С просьбой назначить час для допроса руководители большевиков сами обратились в письме к А.Р. Гоцу6. Утром 7 июля они получили ответ, что комиссия приедет на условленную квартиру (вероятно, квартира С.Я. Аллилуева (10-я Рождественская ул., д. 17, кв. 20), где Ленин находился с утра 7 июля до вечера 9 июля) в 12 часов дня. Вечером 7 июля В.И. Ленин и Г.Е. Зиновьев составили письмо, в котором констатировали, что «до сих пор комиссия не явилась и ничего не дала о себе знать» и снимали с себя ответственность за замедление расследования [7]. Лидеры ВЦИК ни в 1917 г., ни позднее не объясняли, почему допрос Ленина не состоялся. Однако с учетом обстановки в Петрограде, это представляется вполне объяснимым. В ночь на 7 июля Временное правительство отдало приказ об аресте организаторов и руководителей вооруженного выступления. С этим – после сопротивления – вынуждены были согласиться и лидеры умеренных социалистов [8]. В таких условиях проведение конспиративных встреч с лидером большевиков неизбежно поставило бы руководство ВЦИК в двусмысленное и даже опасное положение, полученные таким путем сведения не-/91/

      1. Следственное дело большевиков. Кн. 1. С. 509–510.
      2. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 1а. Д. 377. Л. 12.
      3. См. подробн.: Лаврова Е.М. Обвинение Л.Б. Каменева в «провокации» в 1917 году: два расследования // Герценовские чтения 2012. Актуальные проблемы социальных наук. СПб., 2013. С. 153 – 163.
      4. Блок А.А. Дневник. М., 1989. С. 226.
      5. Членом этой комиссии был и В.Н. Крохмаль, одновременно входивший в советскую комиссию по делу большевиков.
      6. В.И. Ленин. Неизвестные документы, 1891 – 1922. М., 1999. С. 212. Роль посредника, возможно, сыграл эсер В.Н. Каплан, который, по просьбе большевиков, вместе с И.С. Ашкенази сопровождал Ленина при переезде с квартиры М.В. Фофановой на квартиру Н.Г. Полетаева в ночь на 7 июля (ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 5. Д. 3443. Л. 2).
      7. В.И. Ленин. Неизвестные документы. С. 212.
      8. См. подробн.: The Catastrophe: Kerensky's own story of the Russian Revolution [Электронный ресурс] – Электронные текстовые данные. – Режим доступа: https://www.marxists.org/reference/archive/kerensky/1927/catastrophe/ch10.htm; Львов В.Н. «Революционная демократия» и ее вожди в роли руководителей Временного правительства. С. 8.

      возможно было использовать для публичной реабилитации большевиков. Необходимым условием работы советской комиссии становилось подчинение В.И. Ленина приказу об аресте. Как известно, именно 7 июля лидеры большевиков обсуждали этот вопрос, а В.П. Ногин и Г.К. Орджоникидзе вели переговоры об условиях содержания Ленина в тюрьме с руководителями ВЦИК [1]. Однако в результате большевики приняли решение, что Ленину следует уклониться от ареста [2]. А. Рабинович полагает, что на решение Ленина повлияла информация об отказе ВЦИК от собственного расследования обвинений [3]. В письме в редакцию «Пролетарского дела» Ленин действительно объяснял свой отказ подчиниться приказу об аресте в том числе и тем, что ВЦИК «под давлением сил контрреволюции» распустил созданную ранее комиссию [4]. Однако это письмо было написано не раньше 9 июля [5], то есть уже после того, как о ликвидации советской комиссии было объявлено в печати [6]. Само решение о роспуске комиссии, вероятно, было принято 8 июля, поскольку еще в этот день ее работа обсуждалась на заседании ИК СКД [7]. Нельзя, конечно, исключать, что еще 7 июля Ленин мог, оценив политическую обстановку, сделать вывод о предстоящем решении ВЦИК [8]. Однако в его заметках «К вопросу о явке на суд большевистских лидеров», которые датируются 8 июля, этот аргумент упомянут не был [9]. Более вероятным поэтому кажется, что большевистский лидер постфактум сослался на ликвидацию комиссии для оправдания своего решения.

      В свою очередь, руководители ВЦИК имели основания считать, что, уклонившись от ареста, В.И. Ленин и Г.Е. Зиновьев нарушили обязательства, вытекавшие из согласия ВЦИК образовать комиссию по их делу, и это могло ускорить решение о ликвидации комиссии [10]. С другой стороны, после начала официального расследования дела Ленина советская комиссия едва ли могла играть самостоятельную роль. Ее возможности, в сравнении с возможностями официальных следственных органов, были весьма ограниченными. В сущности, советская комиссия могла только опрашивать самих большевиков и изучать те документы, которые они были готовы добровольно передать комиссии. Доказать отсутствие связи между большевиками и /92/

      1. Орджоникидзе Г.К. Ильич в июльские дни // Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине. М., 1990. Т. 4. С. 240 – 241.
      2. Там же. С. 241.
      3. Рабинович А. Указ. соч. С. 60.
      4. Ленин Н., Зиновьев Г. Письмо тт. Ленина и Зиновьева // Пролетарское дело. 1917. 15 июля.
      5. Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 4. С. 287.
      6. От следственной комиссии Вс[ероссийского] Исп[олнительного] комитета // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 9 июля.
      7. Исполнительный комитет // Известия Всероссийского Совета крестьянских депутатов. 1917. 9 июля.
      8. Именно так впоследствии интерпретировал события Л.Д. Троцкий (см.: Троцкий Л.Д. История русской революции. М., 1997. Т. 2. Ч. 1. С. 93).
      9. Ленин В.И. К вопросу о явке на суд большевистских лидеров // Ленин В.И. ПСС. М., 1969. Т. 32. С. 433 – 434.
      10. Церетели И.Г. Кризис власти. С. 234.

      Германией таким способом было бы крайне непросто. К тому же, события 3–5 июля резко усилили позиции противников Советов, и их отношение к расследованию изначально было негативным. По свидетельству Н.Н. Суханова, через два дня после образования комиссии был поставлен вопрос о ее переизбрании, «поскольку в ее члены первоначально попали одни только евреи» и реабилитация В.И. Ленина таким составом комиссии «могла послужить только источником новой черносотенной кампании против Совета» [1]. О том, что участие в комиссии «лиц с иностранными фамилиями» вызывает недовольство, упоминал и Н.В. Чайковский на заседании ИК СКД 8 июля [2]. Однако, проблемой, вероятно, был не только и не столько национальный состав комиссии. Правосудие революционеров, авторитетное для представителей «левого» лагеря, после июльских событий не могло удовлетворить общественное мнение. «Справа» открыто раздавались обвинения, что единственная цель советской следственной комиссии – выгородить и спасти большевиков [3]. ЦК кадетской партии публично требовал от Временного правительства обеспечить «правильную деятельность государственного суда», подчеркивая, что она «не может быть ни заменяема, ни останавливаема какими бы то ни было расследованиями партийных или иных организаций» [4]. Еще более откровенными были высказывания «правой» печати. «Партийные суды? Негласные разбирательства? Мы их знаем и мы должны заранее заявить: им не верим. Сколько времени суды покрывали Евно Азефа! Не партийный ли суд оправдал Малиновского? Пусть подобного рода суд оправдает Ленина хотя бы единогласно. Его приговору цена будет грош!», – писала «Русская воля» [5]. В таких условиях противодействовать распоряжению Временного правительства от 7 июля было практически невозможно. Уже 10 июля В.Н. Крохмаль передал все материалы, собранные советской комиссией, прокурору Петроградской судебной палаты [6].

      Итак, расследование событий 3 – 5 июля, а также обвинений большевиков в государственной измене перешло в руки официальных властей. В соответствии с требованием Бюро ВЦИК, выдвинутым 8 июля [7], представители Советов были включены в состав «Особой следственной комиссии для расследования степени участия воинских частей в восстании 3 – 5 июля 1917 г.» [8], однако ролью, отведенной этой комиссии, даже умеренные социалисты /93/

      1. Суханов Н.Н. Указ. соч. Т. 2. С. 345 – 346.
      2. Исполнительный комитет // Известия Всероссийского Совета крестьянских депутатов. 1917. 9 июля.
      3. Сокольников В. Позор // Живое слово. 1917. 7 июля.
      4. Воззвание ЦК. 7 июля 1917 г. // Протоколы Центрального комитета и заграничных групп конституционно-демократической партии. М., 1998. Т. 3. С. 382.
      5. Гримм Э. Суд идет // Русская воля. 1917. 7 июля (утр.вып.).
      6. Следственное дело большевиков. Кн. 2. Ч. 1. С. 12.
      7. Революционное движение в России в июле 1917 г. Июльский кризис. С. 61.
      8. От ВЦИК: А.А. Булат (трудовик) и М.С. Бинасик (меньшевик), от Петроградского Совета: Г.Б. Скалов (меньшевик) и А.В. Сомов (трудовик), а в качестве их заместителей – эсеры В.Г. Заварин и Е.И. Огурцовский, от ИК СКД: И.П. Пасечный и М.Л. Турабин (Июльские дни // Красный архив. 1927. Т. 4 (23). С. 4).

      были откровенно недовольны. На заседании солдатской секции Петроградского Совета 21 июля Е.И. Огурцовский сообщил, что комиссия крайне стеснена в своих действиях: не она «указывает по выяснению всех обстоятельств, какой полк подлежит расформированию, а Штаб [Петроградского военного округа – Е.Л.] указывает комиссии и предлагает поставить свой штамп под распоряжением Штаба» [1]. Как видно, члены руководства ВЦИК понимали отрицательные последствия ликвидации советских комиссий. Так, на заседании Бюро ВЦИК 4 августа Б.О. Богданов с сожалением отметил, что в следственную комиссию не были привлечены «общественные элементы», а прокурорская власть, проводящая расследование, сосредоточилась не на обвинении большевиков в вооруженном восстании, а на обвинении их в шпионаже [2]. У рядовых представителей «демократии» официальное следствие изначально вызывало куда меньше доверия, чем советская комиссия. Уже 22 июля члены районного Совета 1-го Городского района обратились во ВЦИК с предложением возобновить работу ЧСК [3]. 7 августа рабочая секция Петроградского Совета приняла резолюцию, требующую создания «гласной Следственной комиссии с участием представителей Совета», а 18 августа это требование поддержало общее собрание Совета [4]. Большевики также требовали от ВЦИК создать «комиссию из представителей всех революционных партий» по делу Ленина [5]. По-видимому, большевики отчетливо понимали, что имеют куда больше возможностей оправдать себя перед такой комиссией, чем перед государственным судом. Выступая 27 июля на партийном съезде по вопросу о явке В.И. Ленина на суд, Н.И. Бухарин заявил: «На этом [государственном] суде будет ряд документов, устанавливающих связь с Ганецким, а Ганецкого с Парвусом, а Парвус писал о Ленине. Докажите, что Парвус – не шпион! Чтобы распутать все, нужны совершенно иные условия <…> Мы должны <…> категорически требовать не суда присяжных, а суда и следствия из представителей революционных партий» [6]. В то же время ликвидация советских следственных комиссий позволяла большевикам дискредитировать лидеров ВЦИК, обвиняя их в нарушении собственных обещаний [7]. Передачу материалов, собранных ЧСК, официальным властям они и вовсе трактовали как предательский шаг [8].

      1. Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. М., 2003. Т. 4. С. 67.
      2. Меньшевики в 1917 году. М., 1995. Т. 2. С. 225, 227.
      3. ГА РФ. Ф. Р-6978. Оп. 1. Д. 250. Л. 24. См. также: Районные Советы Петрограда в 1917 г. Т. 1. С. 221.
      4. Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. Т. 4. С. 116, 136.
      5. Резолюция съезда РСДРП о суде по делу Ленина и др. // Рабочий и солдат. 1917. 28 июля.
      6. Шестой съезд РСДРП (большевиков). С. 34.
      7. См. выступления В.П. Ногина на заседаниях ВЦИК и ИК СКД 9 и 13 июля (Учреждение революционной диктатуры // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 11 июля; Объединенное заседание Цен[ального] Комит[ета] Сов[ета] раб[очих] и с[олдатских] д[пепутатов] и Исп[олнительного] ком[итета] кр[естьянских] деп[епутатов] // Известия Петроградского Совета рабочих и

      А.Г. Шляпников позднее писал: «ЦИК, вернее его соглашательское бюро, обещало произвести расследование всего дело, но так как расследование это им было политически невыгодно, то все их обещания остались невыполненными. Все соглашатели стремились использовать события 3 – 4 июля для ликвидации самого существования нашей партии» [2]. Г.И. Злоказов также связывал ликвидацию советской комиссии по делу большевиков с стремлением лидеров ВЦИК «освободиться от нежелательного критического оппонента» [3]. Однако решения, принятые Бюро ВЦИК 5 июля, а также высказывания умеренных социалистов, входивших в ЧСК, показывают, что руководство ВЦИК стремилось к объективному расследованию событий 3–5 июля, не предрешая вопрос о виновности большевиков в организации выступления. Также лидеры ВЦИК приняли доступные им меры, чтобы опровергнуть обвинения большевиков в государственной измене. Ликвидация советских следственных комиссий едва ли была продиктована желанием руководства ВЦИК осложнить положение большевиков. Решающую роль здесь сыграло требование Временного правительства передать расследование в руки официальных властей, а также откровенное недоверие значительной части общества к расследованию обвинений против большевиков социалистами. /95/

      1. Солдат Б. Они не предатели революции // Рабочий и солдат. 1917. 30 июля.
      2. Шляпников А.Г. Канун семнадцатого года. Семнадцатый год. М., 1994. Т. 3. С. 645.
      3. Злоказов Г.И. Меньшевистско-эсеровский ВЦИК Советов в 1917 г. С. 90.

      Революция 1917 года в России: новые подходы и взгляды. Сб. научн. ст. / Ред. колл.: А.Б. Николаев (отв. ред. и отв. сост.), Д.А. Бажанов, А.А. Иванов. СПб., 2017. С. 79-95.
    • Козлов А.И. Черноморский флот и советско-германские отношения в 1918 году // Вопросы истории. №5. 1984. С. 28-43.
      Автор: Военкомуезд
      ЧЕРНОМОРСКИЙ ФЛОТ И СОВЕТСКО-ГЕРМАНСКИЕ ОТНОШЕНИЯ В 1918 ГОДУ
      А.И. Козлов

      Весной 1918 г. объединенные силы германских империалистов и внутренней контрреволюции — монархистов, кадетов, украинских буржуазных националистов, эсеров, меньшевиков и пр. — сначала с помощью обмана, а затем грубой силы пытались вырвать из рук молодого Советского государства находившийся в Севастополе Черноморский флот. Опираясь на революционных трудящихся и моряков, партия большевиков, Советское правительство и В. И. Ленин сорвали замыслы врагов. Однако навязанная контрреволюцией борьба создала угрозу всей системе строившихся на основе Брестского договора советско-германских отношений, обрела международный характер и превратилась в важную составную часть внутренней и внешней политики РСФСР. Этот аспект проблемы в советской литературе, в том числе в обобщающих изданиях [1], еще не получил необходимой разработки, в затрагивающих его работах [2] главное внимание уделяется событиям, происходившим на самом флоте в обстановке нависшей над ним опасности со стороны германских войск.

      Между тем существующие документальные публикации [3] и мемуарные источники [4] дают возможность более полно раскрыть эту страницу истории защиты Советской Республикой завоевании Октября. Особую ценность представляют запечатлевшие ее значение документы, замечания и высказывания Ленина, решения, постановления, ноты, записки, протесты Советского правительства. Ленинские документы являются не только методологической основой исследования, но и источником фактических знаний. Письмо, направленное Г. К. Орджоникидзе 14 марта 1918 г. [5], «Протест германскому правительству против оккупации Крыма», «Заключительное слово по докладу о текущем моменте 28 июня» на IV конференции профсоюзов и фабзавкомов Москвы (1918 г.) [6] раскрывают миролюбивый курс партии и агрессивность политики кайзе-/28/

      1. История СССР с древнейших времен до наших дней. т. VII. М. 1967; Очерки истории Коммунистической партии Украины. Киев. 1977; Гражданская война в СССР. Т. 1. м. 1980; История внешней политики СССР. 1917—1980. Изд. 4-е, перераб. и доп. Т. I. M. 1980; и др.
      2. Среди работ последних лет см.: Селяничев А. К. В. И. Ленин и становление Советского Военно-Морского Флота. М. 1979; Сирченко И. T. Выполняя приказ В. И. Ленина... М. 1979; Петров В. И. Отражение Страной Советов нашествий германского империализма в 1918 году. М. 1980; и др.
      3. Документы о разгроме германских оккупантов на Украине в 1918 г. М. 1942; Документы внешней политики СССР (ДВП). Т. 1. М. 1957; Моряки в борьбе за власть Советов на Украине (ноябрь 1917 г. — 1920 г.). Сб док. Киев. 1963.
      4. Кукель В. А. Правда о гибели Черноморского флота в 1916 г. — Moрской сборник, 1928, №6; Бонч-Бруевич В. Д. Владимир Ильич Ленин и Военно-Морской Флот. — Военно-исторический журнал, 1964, №4 др.
      5. См. Ленин В. И. ПСС. Т. 50, с. 49—50.
      6. См. там же. Т. 36, с. 320—321, 445—468.

      ровской Германии, несостоятельность ее притязаний на собственность Страны Советов.

      В данной статье на основе документов, хотя преимущественно и опубликованных, но малоиспользованных, освещаются шаги Советского правительства по разрешению вызванного Германией острого конфликта, создавшего угрозу Брестскому договору; раскрывается предательская политика соглашателей и буржуазных националистов, выступивших в роли иностранных марионеток. Рассматриваемые в статье события служат ярким примером того, как первая в мире социалистическая революция в самой неблагоприятной обстановке мужественно и последовательно защищала свои завоевания.

      Попытки германской, военщины захватить Черноморский флот представляли собой не случайный эпизод, а одно из конкретных проявлений пресловутой политики «Drang nach Osten». Скорректированная в начале 1918 г., она, по характеристике начальника оперативного отдела германского адмиралтейства контр-адмирала В. фон Кайзерлинга, преследовала цель создать вокруг Советской России «санитарный кордон» из «лимитрофов с нерусским населением», т. е. буржуазных государственных образований на территории России, и присоединить их к Германии; продвинуть этот «защитный вал» как можно дальше на восток, чтобы, пройдя через территорию России и поставив во главе ее послушное себе правительство, начать осуществление «колонизаторских задач широкого масштаба» [7].

      Подписав Брестский договор, Германия смотрела на него как на своеобразную дымовую завесу и не собиралась его соблюдать. На Украине она нашла марионеток в лице Центральной рады, в Крыму ими стали татарские националисты, на Дону и Северном Кавказе — казачьи верхи и буржуазные националисты, в Закавказье — меньшевики, мусаватисты и дашнаки, кроме того, Германия, как говорил тогда Г. В. Чичерин, рвалась в глубь России, чтобы «занять стратегические пункты на случаи наступления Антанты из Сибири и на Кавказе» [8]. На Юге России она спешила захватить продовольствие для населения и армии, уголь, нефть, молибден и другое сырье для промышленности, чтобы продолжать войну на западе, в конце марта 1918 г., грубо нарушив взятые на себя по Брестскому договору обязательства, Германия и Австро-Венгрия заключили в Бадене соглашение о разделе Юга России на сферы влияния. Юго-западная часть Украины — от Волыни до Подольской, Херсонской и Екатеринославской губерний включительно—передавалась под эгиду Австро-Венгрии. Вся остальная территория Украины (кроме Николаева и Мариуполя, которые, так же как и Ростов-на-Дону, подлежали оккупации смешанных войск), а также Таврическая губ. и Крым, Таганрог и Новороссийск составили зону германского господства [9].

      Черноморский флот (около 400 боевых и вспомогательных судов, в том числе 2 новых, «Свободная Россия» и «Воля», и 5 старых, линкоров, 2 крейсера, 22 эсминца, 4 миноносца, 17 подводных лодок, 14 минных и сетевых Заградителей, 18 охотников за подводными лодками, 21 сторожевой корабль, 64 тральщика, транспортная флотилия, 152 самолета и гидроплана и пр.), находившийся, согласно ст. 5-й Брестского договора, на своей постоянной базе в Севастополе, принадлежавшей по тому же договору Советской России, оказался под угрозой. Германии не удалось сокрушить его входе первой мировой войны. Теперь он, лишившись прикрытия распавшихся к тому времени /29/

      7. См. Норден А. Так делаются войны, M. 1972, с 50, 51.
      8. Чичерин Г. В. Внешняя политика Советской России за два года. M. 1920, с. 5-6.
      9. Документ о разгроме германских оккупантов на Украине в 1918 году, с. 24-25.

      сухопутных войск, которые в обычное время достигали почти 28 тыШ человек, остался без защиты [10].

      У Советской России была единственная возможность сохранит» флот — перевести корабли в какой-либо другой черноморский порт. Наиболее удобным для этой цели был признан Новороссийск. Высший военный совет Республики, рассмотрев предложение членов коллеги Наркомата по морским делам В. М. Альтфатера, И. И. Вахрамеева, Ф. Ф. Раскольникова от 22 марта 1918 г., 25 марта принял решения о немедленном вывозе запасов и грузов из Севастополя в Новороссийск [11]. 26 и 27 марта оно было доведено до сведения командования Черноморского флота. Однако председатель Центрального комитета Черноморского флота (Центрофлота) эсер С. С. Кнорус и командующий флотом адмирал М. П. Саблин отказались выполнять это решение! ссылаясь на неподготовленность новороссийского порта к обслужива нию военного флота [12].

      Узнав об этом, начальник Морского генерального штаба Е. А. Беренс спешно направил из Москвы в Севастополь телеграмму, потребовав «немедленно приступить к вывозу запасов и имущества флота в Новороссийск, перевезя в первую очередь все необходимое для обеспечения базирования» там Черноморского флота; подготовить к переходу по первому требованию все исправные суда; приступить к переводу в Новороссийск ремонтирующихся и неисправных судов и плавучих средств; исправные суда перевести в Новороссийск в случае явной угрозы Севастополю. В телеграмме разъяснялось: продвижение немцев на восток «допускает возможность движения их к Перекопу для захвата Крыма, а значит, и Севастополя, с сухого пути... во всяком случае, слабость наших сил не может обеспечить Крыма от захвата его австро-германскими войсками» [13].

      Эта директива срывала планы флотского руководства, добивавшегося отделения Тавриды, Севастополя, Черноморского флота от Советской России. 23 марта пленум Центрофлота, «по политическим причинам» проходивший при закрытых дверях, провозгласил себя высшим органом флота и решил вывести его из подчинения СНК РСФСР [14]. Предательское решение Центрофлота маскировалось фразами о его стремлении покончить с притязаниями на флот со стороны различных государственных образований, в том числе «Украинской республики» [15], добивавшейся поднятия своего флага над кораблями. Но эти уловки служили лишь прикрытием для соглашателей, которые хотели вырвать Черноморский флот из рук РСФСР. Ради этого они готовы были и дать его кому угодно — империалистической Германии и буржуазно-помещичьей Украине или меньшевистской Грузии. Так они поступил в частности, с румынским крейсером «Король Карл», приданным Черноморскому флоту в годы войны и находившимся в Севастополе в распоряжении Коллегии по русско-румынским делам, в которую в качестве главного комиссара Черноморского флота входил эсер В. Б. Спиро. Он послал крейсер в Батум, где корабль стал добычей вооруженной группы грузинских меньшевиков [16]. /30/

      10. Сирченко И. Т. Ук. сок., С. 19; Хесин С. С. Моряки в борьбе за Советскую власть. М. 1977, с. 11; Гражданская война и военная интервенция в СССР. Энциклопедия. М. 1983, с. 651.
      11. Документы по истории Черноморского флота, в кн.: Архив русской революции, издаваемый Г. В. Гессеном. Т. XIV. Берлин 1924, с. 155.
      12. Моряки в борьбе за власть Советов на Украине, с. 597.
      13. Там же, с. 112-113.
      14. Ленинский сборник XXXVII. M. 1970, с 76.
      15. Левоэсеровская провокация на Черноморском флоте в начале 1918 г. Документы. — Исторический архив, 1961, №6, с. 181—182.

      28 марта коллегия Наркомата по морским делам, узнав, вероятно, о решении Центрофлота, по прямому проводу заявила командованию Черноморского флота, что последний является достоянием Советской Республики и ни один его корабль не может ходить под националистическим украинским флагом [17]. Представитель Москвы потребовал пояснить, как понимать следующие фразы из резолюции Центрофлота от 23 марта: «Центрофлот есть высший демократический орган управления всем Черноморским флотом»; «окончательную судьбу Черноморского флота решит только конгресс республики федерации Советов». «Что это за конгресс? — спрашивала Москва. — Мы знаем лишь Всероссийский федеративный съезд Советов, перед которым и несет ответственность Совет Народных Комиссаров, распоряжающийся судьбами всех флотов». В ответ на это Кнорус, пытаясь скрыть свои истинные намерения, ссылался на отсутствие у него необходимой информации.

      Чтобы исключить всякий повод для провокации, коллегия Наркомата по морским делам еще раз разъяснила командованию Черноморского флота: «Раз мир подписан и мирный договор ратифицирован, то нужно принять и все вытекающие отсюда выводы, в силу прекращения военных действий Черноморский флот, входящий в состав вооруженных сил государства, подписавшего мирный договор, также не должен принимать участия в военных действиях. Неосмотрительные действия в данном случае могли бы повлечь за собой срыв мира и объявление нам новой войны» [18]. Но соглашатели старались любой ценой втянуть Страну Советов в войну, чтобы с помощью империалистических государств задушить социалистическую революцию. Черноморский флот казался им миной, способной взорвать систему Брестского договора и столкнуть Германию с Советской Россией.

      Интриги вокруг флота отражали общий политический авантюризм мелкобуржуазных партий, в Москве это прекрасно понимали. Ее представитель, ведя диалог с командованием Черноморского флота, специально подчеркнул: «Эвакуацию нужно производить исключительно потому, что Тавриде грозит опасность наступления австро-германских войск. Мирным договором это не предусмотрено, но немцы могут сделать поползновение рассматривать Севастополь как город Украины, и, так как у Высшего Военного Совета нет гарантий, что наши войска не допустят овладеть городом, то предусмотрительно приходится уводить флот из Севастополя» [19]. Кнорус заверил, что теперь ему все понятно, но на следующий день, 29 марта, указания Советского правительства вынес на обсуждение пленарного заседания Центрофлота. На нем сообщники Кноруса выступили против перевода флота в Новороссийск, однако вопреки ожиданиям остались в меньшинстве. Угроза германской агрессии была настолько очевидной, что даже те, кто обычно плелся в хвосте соглашателей, отошли от них.

      Центрофлот принял решение «немедленно готовить базу для флота в Новороссийске». Вместе с тем, проявляя непоследовательность, под давлением эсеров он далее заявил: «Флот... привести в боевую готовность так скоро, как это возможно» [20]. Соглашатели провели своих сторонников и в состав специально созданной комиссии по изучению вопроса о возможности перевода кораблей в Новороссийск. Как и следовало ожидать, она сообщила Центрофлоту 1 апреля, что порт нельзя подготовить для принятия флота, правда, пытаясь создать видимость объективности, комиссия признала, что Цемесская бухта может слу-/31/

      17. Архив русской революции, т. XIV, с. 162.
      18. Цит. по: Жуков В. К. Моряки Черноморского флота в революции 1917— 1918 гг. М. 1931, с. 197, 198.
      19. Там же, с. 199.
      20. Моряки в борьбе за власть Советов на Украине, с. 115; Архив русской революции. Т. XIV, с. 164.

      жить «только как временное убежище для наиболее ценной части флота» [21]. Эсеровское руководство Центрофлота, ссылаясь на это заключение, в дальнейшем ничего не предприняло для выполнения указаний Советского правительства.

      Положение усугубилось, когда председатель Совнаркома Таврической республики большевик А. И. Слуцкий, не разобравшись в существе дела и поверив ссылкам на объективные трудности, 29 марта 1918 г. телеграфировал в Наркомат по морским делам: «Эвакуировать флот в Новороссийск невозможно, ибо там нет ни доков, ни угольных складов, ни провианта, ни надлежащего порта» [22]. В Москве, разумеется, об этом знали, но выбрали из двух зол меньшее. Только таким путем можно было сохранить флот как достояние Советской России и поставить на защиту завоеваний Великого Октября его боевое ядро. В той обстановке всякое промедление с переводом кораблей в Новороссийск было выгодно врагам Советской власти.

      Вокруг Черноморского флота нарастали политические страсти. Три силы с нетерпением ждали его гибели. Первая — это кадеты, монархисты, эсеры и меньшевики, левацкие, экстремистские элементы. Вторая — буржуазно-помещичья Центральная рада, и впрямь лелеявшая тогда надежды на свою самостоятельность в будущем, хотя под ее ногами буквально горела земля: против нее боролись трудящиеся Украины. Третья — империалистическая Германия. Первые две силы отчетливо сознавали, что у них ничего не выйдет без поддержки последней.

      Советское правительство стремилось сохранить достигнутый с таким трудом мир. Тогда на первом месте, как указывал позднее на VIII съезде РКП(б) Ленин, стояли «наши отношения к германскому империализму и Брестский мир» [23]. Германию же со всех точек зрения устраивала недоговоренность по вопросу об условиях мира. 4—5 апреля ее войска переправились через Днепр и вскоре подошли к Перекопскому перешейку. В Крыму подняли голову татарские буржуазные националисты, вступившие в Киеве в переговоры с немцами о создании Крымского ханства под эгидой Германии. Центральная рада также вознамерилась захватить Крым. Немецкие подводные лодки прошли вдоль Крымского побережья и появились в районе Севастополя. 11 апреля 1918 г. противник обстрелял и захватил советский коммерческий пароход в районе Тарханкутского полуострова.

      13 апреля Наркоминдел РСФСР в нотах министерствам иностранных дел Германии и Турции опротестовал действия их войск, в смягченной форме, чтобы не обострять отношений, в нотах подчеркивалось: «Черноморский флот после подписания мира соблюдает последний и не только строго придерживается нейтралитета, но и остается в гаванях Указанные случаи Русское Правительство не хотело бы рассматривать, как враждебные в отношении государства, с которым только что подписан мир» [24]. Однако германская сторона лицемерно пыталась переложить вину на Советскую Россию, в радиограмме от 14 апреля МИД Германии, оправдывая захватнические действия своих войск, обвинил РСФСР в затяжке с заключением договора с Центральной радой. Разоблачая эту фальсификацию, Наркоминдел в своем ответе от 16 апреля выразил «удивление по поводу того», что новое напоминание о незаключении мира направлено германским правительством не Киевской Центральной раде, а правительству Российской Советской Республики», — и напомнил о своих радиограммах от 7 и 11 апреля 1918 г., предлагавших Центральной раде переговоры [25]. /32/

      21. Моряки в борьбе за власть Советов на Украине, с. 597.
      22. Там же, с. 113.
      23. Ленин В.И. ПСС. Т. 38, с. 131.
      24. ДВП. Т. 1, с. 242-243.
      25. Там же, с. 245-246.

      МИД Германии 15 апреля выдвинул с целью провокации версию, будто Черноморский флот разбился на отдельные части, не подчиняющиеся Советскому правительству и вопреки Брестскому договору совершающие нападения «на военно-морские силы союзников». Радиограмма требовала от Советского правительства «немедленно принудить суда бывшею Черноморского флота, которые находятся в сфере его власти или на владение которыми оно заявляет притязания, к исполнению статьи 5 заключенного с Россией Мирного договора». Германия рассчитывала, что Советское правительство сконцентрирует все корабли в Севастополе, тогда ей удастся запереть их там как в мешке и захватить одним ударом. Действуя с позиции силы, она угрожала: «Военные суда бывшего русского Черноморского флота, которые после 20 апреля будут нарушать статью 5, будут рассматриваться союзниками как стоящие вне закона и как враждебные суда, и с ними будет сообразно с этим поступлено» [26].

      в Москве разгадали намерения германских дипломатов. 17 апреля НКИД ответил МИД Германии двумя нотами. Одна из них опровергла содержавшиеся в германской ноте утверждения о якобы имевших место нарушениях кораблями Черноморского флота статьи 5 Брестского договора и, исходя из норм международного права, напомнила суть этой статьи. «Основываясь на точном смысле статьи 5 Мирного договора, — говорилось в ноте, — Русское Правительство считает, что русские военные суда имеют право не только оставаться в своих гаванях, но и переходить из одной российской гавани в другую, а равно плавать у своих берегов. Русское Правительство выражает поэтому уверенность, что Германское правительство предпишет германскому командованию на Черном море воздержаться от неприязненных действий по отношению к русским военным судам при плавании их между русскими гаванями или в пределах российских территориальных вод», в другой ноте Советское правительство предлагало Германии «скорейшее образование особой комиссии... в целях урегулирования и детального выяснения всех касающихся флота вопросов, затронутых ст. ст. 5 и 6 Брестского договора».

      МИД Германии, затягивая переговоры, ответил согласием только 23 апреля, но предложил созвать комиссию в Берлине [27], что в затруднительных условиях связи и передвижения того времени практически означало новую затяжку. Считая, что время работает против Советской России, Берлин стремился ничего не решать; неопределенность была на руку германским войскам, продолжавшим упорно продвигаться на восток и к 15 апреля подступившим непосредственно к Перекопскому перешейку. Германские и турецкие военные корабли бесчинствовали на Черном море [28]. Между тем Советское правительство строго соблюдало условия Брестского договора. 18 апреля Коллегия Наркомата по морским делам снова потребовала от Центрофлота «всемерно соблюдать условия мирного договора, избегая всяких столкновений и недоразумений с немцами». «Надо помнить, — подчеркивалось в предписании, — что отдельные выступления и столкновения, безусловно, осложняют и без того трудное и сложное международное положение». Излагая толкование ст. 5-й Брестского договора, данное Советским правительством в ноте МИД Германии, телеграмма предлагала флоту до получения ответа Германии по этому вопросу воздержаться от посылки в море «наших военных судов или вооруженных транспортов» [29]. /33/

      26. Там же, с. 248.
      27. Там же, с. 246-247.
      28. Сирченко И. Т. Ук. соч., . 117, 118.
      29. Там же, с. 119.

      18 апреля немецкая артиллерия подвергла Перекопский перешеек сильному обстрелу. 21 апреля часть оборонявшихся отступила в Севастополь. Стойкое сопротивление агрессору оказал 1-й Черноморский полк под командованием бывшего прапорщика коммуниста И. Ф. Федько, пользовавшегося в войсках большим авторитетом. Он попытался организовать фронт на подступах к Джанкою, но не сумел привести в порядок массу разобщенных людей [30]. в оперативной сводке Московского областного военкомата от 22 апреля 1918 г. сообщалось: «Из перехваченной немецкой радиотелеграммы от 21 апреля видно, что немцы, сломив сопротивление наших войск у Перекопа и Карт-Казака, открыли себе путь на Крымский полуостров» [31].

      Германское правительство, насаждая на оккупированных территориях марионеточные правительства, использовало их для достижение своих целей. 18 апреля оно потребовало от националистического татарского «Правительства Крыма» «во избежание чреватых тяжелыми nev следствиями недоразумений немедленно сообщить Министерству иностранных дел в Берлине описание военного и торгового флага Крыма и обеспечить соблюдение положений о несении флага в зоне своей власти» [32].

      Оценивая этот демарш, НКИД РСФСР в ноте от 21 апреля обратил внимание правительства Германии на то, что «Таврическая республика есть составная часть Российской Федеративной Советской Республики», и выразил уверенность, «что ввиду этого указания Германское Правительство не будет в нарушение Брестского договора оказывать давление на часть Советской Республики в смысле отделения этой части» [33]. 22 апреля Советское правительство в новой ноте, адресованной Германии, заявило: «Продвижение в Крым является существенным нарушением Брестского договора, так как является вторжением в пределы Советской Республики. Вторжение угрожает нашему Черноморскому флоту, что может повести к столкновениям, вызываемым интересами самосохранения флота» [34], с манифестом, разоблачающим агрессивную политику Германии и предательство Центральной рады, выступило также находившееся в Таганроге правительство Советской Украины [35].

      Только 23 апреля, почти неделю спустя, Берлин ответил по радио на вторую советскую ноту от 18 апреля. Вопреки смыслу и содержанию ст. 5-й Брестского договора германское внешнеполитическое ведомство истолковало ее так, как это было выгодно агрессивным кругам Германии. Из послания следовало, будто указанная статья обязывала Советскую Россию все ее «военные суда или перевести в русские гавани и там держать до заключения всеобщего мира, или же немедленно разоружить». Сводя статью к однозначной посылке, Германия заявляла, что «передвижение русских военных судов из одной русской гавани в другую и вдоль русского побережья поэтому не допускается и противоречит мирному договору», и «просила» «Русское правительство озаботиться о том, чтобы русские военные суда Черноморского флота никаких передвижений не предпринимали» [36].

      В тот же день НКИД РСФСР в ответной ноте еще раз разъяснил МИД Германии: согласно буквальному тексту ст. 5-й Брестского договора, «Россия обязалась свои военные суда «либо перевезти в русские порты и оставить там до заключения всеобщего мира, либо немедленно разоружить». Оставление русских военных судов в русских портах /34/

      30. Жуков В. К. Ук. соч., с. 208, 204, 208-210.
      31. Из истории гражданской войны в СССР. Сб. док, Т. I, М. 1960, с. 620.
      32. ДВП. Т. 1, с. 253.
      33. Там же, с. 252—253.
      34. Там же, с. 254.
      35. Там же, с. 250—252.
      36. Там же, с. 259.

      не знаменует собой обязательства оставаться в какой-либо гавани, а требует лишь нахождения в русских портах, то есть запрещает русским военным судам находиться вне русских гаваней, но никоим образом не налагает на Россию обязательства держать свои военные суда без движения в одном каком-либо русском порту». Отмечая несостоятельность германских требований о неподвижном пребывании кораблей в Севастополе, Советское правительство указывало на другие статьи Брестского договора, в частности, обязывающие РСФСР немедленно приступить к уничтожению минных заграждений в Черном море, что предполагало выход в открытое море тральщиков, являющихся частью ее военно-морских сил. Поэтому, говорилось в ноте, требование Германии о невыводе Черноморского флота из Севастополя «является, по-видимому, новым обязательством, не предусмотренным Мирным договором и во всяком случае новым односторонним толкованием условий Мирного договора».

      Сообщая в заключение о том, что Черноморскому флоту отдано распоряжение во избежание недоразумений впредь до выяснения вопроса оставаться в своих портах, НКИД, указывая на сложность обстановки в регионе, писал: «Принимая во внимание действительную обстановку, имеющую место в Крыму и на Черном море, где, с одной стороны, имеются данные предполагать установление со стороны германского морского командования, если и не формальной блокады Севастополя с моря подводными лодками, то во всяком случае контрольного их присутствия, а с другой, продолжение наступления на крымский полуостров. Правительство Российской Республики в связи с вновь выдвинутым толкованием Мирного договора... просит Германское Правительство сообщить, гарантирует ли Германское Правительство, что Черноморский флот, оставаясь в Севастополе, будет обеспечен от захвата или нанесения ему какого-либо вреда как со стороны наступающих на Крым вооруженных сил Четверного союза, так и вообще со стороны сухопутных и морских сил этого союза» [37].

      26 апреля Ленин рекомендовал Ңаркоминделу указать Германии на недопустимость продвижения ее войск в глубь территории Советской России [38]. В тот же день НКИД РСФСР направил МИД Германии роту, в которой, в частности, указывалось, что «германские войска вторглись... и на Таврический полуостров» [39]. Действительно, враг приближался к Севастополю. Большевики флота и города прилагали огромные усилия, чтобы перевести корабли в Новороссийск активную работу проводил находившийся под их контролем Народный комиссариат по военно-морским делам Таврической Советской республики. Созвав 22 апреля совещание начальников воинских отрядов, он установил, что флот к эвакуации не подготовлен, что агенты украинских буржуазных националистов внесли в команды кораблей сумятицу, неразбериху и разложение. Совещание разработало меры по подготовке кораблей к переходу [40]. Контрреволюция, действуя через соглашателей, господствовавших в Севастопольском Совете, пыталась подчинить себе военно-морской комиссариат Таврической Советской республики и Областной военно-революционный штаб, подконтрольный меньшевикам, задержать погрузку на корабли. Решения об этом, означавшие своеобразный военный переворот, эсеры и меньшевики протащили 22 апреля. Фракция большевиков отказалась признать их [41].

      Прорвав оборону немногочисленных советских частей на Перекопе, германские войска 22 апреля захватили Симферополь. В Крыму вспых-/35/

      37. Там же, с, 267—258.
      38. Воспоминания о Владимире Ильиче Ленин. Т. 3. М. 1969, с, 484-485.
      39. ДВП. Т. 1. с. 270.
      40. Жуков В. К. Ук. соч., с. 204, 205,
      41. Моряки в борьбе за власть Советов на Украине, с. 125.

      нули антисоветские восстания, в Севастополь летели телеграммы с просьбой о помощи. Активизировались провокаторы. Саблин и Кнорус, чтобы создать кризис на флоте, отказались от своих постов. 23 апреля СНК РСФСР предложил им вернуться к исполнению обязанностей. «Совнарком, — говорилось в телеграмме, — предлагает Черноморфлоту оказать энергичное сопротивление захвату Севастополя, а в случае невозможности удержать Севастополь, со всеми судами, могущими выйти в море, перейти [в] Новороссийск, уничтожив все остающиеся [в] Севастополе суда, имущество и запасы» [42]. Правительственная директива стала для большевиков и революционных моряков программой конкретных действий. 24 апреля делегатское собрание, состоявшееся на эсминце «Пронзительный», обсудив вопрос об обороне Крыма, постановило организовать для отправки на фронт Черноморский отряд из моряков кораблей второй линии, а морякам судов первой линии «остаться на своих местах, дабы не портить боеспособности флота» [43].

      Получив предписание Советского правительства, Саблин, Кнорус и другие соглашатели попытались сорвать его выполнение.

      Агенты Центральной рады как пособники германских оккупантов развернули в Севастополе агитацию за «украинизацию» флота и поднятие на кораблях флага Центральной рады, утверждая, что в Крым вступили не германские войска, а части «братьев-украинцев», в то время как на деле они выступали единым фронтом. Склонные к анархо-синдикализму элементы из числа портовых рабочих поддались враждебной агитации и отказались загружать суда, предназначавшиеся к отправке в Новороссийск. Моряков запугивали германскими подводными лодками, говоря, что выходящие в море корабли будут ими немедленно потоплены; распускали слухи о том, что немцы уже блокировали все выходы из порта. Часть обывателей и матросов-украинцев выстроились в очередь для записи в армию Центральной рады. Большевикам приходилось отвоевывать буквально каждое судно [44].

      Руководители Центрофлота 24 апреля провели собрание своих сторонников из Центрофлота, Севастопольского Совета, Главного заводского комитета города, судовых и береговых комитетов. Кнорус, в тот момент исполнявший обязанности главного комиссара флота вместо Спиро, задержанного органами ВЧК за преступные действия, поставил на обсуждение собравшихся предписание из Москвы, пытаясь убедить их, что на Севастополь наступают «не немцы, а украинцы, видимо, преследуя цель занять то, что им принадлежит по мирному договору», что надо «недоразумения» выяснять «не с Германией, а с Украиной», убедив ее в необходимости «приложить все усилия для прекращения братоубийственной борьбы». Собрание решило вступить в переговоры с Центральной радой в Киев была отправлена соответствующая телеграмма, которую повторили на следующий день [45]. 25 апреля состоялось еще одно делегатское собрание. Кнорус вновь зачитал правительственную телеграмму, но отказался исполнять директиву [46].

      В тот же день по кораблям и предприятиям Севастополя прокатилась волна митингов. Команды миноносцев, в большинстве своем отличавшиеся активностью и революционностью, высказались за борьбу с врагом на сухопутном фронте до последней возможности, а в случае неудачи — за переход в Новороссийск. Это был важный успех больше-/36/

      42. Там же, с. 126.
      43. Там же, с. 126—127.
      44. Партийный архив Краснодарского края (ПАКК), ф. 2530; оп. 1 д. 290, лл. 8—9; Жуков В. К. Ук. соч., с. 213.
      45. Сирченко И.Т. Ук. соч., с. 134, 135.
      46. Раскольников Ф. Трагедия Черноморского флота (1918 г.) — Пролетарская революция, 1925, № 2, с. 197.

      виков. Команды линкоров, крейсеров и подводных лодок, многие матросы которых проявляли склонность к консерватизму, под влиянием соглашателей и буржуазных националистов решили поднять на кораблях украинский флаг и подчиниться «украинской Державе». Экипажи вспомогательных судов со значительной долей элементов, подверженных колебаниям и шатаниям, определенных позиций не заняли, склоняясь то на одну, то на другую сторону. Только команда линкора «Свободная Россия» высказалась за немедленную эвакуацию в Новороссийск. В плену левацко-анархистских настроений оказались многие береговые команды Черноморского флотского экипажа [47].

      Саблин направил в Морской генеральный штаб демагогическую телеграмму: «Не может быть и речи о начале готовности эвакуации, пока не будет обсужден массами вопрос о защите Крыма». В довершение ко всему, чтобы усилить нарастающую панику, он снова сложил с себя полномочия командующего флотом. Так же поступил Кнорус [48]. Одновременно они вступили в переговоры с Центральной радой. 26 апреля в накаленной до предела атмосфере состоялось делегатское собрание на линкоре «Воля». Большинство его участников высказалось за переход в Новороссийск. Такой крутой поворот в настроениях матросских масс для соглашателей оказался неожиданным. Центрофлот, демонстрируя «верность воле масс», распорядился готовить корабли к переходу. Над штабным судном «Георгий Победоносец» был поднят сигнал: «приготовиться к походу 27 апреля к 12 часам». Были намечены порядок выхода на рейд, дислокация во время похода, определен отряд миноносцев для конвоирования транспортов [49].

      Казалось, правительственная директива возымела действие. Но противники увода флота не собирались сдаваться. Свое согласие с решением делегатского собрания руководство Центрофлота рассматривало как очередной маневр. Более всего опасаясь, как бы корабли не ускользнули от немцев, соглашатели начали спускать дело на тормозах, шаг за шагом сводя на нет принятое решение, полагая, что настроения матросов могут измениться. Между тем команды кораблей быстро и энергично закончили подготовительные работы и ожидали сигнала к выходу. Но от Центрофлота поступило распоряжение: «Стоять под малыми парами». Отсрочка объяснялась тем, что он будто бы получил сообщение об одержанных на фронте победах. Боясь разоблачения и взрыва возмущения матросских масс, исполком Центрофлота объявил, что флот снимется с якорей в 14 час, хотя в действительности такого приказа отдавать и не помышлял [50]. В течение 27 и 28 апреля ничего не изменилось, корабли стояли под малыми парами. Немцы подошли к Севастополю еще ближе.

      В сознании матросских масс, обретавших в эти дни политический опыт, происходил поворот: бездействие руководителей Их пугало и отрезвляло. Многим становилось понятно, что Саблин и Кнорус ведут дело к сдаче флота. Судовой комитет и командир эсминца «Керчь» В. А. Кукель 28 апреля решили уходить в Новороссийск. Это был открытый вызов командованию флота. Преданные революции моряки этого корабля взяли на себя инициативу созыва экстренного, делегатского собрания флота, чтобы выяснить на нем, кто готов к предстоящему походу. Собрание без всяких прений решило немедленно покинуть Севастополь [51].

      29 апреля войска противника вышли на линию фронта в 10 верстах от Севастополя. Случилось то, о чем большевики давно предупре-/37/

      47. Жуков В. К. Ук. соч., с. 217.
      48. Селяничев А. К. Ук. соч., с. 97.
      49. Моряки в борьбе за власть Советов на Украине, с. 127.
      50. Пролетарская революция, 1925. № 2, с. 182-185.
      51. Там же, с. 181.

      ждали, председатель Севастопольского и член Областного военно-революционного штабов большевик Ю. П. Гавен, находившийся постоянно на передовых позициях, приказал прикрывавшим отступление частям оторваться от неприятеля и отходить в Севастополь для эвакуации. С 9 час. утра в Южную бухту хлынули измотанные в боях матросы и красногвардейцы, артиллерийские обозы и конные части. В 12 час. началась погрузка войск. На миноносцах разместились руководители большевистских и советских организаций [52]. Утром посредники Центральной рады доставили в Севастополь требования командующего германскими войсками Коша. Генерал отказывался вступать в переговоры с «безответственными коллективными организациями», включая Центрофлот, и соглашался разговаривать только с известным ему адмиралом. Если Черноморский флот, передали гонцы, признает над собой власть «украинской державы» и поднимет ее флаги, генерал прекратит наступление своих войск [53].

      На линкор «Воля» вновь съехались делегаты Черноморского флота. Возмущаясь диктатом германского командования, некоторые делегаты предлагали (не особенно считаясь, правда, с реальной обстановкой) сойти на берег и при поддержке огня судовой артиллерии биться на суше до тех пор, пока немцы не примут их условия, а в случае осложнения положения в самый последний момент уйти в Новороссийск и оттуда повести переговоры с немцами. Однако большинство собрания пошло на поводу у буржуазных националистов. Согласившись с условиями Коша, оно решило поднять флаг буржуазно-националистической Центральной рады и вновь просить Саблина стать во главе флота. Делегаты минной бригады покинули собрание, постановив: «Прекратить военные действия и немедленно приступить к эвакуации». Саблин согласился взять на себя командование флотом, но при условии, что к нему перейдет вся полнота власти. Приблизительно в 15 час. над кораблем «Георгий Победоносец» появился сигнал: «Вступил в командование Украинским Черноморским флотом».

      Депеша того же содержания немедленно была послана германскому командованию, в ней Саблин просил безотлагательно принять его делегацию [54]. Флот получил приказ поднять флаги Центральной рады, чтобы «убедить немцев, что флот украинизировался и... нет больше никаких причин для дальнейшего продвижения их войск к Севастополю» [55]. В Киев по радио было передано: «Братья киевской Центральной рады. Сего числа Севастопольская крепость и флот, находящийся в Севастополе, подняли украинский флаг. Контр-адмирал Саблин. 29 апреля» [56]. к 18 час. флаги поднялись над линкорами и отдельными миноносцами.

      Однако главари контрреволюции, рассчитывавшие на успех, просчитались. Напористость адмирала способствовала пробуждения» сознания колебавшихся моряков. Она заставила их задуматься над собственной судьбой. Для многих стала яснее цель германского командования — во что бы то ни стало захватить флот в гаванях и то, что поднятие «украинского» флага упрощало ему достижение этой цели. Команды большинства миноносцев, среди которых большевики всегда имели прочную опору, отказались выполнить приказ Саблина к к 18 час. закончили погрузку. Миноносец «Керчь» поднял сигнал: «Позор и продажа флота» [57]. Военно-революционный штаб призвал моряков /38/

      52. Жуков В.К. Ук. соч., с. 222, 228.
      53. Там же, с. 224.
      54. Там же, с. 224-225.
      55. Моряки в борьбе за власть Советов на Украине, с. 126.
      56. Революция в Крыму Сб. №3 Симферофель. 1924, с. 190-191.
      57. Моряки в борьбе за власть Советов на Украине, с. 128.

      выполнить свой долг перед революцией. Команда миноносца «Керчь» заявила, что ночью уйдет в Новороссийск. За ней последовали моряки девяти эскадренных миноносцев, дивизиона сторожевых катеров и подводных лодок. Борьба вступила в решающую стадию.

      Команды линкоров, более мелкобуржуазные, консервативные в политическом отношении и подверженные влиянию националистов, соглашателей и бывших офицеров, обрушились на тех, кто не подчинился мнению «большинства» и распоряжению командующего [58]. Саблин, столкнувшись с неожиданным напором революционных сил флота, начал лавировать, заигрывать с матросами, чтобы задержать выход кораблей в Новороссийск до прихода германских войск. Теперь счет времени пошел на часы и минуты.

      Суда, собравшиеся в поход, с лихорадочной поспешностью заканчивали последние приготовления. Вечером 29 апреля Военно-революционный штаб направил к Саблину делегацию, которую возглавил Ю. П. Гавен. Она потребовала от командующего безусловного выполнения приказа Советского правительства об эвакуации армии и флота в Новороссийск, официально сообщила о решении минной бригады уйти сегодня же, даже если другие части флота останутся в Севастополе. Саблин попытался уговорить делегацию «подчиниться решению большинства», а затем прибегнул к запугиванию. Германские подводные лодки, сказал он, уже получили приказ топить выходящие в море суда. Представитель Центральной рады, присутствовавший при встрече, решил воздействовать на делегатов с позиции силы. «Украинский» флот, заявил он, из Севастополя не уйдет и не даст возможности уйти на нем «врагам украинского народа»! Возмущенные делегаты ответили: в таком случае части красной Армии и Красного Флота силой оружия проложат себе дорогу из Севастополя. Только после этого Саблин вынужден был согласиться на выход части судов в Новороссийск [59].

      Флоту была дана радиограмма: «Желающие уходить должна покинуть бухту до 12 часов ночи. После 12 выход будет закрыт минирован» [60]. В 22 часа на эскадренном миноносце «Пронзительный» собрались командиры уходящих судов, чтобы окончательно обсудить план, выхода в море и самого похода. Примерно в то же время в штабе командующего состоялось решение завести сетевые боны на час раньше, в 23 часа, чтобы сорвать выход кораблей в море. Прямо с «Пронзительного» Е. С. Гернет, получивший на совещании полномочия, командира сводного отряда идущих в Новороссийск кораблей, направился к Саблину, чтобы получить его письменное согласие и инструкции — «во избежание недоразумений». Тем временем подручные адмирала, якобы от имени линкоров «Воля» и «Свободная Россия», распространили среди моряков зловещее предупреждение: по отходящим кораблям будет открыт артиллерийский огонь из башенных орудий. Революционные команды миноносцев ответили, что в таком случае они предпримут минную атаку. Около 23 часов 29 апреля из Южной бухты вышли переполненные людьми и грузами транспортные суда и несколько быстроходных катеров.

      Около полуночи Саблин, создавая видимость активных действий, отправил делегацию к генералу Кошу. Взбешенный известием об уходе в Новороссийск большой группы кораблей, тот заявил, что Севастополь будет оккупирован; Черноморский флот не может рассчитывать на автономию и будет разоружен, а личный состав расформирован, переукомплектован и передан в распоряжение украинского штаба фрон-/39/

      58. Жуков В. К. Ук. соч., с. 226, 229. 59. Там же, с. 227
      60. Красное Черноморье, 19.VI.1927.
      61. Моряки в борьбе за власть-Советов на Украине, с. 128.

      та, флот перейдет в полное распоряжение буржуазно-помещичьего правительства Украины; в противном случае корабли подвергнутся вооруженному воздействию, а виновные в неподчинении германскому командованию понесут тяжелую кару по законам военного времени [62]. Оставшиеся в Севастополе моряки узнали об ультиматуме Коша около 18 часов 30 апреля. К этому моменту германские войска прорвались к самому городу, а их разъезды появились в его окрестностях. Теперь и заблуждавшиеся увидели, куда завели их националисты и соглашатели, поняли, что «украинизация» флота, как и предупреждали большевики, на деле означает его сдачу немцам. Кнорус и Ко, опасаясь матросского гнева, бежали с кораблей. На них были спущены флаги националистов и подняты красные флаги РСФСР. От Саблина моряки потребовали вести их в Новороссийск. Согласившись, он заставил, однако, матросов заменить на время похода красные флаги андреевскими.

      Около 23 часов 30 апреля в полной темноте, соблюдая тишину, миноносцы, подводные лодки, катера и торговые суда снялись с якорей и двинулись к выходу из Северной бухты. Но едва первые два миноносца — «Дерзкий» и «Беспокойный» — прошли через узкий проход между бонами, как немцы, обнаружив движение в бухте, ракетами осветили фарватер и открыли артиллерийско-пулеметный огонь по кораблям. Миноносцы, дав полный ход, проскочили зону обстрела. «Гневный», однако, совершив неудачный маневр, запутался в боновых заграждениях, получил несколько прямых попаданий и одну пробоину. Освободившись от сетей, он повернул обратно и в Ушаковой балке с хода выбросился на берег. Команда миноносца «Заветный» затопила корабль прямо в порту. Подводные лодки, катера и торговые суда возвратились в порт. Подводники, выведя из строя механизмы, ушли на берег. Линкоры «Воля» и «Свободная Россия», покрытые мощной броней, покидали бухту под градом сыпавшихся на них снарядов [63].

      Немцы захватили 5 старых линкоров, 3 крейсера, 12 эсминцев, все подводные лодки, 5 плавучих баз, 3 румынских крейсера, в общей сложности в их руки попало свыше 170 боевых, вспомогательных, транспортных судов различного класса, две авиационные бригады, склады со снаряжением, оружием и боеприпасами. Однако боевое ядро флота благодаря дальновидной политике Советского правительства, мужеству большевиков и революционных моряков вырвалось из рук врага. В Цемесской бухте Новороссийска в начале мая 1918 г. бросили якоря 2 линкора, 14 эсминцев, кроме того, много различных судов и портовых плавучих средств [64] — целая эскадра. Германское военное командование требовало возвращения этих судов в Севастополь [65].

      11 мая Ленин написал «Протест германскому правительству против оккупации Крыма». Разоблачая империалистическую политику, он подчеркивал: «Если наш флот ушел из Севастополя, то это сделано было лишь после наступления германцев и нападения на Севастополь, следовательно, в этом случае явно нарушен был Брестский договор германцами, а не нами». Глава Советского правительства выражал согласие возвратить корабли в Севастополь, разоружить их и гарантировать их невмешательство в войну, если будет заключен мир с Финляндией, Украиной, Турцией и если Германия будет его соблюдать [66]. Ленинские указания определили дальнейшие шаги Советской власти в вопросе о Черноморском флоте. В тот же день Наркоминдел РСФСР в ноте /40/

      62. Жуков В. К. Ук. соч., с. 225, 230.
      63. Там же, с. 231; Моряки в борьбе за власть Советов на Украине, С. 129.
      64. Гражданская война. Боевые действия на морях, речных и озерных системах. Т. 3, Л. 1925, с. 27—28; Сирченко И. Т. Ук. соч., с. 153.
      65. ДВП Т. 1, с. 295; Архив русской революции. Т. XIV. с. 187.
      66. См. Ленин В. И. ПСС Т. 36, с. 320—321.

      германскому послу в Москве Мирбаху, стремясь разрядить обстановку, указал: «К Турции и Германии наш флот будет относиться как флот нейтральной державы». Полномочный представитель Советского Правительства в Германии А. А. Иоффе получил указание заявить, что мы сделали все, чтобы исключить нападение со стороны находящихся в Новороссийске кораблей на германский флот, но нынешнее положение рождает слухи «о предстоящем якобы разрыве сношений между Германией и Россией».

      Однако германская сторона продолжала твердить о мнимой угрозе советских кораблей, якобы побуждающей ее к занятию Новороссийска [67]. 12 мая она снова потребовала возвратить корабли в Севастополь [68]. Советское правительство 13 мая выразило согласие разоружить флот или даже возвратить его в Севастополь, если договоренность об этом станет частью общего соглашения о прекращении военных действий [69].

      Несмотря на это, Германия предпринимала шаги, один вероломнее другого. 14 мая ее подводные лодки блокировали Цемесскую бухту [70]. Чичерин предложил Иоффе указать в представлении, что «такой образ действий не вытекает из Договора». Но в это время на Таманском полуострове высадился немецкий десант, а с юга по указке Берлина двинулись войска меньшевистской Грузии. 23 мая Германия потребовала возвратить корабли в течение 6—10 дней из Новороссийска в Севастополь [71].

      24 мая начальник Морского генерального штаба Беренс, докладывая Высшему военному совету Республики о положении Черноморской эскадры, предложил ее затопить, чтобы предотвратить захват ее германскими войсками [72]. Вопрос для решения был передан Ленину. Изучив его, глава Советского правительства написал на докладной Беренса резолюцию: «Ввиду безвыходности положения, доказанной высшими военными авторитетами, флот уничтожить немедленно» [73]. Международная и внутренняя обстановка полностью исключала иную альтернативу. Агрессивные круги Германии добивались развертывания общего наступления на востоке. Страны Антанты угрожали нашествием японцев, если Советская Россия не начнет войну с Германией. Реставрация буржуазно-помещичьего строя на Украине с помощью немецких оккупантов подняла дух всей российской контрреволюции. В Стране Советов обострилась продовольственная разруха, кое-где начался голод.

      Непосредственная ответственность за осуществление акции была возложена на заместителя наркома по морским делам И. И. Вахрамеева, отбывшего в Новороссийск. Вместе с тем Советское правительство продолжало изыскивать средства для мирного разрешения конфликта. 26 мая НКИД РСФСР направил Мирбаху соответствующую ноту, но тот продолжал оправдывать действия своего правительства [74]. 27 мая Германия предъявила новый ультиматум [75], в Берлине Иоффе заявил протест. НКИД РСФСР 29 мая предложил Германии указать те гарантии и меры по контролю за Черноморским флотом, которые она считает необходимыми для безопасности своих морских сил [76]. Однако Берлин, продолжая свою вероломную линию, отвергал все варианты мирного урегулирования. /41/

      67. ДВП, Т. 1, с. 284-285.
      68. Архив русской революции: Т. XIV, с. 187, 188; Жуков В. К. Ук. соч., с. 244.
      69. ДВП. Т. 1, с. 295, 296.
      70. Архив русской революции. Т. XIV, с. 188.
      71. ДВП. T. 1, с. 351, 352.
      72. Моряки в борьбе за власть Советов на Украине, с. 137-140.
      73. Ленин В. П. ПСС. Т. 50, с. 81.
      74. ДВП. Т. 1, с. 319-320.
      75. Жуков В. К. Ук. соч., с. 251.
      76. ДВП. Т. 1, с. 327, 330, 331.

      Обстоятельства требовали немедленного затопления кораблей. Но в Новороссийске этот приказ натолкнулся на яростное сопротивление сторонников Саблина, монархистских, кадетских, белогвардейских элементов, анархистов, эсеров, меньшевиков, украинских буржуазных националистов. Объективно их выступления были выгодны германскому империализму. Под давлением мелкобуржуазной стихии, не разобравшись в смысле принятого Советским правительством решения, левацкие, по сути дела, авантюристические позиции заняли и некоторые руководители Кубано-Черноморской республики. Уверовав в способность собственными силами разгромить германцев, они бросили под Таганрог неподготовленный десант, который был немедленно разгромлен; отделили свою республику от РСФСР, чтобы подчинить себе Черноморскую эскадру, и призвали моряков сражаться до последнего снаряда. Ленин и Чичерин резко осудили военные акции против Германии [77]. Как и следовало ожидать, немецкие войска, воспользовавшись этим предлогом, активизировались на всем Юге России.

      Ленин направляет в Новороссийск члена Наркоммора Раскольникова с приказом добиться немедленного потопления кораблей. Одновременно было предложено выехать туда также И. В. Сталину или А. Г. Шляпникову. «Если, — писал Ленин, — приказ правительства не будет исполнен флотом без малейшего промедления, то неизбежно германское наступление и взятие германцами Новороссийска» [78]. В те дни Чичерин отмечал: «Вопрос о флоте в центре всей акции германской дипломатии... Силою отстаивать Новороссийск есть гибель для нас, ибо вызовет крах всех соглашений повсюду и во всех областях. Это будет... катастрофа, поэтому всякое содействие безумной мысли об оказании сопротивления и попытке отстоять его силою есть величайшее зло» [79]. 16 июня Ленин и Свердлов в посланной на Юг телеграмме квалифицировали предложение «флоту начать борьбу в условиях, когда она грозит крайне серьезными опасностями не только флоту, но всей Советской республике» как поведение, равносильное «тихой измене» [80].

      В обстановке паники и неразберихи врагам Советской власти удалось склонить к измене 730 неустойчивых и колебавшихся моряков, увести из Новороссийска в Севастополь линкор, крейсер, пять эсминцев и яхту [79]. Остальные корабли общим водоизмещением в 70 тыс. т. 18 июня были затоплены на Новороссийском рейде. Приказ Ленина выполнили революционные матросы под руководством флотских большевиков, в частности команда эсминца «Керчь» во главе с Кукелем. После этого, уйдя в Туапсе, она затопила и свое судно [81].

      Свершился героический акт в защиту завоеваний революции. Германия лишилась повода для обвинения Советской России в нарушении ею условий Брестского договора. В. Д. Бонч-Бруевич, часто встречавшийся с Лениным, вспоминал, что германские империалисты «негодовали, узнав о потоплении флота, на который они уже разинули свою прожорливую пасть. Владимир Ильич потирал руки и посмеивался. Пусть немцы знают, что мы не шутим и что русский народ может пойти на любые жертвы, но все это до известного предела, который мы никогда не перейдем» [82]. В ноте Мирбаху 22 июня НКИД РСФСР указы-/42/

      77. Декреты Советской власти. Т. 2. м. 1959, с. 612.
      78. Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 5. М. 1974, с. 526, 538; Ленинский сборник XXXVII, с 88.
      79. К истории потопления Черноморского флота в 1918 г. Документы. — Исторический архив, 1960, № 2, с. 40.
      80. Декреты Советской власти, т. 2, с. 617—618.
      81. Впоследствии захваченные корабли использовались немцами, Деникиным и Врангелем в борьбе против Советской Республики. Бежав на них в 1920 г. из Крыма, разгромленные белогвардейцы затем продали их в Бизерте (Тунне) на слом.
      82. Бонч-Бруевич В. Д. Ук. соч., с. 11—14.

      вал, что теперь устранена угроза, «которую Германское правительство усматривало в находившемся в Новороссийске русском Черноморском флоте», и выражал надежду на то, что оно выполнит условие соглашения, «заключенного в интересах дальнейшего прекращения кровопролития» [83].

      Драматические события в Новороссийске вызвали резонанс в стране и за рубежом. Извращая их суть, левые эсеры пытались истолковать эти события в антисоветских целях. 26 июня Ленин подписал «Постановление Совета Народных Комиссаров о создании комиссий по расследованию вопроса о Черноморском флоте» [84], которая, однако, судя по всему, не приступила к работе из-за резко обострившейся обстановки на Юге России. 28 июня 1918 г. на IV конференций профсоюзов и фабзавкомов Москвы Ленин, отвечая на вопрос о Черноморском флоте, «который задан был как будто для того, чтобы нас (большевиков, Советское правительство. — А. К.) изобличить», сказал, что возвращающиеся в Москву наркомы Сталин, Шляпников, Раскольников, которые принимали непосредственное участие в решении его судьбы, расскажут, как было дело и почему мы решили пойти «на уничтожение флота, чем на то, чтобы на нем двинулись немецкие войска против Новороссийска». «Вы увидите, — продолжал Ленин, — что наша политика была единственная, которая так же, как и политика Брестского мира, принесла нам массу тяжелых бедствий, но которая дала возможность Советской власти и рабоче-социалистической революции в России продолжать держать свое знамя перед рабочими всех стран. Если теперь в Германии с каждым днем растет число рабочих, которые старые предрассудки о большевиках отбрасывают и понимают правильность нашей политики, то в этом заслуга той тактики, которую мы ведем, начиная с Брестского договора» [85].

      Правильное решение вопроса о Черноморском флоте, превращенного Германией весной и летом 1918 г. в предлог для продолжения агрессии против первого в мире социалистического государства, имело, таким образом, большое значение для сохранения системы Советско-германских отношений, установившихся на основе Брестского договора, срыва которого добивались наиболее агрессивные круги международного империализма и внутренняя контрреволюция. /43/

      83. ДВП. Т. 1, с. 373.
      84. Декреты Советской власти, т. 2, с. 485.
      85. Ленин В. И. ППС. Т. 36, с. 463—464.

      Вопросы истории. №5. 1984. С. 28-43.
    • Щелкунов А. От жалобы к освобождению: органы прокуратуры и НКВД в реабилитации 1939-1941 гг. // Российская история. №3. 2016. С. 103-118.
      Автор: Военкомуезд
      От жалобы к освобождению: органы прокуратуры и НКВД в реабилитации 1939-1941 гг.
      Антон Щелкунов

      Anton Shchelkunov (National Mining University, Dnepropetrovsk, Ukraine)

      В довольно многочисленной современной историографии Большого террора 1937-1938 гг. по-прежнему малоизученной остаётся проблема реабилитации его жертв в 1939—1941 гг. В обобщающих трудах по истории сталинизма она либо не рассматривается вовсе [1], либо исследуется в контексте других вопросов [2], либо только затрагивается [3].

      Осуществление массовых репрессий вело к деградации и разложению органов НКВД, ставило под удар основные элементы советской государственной системы (Коммунистическую партию, органы государственного управления, Красную армию и т.д.). Абсолютное выведение карательных органов за рамки правового поля угрожало самому режиму и подрывало основы государственности. Большой террор, планировавшийся как молниеносная четырёхмесячная операция по ликвидации потенциальных врагов Советского государства и уничтожению почвы для существования «пятой колонны», безнадёжно затянулся. Попытки скорректировать репрессивную политику без радикальных мер ни к чему не привели. Так, аресты среди руководящих работников НКВД и усложнение процедуры «следствия» летом 1938 г. (обязательный допрос двух—трёх свидетелей и очные ставки) существенно не повлияли на практику репрессий. В то же время обострение международной обстановки и нарастание угрозы начала мировой войны подталкивали большевистское руководство к изменениям в карательной политике. 11 августа 1938 г. завершились боевые действия у озера Хасан, а 22 августа Л.П. Берия был назначен первым заместителем народного комиссара внутренних дел СССР. /103/

      1. Верт Н. Террор и беспорядок. Сталинизм как система. М., 2010; Баберовски Й. Красный террор. История сталинизма. М., 2007.
      2. Хлевнюк О.В. Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры. М., 2010; Соломон П. Советская юстиция при Сталине / Пер. с англ. Л. Максименкова. Изд. 2. М., 2008; Медведев Р.А. О Сталине и сталинизме. М., 1990.
      3. Юнге М., Бордюгов Г., Биннер Р. Реабилитация жертв // Юнге М., Бордюгов Г., Биннер Р. Вертикаль большого террора. История операции по приказу НКВД № 00447. М., 2008. С. 476-490; Гридунова И.А. Роль прокуратуры в реабилитационных мероприятиях 1939—1941 годов на материалах Алтайского края и Новосибирской области // Сталинизм в советской провинции: 1937—1938 гг. Массовая операция на основе приказа № 00447 / Сост.: М. Юнге, Б. Бонвеч, Р. Биннер. М., 2009. С. 647-662; Уйманов В.Н. Была ли «Бериевская оттепель» в СССР? (К вопросу о реабилитации жертв репрессий) // Вестник Томского государственного университета. 2012. № 358. С. 39-45; Варфоломеева Н.В. Особенности репрессивной политики советской власти в конце 1930-х годов // Научные ведомости Белгородского государственного университет Сер.: История. 2008. № 1(41). С. 103-109; Черушев Н.С. Из ГУЛАГа — в бой. М., 2013.

      8 октября (почти сразу после Мюнхенской конференции и фактического расчленения Чехословакии) в Политбюро создали комиссию, призванную «разработать в 10-дневный срок проект постановления ЦК, СНК и НКВД о новой установке по вопросу об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия» [4]. То, что принятие этого постановления растянули почти на месяц, объясняется ожидаемой в СССР эскалацией конфликта в Европе.

      В преддверии большой войны сталинскому руководству необходимо было консолидировать травмированное Большим террором советское общество. В итоге началась кампания по укреплению «социалистической законности»: подчинение деятельности органов НКВД существовавшему законодательству; усиление роли прокуратуры и ограничение позиций внесудебных органов (большую часть дел о контрреволюционных преступлениях должны были рассматривать суды); запрет на проведение массовых репрессивных операций; аресты сотрудников НКВД, «отличившихся» во время Большого террора, реабилитация его жертв. Последнее положение историки всегда тесно связывали с репрессиями против сотрудников НКВД [5], однако обусловленность чистки его структур ходом реабилитации или наоборот является спорной. Оба явления хотя и были составными частями вышеназванной кампании, но напрямую не зависели друг от друга.

      Большинство сотрудников НКВД попали под «маховик» репрессий во второй половине 1938 г., когда реабилитация ещё не началась. Осенью 1938 г. осудили, например, помощника начальника Днепропетровского УНКВД Б.С. Борисова-Вильнера, начальника 5-го отдела того же управления Я.Е. Флейшмана, начальника особого отделения НКВД 30-й стрелковой дивизии М.А. Фамильяна. После их ареста были освобождены 15 «честных советских граждан», но в материалах дела, кроме констатации данного факта, об этих освобождённых людях нет ни слова [6].

      В конце того же года начальника Широкинского РО НКВД Г.С. Горбачёва и четверых его подчинённых признали виновными в фальсификации следственных материалов во время проведения массовых операций. Но на момент вынесения приговора пересмотр дел репрессированных Широкинским райотделом НКВД начат не был [7]. В 1939—1941 гг. ситуация не изменилась. Так, начальника Днепродзержинского ГО НКВД И.А. Дарагана осудили в мае 1941 г., когда материалов пересмотра «троичных» дел было предостаточно, однако обвинения против этого сотрудника строились на показаниях его бывших подчинённых [8].

      Часто полученные в ходе реабилитации материалы использовались в качестве дополнительных доказательств (к примеру, дело бывшего начальника Криворожского ГО НКВД А.В. Тараненко, осуждённого в июле 1939 г. к семи годам лагерей) [9]. И только часть бывших сотрудников НКВД были признаны виновными на основе доказательной базы, полученной в ходе реабилитации. Однако полагаю, что осуждённых в 1938-1941 гг. чекистов всё равно бы арестовали независимо от того, проводилась реабилитация или нет. /104/

      4. РГАСПИ, ф. 17, оп. 3, д. 1002, л. 37
      5. Гридунова И.Л. Указ. соч. с. 661; Уйманов В.Н. Указ. соч. с. 43.
      6. Архів Управліния Служби безпеки України у Дніпропетровській області (далее — АУСБУ ДО), д. 31064.
      7. Там же, д. 520.
      8. Державний архів Дніпропетровської області (далее — ДА ДО), ф. 6478, оп. 2, д. 2389, л. 244.
      9. АУСБУ ДО, д. 31064, л. 136.

      Обратная связь между чистками аппарата НКВД и реабилитацией также не прослеживается. В 1939—1941 гг. в наркомате пересматривались дела, которые вели следователи, уволенные из органов за «извращения в следственной работе» или арестованные за нарушения «социалистической законности». Но подобная практика имела ограниченный характер. Так, в Туркменской ССР проверили около 300 дел, по которым вели расследование 46 сотрудников НКВД, затем арестованных (в среднем 6-7 дел каждого из них) [10]. Причём чаще всего пересматривались дела репрессированных, следствие по которым ещё не было закончено, или тех, кого не успели «этапировать» и кто находился во внутренней тюрьме. Дела, по которым постановления «троек» были выполнены, фактически не пересматривались. Отправной точкой для пересмотра таких приговоров являлись направленные репрессированными и их родственниками жалобы на неправомерные аресты и осуждение.

      Жалобы начали поступать в структурные подразделения прокуратуры СССР в начале 1938 г., но их дальнейший «ход» в условиях Большого террора, по сути, был невозможен. С апреля 1938 г. большую часть таких обращений оставляли без рассмотрения [11], и подобную практику прекратили только в декабре [12]. В 1939 г. в прокуратуру РСФСР поступили 3095013 жалоб. Среди многочисленных рубрик, характеризовавших предмет обращения граждан, не было раздела о контрреволюционных преступлениях. Поэтому можно предположить, что обращения от репрессированных и их родственников (не менее 1 млн) попали именно в раздел «прочие жалобы», где числилось 1160485 претензий [13].
      Такими же обращениями были «завалены» прокуратуры и других союзных республик. Например, с 1 января 1939 по 1 марта 1940 г. в прокуратуру УССР поступили 170855 жалоб от репрессированных и их родственников [14], в прокуратуру БССР — 39 тыс. «по делам НКВД» [15]. Большинство репрессированных свои обращения в республиканскую прокуратуру дублировали жалобами в прокуратуру СССР. Кроме того, соответствующие претензии поступали во все другие партийные и советские институции, поэтому суммарное количество жалоб, поданных репрессированными и их родственниками, могло составлять не менее 3 млн. В СССР всегда серьёзно относились к обращениям и письмам «трудящихся». Своевременное реагирование на них считалось прямым проявлением народного характера советской власти и эффективным способом укрепления лояльности населения. Поэтому в 1939 г. одной из первоочередных /105/

      10. Докладная записка военного прокурора войск НКВД Туркменского погранокруга Кошарского прокурору СССР М.И. Панкратьеву и исполняющему дела главного военного прокурора РККА П.Ф. Гаврилову об итогах следствия по делам «о нарушении социалистической законности» в органах НКВД Туркменской ССР от 23 сентября 1939 г. // История сталинского ГУЛАГа. Конец 1920-х-первая половина 1950-х годов: Сборник документов, в 7 т. т. 1. м, 2004. с 358.
      11. Хлевнюк OB. Указ. соч. с. 384.
      12. Докладная записка прокурора СССР А.Я. Вышинского председателю СНК СССР В.М. Молотову об организации работы по рассмотрению жалоб осуждённых в Прокуратуре РСФСР от 15 января 1939 г. // История сталинского ГУЛАГа... т. I, с. 328.
      13. ГА РФ, ф. А-461, оп. 8, д. 41, л. 1-2.
      14. Витяг iз доповіді прокурора УPCP Л. Яченіна про виконання органами прокуратури Постанови РНК СРСР і ЦК ВКП(б) «Про арешти, прокурорський нагляд і провадженій! слідства» від 17 листопада 1938 р. // Великий терор в Україні. «Куркульська операція» 1937-1938 рр.: у 2 ч. / Упоряд. С. Кокін, М. Юнге. Ч. II. Київ., 2010. С. 412.
      15. Выводы комиссии ЦК КП(б) Белоруссии до приёму и передаче дел прокуратуры БССР // История сталинского ГУЛАГа... с. 368.

      задач руководства страны стал разбор многочисленных жалоб. Основной объём этой работы лёг на прокуратуру и частично на Управление государственной безопасности (УГБ) НКВД.

      Институт жалоб «особого контроля» и личные ходатайства прокурора СССР в реабилитации 1939—1941 гг.

      Для поддержания авторитета партии и повышения лояльности населения в первую очередь необходимо было отреагировать на жалобы, поступавшие секретарям ЦК, наркомам СССР, депутатам Верховного Совета СССР, Советов союзных республик и прочим советским функционерам. В данном случае обращение получало статус «жалобы особого контроля» или «контрольной». Её рассматривали максимально быстро, но во время Большого террора обращения высокопоставленных представителей партийно-государственной номенклатуры в прокуратуру и НКВД игнорировались так же, как жалобы простых граждан. Поэтому 3 января 1939 г. прокурор СССР А.Я. Вышинский издал приказ, в котором подчёркивалось: «Зачастую ответы, сообщаемые после неоднократных напоминаний лаконичны — вроде: "осуждён", "дело в следствии" и т.п. Такой ответ совершенно не может удовлетворить прокурора СССР. Такое положение не может быть дальше терпимо, и виновные в несвоевременных и неудовлетворительных ответах по жалобам, которые взяты на особый контроль, впредь будут привлекаться к строжайшей ответственности. Приказываю: На запросы прокурора СССР по жалобам, имеющим указания, что она контрольная или депутатская, сообщать исчерпывающий ответ в срок, указанный прокурором СССР» [16].

      Однако дезорганизованная в то время прокуратура очень долго не могла наладить нормальную работу даже по рассмотрению жалоб «особого контроля». Такая неудовлетворительная деятельность была отмечена в изданном 15 мая 1939 г. приказе прокурора СССР. Для исправления ситуации в каждом отделе союзной прокуратуры, в том числе по спецделам, а также в соответствующих отделах прокуратур союзных и автономных республик, краевых и областных прокуратур, предписывалось назначать сотрудников, персонально ответственных за работу по «контрольным» жалобам. Докладывать дважды в месяц о её результатах и каждые 10 дней давать сводку о жалобах, решение которых задерживалось, называя причины этого, должны были начальники отделов [17].

      В итоге обязательными для сотрудников прокуратуры становились лишь жалобы «особого контроля» — в случае их игнорирования следовали дисциплинарные взыскания [18]. Например, в отношении B.C. Шепечко «тройка» УНКВД по Днепропетровской обл. вынесла приговор: 10 лет заключения в исправительно-трудовом лагере (ИТЛ). В 1939 г. этот гражданин отправил из лагеря три жалобы в прокуратуру, которые не возымели действия [19]. Тогда Шепечко обратился в Верховный Совет СССР, где его обращение приняли и переслали в прокуратуру СССР. Так его претензия получила статус «контрольной», после чего прокуратура Днепропетровской обл. сразу начала надзорное следствие [20]. В результате /106/

      16. ГА РФ, ф. Р-8131, оп. 16, д. 2, л. 1а.
      17. Там же, л. 221.
      18. Там же, л. 296.
      19. АУСБУДО, д. Пр-18553, л. 34, 38-39.
      20. Там же, д. 36, 40.

      прокуратура вынесла протест, областное УНКВД его удовлетворило, и решение «тройки» было отменено [21].

      Тем не менее статус жалобы «особого контроля» обеспечивал только оперативный ответ из прокуратуры и не обусловливал объективного расследования или реабилитации. Так, в апреле 1940 г. на имя прокурора СССР М.И. Панкратьева «шло письмо из Комиссии партийного контроля (КПК) при ЦК ВКП(б) — по поводу ответа на её запрос, отправленный в Запорожскую областную прокуратуру и касающийся «контрольной» жалобы: «Подобного рода ответы формального порядка, да ещё в копии, адресованной жалобщику, считаем совершенно не допустимым. Просим вас дать в КПК при ЦК ВКП(б) ответ по существу и сообщить, в чём обвиняется Аврааменко Н.И., какими документами это обвинение подтверждается, и почему нет оснований для пересмотра дела» [22].

      В органах НКВД, как и в прокуратуре, существовал институт жалоб «особого контроля», на что указывает действовавшая в тот период практика пересмотра дел. 2 октября 1937 г. П.Б. Авдеева арестовали за шпионаж. В 1939 г. он отправил на имя Берии жалобу с просьбой провести объективное расследование по его делу, но 31 марта 1940 г. Особое совещание НКВД СССР приговорило его к трём годам лагерей. Тогда на то же имя Авдеев выслал ещё две претензии, попросив его реабилитировать, но их проигнорировали. Следующая его жалоба была адресована А. Жданову [23], который решил с ней «разобраться» и направил её в Секретариат НКВД. Только после того, как претензию Авдеева взяли «на контроль» [24], по его делу было начато дополнительное расследование. Однако в итоге осуждение Авдеева признали правомерным, а решение Особого совещания оставили в силе [25]. По тому же сценарию развивалось «дело С.И. Войцеховского»: только после того, как Р.С. Землячка получила его жалобу и посчитала её заслуживающей внимания, начался пересмотр «дела» органами НКВД. Правда, всё закончилось тем, что решение «тройки» оставили в силе [26].

      Пострадавшие от репрессий граждане предпочитали не напрямую подавать жалобы в прокуратуру или НКВД, а заручались «протекцией» кого-нибудь из «сильных мира сего» — всевозможных партийных и советских деятелей. Если те считали, что претензию репрессированного следует рассмотреть более внимательно, направляли её в секретариаты — прокуратуры или НКВД СССР. Обращение высокопоставленного советского чиновника проигнорировать не могли, отправляли жалобу в соответствующее региональное подразделение прокуратуры или НКВД и «рассматривали по существу». Однако реальный шанс для реабилитации появлялся лишь тогда, когда известный функционер вступался за жалобщика, ручаясь в его невиновности. М.И. Чумаков, например, направил претензию на имя С.М. Будённого, с которым был лично знаком. Маршал перенаправил её И.В. Сталину [27], предварительно написав на ней, что уверен в невиновности Чумакова. В результате 27 ноября 1939 г. с него сняли все обвинения, восстановили в воинском звании и вернули на прежнее место службы [28]. Однако на подобную протекцию могли рассчитывать единицы репрессированных. /107/

      21. Там же, л. 61.
      22. ГАРФ, ф. Р-8131, оп. 17, д. 16, л. 16.
      23. ДА ДО, ф. 6478, оп. 2, д. 2524, л. 109-110 об.
      24. Там же, л. 118.
      25. Там же, л. 123.
      26. Там же, д. 2576.
      27. РГАСПИ, ф. 17, оп. 177, д. 376, л. 149.
      28. Черушев Н.С. Указ. соч. С. 21.

      Особое место в реабилитационных мероприятиях занимает институт личного ходатайства прокурора СССР. На его имя (А.Я. Вышинского, М.И. Панкратьева, В.М. Бочкова) поступали сотни тысяч жалоб на решения «троек» и Особого совещания. Большинство их перенаправлялось по месту осуждения жалобщиков, но некоторые претензии прокурор СССР рассматривал лично и обращался с ходатайством о пересмотре дела и отмене приговора в Особое совещание НКВД СССР. Прокурор Союза ССР мог просить о снижении срока наказания до фактически отбытого [29], замене заключения в ИТЛ на высылку [30], об отмене обвинительного приговора и полном оправдании репрессированного [31]. Мне удалось найти четыре таких ходатайства (все они касались жён «изменников Родины»), которые были удовлетворены Особым совещанием НКВД. Но пока сложно определить, имел ли право прокурор СССР лично ходатайствовать только за такую категорию репрессированных или это была установившаяся практика.

      Но в любом случае и «контрольные» жалобы, и те, по которым прокурор СССР лично принимал решение, составляли небольшой процент от общего количества прошений жертв политических репрессий. Большинство из них пыталось добиться справедливости, обращаясь на общих основаниях в прокуратуру и НКВД.

      Деятельность прокуратуры по реабилитации жертв Большого террора

      В середине 1939 г. в спецотделы областных и краевых прокуратур ежедневно поступало 100-130 жалоб от жертв массовых репрессий [32], однако до этого периода структурные подразделения прокуратуры практически не участвовали в их реабилитации.

      Полагаю, причин тому было несколько. Во-первых, страх сотрудников прокуратуры перед всесильным УГБ НКВД СССР. Протест против решения «тройки» мог повлечь за собой обвинения в пособничестве «врагам народа», как это было с прокурором БССР С.Я. Новиком. Его обвинили в неправильной практике «принесения неосновательных протестов на решения внесудебных органов на предмет прекращения дел, в то время как по делам было установлено наличие вражеской деятельности» [33]. Поэтому некоторые прокуроры пытались саботировать работу по рассмотрению «спецжалоб» или уйти из отдела по спецделам. Во-вторых, в тот период не хватало квалифицированных прокуроров, что парализовало работу многих областных спецотделов, куда должны были направляться прокуроры с большим стажем работы и хорошей профессиональной подготовкой. Однако в годы Большого террора кадровый состав прокуратуры сильно пострадал и на работу в спецотдел просто некого было направлять. Так, в прокуратуре Приморского края вплоть до мая 1939 г. не было прокурора по спецделам и никто не рассматривал жалобы жертв массовых репрессий [34].

      В 1939-1941 гг. так и не удалось полностью укомплектовать спецотделы региональных прокуратур. Многие из прокурорских работников (наиболее опытные), попадавших на работу в отдел по спецделам, как правило, переходили на другую должность. Это приводило к огромной текучке кадров. К примеру, в начале /108/

      29. ДА ДО, ф. 6478, оп. 2, д. 472, л. 28.
      30. Там же, д. 912, л. 18.
      31. Там же, д. 172, л. 20; д. 1286, л. 13.
      32. ГА РФ, ф. А-461, оп. 8, д. 26, л. 43, 66.
      33. Выводы комиссии ЦК КП(б) Белоруссии... С. 367.
      34. ГА РФ, ф. А-461, оп. 8, д. 27, л. 48.

      июня 1940 г. прокурор 1-го Уголовно-судебного отдела прокуратуры РСФСР Иванов-Поляков докладывал в Москву о нездоровых настроениях в Хабаровской краевой прокуратуре. За период его пребывания в Хабаровске к нему каждый день обращались прокуроры спецотдела с требованием о переводе и даже угрожали, что в противном случае «они бросят работу и самовольно выедут из Хабаровска» [35]. Помощник же прокурора Приморского края по спецделам, проработав на должности месяц, самовольно уехал в столицу [36]. Что говорить об областных прокуратурах, если в 1939 г. даже в Москве личный состав такого отдела сменился дважды [37].

      В высших эшелонах власти знали о страхах прокуроров по спецделам, особенно относительно пересмотра результатов Большого террора. Слишком ответственного прокурора, который бы активно опротестовывал решения внесудебных органов, могли запросто арестовать. Поэтому в феврале 1939 г. вышел приказ прокурора СССР, по которому только с санкции последнего были возможны аресты прокуроров отделов по спецделам [38]. Однако этот приказ не повлиял на работу структурных подразделений прокуратуры, и рассмотрение жалоб на противоправную деятельность сотрудников НКВД не сдвинулось с мёртвой точки. Чтобы работать по поводу подобных претензий и конфликтовать с органами НКВД, прокурор отдела по спецделам должен был обладать особыми иммунитетом в советской правовой системе. В итоге таких прокуроров — от областного до общесоюзного уровня — стали утверждать непосредственно в ЦК ВКП(б) [39].

      В августе 1939 г. прокурор СССР Панкратьев издал сразу пять приказов, регламентировавших деятельность прокуроров по спецделам по рассмотрению обращений репрессированных. Так, в отделах жалоб были ликвидированы соответствующие особые группы. Их личный состав перевели непосредственно в отделы по спецделам. Жалобы должны были фиксироваться в Центральной регистратуре прокуратуры СССР и оттуда поступать в соответствующие отделы союзной прокуратуры, Военной прокуратуры, а также Транспортной, после чего закрепляться за конкретными прокурорами [40].

      Секретарей отделов по спецделам обязали ежедневно докладывать непосредственным начальникам о количестве поступивших жалоб и об их «дальнейшем ходе». От этих начальников прокурор СССР требовал ежедекадные доклады о состоянии их работы [41]. Если человек обращался в прокуратуру лично, то дежурный прокурор обязан был выдать посетителю контрольный талон, где указывались фамилия начальника отдела, к которому относилась жалоба, сроки её рассмотрения и отправления ответа [42]. Такую же процедуру ввели во всех республиканских прокуратурах [43].

      В результате после регистрации в прокуратуре обращения и начала его рассмотрения проходило два—три дня. Кроме того, 15 сентября 1939 г. прокурор СССР издал приказ № 180/84с: в кратчайшие сроки разобраться со всеми нерассмотренными жалобами. Телеграммы с требованием его незамедлительного выполнения /109/

      35. Там же, д. 26, л. 12.
      36. Там же, д. 27, л. 48.
      37. Там же, ф. Р-8131, оп. 17, д. 14, л. 21.
      38. Там же, оп. 16, д. 2, л. 62.
      39. Там же, ф. А-461, оп. 8, д. 26, л. 2.
      40. Там же, ф. Р-8131, оп. 16, д. 2, л, 323, 353.
      41. Там же, л. 301.
      42. Там же, л. 317.
      43. Там же, оп. 17, д. 195, л. 125-126.

      были отправлены во все структурные подразделения прокуратуры СССР [44]. Только после этого органы прокуратуры — хотя и с большим опозданием — наконец-то «включились» в реабилитационный процесс. Вскоре главной целью работы их спецотделов стали количественные показатели: успешными считались начальники, продемонстрировавшие к концу 1939 г. высокие темпы рассмотрения жалоб.

      Во второй половине 1939 г. прокурорам по спецделам удавалось в день успешно проработать с двумя—тремя обращениями при планировавшихся пяти, причём для этого привлекались прокуроры из других отделов и даже районов, как правило, не имевшие должного опыта и подготовки. Например, с 1 сентября 1939 по 20 января 1940 г. в Алтайской краевой прокуратуре жалобами на решение бывших «троек» занимались 35 прокуроров, мобилизованных из других её отделов [45]. А прокуратура Грузинской ССР направила в спецотдел 28 районных прокуроров, и каждый из них проработал там 2.5 месяца [46]. Гонка «по скорейшему рассмотрению скопившихся с конца 1938 г. жалоб» приводила к их частым отклонениям, что являлось тоже решением проблемы, к тому же безопасным, исключавшим возможный конфликт с НКВД.
      Таким образом, многое зависело от личного мужества и чувства долга областных, краевых и республиканских прокуроров, особенно на завершающем этапе реабилитации (конец 1940 — первая половина 1941 г.). Тогда окончательно определилась политика партии в этом вопросе, закрепились процедуры рассмотрения жалоб и пересмотра приговоров, стали понятны границы «дозволенного».

      Однако прокуратуры различных регионов действовали неодинаково. В Коми, Татарской и Башкирской АССР за 1941 г. не было подано в Особое совещание НКВД СССР ни одного протеста по делам бывших «троек» [47], что означало саботаж процесса реабилитации как минимум ещё в последнем квартале 1940 г. В январе—октябре 1941 г. прокуратура Бурят-Монгольской АССР вынесла 6 протестов (тогда же 10 её протестов были удовлетворены, 8 отклонены) [48]; прокуратура Крымской АССР в январе—мае — соответственно 9 (13 и 11) [49]; Калмыцкой АССР в январе—июле — 20 (2 и 23) [50]; Мордовской АССР — 3 (9 и 12) [51].

      В 1939—1941 гг. некоторые региональные прокуроры откровенно саботировали проведение реабилитационных мероприятий. Например, в конце февраля 1940 г. военный прокурор Железной дороги им. В.М. Молотова докладывал в Москву о следующем «преступном явлении»: в Читинской областной прокуратуре «лежали без движения» жалобы по спецделам, поданные ещё в конце 1938 — начале 1939 г. [52]

      В апреле 1940 г. секретаря спецотдела Куйбышевской облпрокуратуры Климову привлекли к уголовной ответственности «за преступное отношение к служебным обязанностям» и осудили по ст. 109 УК РСФСР на год принудительных работ «за то, что она вместо должной работы даже рвала в спецотделе жалобы /110/

      44. Там же, д. 196, 199.
      45. Там же, ф. А-461, оп. 8, д. 26, л. 42.
      46. Там же, ф. Р-8131, оп. 17, д. 195, л. 107.
      47. Там же, ф. А-461, оп. 8, д. 215,158.
      48. Там же, д. 215, л. 38, 40, 44, 46, 50.
      49. Там же, д. 216, л. 3, 6, 8, 11.
      50. Там же, л. 36, 44, 47, 49, 51, 53.
      51. Там же, л, 89, 95, 98, 100, 102, 104, 106.
      52. Там же, д. 25, л. 24.

      и переписки и т.д.» [53]. 7 июня 1940 г. прокурор 1-го управления спецотдела прокуратуры РСФСР Иванов-Поляков в докладной записке на имя республиканского прокурора указал на «нездоровые взаимоотношения», сложившиеся между хабаровским УНКВД и прокуратурой Хабаровского края. Глава последней, отмечал Иванов-Поляков, после очередного телефонного звонка руководителя УНКВД постоянно вмешивался в работу отдела по спецделам [54].

      Вместе с тем было немало прокуроров, проводивших серьёзную проверку жалоб и не боявшихся потенциальных конфликтов с НКВД и непосредственным начальством. Так, когда в начале октября 1939 г. остаток нерассмотренных обращений по спецделам в прокуратуре АССР Немцев Поволжья стал приблизься к 500, Панкратьев потребовал от своего подчинённого — прокурора этой Автономной республики С.Н. Однакова — объяснения причин невыполнения соответствующего приказа. Вскоре был получен следующий ответ: «Рост остатка по спецделам объясняется тем, что по всем поступающим жалобам приходится истребовать дела, по ознакомлению с которыми работники спецотдела признают необходимым абсолютно по всем из них производить проверку, к повторному расследованию обстоятельств дела, что и влечёт за собой задержку рассмотрения жалоб» [55]. И такая ситуация оставалась в республике как минимум до февраля 1940 г. (данных о последующем периоде пока нет).

      В первом квартале того же года прокуратура Калининской обл. рассмотрела 1110 жалоб на приговор «троек» УНКВД. По каждой из них провели проверку материалов следствия, в результате вынесли 217 протестов, причём только один был отклонён (удовлетворено около 20%, остальные, на тот момент, находились на стадии рассмотрения в УНКВД) [56]. С 1 сентября 1939 по 20 января 1940 г. алтайская краевая прокуратура вынесла 555 протестов по «делам УГБ УНКВД» [57]. Объясняя прокурору СССР нарушение сроков рассмотрения спецобращений, прокурор Алтайского края Н. Кустов указал, что «почти каждая жалоба требует не только рассмотрения уголовного дела, но и доследования каждого из них» [58]. Заявив о своём плане вынести в феврале 1940 г. протесты в отношении 300—350 человек, осуждённых бывшей «тройкой» [59], Кустов просил у прокурора СССР разрешения «приносить протесты при установлении отсутствия достаточных данных, для осуждения за недоследованностью (например, в деле ничего нет, кроме собственного признания, от которого осуждённый теперь отказывается), не производя силами прокуратуры дополнительное расследование» [60] (скорее всего, в Москве не поддержали эту инициативу).

      Общее количество протестов, вынесенных различными структурными подразделениями прокуратуры СССР на решения «троек», оценить достаточно сложно. Однако на основе анализа деятельности областных прокуратур Украинской, Киргизской ССР, Дагестанской АССР, Калининской и Рязанской облпрокуратур, Алтайской и Хабаровской крайпрокуратур можно предположить, что в 1939—1940 гг. их было около 30—35 тыс.

      За каждым таким протестом не обязательно следовала реабилитация. Прокуратура могла уменьшить срок заключения (в том числе до фактически отбытого на /111/

      53. Там же, д. 26, л. 3.
      54. Там же л. 14.
      55. Там же, ф. Р-8131, оп. 17, д. 197, л. 5.
      56. Там же, ф. А-461, оп. 8, д. 27, л. 77-78.
      57. Там же, д. 26, л. 42.
      58. Там же, л. 43.
      59. Там же, л. 45.
      60. Там же, л. 46.

      момент вынесения протеста) или заменить его ссылкой. Но главное, что именно в УНКВД принималось решение (положительное или отрицательное) по поводу такого протеста, а с 23 апреля 1940 г. его должно было утвердить Особое совещание НКВД СССР [61]. Поэтому, скорее всего, в результате действий прокуратура в 1939-1941 гг. реабилитировали около 15 тыс. советских граждан.
      Органы НКВД и процесс реабилитации в 1939-1941 гг.
      Тот факт, что последнее слово в реабилитации жертв массовых репрессий оставалось за их же проводившими сотрудниками НКВД, — не что иное как «гримаса» советской правовой системы, где политическая целесообразность, определявшаяся правящей партией, довлела над законом.

      Первым «предреабилитационным» актом стал вышедший 26 ноября 1938 г. приказ НКВД СССР № 00762, пункт 14 которого предписывал возвращать на доследование уже рассмотренные внесудебными органами следственные дела, по которым приговоры ещё не были приведены в исполнение [62]. 22 декабря Берия довёл до сведения своих подчинённых следующее дополнение к этому приказу: «Постановления Особого совещания, троек НКВД, УНКВД и милиции о заключении в лагеря, высылке и другие ограничения, не объявленные арестованным до 17 ноября, — считать утратившими силу, дела доследовать и направить по подсудности» [63]. То есть отменялись приговоры внесудебных органов в отношении большого числа репрессированных. В результате многие из них были спасены от расстрела и заключения в ГУЛАГ.
      Однако в ходе реализации этого приказа (с учётом дополнения) много неясного. Имелись случаи, когда отменяли решения «троек», объявленные до 17 ноября 1938 г. Например, С.М. Жуковскому и Э.А. Рыбке такое решение «огласили» 20 октября (их приговорили к 10 годам ИТЛ) [64], но приговор «тройки» отменили и обоих освободили в феврале следующего года.

      Непосредственно в процесс рассмотрения жалоб репрессированных органы НКВД вынуждены были включиться согласно директиве № 2709 наркома внутренних дел СССР и прокурора СССР от 28 декабря 1938 г. и первого пункта приказа № 00116 «О порядке рассмотрения жалоб осуждённых бывшими тройками НКВД (УНКВД)» от 4 февраля 1939 г. [65] В органах НКВД не всегда «давали ход» всем поступившим к ним заявлениям и претензиям. Направленные на имя наркома внутренних дел жалобы часто не рассматривались, а пересмотр приговоров внесудебных органов инициировали прокуратура или партийно-государственные функционеры, пересылавшие эти жалобы в НКВД. Возможно, существовали некие критерии отбора претензий и, несмотря на тон приказа, какие-то из них могли игнорироваться. В пользу этого предположения свидетельствует тот факт, что жертвы политического террора сравнительно редко обращались в органы госбезопасности, и те не были перегружены жалобами — их основная масса шла в прокуратуру и советско-партийные органы. В то же время органы НКВД /112/

      61. Приказ Народного комиссара внутренних дел Л.П. Берия и прокурора СССР М.И. Панкратьева № 0165 «О порядке пересмотра решений бывших троек НКВД-УНКВД» // Юнге М., Бордюгов Г., Биннер Р. Вертикаль большого террора... С. 506-507.
      62ю Приказ Народного комиссара внутренних дел Л.П. Берия № 00762 «О порядке осуществления постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 17 ноября 1938 г.» // Там же. С 433.
      63. Дополнение к приказу № 00762 от 22 декабря 1938 г. // Там же. С. 437.
      64. АУСБУ ДО, д. Пр-10361, л. 70, 78; д. Пр-10669, л. 59.
      65. Юнге М., Бордюгов Г., Биннер Р. Вертикаль большого террора.. С. 491-493.

      иногда рассматривали претензии, адресованные прокуратуре (хотя специфика их работы в 1939-1941 гг. существенно различалась).

      В первой половине 1939 г. прокуратура частично передавала жалобы репрессированных непосредственно в НКВД (в Грузинской ССР, например, такая практика существовала до 1940 г.) [66]. Так, осуждённый «тройкой» 8 декабря 1937 г. к 10 годам ИТЛ Л.О. Книжка направил прокурору Украинской ССР жалобу, но её (не рассматривая) передали в областное управление НКВД [67]. Книжку реабилитировали уже 24 апреля 1939 г., так как ещё в начале того же года учреждения данного ведомства начали пересматривать приговоры бывших «троек» [68].

      Для прокуратуры, осуществлявшей реабилитационные мероприятия, серьёзной проблемой стало недостаточное взаимодействие с органами НКВД, особенно на областном уровне. При рассмотрении жалоб на «приговоры троек по существу» необходимо было получить следственные дела, хранившиеся в органах НКВД. Однако работавшие там сотрудники постоянно задерживали высылку истребованных дел в прокуратуры, причём это продолжалось вплоть до завершения реабилитации в 1941 г. Для внутренних же расследований НКВД дела доставлялись достаточно оперативно.
      В органах НКВД не было специального структурного подразделения, занимавшегося разбором жалоб от репрессированных, как это было в прокуратуре. «Троичные» дела пересматривали обычные следователи и оперуполномоченные УГБ НКВД. Именно они, рассмотрев претензию, выносили постановление — отменять приговор «тройки» или оставить его в силе. Затем постановление должен был подписать непосредственный начальник следователя, пересматривавшего приговор, а утвердить — начальник областного УНКВД или республиканского НКВД.

      Если всё-таки сотрудники органов этого ведомства начинали рассматривать обращение, то весьма основательно, а не формально, как нередко бывало у работников прокуратуры. Дело в том, что в органы НКВД поступало немного жалоб, в производстве же у каждого из сотрудников прокуратуры — нередко 100—200 заявлений репрессированных. Кроме того, следователь НКВД мог не опасаться межведомственного конфликта.

      Как правило, в органах НКВД допрашивали новых свидетелей и передопрашивали тех, на основе показаний которых человека осудили. Социальное происхождение жалобщика тщательно проверяли. Одного подтверждения принадлежности к «бывшим эксплуататорским классам» или «социально опасным элементам» уже оказывалось достаточно для отказа в реабилитации и наоборот. Например, при пересмотре дела А.И. Жука (осуждён «тройкой» 8 декабря 1937 г. к восьми годам ИТЛ) выяснилось, что он не «кулак», а «середняк». В результате 16 августа 1939 г. Жука реабилитировали [69]. В 1939 г. Ф.П. Нечипоренко и П.А. Подопригора, репрессированные по одному делу, подали жалобы в НКВД. Дополнительное расследование проводил оперуполномоченный Коваленко, который 27 февраля 1940 г. вынес постановление, где отмечалось: «Показания свидетелей Подопригоры А.К., Дузя А.Г., Ситника Т.П., Черевко К.Е. от 28.11.1937 г. были следствием фальсифицированы, не являются убедительными документами, изобличающими Маштака, Нечипоренко и Подопригору в провидении антисоветской деятельности, служить не могут. Постановил: решение бывшей тройки УНКВД /113/

      66. ГА РФ, ф. Р-8131, оп. 17, д. 195, л. 107.
      67. ДА ДО, ф. 6478, оп. 2, д. 362.
      68. Там же, л. 57.
      69. Там же, д. 25, л. 33-35.

      по Днепропетровской области о заключении Маштака М.Д., Подопригоры П.Л. и Нечипоренко Ф.П. в ИТЛ на 10 лет отменить, обвиняемых освободить» [70].

      Но в полученных из сельсовета справках указывалось, что, по показаниям свидетелей, Нечипоренко и Подопригора являлись членами секты (её названия и характеристики в деле нет), потому принадлежали к целевым социальным группам, против которых и проводилась «кулацкая операция». Судя по всему, оперуполномоченному объяснили, что массовые операции проводили для того, чтобы ликвидировать всех «социально опасных элементов», работа же по рассмотрению их жалоб реабилитации не предусматривала. В итоге 11 августа 1940 г. Коваленко написал противоречивое постановление: «Повторным расследованием было установлено, что показания свидетелей Подопригоры А.К., Дузя А.Г., Ситника Г.П., Коваля А.А. от 28.11.1937 г. были правильными и являются документами, изобличающими Маштака, Нечипоренко и Подопригору в антисоветской деятельности. Предъявленное обвинение вполне доказано, так как было подтверждено материалами повторного расследования... Постановил: решение бывшей тройки УНКВД по Днепропетровской области о заключении Маштака, Подопригоры и Нечипоренко в ИТЛ на 10 лет считать правильным» [71]. Это постановление (в духе реабилитации 1939—1941 гг.) и было утверждено областным УНКВД.
      2 ноября 1940 г., к примеру, старший оперуполномоченный Криворожского горотдела НКВД Колесниченко вынес постановление об отказе удовлетворить претензию Р.Я. Лидле [72]. Однако начальник следственной части Днепропетровского УНКВД отклонил это постановление и потребовал проверить социальное происхождение жалобщика, а также для выявления фактов его «вредительства» дополнительно вызвать свидетелей и провести техническую экспертизу [73]. Тем не менее после повторного (и очень подробного) рассмотрения претензии 10 мая 1941 г. Лидле отказали в реабилитации, потому что было доказано его «кулацкое» происхождение [74]. То есть проведение органами НКВД повторных расследований дел могло помочь только репрессированным, относившимся к «классово близким социальным группам».

      8 мая 1939 г. с целью уменьшения потока жалоб в НКВД вышел приказ № 00497, согласно которому в случае поступления претензии от одного из осуждённых по групповому делу следовало проверять правомерность такого осуждения для всех проходивших по нему лиц, даже если те не жаловались. Кроме того, предписывалось немедленно пересматривать дела на осуждённых «тройками» по показаниям уже оправданных и освобождённых людей. В том же приказе содержалось требование отменять решения в отношении тех лиц, на которых не распространялся приказ № 00447, дела необходимо было «доследовать и отправлять по подсудности» [75] (ход реализации этих положений пока не известен). Также предписывалось рассматривать заявления на пересмотр дел, поступавших от родственников репрессированных, что неукоснительно выполнялось. /114/

      70. Там же, д. 6597, л. 208-209.
      71. Там же, л. 253-254.
      72. Там же, д. 4350, л. 34.
      73. Там же, л. 35.
      74. Там же, л. 46.
      75. Зам. наркома внутренних дел В.Н. Меркулов. Приказ № 00497 «О дополнении директивы НКВД и Прокуратуры СССР от 26 декабря 1938 г. № 2709 и приказа НКВД СССР № 00116-1939» от 8 мая 1939 г. // Юнге М., Бордюгов Г., Биннер Р. Вертикаль большого террора. С. 496.

      Особенностью реабилитации 1939-1941 гг. стало то, что в органах НКВД не пересматривались расстрельные приговоры, а сотрудники прокуратуры повсеместно принимали жалобы от родственников приговорённых к высшей мере наказания (ВМН) и начинали надзорное следствие. Видимо, это было связано с тем, что родственники не знали о расстреле своих близких, а прокуроры узнавали о приговорах, только получив следственные дела из НКВД. В Днепропетровской областной прокуратуре, к примеру, утвердилась следующая практика (скорее всего, существовавшая во всех структурных подразделениях прокуратуры СССР). После получения дела и выяснения факта расстрела репрессированного прокурор уже не интересовался обстоятельствами дела, он составлял формальное постановление (не более страницы) о том, что жалоба рассмотрена, вина осуждённого полностью доказана материалами дела, а оснований для опротестования решения «тройки» нет [76]. Интересно, что по одному и тому же групповому делу лиц, осуждённых «тройкой» к заключению в ИТЛ, могли реабилитировать, а приговорённых к расстрелу, — нет [77].

      Многие прокуроры заявляли начальству и в партийные органы о необходимости реабилитации казнённых репрессированных. Так, прокурор Азербайджанской ССР докладывал Панкратьеву, что в сентябре 1939 г. была введена практика истребования дел на осуждённых по первой категории лиц для пересмотра [78], правда, без уточнений результатов и последствий этих действий.

      Прокурор Новосибирской обл. А.А. Захаров 15 сентября 1939 г. сообщил в обском ВКП(б) о своём обращении в прокуратуру СССР: «Какие решения должны быть приняты в тех случаях, когда установлено, что совершенно ни в чём не повинные люди расстреляны, однако до сего времени прокуратура Союза не ответила?» [79]. Далее он предложил реабилитировать семьи незаконно расстрелянных и просил решить эту проблему ЦК ВКП(б) [80].

      В начале 1940 г. прокурор Алтайского края Кустов докладывал прокурору СССР о своём намерении опротестовать 30 приговоров «тройки» (ВМН) [81]. Далее он спросил, можно ли опротестовать сфальсифицированное дело, по которому были расстреляны 299 человек, а затем их реабилитировать [82]. Реакция центральных органов на эти инициативы неизвестна. Удалось обнаружить лишь написанную Панкратьевым резолюцию — на Докладной записке военного прокурора войск НКВД Туркменского погранокруга Кошарского. В ней прокурор СССР разрешал ставить «вопрос о реабилитации незаконно осуждённых к ВМН в каждом отдельном случае перед наркомом внутренних дел и прокуратурой Союза» [83]. Значит, в качестве исключения протест на расстрельные приговоры допускался. Возможно, некоторые прокуроры выносили такие протесты, но органы НКВД наверняка их отклоняли, так как на данный момент не установлено ни одного случая посмертной реабилитации в 1939-1941 гг. /115/

      76. ДА ДО, ф. 6478, оп. 2, д. 1903, 2515, 2516, 2705; АУСБУ ДО, д. П-7558.
      77. ДА ДО, ф. 6478, оп. 2, д. 2389, 5752.
      78. ДА РФ, ф. Р-8131, оп. 17, д. 195, л. 127.
      79. Прокурор Новосибирской области A.B. Захаров секретарю обкома ВКП(б) А.Г. Боркову пересмотре уголовных дел налип, осуждённых тройкой УНКВД от 15 сентября 1939 г. // Юнге М., Кордюгов Г., Биннер Р. Вертикаль большого террора... с. 499.
      80. ГА РФ, ф. А-461, оп. 8, д. 26, л. 45.
      82. Там же, л. 46.
      83. Докладная записка военного прокурора войск НКВД Туркменского погранокруга Кошарского прокурору СССР М.М. Панкратьеву.., с 359.

      В заключение отмечу, что процедура «рассмотрения по существу» жалобы репрессированного (главное основание для начала пересмотра обвинительного приговора) зависела от инстанции. Если претензию принимали в партийных или советских органах и признавали заслуживающей внимания, то из секретариата соответствующей организации или из приёмной высокопоставленного чиновника её направляли в прокуратуру или НКВД (с просьбой разобраться), где она получала статус «контрольной».

      При рассмотрении в прокуратуре жалоба (обычная или «контрольная») закреплялась за одним из прокуроров отдела по спецделам. Прокурор мог затребовать материалы уголовного дела, передопросить свидетелей, провести экспертизы и т.д. Затем он либо отклонял претензию и признавал постановление «тройки» обоснованным, либо выносил протест, который утверждался начальником соответствующего структурного подразделения прокуратуры СССР. Протест направляли в НКВД, потом в его структурное подразделение, которое арестовало в своё время заключённого жалобщика. Следователь НКВД рассматривал претензию прокуратуры и выносил постановление: удовлетворить её или отклонить. Оно утверждалось начальником данного структурного подразделения НКВД и рассматривалось следственной частью или 1-м спецотделом УНКВД республики, края или области. Решение следственной части или 1-го спецотдела скреплялось подписью начальника УНКВД или его заместителя.

      Как только претензию (обычную или «контрольную») принимали к производству непосредственно в НКВД, её дальнейшее «рассмотрение по существу» происходило в структурном подразделении данного ведомства, которое арестовало жалобщика (далее, как во втором варианте). Если следователь НКВД в результате рассмотрения жалобы выносил постановление об отмене решения «тройки» и в УНКВД это постановление утверждали, то его направляли в 1-й спецотдел НКВД СССР для исполнения. С апреля 1940 г. постановление УНКВД о реабилитации и протесты прокуратуры утверждались Особым совещанием НКВД. На основании постановления УНКВД, а позднее решения Особого совещания 1-й спецотдел НКВД СССР направлял приказ в лагерь, где отбывал заключение реабилитированный, и начальник лагеря приводил этот приказ в исполнение. Реабилитированный получал справку об освобождении. Подобные документы не предусматривали пункт «Реабилитирован», но в них указывалась причина освобождения — отмена обвинительного приговора.

      Исключение составляла процедура рассмотрения ходатайств прокурора СССР. Скорее всего, подобные ходатайства выносились только в отношении жалоб «жён изменников родины» (других критериев отбора, видимо, не существовало) и разбирались случайно отобранные претензии. Несмотря на то, что личные ходатайства прокурора СССР, как и жалобы «особого контроля», составляли небольшую часть от общего количества обращений репрессированных, именно по ним был реабилитирован существенный процент всех освобождённых в 1939—1941 гг.

      В рассматриваемый период прокуратура и НКВД могли удовлетворить только жалобы репрессированных, оставшихся в живых. Если человек умирал во время рассмотрения его претензии, то повторное следствие сразу же прекращалось, а постановление «тройки» автоматически признавалась правомерным. Жалобы от родственников казнённых репрессированных не удовлетворялись.

      Число реабилитированных непосредственно органами НКВД приблизительно соответствует количеству реабилитированных по протестам прокуратуры. Соответственно, если по обращениям последней в 1939-1941 гг. было реабилитировано /116/ порядка 15 тыс. человек, то суммарное количество реабилитированных органами прокуратуры и НКВД в процессе рассмотрения жалоб составило около 30 тыс. Сюда не вошли реабилитированные Верховным Судом СССР и фактически реабилитированные в конце 1938 — начале 1939 г., когда отменялись не приведённые в исполнение решения «троек», а часть осуждённых по ним полностью оправдали. Следовательно, возможное количество реабилитированных в 1939-1941 гг. — около 50 тыс. человек, однако эта цифра является приблизительной и требует дальнейшего уточнения. Следует иметь в виду, что в научно-популярной литературе часто к реабилитированным причисляют тех, кого освободили из заключения. В рассматриваемый период самым распространённым результатом «работы с жалобами» стало снижение срока наказания до фактически отбытого, были нередки обвинительные приговоры, наказание по которым ограничивалось сроком предварительного заключения. Таким образом, многие из вышедших на свободу репрессированных фактически сохраняли клеймо «врага народа».

      Советская правоохранительная система, дезорганизованная во время Большого террора, с большим трудом включалась в реабилитационные мероприятия 1939—1941 гг. В 1939 — начале 1940 г. работа по рассмотрению жалоб репрессированных являлась приоритетной задачей для спецотделов прокуратуры СССР. Надзором за производством следствия по текущим делам УГБ НКВД занимались в 1-м отделении уголовно-судебного отдела прокуратуры. В 1939 г. прокурор СССР издал 15 приказов, которые регламентировали работу с жалобами. Однако прокуратура, куда направлялась основная масса обращений репрессированных, бездействовала в первой половине того года, что объясняется следующим. Во-первых, прокуроры опасались вступать в конфликт с органами НКВД и быть обвинёнными в пособничестве «врагам народа», во-вторых, в спецотделах прокуратуры наблюдались постоянная нехватка и текучка кадров, большинство спецотделов так и не были укомплектованы согласно штату, что сказывалось как на темпах, так и на качестве рассмотрения жалоб.
      Большая часть протестов на решения «троек» была вынесена в сентябре 1939 — апреле 1940 г. Несмотря на все ограничения, процесс реабилитации постепенно набирал обороты. С начала 1940 г. росло количество протестов на решения «троек», поднимался вопрос о пересмотре расстрельных приговоров. В апреле, после издания приказа № 00165, процедуру реабилитации максимально ужесточили и первенство НКВД при проведении соответствующих мероприятий возвели в абсолют, после чего процесс реабилитации начал постепенно сворачиваться. С октября 1940 г. работа с претензиями репрессированных окончательно ушла на второй план, спецотделы прокуратуры, занятые в основном рассмотрением жалоб, переориентировались на работу по текущим делам о контрреволюционных преступлениях. Вскоре часть региональных прокуроров, и до того пытавшихся саботировать рассмотрение претензий репрессированных, фактически закончила реабилитацию в подведомственных им регионах. Другая часть продолжала опротестовывать решения «троек» вплоть до июля 1941 г., правда в очень скромных масштабах, и только начало Великой Отечественной войны положило конец первой волне реабилитации жертв Большого террора.

      Органы НКВД во время реабилитации 1939-1941 гг. утверждали или отклоняли протесты прокуратуры и личные ходатайства прокурора СССР, а также непосредственно занимались жалобами репрессированных. В итоге именно работники НКВД определяли, кого из заключённых оправдать, а кого и впредь считать «врагом народа». Органы НКВД должны были установить, /117/ представляет ли жалобщик социальную угрозу или соответствует всем критериям советского гражданина и может вернуться в социалистическое общество. Жалобы «кулаков», «церковников» и прочих «антисоветских элементов» не удовлетворялись. На реабилитацию могли рассчитывать только «настоящие советские люди» из числа членов Коммунистической партии и ВЛКСМ, военных, рабочих, крестьян-середняков и бедняков, а также представителей советской интеллигенции.

      В процессе реабилитационных мероприятий происходило переосмысление функций и задач карательной системы, а также устанавливались границы дозволенного в деятельности органов НКВД. Одновременно осуществлявшиеся реабилитация жертв и аресты «исполнителей» Большого террора должны были вернуть карательные органы в рамки «социалистической законности». Таким образом, происходило уравновешивание в структуре советской юстиции её карательных и правоохранительных составляющих. Реабилитация стала способом трансформации карательной политики Советского государства.

      К рассмотрению жалоб репрессированных в той или иной форме было привлечено большое количество прокурорских работников, воочию убедившихся в необоснованности и противозаконности массовых репрессий. Многие из них к моменту смерти Сталина занимали ответственные посты в системе советской юстиции и были готовы возобновить работу по реабилитации жертв массовых репрессий, т.е. процесс, начавшийся в стране в 1939—1941 гг., во многом определил динамику реабилитации 1950—1960-х гг. /118/

      Российская история. №3. 2016. С. 103-118.