Saygo

Восстание 1916 г. в Туркестане

3 сообщения в этой теме

Татьяна Котюкова. Восстание 1916 г. в Туркестане: ошибка власти или историческая закономерность?

95 лет назад в Центральной Азии началось самое серьезное восстание, направ-ленное против русского присутствия. Регион и ранее периодически сотрясали антироссийские восстания, которые вне зависимости от того, какие определения и оценки давали им современники или дают историки нашего времени, отражали вполне очевидное стремление к национальному освобождению. Последним крупным восстанием 90-х годов XIX в. в Туркестане было Андижанское (1898 г.). Из этих событий Россия не смогла извлечь необходимого урока, что в 1916 г. привело к повторению кровавых событий и с большими человеческими жертвами.

Зачастую, увлекаясь вполне понятной политической задачей, исследователи позиционировали восстание как «борьбу трудящихся края с эксплуататорским колониальным режимом», а следовательно, как пролог последовавших одна за другой революций. При этом на второй план уходила сложная предыстория конфликта.

Даже на страницах серьезных изданий в качестве научного комментария о «восстании 1916 г. в Семиречье» говорится, что «имеется в виду вооруженное восстание под предводительством Амангельды Иманова (июль 1916 г. - март 1917 г.). Восста-ние охватило Самаркандскую, Сырдарьинскую, Ферганскую, Закаспийскую и Степную области с более 10-миллионным многонациональным населением»{1}. Налицо ряд неточностей:

- во-первых, Амангельды Иманов руководил восстанием только на территории Тургайской области Степного края;

- во-вторых, перечисляя области, охваченные восстанием, авторы забывают самый главный эпицентр восстания в Туркестане - Семиреченскую область. Это притом, что авторы пытаются объяснить, что из себя представляет восстание именно в Семиречье;

- в-третьих, в тексте фигурирует неизвестная административно-территориальному делению Российской империи единица - Степная область. Вероятно, речь идет о Степном генерал-губернаторстве (по официальным документам - Степной край, включавший в себя Акмолинскую, Тургайскую, Уральскую и Семипалатинскую области).

В преддверии драмы

Как у любого массового проявления народного недовольства, у восстания 1916 г. было много причин. Все вместе они составляют комплекс непродуманных действий со стороны России. Первая мировая война и царский указ от 25 июня 1916 г. о призыве коренного населения Туркестана на тыловые работы сыграли лишь роль катализатора, усугубив экономическую и обострив политическую ситуацию в регионе. Основные причины были иные.

Переселение крестьян из центральных европейских губерний империи в так называемую Азиатскую Россию привнесло в жизнь региона новую этническую, языковую и религиозно-культурную компоненту, которая далеко не всегда безболезненно и гармонично вписывалась в уклад жизни коренного населения.

Причин для этого было множество. Это и проблемы, связанные с адаптацией в непривычных природно-климатических условиях, проблема интеграции в принципиально иную этнокультурную и языковую среду, и др. В итоге часть переселенцев предпочла вернуться обратно на родину. Те же, кто остались, стали ядром быстро формирующейся русской диаспоры, так называемых «русских туркестанцев».

Основной эпицентр восстания 1916 г. в Туркестане находился в Семиречье. Именно сюда устремился основной поток переселенцев. Крестьяне устраивались здесь либо самовольно, входя в те или иные соглашения с короенным населением, а зачастую и без них; либо на так называемых «излишках» земли, изъятие которых государство узаконило в 1910 г.; или в организованном порядке, с 1912 г., на землях, орошенных за счет государственных средств. Этот последний вид колонизации не успел получить значительного расширения в связи началом Первой мировой войны.

В 80-х годах XIX в. среди русской администрации Туркестана была очень популярна фраза генерала Н.И.Гродекова, что «Каждый новый русский поселок в Туркестане равносилен батальону русских войск». Этот тезис стал в известной степени лозунгом момента для местной власти.

Исходя, в том числе из военно-полицейских соображений, власть принимала все возможные меры, чтобы организовать как можно больше русских поселков. Их расположение подчинялось определенным стратегическим интересам, а в конце 80-х годов стала проводиться в жизнь мысль о снабжении переселенцев оружием.

Первоначально в официальных документах отмечалось, что это делается для охоты или обороны от диких животных. Позднее власти не скрывали, что обороняться, скорее всего, придется от коренных жителей.

В 1867 г. Н.А.Маевым* был составлен документ «Записка поручика Маева о мерах к увеличению русского населения в Туркестанской области». В нем была сформулирована идея заселения края не только крестьянами из центральных губерний, но, в первую очередь, запасными нижними чинами.

Указывая стратегически выгодную линию заселения, Маев пишет: «Из этих солдатских поселений образуется по реке Сыр-Дарье непрерывный ряд слобод, наподобие казачьих станиц, которые могут принести большую пользу в случае, если в Туркестанской области возникнут какие-либо беспорядки».

Таким образом, взгляд на русские поселки как на боевые единицы присутствовал в переселенческой политике. Безусловно, кроме внутреннего фактора - недоверия к коренному населению существовал и внешний фактор - приграничное стратегическое положение Туркестана.

Вооружение населения началось в 1891 г.[2] В 1909-1910 гг. власти изменили курс и начали разоружать крестьян[2]. Но летом 1912 г. по распоряжению военного министра этот процесс был остановлен. Первая мировая война и недостаток оружия заставили власти перебросить значительную часть вооружения из Туркестана на фронт.

Мустафа Чокаев, один из лидеров туркестанской эмиграции, отмечал: «Если впереди европейских колонизаторов шли миссионеры и коммерсанты - первые искавшие “просвещения душ”, а вторые - рынка для сбыта продуктов отечественной промышленности, то впереди российских “культуртрегеров” шли русские крестьяне, превращенные русской историей и русским правительством в “охотников до чужой земли”» (Париж, 26 марта 1932 г.)[3].

В Туркестане всегда существовали противоречия между кочевым и оседлым населением, между тюрками и таджиками, между шиитами и суннитами**. Но они возникали в рамках исламской цивилизации.

Ислам - очень важный фактор, с которым царской, а затем и Советской России приходилось считаться, выстраивая взаимоотношения с население Туркестана. Поэтому русское правительство искало пути утверждения своего влияния, учитывая определяющее место ислама и исламского духовенства в жизни региона. Правительство не предпринимало активных попыток «выдавливания» ислама (например, в 1900 г. был снят запрет с паломничества в Мекку), скорее здесь проводилась политика «невмешательства в духовные дела мусульман», хотя некоторые шаги по ограничению влияния ислама были предприняты.

Со второй половины XIX в. в русской имперской политике стал доминировать принцип государственного единства России, который связывался с идеей национального государства. Это предполагало приобщение инородцев к русской государственности и русской цивилизации, а в перспективе - их слияние с русскими.

В это же время появляется доктрина ограниченной веротерпимости, допускавшей вероисповедание ислама, но препятствовавшей его распространению и укреплению. Эта идеология начала воплощаться в концепции охранительной политики православного консерватизма.

Наряду с этим в начале ХХ в. шло реформирование традиционного общественного сознания национальных элит Туркестана. Их называли джадидами, что дословно с арабского можно перевести как сторонники нового метода в просвещении мусульман. Движение это достаточно быстро получило распространение у мусульманских народов России. Новометодникам-джадидам противопротивостояли кадимисты - та часть мусульманской уммы (общины) и духовенства, которая придерживалась более консервативных взглядов не только в сфере образования, но и в целом изменения жизненного уклада мусульман Туркестана.

К 1913 г. в Туркестане насчитывалось 6022 мактаба из 9723 имевшихся в империи, 445 медресе из 1064 действовавших по стране[4].

Персидская и младотурецкая революции первого десятилетия ХХ в. усилили интерес российского правительства к оппозиционному мусульманскому движению. Одним из направлений национальной политики стала борьба с панисламизмом и пантюркизмом, под которыми в России понималось всякое проявление культурно-политического самосознания мусульман. В приверженности панисламизму обвинялись прежде всего представители мусульманской интеллигенции.

Нельзя не отметить тот факт, что после младотурецкой революции в политическом сознании российских (в том числе туркестанских) мусульман действительно наметилась сильная протурецкая ориентация, которая серьезно беспокоила правительство. Поэтому в целом комплексе вопросов Османская империя воспринималась мусульманами России как ориентир, к которому нужно стремиться.

При всей первостепенной роли ислама думается, что дело не только в религии, но и в менталитете.

На практике чужой менталитет, традиции, обычаи, приоритеты вызывают нередко хотя бы подспудную негативную реакцию. Поэтому в туркестанском обществе существовало где открытое, где латентное недовольство государственной национальной политикой России.

После завоевания Туркестана Россия гарантировала коренным народам освобождение от воинской повинности и достаточно долго свое обещание сдерживала.

С одной стороны, эта была привилегия, носившая характер «монаршей милости», а другой - вполне оправданная политическая мера, поскольку мусульманское население недавно присоединенной к России огромной территории не могло считаться достаточно благонадежным. Кроме того, мобилизационных ресурсов европейской части страны было вполне достаточно.

Население Туркестана не платило военного налога. Вопрос о взимании последнего правительство рассматривало на протяжении нескольких десятилетий, решившись на его введение только 1 января 1915 г.

Полувековое присутствие в крае обошлось России в более чем 150 млн руб. Это без расходов на железнодорожное строительство, которое стоило метрополии 164 млн руб.

Ежегодно правительство доплачивало краю порядка 3,5 млн руб. на «текущие» расходы.

Первую прибыль казне в 1 млн руб. Туркестан дал в 1909 г.[5] Это составляло 1/136 часть от всех доходов, полученных государством.

Иными словами, Туркестан не участвовал наравне с другими регионами России в общегосударственных расходах и погашении государственных долгов[6]. Это можно объяснить либеральной политикой правительства, не желавшего «обижать» мусульманское население края.

С другой стороны, при расчете налогового дефицита по Туркестану нельзя не учитывать экономии от снятия дорогих военных линий в Оренбургских и Уральских степях (за 28 лет они стоили бы 165 млн руб., и, если сравнить с приведенными выше цифрами, эти деньги покрывали расходы по железнодорожному строительству), от упразднения Оренбургского военного округа и Оренбургского генерал-губернаторства, наконец, прибылей от расширения внутреннего российского рынка и появления в значительных размерах собственного хлопка. Если все это посчитать, то оказалось бы, что присоединение не только не ввергло Россию в убыток, но принесло доходы[2].

Конечно, от Туркестана ждали большей доходности. Отрицать это не имеет смысла. В противном случае все усилия, по освоению новой территории, в том числе финансовые, выглядели бы бессмысленно.

На этом фоне тезис о том, что «царизм настойчиво проводил нещадную эксплуатацию природных богатств края, превращая Туркестан в сырьевой придаток империи»[7], имеет как минимум одно уязвимое место.

Прежде, чем начать «нещадную эксплуатацию», Россия вложила значительные средства в создание местной промышленности и инфраструктуры.

С началом Первой мировой войны за период с 1914 г. по 1916 г., поземельный налог в Туркестане увеличился более чем в 2 раза и достиг 14 311 771 руб., промысловый налог повысился с 1 149 676 руб. до 2 838 240 руб. Кроме того, правительство установило дополнительный военный налог на хлопок в размере 2 руб. 50 коп. за пуд хлопка-волокна[8].

С 1913 по 1915 г. доходы казны в Туркестане, включая поземельный и промысловый налог, таможенные сборы и т.д., увеличились на 66%[9].

Такое резкое повышение налогов по отношению к политике, которую можно охарактеризовать как «политику наибольшего благоприятствования», не могло не вызвать недовольства населения*.

Война ухудшила социально-экономическое положение в крае, сопровождавшееся снижением уровня жизни населения.

Одновременно развернулась активная деятельность многочисленных российских уполномоченных по заготовке сырья, продовольствия, фуража, топлива для промышленности и армии. На военные нужды у населения реквизировался рабочий и вьючный скот, повозки, юрты, кошмы.

Только из Сырдарьинской и Семиреченской областей в 1914 г. было вывезено 1 млн голов овец.

В 1916 г. вследствие сокращения поставок зерна дефицит хлеба составил в Туркестане 22 млн пудов[11].

В 1915-1916 гг. при значительном повышении цен на зерно, рис, сахар и другие продукты были установлены твердые заниженные цены на хлопок; процветала спекуляция; на почве дороговизны во многих местах вспыхивали стихийные волнения и акции протеста.

Как с тревогой констатировалось в одном из секретных донесений жандармского управления тех лет, «нужда растет, а вместе с ней и недовольство народонаселения, могущее вылиться в открытое возбуждение».

В то же время порочная практика изъятия земель у коренных жителей края для создания русских поселений продолжалась[11].

С началом Первой мировой войны в Туркестан начинают отправлять военнопленных.

Первая партия пленных прибыла в сентябре 1914 г.

К июню 1915 г. их численность превысила 148 тыс.[12] К марту 1916 г. общее число военнопленных в крае достигло 200 тыс.[12] Их количество стало превышать количество населения городов, в которых они размещались.

Краевая администрация была этим крайне обеспокоена, считая, что в случае каких-либо беспорядков это усугубит ситуацию.

Сосредоточение в Туркестане пленных, а затем прибытие беженцев (с июля 1915 г.), которых к 1916 г. насчитывалось до 70 тыс., привело к продовольственному и жилищному кризису[12].

В 1914 г. состав высшей администрации в крае значительно изменился. Генерал-губернатор генерал А.В.Самсонов в момент объявления войны находился в отпуске. В Ташкент он больше не вернулся и получил назначение на должность командующего армией на Западном фронте. Его помощник генерал от инфантерии В.Е.Флуг последовал за ним.

На фронт также были направлены начальник Закаспийской области генерал-лейтенант Л.В.Леш, военные губернатор Самаркандской области генерал-майор И.З.Одешелидзе.

Ушли на фронт и кадровые части ТуркВО.

Новым генерал-губернаторам края в 1914 г. был назначен генерал от инфантерии Ф.В.Мартсон, которому шел 62-й год и который был серьезно болен. На своих должностях остались уже отошедшие от строевой службы военные губернаторы Сырдарьинской, Ферганской и Семиреченской областей - генерал-лейтенанты А.С.Галкин, А.И.Гиппиус и М.А.Фольбаум, многие годы прослужившие в крае.

Эти кадровые изменения также сказалось на принятии административных решений и дальнейшем развитии ситуации.

«Турецкий след»

Национальный и религиозный вопросы для Российского государства всегда были непростыми и злободневными.

В первые десятилетия ХХ в. проблемы конфессиональной и этнической принадлежности стали одним из ключевых факторов противоречивого отношения народов России к выбору внешнеполитического курса империи.

Еще в начале 1910 г. министерство иностранных дел России стало получать сведения о готовящемся в Османской империи плане по сбору средств на усиление армии и флота. План содержал обращение к российским мусульманам оказать турецкой армии посильную материальную помощь. Это не могло не насторожить официальные власти. Подавляющее большинство мусульман России проживало в недавно завоеванных, а потому не вполне благонадежных окраинах империи.

В этих условиях руководство МИД и МВД с большой долей вероятности полагало, что в случае военного столкновения с Османской империей приверженцы ислама в России встанут на сторону «братьев-мусульман», и отсюда - требование установить самый тщательный контроль за перемещением по территории России лиц, имеющих турецкое подданство.

В секретном циркуляре военного губернатора Ферганской области, разосланном уездным начальникам и полицмейстерам, выражалась глубокая обеспокоенность ситуацией и, в частности, говорилось: «Считаю еще раз необходимым подтвердить вопрос о необходимости зорко следить за настроениями туземного населения в нынешнее тревожное время, и в случае появления среди него агитаторов с целью возбуждения населения против правительства немедленно мне об этом доносить, принимая в то же время надлежащие законные меры...»[11]

В августе 1910 г. дипломатический чиновник при туркестанском генерал-губернаторе в секретном сообщении информировал Туркестанское районное охранное отделение, что по сведениям, имеющимся в МИД России, замечается усиленная панисламистская деятельность мла¬дотурок в отношении многочисленного мусульманского населения империи, а именно: в Россию под видом купцов и паломников посланы опытные турецкие эмиссары. В министерстве не без оснований полагали, что определенная их часть устремится в Туркестан, поэтому и про¬сили установить самый тщательный надзор за всеми подозрительными иностранцами[11].

Власти на местах тоже реагировали на ситуацию.

Туркестанский генерал-губернатор А.В.Самсонов и районное охранное отделение, ссылаясь на текущие события на Балканском полуострове, которые турецкой стороной расценивались как джихад - «священная война против неверных», настаивали на строжайшем контроле со стороны военных губернаторов областей края за турецкими шпионами и сочувствующими Османской империи.

«Сочувствие» имело весьма конкретный, материальный характер.

Так, в Закаспийской области Туркестана был известен случай сбора денег в пользу «Красного Полумесяца», разрешенный(!) начальником Крас- новодского уезда. Сбор денег был прекращен по распоряжению начальника области, а собранные деньги сданы в местное казначейство[11].
Мусульманские печатные издания в России выпускали специальные номера, где открыто публиковали фамилии жертвователей в пользу раненых турецких солдат.

Более того, на фоне разгоравшегося Балканского конфликта (1913 г.) среди российских мусульман все сильнее обсуждался вопрос о якобы предстоящей войне России с Китаем. При этом турецкие эмиссары в случае действительного начала такой войны вполне могли вести агитацию за объединение мусульманских народов и их отделение от России с планированием нападения на нее в союзе с Японией и Китаем[11].

Такая ситуация была закономерным следствием непродуманной и нескоординированной национальной политики. Большинство российских мусульман ощущали себя гражданами второго сорта.

В 1914 г. в соответствии с планом военных действий, разработанным в начале войны, задача турецких войск заключалась в том, чтобы, ведя наступательную войну против России, войти в соприкосновение с ее мусульманским населением.

Операции на Кавказском направлении преследовали цель реализации одновременно и панисламистских, и пантюркистских идей на Кавказе, в Поволжье и Средней Азии. Наступление турецкой армии должно было быть поддержано организацией в русском тылу восстаний, волнений, диверсионных актов и т.п.[13]

Имелись сведения, что так называемым «мусульманским комитетом» из Тифлиса рассылались прокламации на турецком языке, направленные против России и призывающие мусульман объединиться и «кровью защитить ислам, дабы не дать христианам восторжествовать и уничтожить мусульманство»[11].

Германия и Порта накануне и во время Первой мировой войны были крайне заинтересованы в нагнетании внутриполитической обстановки в России всеми доступными им средствами. Самый эффективный способ - спекуляции на имеющейся в России религиозной и национальной нетерпимости. Однако простые мусульмане империи не всегда были в состоянии воспринять идеологические установки, активно внедряемые германо-турецкой пропагандой.

В Османской империи признавали, что одной из главных причин медленного распространения панисламизма в России является «малая культурность низших слоев мусульманского населения, невежество их духовенства и существующая между мусульманскими сектами религиозная ненависть»[11].

Поэтому было решено разделить панисламизм как движение на две части: на политический и религиозный и начать вести дело на фоне религиозного объединения мусульман, обратив особое внимание на развитие фанатизма в народных массах и поднятие их культурного уровня, «возложив обязанности по пропаганде панисламистских идей в России на избранных местных мусульман, сочувствующих этим идеям»[11].

Этими «местными мусульманами» стали татары-джадиды. И если турецкими агентами в основном пугали, то следы влияния поволжских татар в Туркестане были вполне очевидны. При этом мусульмане-татары были, несомненно, ближе и понятнее коренному населению Туркестана, чем младотурки.

Призыв на Tыловые работы

Уже к концу 1915 г. в Центральной России стали заметны признаки нехватки людских ресурсов.

15 января 1916 г. постановлением Совета министров было образовано междуведомственное совещание по вопросу о применении на территории России труда корейских и китайских подданных.

Были утверждены нормативы и принципы, на основании которых иностранцы могли привлекаться для работы на российских предприятиях. Но эта мера не решала проблемы дефицита неквалифицированной рабочей силы. Поэтому правительство приступило к мобилизации на восточных окраинах.

25 июня 1916 г. Николай II подписал указ «О привлечении мужского инородческого населения Империи для работ по устройству оборонительных сооружений и военных сообщений в районе действующей армии, а равно для всяких иных, необходимых для государстве обороны работ» в возрасте от 19 до 43 лет включительно.

Целью указа являлось обеспечение рабочей силой оборонных объектов и военных предприятий, то есть расширение возможности призыва на фронт русских рабочих за счет замены их коренным населением ряда регионов импе¬рии, освобожденных от несения воинской повинности. Стоит отметить, что еще до объявления мобилизации, коренное население Туркестана добровольно вербовалось на работу.

Например, в Аулие-Атинском и Черняевском уездах Сырдарьинской области военно-инженерной организацией на тыловые работы было набрано около 10 тыс. чел.[16]

За отбывание трудовой повинности в рамках указа от 25 июня 1916 г. рабочие должны были получать денежное вознаграждение и находиться на полном обеспечении государства. В первую очередь мобилизации подлежало мужское население в возрасте от 19 до 31 года включительно.

Для сельского населения это означало потерю основной части работников в разгар полевых работ на хлопковых полях.

В Туркестане мобилизация была начата 29 июня 1916 г.

По наряду край должен был направить на тыловые работы порядка 250 тыс. чел. Но уже 2 июля 1916 г. на совещании, состоявшемся у временно исполнявшего должность Туркестанского генерал-губернатора генерала от инфантерии М.Р. Ерофеева, с участием Сырдарьинского, Ферганского и Самаркандского военных губернаторов краевая администрация пришла к единодушному выводу: наряд необходимо уменьшить, хотя бы до 200 тыс.[14]

Совещание возложило практическую реализацию указа на низовую администрацию из числа коренного населения и выразило полную уверенность в том, что беспорядков удастся избежать.

Военный губернатор Ферганской области генерал-лейтенант А.И.Гиппиус возразил против организации мобилизации рабочих силами волостной и сельской администраций, считая ее крайне ненадежной, и не сомневался, что, выгораживая от призыва имущие категории населения, низовая администрация постарается всю тяжесть призыва переложить на бедняков. Это обстоятельство могло привести к массовым возмущениям.

Как оказалось, военный губернатор Ферганской области не преувеличивал проблемы.

Сельские и аульные старосты, которым было поручено составление списков мобилизованных, восприняли императорский указ по-своему.

Судя по всему, именно они стали распространять слухи, что это не набор на тыловые работы, а скрытая мобилизация на фронт, необходимая для уничтожения коренного населения для заселения освободившихся земель русскими[15]. Поэтому население Туркестана истолковало мобилизацию на тыловые работы как отказ со стороны русского правительства от данных ранее обязательств и нарушение своих законных прав*.

Вскоре стали очевидны нарушения и злоупотребления, допускаемые при мобилизации представителями местной низовой администрации, нередко использовавших мобилизацию для наживы. Сыновья богатых откупались, а бедняки лишались единственных кормильцев.

Последствия не замедлили сказаться: спустя несколько дней на огромной территории Туркестана, а затем Степного края разгорелось массовое восстание, реально угрожавшее как социально-политическому спокойствию на азиатских рубежах империи, так и ее экономическому могуществу.

Восстание в Туркестане**

Первым проявлением восстания в 1916 г., вылившимся в расправы с чинами местной и русской администрации, стали события 3-4 июля в г. Ходженте. 4 июля 1916 г. городская беднота и дехкане (крестьяне) Ходжента собрались на демонстрацию против набора на тыловые работы.

6 июля начальник Туркестанского районного охранного отделения (ТРОО) полковник Д.В. Волков докладывал директору Департамента полиции, что в крае распространились слухи о призыве в войска, тревожащие население.

«Видимо, для разъяснения слухов, - писал Волков, - толпа сартов (так в конце XIX в. - начале ХХ в. называли оседлое, преимущественно городское население Туркестана. - Авт.) с женщинами в Ходженте подошла к полицейскому управлению. Требования полиции разойтись они не исполнили, полиция употребила оружие, убито три сарта, ранено три и одна женщина»[17]. Власти объявили город на военном положении.

В Ташкенте, столице Туркестанского края , восстание вспыхнуло одним из первых. Волнения в городе начались сразу же после обнародования указа.

Первоначально было объявлено, что город должен поставить около 7 тыс. чел. На самом же деле наряд по набору составлял 12 600 чел.[18] Сведения о значительном увеличении набора еще больше усилили возмущение[19].

7 июля начальник Ташкента вызвал в Шейхан-таурскую мечеть всех имамов и пятидесятников, объявил им указ и обязал оказать помощь в организации набора[19].

11 июля 1916 г. в полицейском управлении туземной части Ташкента (все города Туркестана были поделены на «новую», то есть «русскую», и «старую», «коренную» части) должны были собраться все пятидесятники для приведения в исполнение распоряжения правительства. Ранее означенного времени на дороге около полицейского управления собралась толпа женщин. К ним стали присоединяться мужчины...

Полицмейстер города Н.Е. Колесников дальнейший ход событий в своих показаниях обрисовал следующим образом: «Подъехав к управлению, я видел, что вся решетка около сада сломана, во дворе масса народа, около двух-трех тысяч. Я с казаками пробрался к управлению, пробовал говорить, убеждал толпу, но слушать никто не хотел. Я обратился к казакам, чтобы они оттеснили толпу от здания нагайками, но вскоре нагайки у них были вырваны. Я видел, что один сарт вооружился шашкой и бросается на меня. Угроза револьвером не подействовала, и сарт двигался на меня с поднятой шашкой. На расстоянии двух шагов я убил его наповал. Дальше я должен был отказаться увещать толпу»[20].

Казаки Колесникова в упор стали стрелять в толпу. Несколько человек из числа восставших были убиты и ранены.

Восставшие порвали телефонные провода и продолжали атаковать здание полицейского управления, где укрылись полицейские и казаки. Им на помощь прибыла рота ташкентской шко¬лы прапорщиков, которой удалось разогнать восставших.

Жители города стремились привлечь на свою сторону военнопленных и лиц, настроенных против царизма. Так, 16 июля 1916 г. генерал-губернатор края сообщил военному министру: «<...> Около саперного лагеря близ Ташкента задержан местный туземец, предлагавший добровольцам-сербам, живущим в этом лагере, принять участие в сартовском беспорядке, в котором, по его словам, должны принять участие пленные Ташкента и афганцы»[18]. Однако эти попытки не увенчались успехом.

Наиболее крупное восстание произошло 13-21 июля 1916 г. в Джизаке. В нем участвовало несколько тысяч человек.

13 июля в старой части города было объявлено о представлении списков мобилизованных в десятидневный срок, но мобилизация так и не была проведена. Тогда уездный начальник созвал в мечети население и обратился к нему с угрозами. Народ делегировал ишана Назир-ходжу Абдусалямова в Ташкент узнать, как там проходит мобилизация. Вернувшись из Ташкента, Назир-ходжа сообщил, что там набор отложен до 17 июля? и стал призывать население к уничтожению списков.

Восстание охватило весь Туркестан: в 100 местностях Ферганской области, 28 - Самаркандской области, 20 - Сырдарьинской области. Во всех местах, охваченных восстанием, ситуация развивалась примерно одинаково.

Местные власти стали принимать экстренные меры по подавлению очагов восстания. Для наведения порядка были брошены карательные отряды[21].

На фоне все набиравшего силу восстания в официальной переписке между Петербургом и Ташкентом можно встретить за первую половину июля 1916 г. неожиданные, но регулярно повторяющиеся сообщения временно исполнявшего должность Туркестанского генерал-губернатора генерала от инфантерии М.Р. Ерофеева: «Во всех местностях края спокойно <...>»[17].

18 июля 1916 г. Туркестан был объявлен на военном положении.

Наиболее массовый и в какой-то степени организованный характер под предводительством религиозных лидеров восстание носило в Ходженте и Джизаке - двух бухарских крепостях, оказавших ожесточенное и длительное сопротивление русским войскам во время присоединения Средней Азии. При этом, если бы из мусульманского духовенства сделали государственных чиновников, а именно так правительство поступило в Поволжье и Крыму, ситуация в Туркестане выглядела бы иначе.

Духовные лидеры в Туркестане всегда имели большое количество мюридов-последователей. Достаточно было их письменного или словесного распоряжения «о послушании русским властям» и беспрекословном исполнении указа от 25 июня о поставке рабочих в тыл действующей армии. Если бы такие распоряжения были отданы, то, по мнению сотрудников ТРОО, «все было бы тихо и выступлений не происходило»[11].

Учитывая возникшие проблемы, 30 июля 1916 г. был объявлен новый царский указ об отсрочке мобилизации до 15 сентября. В правящих кругах подумывали о полной отмене мобилизации для Туркестана, как это было сделано в отношении Кавказа.

Побоявшись, что эта мера «будет объяснена туземцами не иначе как слабостью русского правительства», в Петрограде решили заняться кадрами и усилить местную администрацию. Во главе ее поставили генерал-адъютанта А.Н. Куропаткина, командующего Северным фронтом, а в прошлом военного министра России.

23 июля 1916 г. генерал А.Н.Куропаткин записал в своем дневнике: «Вчера у меня сидел генерал Покотило, недавно бывший в Туркестане и хорошо его изучивший. По его словам, там положение создалось серьезное. Власть в плохих руках. Эмиссары Германии работают во всю. Массы пленных избалованы. Мартсон, и. о. генерал-губернатора, развалился. Сырдарьинский военный губернатор Галкин каждый день пьян. Самаркандский Лыкошин - слепой. Ферганский - Гиппиус - с гвоздем. Закаспийский - Колмаков - слаб, болезнен. Семиреченский - Фольбаум - лучше других. Правитель канцелярии Ефремов <. > очень подозрителен и, кажется, нечисто ведет дела. Помощник генерал-губернатора Ерофеев очень неподготовлен <...> . Низшая администрация берет взятки. Народ в кабале»[22].

Из опыта полумесячной борьбы в крае, предшествовавшей его назначению, А.Н.Куропаткин сделал вывод, что нельзя полагаться только на силу оружия, нужна политика уступок и лавирования, необходимо обновить саму систему управления краем.

Он пишет 29 августа 1916 г. начальнику Управления земледелия и государственного имущества Н.М. Булатову: «К прекращению беспорядков мною ныне приняты соответственные меры <...> Но наряду с вооруженной силой, нужной для предупреждения и пресечения открытого сопротивления или возмущения, необходимы меры и иного характера <. > Русской власти за полувековое владычество в крае не удалось не только сделать инородцев верными слугами Российского императора и преданными гражданами Российского государства, но и вселить в их сознание единство их интересов с интересами русского народа»[11].

Далее генерал Куропаткин обращал внимание на следующие моменты: «В этом, думается мне, повинны, в известной мере, и несовершенство закона, нормирующего управление Туркестанского края, и приемы управления, и, наконец, мероприятия, издававшиеся для устройства быта местного населения. Действующим законом туземное население поставлено в обособленное положение от коренного населения Империи как в отношении управления и устройства быта, так и в отношении личных прав»[11].

Как видно из документа, в очень непростой ситуации генерал Куропаткин достаточно трезво оценивал истинное положение вещей.

Вновь назначенный генерал-губернатор ввел особый порядок, согласно которому количество мобилизуемых рабочих от каждой области, волости и уезда утверждали специально избранные представители от населения.

23 августа приказом Куропаткина были ос-вобождены от набора следующие категории коренного населения:

- должностные лица;
- полицейские чины;
- имамы, муллы и мударисы;
- служащие учреждений мелкого кредита;
- учащиеся в высших и средних учебных заведениях;
- лица, занимающие классные должности в правительственных учреждениях;

- лица, пользующиеся правами дворян, потомственных почетных граждан и личных почетных граждан.

При общении с русским населением Куропаткин пытался всеми доступными ему средствами успокоить его и вернуть в край хотя бы видимость стабильной жизни, поскольку правительство не справлялось со своей основной задачей - не смогло обеспечить безопасность людей, поселив их на далекой окраине. Недовольству «туземцев» было решено противопоставить непоколебимую мощь Российского государства в Русском Туркестане.

Это чувствуется из выступления генерала Куропаткина (21 августа 1916 г.) перед депутацией от европейского населения Ташкента: « <...> Воля Государя должна быть исполнена. И она будет исполнена во что бы то ни стало (речь идет о мобилизации коренного населения на тыловые работы. - Авт.) <. > Но нельзя допустить, чтобы на этой земле туземцы проливали русскую кровь <. > У меня уже находятся планы земель, где в Джизакском уезде были убиты русские люди, по которым испрашивается отчуждать от туземцев 2000 десятин земли, и я буду о том ходатайствовать... Что касается русского населения, как ранее, так и теперь, я буду заботиться, чтобы среди всех народностей Туркестанского края вы чувствовали себя старшими братьями»[11].

По мнению одного из очевидцев, подавлением восстания царское правительство отвело в сторону опасность, угрожавшую сегодня, но не уничтожило ее окончательно, а национально-освободительные идеи после этого «сделались более навязчивыми, чем раньше».

Восстание в Семиречье и Закаспии

Восстание в городах и кишлаках, населенных узбеками и таджиками, длилось относительно недолго, уступив место эпизодическим всплескам насилия. Однако «успокоения» не наступило. В начале августа 1916 г. власти столкнулись с большим по своей силе восстанием среди кочевого (казахского и киргизского) населения в Сырдарьинской и Семиреченской областях Туркестана и Тургайской, Уральской, Акмолинской и Семипалатинской областях Степного края.

В Семиречье восстание охватило обширную горную территорию Пишпекского и Пржевальского уездов.

Близ селения Рыбачье был захвачен транспорт с оружием. 170 берданов и 40 тыс. патронов, которые предназначались в г. Пржевальск на вооружение чинов формировавшегося там отряда конного запаса.

В горах были устроены мастерские для выделки холодного оружия, выводились из строя дороги, телеграфные линии и т.д. В Пишпекском уезде взбунтовались 6 волостей, было прервано телеграфное сообщение с Пржевальском.

В верховьях Таласа сосредоточились большие группы восставших, совершавших набеги на русские поселки. В августе в Пишпекском уезде был убит пристав Загорных волостей со своим конвоем.

В Пржевальском уезде восстание началось 9 августа с нападения на село Григорьевку, откуда оно стало распространяться на восток. 11 августа к киргизам присоединились дунгане. Восставшие уничтожили несколько переселенческих поселков. Сообщение с Пржевальском и другими пунктами было прервано до 20 августа.

Согласно сообщениям временно исполнявшего должность Туркестанского генерал-губернатора М.Р.Ерофеева, в Аулиеатинском уезде восставшим киргизам провиантом помогали немецкие колонисты, а в числе мятежников находился турецкий мулла.

В Пржевальском уезде был задержан немецкий шпион. По показаниям пленных, отбитых у восставших, в Пржевальском уезде восстани¬ем якобы руководил турецкий генерал и двое европейцев. В некоторых местностях Семиречья восстанием руководили молодые киргизы, одетые в форму русских учебных заведений[17].

19 августа 1916 г. в телеграмме, направленной в МВД, генерал-адъютант Куропаткин, ссылаясь на донесения военного губернатора Семиречинской области, следующим образом сформулировал причины восстания казахского и киргизского населения:

- объявление реквизиции рабочих;
- деятельность землеотводных партий;
- дороговизна жизни, воспринимаемая населением как слабость власти;
- пропаганда со стороны Китая (Кульджа) под руководством германских агентов;
- вывоз из Семиречья огнестрельного оружия, необходимого на фронте[17].

По данным российского консульства в Кульдже, в уезды Семиречинской области тайным китайским монархическим обществом было послано 6 агентов для организации восстания.

В донесении о жертвах восстания генерал-губернатор Куропаткин сообщает, что по Семиречью со стороны русского населения киргизами было убито 2000 чел. Около 1000, преимущественно женщин, уведено в плен, сожжено 1300 усадеб, разгромлено 100. По другим сведения, в одном Пржевальском уезде переселенцев пострадало до 3244 чел., из них убито 1998 чел.[23]

Это стало возможным вопреки выводам прежнего генерал-губернатора Туркестана генерала от кавалерии А.В.Самсонова, который за несколько лет до описанных событий (1913 г.) писал в докладе о политической ситуации в крае: «Семиреченские киргизы, в 800-тысячную массу коих вкраплено уже 200 тысяч русских крестьян и казаков, отлично осознают свое бессилие и едва ли рискнут на какие бы то ни было выступления, сопряженные с крайним воздействием и с потерей прав на землю»[24].

Крестьянин селения Токмак Н.Миханков рассказывает в своих воспоминаниях, что в 1915 г. среди киргизов собирались средства для закуп¬ки оружия. Для этого было проведено обложение 37 киргизских волостей.

В паломничество в Мекку в это время собирался один из известных манапов*, Дур Соромбаев. Поездка не состоялась из-за того, что русское правительство не выдало заграничного паспорта, поэтому отправить собранные средства предполагалось через Афганистан. Производилась вербовка людей, знающих военное дело, с целью обучения ему киргизской молодежи[23].

Другой очевидец событий, дипломатический чиновник при Туркестанском генерал-губернаторе С.В.Чиркин, так описал восстание: «Беспорядки с исключительной силой проявились в отдельных уездах Семиречья, где киргизы бесчинствовали над беззащитными русскими поселенцами. Дома их сжигались, имущество расхищалось, мужское население беспощадно вырезалось, а женщины и дети уводились в горы, где подвергались всяческим надругательствам <...>»[25].

По мнению итальянского исследователя Марко Буттино, оппозиция злосчастному царскому приказу превратилась в кровопролитное противостояние русским особенно там, где уже и до войны сложились конфликтные отношения, то есть в недавно образованных русских поселках. Здесь складывалась особенно тяжелая ситуация, поскольку рекрутирование мужчин делало села беззащитными перед угрозой со стороны мятежников[26].

В стороне от восстания не осталось и население Закаспийской области Туркестана. Основу населения области в основном составляли два крупных племенных союза туркмен: иомуды и текинцы.

Пользовавшаяся большим уважением и авторитетом среди текинцев ханша Гульджамал, выражая полную готовность «исполнить монаршую волю», обратилась к Куропаткину как к бывшему начальнику Закаспийской области с ходатайством посодействовать перед военным министром и императором об отсрочке призыва рабочих до окончания сбора хлопка[17]. В итоге текинцы, в отличие от иомудов, подчинились указу о мобилизации рабочих.

Иомуды в основном вели кочевой образ жизни. Среди них были русские и персидские подданные, подданные Хи-винского хана и лица, имевшие двойное подданство, кочевавшие по территории России и Персии. Туркестанский генерал-губернатор Куропаткин называл иомудов «наиболее беспокойными и наименее подверженными русскому влия-нию» населением.

Центром восстания в Закаспии стал Красноводский уезд. Документы указывают на связь восставших с Персией (оттуда поставлялось оружие и туда же во время восстания бежала значительная часть иомудов).

Восставшие нападали на войсковые части, казачьи пикеты, поджигали русские поселения, нападали на рыбные промыслы. Русское население пришлось эвакуировать из района восстания туркмен. Иомуды были хорошо вооружены и совершали нападения большими группами. Очевидцы отмечают очень упорный характер восстания в туркменской среде и сильное сопротивление войскам.

Так, 27 сентября 1916 г. между царскими войсками и иомудами произошло сражение за укрепление Ак-Кала на Гургене. Войска применили пулеметы и артиллерию.

Восстание среди туркмен-иомудов продолжалось до конца января 1917 г. (в других районах края восстание было подавлено в конце 1916 г.), когда были ликвидированы их основные силы и сдались руководители[17].

УБАЙДУЛЛА ХОДЖАЕВ. После объявления указа о мобилизации от 25 июня 1916 г. по предложению представителей национальной интеллигенции были созданы и ею возглавлялись комитеты по содействию набору тыловых рабочих. Ташкентский комитет по отправке коренного населения на тыловые работы возглавил Убайдулла Ходжаев, один из известных и влиятельных политических лидеров края.

Вот какую характеристику дает Ходжаеву исполняющий дела военного губернатора Ферганской области полковник П.П.Иванов: «<...>Перед беспорядками (речь идет о восстании 1916 г. - Авт.) Ходжаев создает себе марку панисламиста. После беспорядков едет в Петроград, проникает благодаря газетным связям в думские круги, освещает тенденциозно положение вещей в крае и везет в Туркестан Керенского и Тевкелева, с которыми появляется везде, распуская в народе сведения о том, что он нашел влиятельных защитников туземному населению в Петрограде»[11].

Из агентурных донесений ТРОО за сентябрь 1916 г. известно: «<.>10 августа Ходжаев прибыл в Ташкент с Тевкелевым, после чего по Ташкенту и др. городам стали ходить слухи, распускаемые самим Ходжаевым, что он привез населению нового генерал-губернатора и членов Государственной думы, которые устроят все для блага туземного населения»[11].

ДЕПУТАТЫ. Действительно, Государственной думой было принято решение направить в край свою комиссию, состоявшую из члена мусульманской фракции Государственной думы К.-М. Б.Тевкелева, а также представителя фракции трудовиков А.Ф. Керенского. Депутаты пробыли в Туркестане немногим более полумесяца (с 15 августа по 2 сентября). Они побывали в ряде городов (Ташкент, Самарканд, Джизак, Андижан, Коканд) и сельской местности (Ассаке, Тойтюбе и др.).

Прежде чем отправиться в Туркестан, А.Ф. Керенский от имени членов Государственной думы отправил (24 июля 1916 г.) телеграмму на имя начальника Штаба Верховного главнокомандующего генерала М.В.Алексеева[11]. В ней, в частности, говорилось, что «экономически изъятие части рабочих, волнения среди остальных в период хлопковой компании грозит гибелью значительной части урожая хлопка, столь необходимого для государства»[11].

Тевкелев прибыл в Ташкент 15 августа 1916 г. в сопровождении местных джадидов Шакира Мухамедиарова и Мустафы Чокаева, а глава депутации А.Ф.Керенский приехал 17 августа. Керенский (многие годы проведший в Туркестане), несомненно, имел некоторые представления о проблемах края*.

Губернаторам областей и чинам полиции предлагалось не чинить препятствий депутатам при посещении ими некоторых местностей Туркестана и ознакомлении с причинами беспорядков. По документам ТРОО можно восстановить достаточно полную картину пребывания депутатов в Туркестане.

В Андижане и Коканде вокруг депутатов «собирались толпы туземцев, и последние обращались к туземцам с речами, причем приближавшихся к месту сборищ чинов полиции просили удалиться»[11].

Докладная записка начальника туркестанской охранки Д.В. Волкова заканчивается следующим выводом: «Принимая во внимание, что член Государственной думы Керенский - председатель трудовой фракции - таким путем может пропагандировать среди туземцев идеи, противные задачам государственного управления, и вселять среди туземцев надежды на осуществление их мечтаний националистического характера»[11].

Во время пребывания в Андижане Керенский заявил, что постарается устроить для коренного населения все, о чем оно просит. Он просил верить, что и в Туркестане, и в России есть русские люди, которым не безразлична судьба туземного населения, которые не считают туземцев толпой, «с которой все дозволено». И он, Керенский, готов для них работать так же, как и для своего народа[11].

За время своего двухдневного пребывания в Андижане депутаты, по приблизительным подсчетам, опросили около 100 чел. Они собрали большой материал, изложенный в форме жалоб, петиций, заявлений и т.п.

Керенский дал интервью корреспонденту газеты «Туркестанский курьер».

Он положительно оценил действия нового генерал-губернатора Куропаткина. На вопрос, что явилось причиной возникновения столь масштабных беспорядков, Керенский ответил, что происшедшие волнения были вызваны неправильным толкованием Высочайшего Указа как самими местными жителями, так и некоторыми представителями государственной власти в крае.

В заключение Керенский высказал твердое убеждение в том, что коренное население края благожелательно и лояльно настроено по отношению к русскому населению. При этом он сослался на совместный банкет 30 августа и увиденное там «проявление единения между европейским и туземным населением, каковой радостный факт ему приятно констатировать, так как только такие отношения без проявления национальной и религиозной розни способны провести край по пути экономического процветания и свободной культурной жизни»[28].

ОБ ИДЕАЛИЗАЦИИ «НАРОДНЫХ ГЕРОЕВ». 30 августа 1916 г. ташкентская политическая и торговая элита устроила пышный банкет в честь прибыв-ших в край депутатов.

Организатором банкета являлся У. Ходжаев.

На банкете «в небольшой искренней речи» Ходжаев высказал мысль, что беспорядки произошли вследствие неподготовленности населения к отбыванию каких-либо государственных повинностей, с одной стороны, а с другой - были в недостаточной мере осведомлены об истинной цели высочайшего распоряжения.

В сентябре 1916 г. У. Ходжаев подал на имя генерал-губернатора Куропаткина прошение, в котором, в частности, говорилось: « <. .> Довожу до вашего сведения, что всем этим лицам (коренному населению. - Авт.) внушается под угрозой ареста мысль, как внушалась она и перед приездом членов Государственной думы, не подавать Вашему Высокопревосходительству никаких заявлений и жалоб на действия администрации»[11].

После этого краевая администрация в очередной раз запретила Ходжаеву издавать газету «Садои Туркестан» и проживать в Андижане и Ташкенте.

В документах за февраль 1917 г. содержится информация о намерении Ходжаева обжаловать это решение генерал-губернатора в мусульманской фракции Государственной думы.

«Проживающие в городе Ташкенте сарты прогрессивного направления, - указано в донесениях охранки, - весьма обрадованы разнесшимися слухами о том, что генерал-губернатором объявлено Убайдулле Асадуллаевичу Ходжаеву о воспрещении ему жительства в пределах Туркестанского края, причем Ходжаев обязан оставить пределы края тотчас по ликвидации вопроса об отправке рабочих сартов в тыл действующих армий. Вообще туземное население города Ташкента, наконец, убедилось, что названный Ходжаев представляет из себя не защитника интересов сартов, а лицо, стремящееся побольше набить собственный карман за счет слепо доверяющих ему сартов, в чем ему удалось достигнуть весьма благоприятных результатов под предлогом расходов, сопряженных с отправкой рабочих команд»[11].

Агент ТРОО отмечает интересную деталь: « <. > Между прочим, Андижанская партия "Таракки парварлар" * снабдила его (Ходжаева. - Авт.) деньгами в количестве 1700 руб. и уполномочила возбудить ходатайство в Государственной думе о назначении сенатской ревизии края, об увеличении прав мусульманских судей, отмене 64-й статьи Положения об управлении Туркестанским краем** и изменении закона о выборах в Государственную думу, в смысле имения Туркестаном своего представителя»[11].

Это не единственное упоминание о «добровольных сборах и пожертвованиях».

Осенью 1916 г. в Ташкенте пятидесятники продолжали взыскивать с каждого двора от 200 до 500 руб., заявляя, что эти деньги идут на обмундирование и содержание отправляемых рабочих. Такие незаконные поборы тяжелым бременем ложились на население. Люди сомневались в действительности существования подобного распоряжения, но не обращались к властям с жалобой, опасаясь, что их сочтут бунтовщиками.

По имеющимся сведениям, большая часть денег расходовалась не по назначению, а просто прикарманивалась теми же пятидесятниками и другими чинами местной администрации. Шли они и в Ташкентский комитет по набору и отправке тыловиков, в том числе его председателю Убайдулле Ходжаеву и членам комитета якобы «на различные надобности, вызываемые возложенными на них обязанностями»[11].

Косвенным доказательством этого может служить тот факт, что в качестве места постоянного проживания кандидата в депутаты Учредительного собрания, которое указывалось окружной избирательной комиссией, у Ходжаева таковым значится одна из самых дорогих тогда гостиниц Ташкента - «Националь», а у Чокаева - гостиница «Регина». Кроме того, Ходжаев, будучи членом подкомиссии по национальным языкам Всероссийской по делам о выборах в Учредительное собрание комиссии (Всевыборы), не посетил ни одного рабочего заседания.

Согласно донесению ТРОО от 3 января 1917 г., частный поверенный Убайдулла Ходжаев предложил ташкентским сартам свои услуги по защите их интересов как в правительственных кругах, так и в Государственной думе, для чего он был намерен переехать на жительство в Петроград при условии получения им гонорара в размере 6 тыс. руб. в год[11].

Исследователям не стоит слишком идеализировать «народных героев» и не следует забывать, что это были крайне амбициозные люди со всеми свойственными человеку страстями и заблуждениями. Очевидно одно: за короткий промежуток времени Ходжаев сделал стремительную карьеру - из подпольного адвоката он превратился во влиятельного политического деятеля, получившего возможность проживать огромные деньги. В глазах населения У.Ходжаев стал сановником, и свои прошения теперь они адресовали прямо ему как лицу, по их мнению, облеченному громадной властью.

ДЕБАТЫ В ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЕ. Восстание продолжалось, а местные официальные газеты пестрели победными реляциями наподобие: «Туземное мусульманское население <. .> с пониманием и готовностью откликнулось на исполнение высочайшего повеления о наборе на тыловые работы»[29].

Согласно официальным рапортам Туркестанского генерал-губернатора генерала Куропаткина, первый эшелон рабочих края был оправлен из Ташкента 18 сентября. С 18 сентября 1916 по 5 февраля 1917 г. было отправлено 106 эшелонов (около одной тысячи человек в каждом)[17].

По сообщениям газет, эшелоны с набранными рабочими шли просто один за другим. Но вскоре стали появляться сообщения иного рода, например, о забастовках 10-25 ноября 1916 г. тыловиков-ташкентцев на строительстве Черноморской железной дороги.

В декабре 1916 г. окончательно выяснилась неудача новой мобилизации на тыловые работы. Группа членов Государственной думы обратилась от имени фракций прогрессистов, кадетов, мусульман и меньшевиков с запросом к председателю Совета министров, министру внутренних дел, юстиции и к военному министру по поводу событий в Туркестане и Степном крае.

Депутаты прямо обвиняли правительство в нарушении основных законов империи, и в частности 86-й статьи, гласившей, что никакой новый закон не может последовать без одобрения Государственного совета и Государственной думы и утверждения Государя-Императора. Возникает вопрос: почему народные избранники не предприняли никаких действенных мер сразу после незаконной, на их взгляд, публикации указа?

Наконец, события в Туркестане стали предметом особого рассмотрения на пятой сессии Государственной думы четвертого созыва.
Заявление, сделанное А.Ф. Керенским, сводилось к незаконности самого «высочайшего повеления», решение о котором было принято без консультации с местными губернаторами.

Депутаты М.Ю. Джафаров, С.П. Мансырев, по сути, тоже говорили о непродуманной государственной акции.

Дебаты в Государственной думе передают серьезную обеспокоенность за судьбу российских интересов в Туркестане. Разговоры о происках панисламистов и германо-турецких шпионов в этом восстании не нашли в Думе сторонников. По мнению большинства депутатов, они были беспочвенны и вместо помощи уже идущей войне, по сути, был создан новый театр военных действий - Туркестанский фронт.

В министерствах начались внутренние разбирательства.

Так, в докладной записке по Главному штабу от 21 декабря 1916 г. отмечалось, что для ответа на этот запрос необходимо иметь точные данные, насколько справедливы заявления членов Государственной думы о неправильных действиях местной администрации.

Для получения этих сведений копии депутатских запросов были направлены Туркестанскому генерал-губернатору и начальникам штабов Казанского и Омского военных округов с просьбой сообщить свое мнение. К направленным запросам прилагались выдержки из речей Керенского и Джафарова с просьбой сообщить о справедливости выдвинутых обвинений в адрес местной администрации. На основании этих мнений в военном министерстве предполагалось составить проект ответа Государственной думе.

Туркестанской администрации ситуация виделась по-иному.

Управляющий делами канцелярии Туркестанского генерал-губернатора В.Н.Ефремов в своем докладе туркестанскому генерал-губернатору отмечал: «В результате обследования, притом крайне скороспелого и затруднявшегося незнакомством депутатов с бытом и языком туземцев, и явилась та картина <. > картина односторонняя, а часто и неверным тоном подкрепленная к тому же фактическими данными, которые были подвергнуты неправильному обобщению или не стояли в действительности ни в какой связи с беспорядками, или же совершенно не имели места, и ввиду всего этого получилась картина, совершенно не соответствующая действительности»[11].

О ЖЕРТВАХ И СУДАХ. Для усмирения беспорядков летом 1916 г., по официальным данным, части ТуркВО дополнительно были усилены 14 батальонами, 33 сотнями, 42 орудиями и 68 пулеметами[30].

Летом-осенью 1916 г. войска потеряли убитыми, ранеными и пропавшими без вести 259 чел. Погибло 7 русских и 22 «туземных» чиновника. Больше всего пострадали крестьяне-переселенцы Семиречья: 2325 чел. убито и 1384 пропало без вести[21].

Итоговые данные по Семиречью позже скорректировали в сторону понижения - 1905 убитых и 1105 пропавших без вести [18].

Согласно официальным данным, представленным Туркестанским генерал-губернаторам Куропаткиным в Совет министров в конце
1916 г., общее число пострадавших русских семей достигло 8 тыс., из которых 6 тыс. потеряли все свое имущество, при этом особенно сильно пострадало население Семиреченской области. Куропаткин просил у правительства для оказания помощи пострадавшим (просьба была удовлетворена) 502 тыс. руб. (около 60 руб. на семью)[31].

К концу ноября 1916 г. численность бежавших из России в Илийский край - казахов, киргизов, дунган и уйгур - составила, по данным российского консульства в Кульдже, около 100 тыс. чел. По пути своего бегства мятежники сжигали все русские деревни, вытаптывали поля, угоняли скот. Всего в Китай ушло более 300 тыс. чел.[32].

В донесении директору Департамента полиции начальник Туркестанского районного охранного отделения 15 января 1917 г. отмечал: «<. > Приходится констатировать тот факт, что суд в большинстве случаев вынес обвинительные приговоры с осуждением целого ряда туземцев к смертной казни, но в конечном результате все приговоры на основании существующих на сей предмет правил были представлены командующему войсками генерал-адъютанту Куропаткину на конфирмацию, и в большинстве случаев смертная казнь была заменена иными, более легкими наказаниями до ареста включительно. <. > Неутверждение смертных приговоров рассматривается туземным населением как страх перед ними и объясняется боязнью их раздражать[11].

Судебные процессы продолжались в крае до конца февраля 1917 г. По одним данным, суду было предано 3 тыс. чел., 1588 из них были казнены или осуждены на разные сроки тюремного отбывания, по другим - было арестовано более 3 тыс. чел., из них около 350 были приговорены к смертной казни (приговор был утвержден и приведен в исполнение для 51 чел.), другие отправлены в ссылку[12].

«Таким образом, - делал вывод начальник ТРОО, - в конечном результате оказалось, что многие главари <...> восстания уже ныне находятся на свободе, причем население при освобождении их из-под стражи и возвращении домой встречало их весьма торжественно, что не только отмечено агентурой, но даже чины полиции обращают на это внимание. <. > Возвращение подобных лиц в среду косного туземного населения Туркестанского края, враждебно настроенного против русских вообще и, в частности, против русского владычества в крае, является весьма нежелательным и опасным, тем более подобные лица рассматриваются туземным населением как герои, борцы за свободу народа, и население, несомненно, вновь может подпасть под их влияние и совершить новые попытки к выходу из повиновения»[11].

Начальник Туркестанского районного охранного отделения оказался прав. Русское население Туркестана, несмотря на заверение Временного правительства, с опасением и недоверием встретило амнистированных участников восстания.

В результате восстания арестованы и осуждены судом были и представители русского населения края.

От осужденных и находящихся под следствием, а также их родственников на имя Туркестанского генерал-губернатора поступали многочисленные ходатайства с требованием для них полной амнистии: «Мы же, крестьяне, <. > совершившие преступления одни в запальчивости, другие в молодости и по неведению, также лишившиеся от киргиз всего имущества томимся в тюрьмах <...>»[17].

Генерал-губернатором Куропаткиным в адрес Временного правительства была направлена телеграмм «о желательности амнистии проживающим в крае русским уроженцам». Обсудив эту телеграмму, Временное правительство поручило Туркестанскому генерал-губернатору разъяснить населению, что те русские, которые совершили во время восстания преступные действия против коренного населения, подлежат амнистии на равных основаниях с после-дними[1].

ВОЗВРАЩЕНИЕ. После восстания на тыловые работы из Туркестана было мобилизовано около 123 тыс. чел. При этом мобилизованные рабочие, отправленные из Туркестана еще до начала Февральской революции, не успев доехать до места, застревали на железнодорожных перегонах в Пензе, Сызрани, Самаре и других городах. Новые власти не знали, что с ними делать, но и вернуть их обратно домой не решались.

О мобилизованных не забывали дома, и окончательного «успокоения» в крае не наступило.

Начальник ТРОО 15 января 1917 г. докладывал начальнику Департамента полиции: «Признаки возможности новых беспорядков в Фергане налицо. Население упорно продолжает думать, что туземцы, отправленные в тыл действующих армий в качестве рабочих, должны возвратиться домой через три месяца, а так как со дня отправки некоторых эшелонов рабочих уже прошло более трех месяцев, то в Ферганской области были случаи, когда женщины с детьми являлись к чинам полиции и предъявляли требования о возвращении мужей с работ, грозя побросать своих детей, которых якобы они не в состоянии прокормить[11].

Возвращение тыловых рабочих из прифронтовых районов в Туркестан началось после прихода к власти Временного правительства. В первую очередь это касалось хлопкосеющих районов края.

Так, на заседании Временного правительства 9 марта 1917 г., среди прочих представлений министра земледелия был вынесен вопрос «О возвращении с фронта на места сартов Ферганской области для производства работ по культуре хлопка».

В результате обсуждения последовало следующее решение: «Признать вопрос о возвращении с фронта на места сартов Ферганской области, не требующим в данное время каких-либо распоряжений как вследствие невозможности при современной загруженности железных дорог обратной с фронта перевозки сартов, так и ввиду последовавшего уже прекращения дальнейшей их отправки на фронт»[1].

В тот же день министром юстиции А.Ф.Керенским был инициирован к обсуждению вопрос «О приостановлении призыва инородцев и об образовании Особой комиссии для выработки нового порядка управления Туркестанским краем»[1].

Спустя полтора месяца (24 апреля 1917 г.), по представлению министерства торговли и промышленности, Временное правительство вновь вернулось к вопросу о возращении на родину рек¬визированных сартов, независимо от общего решения вопроса о возврате прочих «инородцев».

На этот раз Временное правительство постановило «принять меры к возвращению сартов на родину», а министру путей сообщения «озаботиться скорейшей, с соблюдением должной постепенности, перевозкой упомянутых сартов»[1]. Официальная реализация этих мероприятий началась в мае 1917 г., хотя многие явочным порядком возвращались в Туркестан с марта 1917 г.

Несколько слов об историографии

Чем же являлось восстание 1916 г. в Туркестане: ответной реакцией на ошибку власти, принявшей непопулярное решение и проведенное непопулярными мерами, или «исторической закономерностью»?

Был ли процесс спонтанным или кем-то планировался заранее?

В показаниях Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства товарищ министра внутренних дел С.П. Белецкий писал: «Начавшееся же небольшое брожение среди сартов в Туркестане, ввиду дошедших до меня слухов о наборе, также в этот период было улажено путем моего (за министра) проекта в Совет министров против срочно проводимого военным министерством закона о наборе кочевников вопреки привилегий, данных им грамотами при присоединении их. Впоследствии это уже вылилось в крупные беспорядки в Туркестане, когда военное ведомство настояло на своей мере»[33].

Министр внутренних дел А.Д. Протопопов с сентября 1916 г. до Февральской революции в показаниях комиссии говорил: «Призыв инородческого населения <. > привел к бунту, ибо проведен был без согласования с особыми условиями быта народов того края»[33]. Бывший военный министр генерал Д.С.Шуваев также говорил об ошибке.

Чиновник министерства земледелия в Туркестане А.А.Татищев считал восстание одной из печальных страниц русского господства в Туркестане, которого вполне можно было избежать. Ошибка, по мнению Татищева, заключалась в спешном проведении мобилизации без серьезной разработки вопроса, без согласования его с туркестанской администрацией. Возможно, предполагает Татищев, этой административной ошибкой умело воспользовались «турецкие агенты». Для них указ создавал благоприятную почву для активизации антирусской пропаганды[34].

Вообще версия «административной ошибки» наиболее характерна для представителей власти. Но чьей именно? Туркестанская администрация обвиняла власть центральную, центральная - администрацию краевую.

Годы спустя Татищев, очевидец восстания, напишет в воспоминаниях: «Трудно ответить на вопрос: снискали ли мы любовь местного населения. Должен признаться, что человек, всю жизнь проведший в крае и, казалось, хорошо его знавший, Н.П.Остроумов, директор учительской семинарии, подготовлявшей преподавателей так называемых русско-туземных училищ, говорил мне, что и дня не остался бы в крае, если бы из него вывели войска. Думаю, однако, что он не совсем прав: во время войны гарнизоны Туркестана были ослаблены очень заметно, но... восстание... было, во-первых, местным, а главное, вызвано нашей административной ошибкой. » Татищев отмечает, что в самый разгар событий он совершил служебную поездку по Семиречью, практически не заметив никаких волнений[34].

С.В.Чиркин, как представитель МИД, был больше склонен к системному анализу: «Освобожденные со времени занятия русскими края от военной службы туземцы, подстрекаемые духовенством, не усвоив сущности принимаемых правительством ввиду тяжелых условий войны чрезвычайных мер и отстаивая свои, казалось им, незыблемые привилегии, подняли бунт в тех местах, где или непродуманность и крутость администрации и влияние мулл оказались особенно чувствительны, или местные условия, вслед¬ствие недостатка путей сообщения, были особенно благоприятны»[25].

Один из крупных политических деятелей Туркестана, очевидец и участник событий Т. Рыскулов, уже в советское время, давая оценку восстанию, отметит: «В народных массах "инородцев" постепенно нарождалась надежда, воспользовавшись благоприятной ситуацией (большая часть русских войск, расквартированных в Туркестане, была отправлена на фронт. - Авт.) <...> свергнуть гнет царской колониальной власти»[35].

В телеграммах от различных мусульманских обществ Туркестана, которые в большом количестве поступали министру юстиции, военному министру, председателю Государственной думы, руководству мусульманской фракции уже после прихода к власти Временного правительства, отмечалось, что беспорядки явились следствием «преступной бездеятельности и вызывающими приемами агентов старой власти», «беспорядочного к нам обращения старого правительства, поддерживавшего между нами национальную рознь», «национальной неприязни русского населения с киргизами поддерживавшейся при старом правительстве и явившейся результатом беспорядочного к нам отношения местной администрации»[17], и т.п.

При сопоставительном анализе этих телеграмм легко прослеживается некий шаблонный текст, легший в их основу, хотя отправителями были мусульманские общины различных уездов Семиреченской области.

По мнению П.Г. Галузо, «слабые зачатки национально-освободительного движения» в предвоенные годы не шли ни в какое сравнение с регулярными войсками и «ополчением» из числа русских крестьян. И только то, что значительная часть винтовок была отправлена на фронт, предотвратило в 1916 г. широкую киргизо-русскую бойню.

По мнению Е.Сыдыкова, поводы для восстания у нерусских народов Российской империи находились всегда, однако их причины и движущие стимулы изменялись вместе с политической и экономической обстановкой в метрополии. К началу века национально-освободительное движение по «исламскому поясу» империи обусловливалось рядом причин как объективного, так и субъективного порядка:

- во-первых, к этому времени у мусульманских народов уже сформировался (пусть и в незначительном количестве) средний класс, который был недоволен положением ущемленного нацменьшинства;
- во-вторых:, среди мусульман России значительно возросла политическая активность;
- в-третьих, нарастающая угроза в связи с массовой переселенческой политикой по превращению автохтонного населения в национальное меньшинство стимулировало протест и агрессивность даже самых деполитизированных групп;
- в-четвертых, активизация борьбы за гражданские права и представительство в центральных и региональных органах управления становятся реальностью того времени[36].

И ранее и сейчас восстание многим представляется неожиданным, спонтанным, стихийным и т.п. Как считает ряд историков, особенно в независимых государствах Центральной Азии, в восстании 1916 г. проявилось формирование национальной идеи или идеи наци-ональной независимости.

Авторы современного академического издания «История Казахстана» пишут, что «постепенно стихийное движение стало принимать организованный характер, перерастая в вооруженное восстание», которое было направлено:

- против военно-колонизаторской и широкомасштабной русификаторской политики царизма;
- против феодально-байской верхушки (в определенной степени);
- против империалистической войны (в этом плане оно смыкалось с революционной борьбой в Центральной России)[37].

Из этого следует, что восстание было направлено против всего и всех! Но побудительной причиной восстания, прокатившегося по всему Туркестану, стала отправка местного населения на тыловые работы.

В результате восстания 1916 г. значительная часть казахов и киргизов бежала через Боомское ущелье в Китай. Многие из них погибли по пути от голода и холода. Сегодня в Киргизии день 7 августа отмечают как День памяти жертв трагических событий августа-сентября 1916 г. Его называют уркун - «массовое бегство», «исход», считая события в Боомском ущелье «гуманитарной катастрофой киргизов».

На основании данных дореволюционной и советской статистики утверждается, что: «<...> в 1913 г. на территории современного Киргизстана проживало 864 тыс. чел., а киргизов - около 650 тыс. По переписи населения 1926 г. киргизов оказалось 668,7 тыс., то есть нулевой прирост численности за 13 лет, что было результатом жестокого подавления восстания 1916 г. и бегства в Китай; низкого темпа роста численности киргизов из-за гибели в годы басмачества; нищеты, широко распространенных болезней, голода - извечных спутников кочевых и полукочевых колониальных народов»[38].

К цифрам, приводимым дореволюционной статистикой в части определения национальной принадлежности того или иного народа, необходимо относиться с осторожностью. Поэтому трудно из 864 тыс. казахско-киргизского населения, воспринимавшегося в дореволюционной русской этнографии, а значит и статистикой, как один народ, вычленить 650 тыс. именно «киргизского»*.

Теперь о причинах «нулевого прироста численности» киргизов за 13 лет. Потери в результате подавления восстания 1916 г. и вызванной им миграции в Китай сомнений не вызывают. Годы Гражданской войны и басмаческого движения - тоже. А вот нищета, болезни и голод были «извечными спутниками» не только «кочевых и полукочевых колониальных народов», а подавляющего большинства населения (в том числе русского) всей Российской империи.

Авторы коллективной российско-узбекской монографии «Россия - Средняя Азия» в разделе, посвященном борьбе Петербурга и Стамбула за влияние в Центральной Азии, в качестве повода восстания 1916 г. реанимируют версию советского историка и этнографа А.В.Станишевского (псевдоним Азиз Ниалло).

Указ от 25 июня был обнародован 2 июля 1916 г., в момент получения известия о поражении корпуса генерала Н.Н. Баратова в Персии. Германо-турецкие войска вынудили русскую армию начать отступление в районе Керманшаха.

Известие о неудаче на «мусульманской территории» подорвало престиж царской армии в глазах жителей края. Начались разговоры о том, что скоро турки появятся в Туркестане в роли освободителей местных мусульман. «Все это, - по мнению авторов, - вылилось в знаменитое восстание 1916 г. в Средней Азии и Казахстане. Загнанные вовнутрь волнения продолжались и подогревались извне вплоть до Российской революции 1917 г.»[39].

Современные российские военные историки считают, что ситуацию, сложившуюся в районе Керманшаха, нельзя считать поражением, тем более такого масштаба, которое позволило бы стать ему столь резонансным.

Действительно, генерал Баратов решил не оборонять Керманшах и приказал в ночь с 17 на 18 июня 1916 г. оставить город. Что же касается турецких войск, то они к этому времени прекратили наступление и перешли к обороне. Турецкое командование было в состоянии вести борьбу против пехоты корпуса Баратова, но оно опасалось огромнго превосходства числа русских кавалерийских частей и нехватки боеприпасов у турецкой артиллерии.

Существовало ли в 1916 г. единство интересов представителей всех коренных народов Туркестана?

Чтобы провести национальное размежевание в 20-е годы, необходимо было наличие государственности, основу которой составляет титульная нация, а ее не было ни у одного из коренных народов Средней Азии (узбеки, казахи, каракалпаки, киргизы, туркмены, таджики). Кроме того, среди лозунгов восстания не было лозунгов, призывавших к интеграции народов Туркестана и Степного края.

Отсутствие единства подтверждают документы, как предшествующие восстанию, так и 20-х годов.

Вот выдержка из доклада секретаря ЦИК РКП(б) Я.Э.Рудзутака (с 1922 г. председателя Средазбюро ЦК) на Пленуме ЦК РКП(б) о национально-территориальном размежевании среднеазиатских республик от 26 октября 1924 г.: «До сих пор не было ни одного съезда и ни одного вопроса, практического и политического, которые обсуждались там без национальных трений. Правда, они очень часто выплывают под чисто деловым соусом, под деловой оболочкой. Если обсуждался, например, вопрос о государственном бюджете, тогда вставали такие невинные вопросы: нужно ли тратить больше денег на восстановление хозяйства киргизского оседлого населения в Семиреченской, теперешней Джетысуйской, области, или дать больше денег на закупку инвентаря в Ферганской, Самаркандской областях? Вопросы чисто экономического порядка, но они имели национальную подкладку, поскольку землеустроительные работы касались киргиз, а вопрос об инвентаре касался узбеков»[40].

А вот строки из письма Таджикского обкома И.В.Сталину от 1925 г.: «<...> Уже давно таджики занимают в Средней Азии положение угнетенной народности. Таджикских школ (особенно новометодных) там не было, и огромное большинство грамотных таджиков, получив образование на узбекском языке, говорит на нем с большой охотой и свободнее, чем по-таджикски, а часть из них даже называет себя узбеками»[40].

Как отмечает А.В. Ганина: «Только осознание себя частью большого единого целого, для народов Туркестана <...> являлось государственнической позицией и соответствовало интересам России. Как видно, в 1916 г. такое мироощущение отсутствовало. Немалая вина за это лежала не только на коренном населении, но и на русской администрации и переселенцах.

В советское время для привития подобного “правильного” взгляда было сделано много, однако последующие события продемонстрировали, что такая самоидентификация являлась лишь внешней»[41].

Национальная политика и проблемы межнациональных отношений - вопросы очень деликатные, требующие научной взвешенности и корректности в оценках.

Все чаще складывается ощущение, что историки «нашего времени» зачастую освободились не только и не столько от «партийно-идеологических оков», сколько от профессионализма, здравого смысла и от нравственно-этических норм.

Вместо заключения

В начале ХХ в. в Туркестане Россия столкнулась с целым набором крайне невыгодных для себя обстоятельств. Прежде всего это так называемый «мусульманский вопрос», к обострению которого привели просчеты как во внутренней, так и во внешней политике.

Начав с политики «игнорирования» мусульманского вопроса в Туркестане, царское правительство и местная администрация ничего не смогли противопоставить тенденции к консолидации мусульман в рамках империи. В общественном и политическом сознании жителей Центральной России, особенно накануне и в годы Первой мировой войны, на фоне реально существовавших и мнимых антирусских фобий при оценке степени политической лояльности местного населения нередко ставился знак равенства между понятиями «мусульманин» и «враг». В свою очередь, для подавляющего большинства туркестанской мусульманской среды, чье сознание не поднялось выше сиюминутных проблем выживания, Россия зачастую была тождественна понятиям «чужой» - «враг», а «Османская империя» - «свой» - «друг».

Не стоит представлять мусульманское население Туркестана как «монолитную среду», объединенную в единое целое против русского господства. В Туркестане и ранее, и после прихода русских происходили постоянные столкновения на национальной почве в основном по вопросам земле- и водопользования. Одной из причин порождавших это, было отсутствие исторического опыта государственности, основу которой составляла титульная нация. Тем не менее ислам как связующая основа конфессионального единства коренного населения являлся, пожалуй, важнейшей проблемой, с которой столкнулись русские чиновники в Туркестане.

Наибольшее его обострение приходится на период с 1898 г. (Андижанское восстание) по 1916 г. После 1917 г. проблема переходит несколько в иную плоскость и существует уже в рамках иного политического строя и иной государственной идеологии.

Немногочисленная часть туркестанского общества из числа коренного населения была задействована в политической жизни края и принятии управленческих решений. Ее можно обозначить термином «интеллектуальная элита». Она испытала на себе наибольшее влияние русской (европейской) культуры и социально-правовой мысли, а также передовых реформаторских течений исламского мира. При этом она чувствовала себя ущемленной, так как представляла элиту национального меньшинства, что позволяло конфликтным ситуациям сохранять свою устойчивость в реалиях туркестанской действительности.

Накануне восстания 1916 г. в Туркестане не было ни одной политической партии, созданной представителями коренного населения и отражавшей его интересы, а значит, способной возглавить восстание.

В начале ХХ в. край был далек от окончательной интеграции в общеимобщеимперское здание России. Очевидно, что острота этноконфессиональных вопросов на национальных окраинах России существовала в той мере, в какой наблюдалась интеграция с империей в целом. Туркестан являлся примером последнего «имперского приобретения», наименее интегрированного с метрополией.

Говоря о степени интеграции Туркестана следует различать интеграцию края в государственную систему Российской империи и интеграцию переселенцев в местную среду. И тот и другой вид интеграции требует значительного времени. В случае с Туркестаном его не было.

Подход к внедрению в крае русского элемента со стороны правительства был однобоким и очень кратким по времени. Он не мог оказаться прочным в политическом плане, а в экономическом - не принес значительных дивидендов. Проводясь планомерно всего десятилетие, кампания по переселению явилась мощнейшим раздражителем.

Правительственная линия на поддерживание переселенцев и создание для них условий наибольшего благоприятствования (предоставление различных льгот, выдача ссуд, освобождение от несения воинской повинности и уплаты налогов и податей и т.д.) имела свою негативную сторону.

Переселенцы оказались своеобразными заложниками, на которых сфокусировалась большая часть недовольства коренного населения края в 1916 г. и безопасность которых не смогло обеспечить государство. Переселение было драматичной страницей истории не только для коренных народов края, но и в не меньшей степени для крестьян.

Освобождение от воинской повинности - одной из основополагающих обязанностей гражданина любой страны - это еще один показатель низкой степени интегрированности Туркестана с империей. Не позволяя «инородцам» по разным, как объективным, так и субъективным, причинам выполнить эту обязанность, Российское государство, осознанно или нет, культивировало у подавляющего большинства нерусских народов ощущение себя как «иных», если не «чужих», но и не вполне «своих».

В отсутствие интеграции скрывается парадоксальность ситуации. Ограничения (особая система управления и административной подчиненности, «особые правила» вместо общеимперских законов) не позволяли идти процессу интеграции, а низкая степень интеграции порождала тезис о том, что коренное население Туркестана «не прониклось до конца идеей имперского общежития», а потому его «права» и даже «обязанности» (например, несение воинской повинности) стоит ограничивать и регулировать способами отличными, к примеру, от Архангельской, Московской или Курской губерний, механизмами.

Нередко власть пыталась найти ответы на вопросы нового времени, прибегая к старым способам решения проблем, но устаревшие механизмы руководства многонациональной империей все чаще давали сбой или работали не столь эффективно.

В арсенале власти имелся достаточно стандартный комплект действий или бездействий, порождавший негативное, протестное настроение нерусских народов империи.

Сделав ставку в Туркестане в основном на силовое присутствие, центральная власть успокаивала себя тезисом, что местное население понимает, признает, уважает и боится только метод постоянной демонстрации «мускулов». Подобная политика в немалой степени способствовала значительному снижению лояльности и политической активности части мусульманского сообщества Туркестана.

Послесловие

После Февральской революции 1917 г. Временное правительствол, учитывая причины восстания 1916 г. и его последствия, приняло ряд решений. Но ни одно из них не было реализовано.

17 июня 1917 г. уже бывший генерал-губернатор Туркестана Куропаткин напишет в своем дневнике: «В Туркестане безначалие и можно ожидать больших волнений на почве голодовки ввиду полного неурожая. Давлетшин (А.А. Давлетшин - генерал-майор, в то время делопроизводитель Азиатской части Главного штаба, с 31 июля 1917 г. - начальник Азиатской части Главного штаба. - Авт.) очень пессимистически настроен относительно возможных событий в Туркестане. Особенно тревожно положение в Семиречинской области. Русское население, поддержанное солдатами, обнаруживает непримиримую ненависть к киргизам. Инженер Танышпаев, киргизский патриот, очень разумный деятель, считает единственным выходом образование двух уездов: русского (Пржевальского) и киргизского (Нарымского), как-то было мною предложено»[42].

В 20-х годах ХХ в. идею о выделении русского населения Семиречья в отдельную административную единицу не только не забудут, но даже попробуют претворить в жизнь. После 1917 г. основным вопросом, определяющим взаимоотношения между коренным и пришлым населением, безусловно, продолжал оставаться вопрос земельный. С новой остротой он проявил себя в рамках земельно-водной реформы, которая проводилась в Средней Азии в начале 20-х годов прошлого века.

Так, в письме секретаря Букеевского губкома в ЦК РКП(б) (осень 1923 г.), говорилось: «Главным вопросом распрей между русскими и киргизами является земельный вопрос. Русское крестьянство как более сильное производит захват земельных участков.

Для урегулирования земельного вопроса необходима помощь центра. Нет средств для производства землеустроительных работ. КНКЗ (Киргизский народный комиссариат земледелия. - Авт.) средств не ассигнует - необходим нажим, ибо это вопрос большой политической важности, не говоря уже об экономической стороне дела»[40].

Вот выдержка из заявления руководящих работников Киргизской области в Киргизский обком от 22 июня 1925 г.: «Основным вопросом, определяющим взаимоотношения между коренным и пришлым населением, является, безусловно, вопрос земельный[40].

В письме секретаря Джетысуйской области С.Ч. Чекпарбаева в ЦК РКП(б) о национальных отношениях в области за 1925 г. отмечалось: «Национальные взаимоотношения в результате национально-территориального размежевания освободили Джетысуйскую губернию от трений, каковые имелись между кара-киргизами и узбеками, с одной стороны, а также значительно повлияли на ход взаимоотношений между населяющими губернию национальностями и, главным образом, между русским и казахско-киргизским населением»[40].

Партийный руководитель Джетысуйской губернии через несколько месяцев оценивает ситуацию следующим образом: «Нередко земли общественные вызывают споры и межнациональные трения. Например, недавно в Алма-Атинском уезде возникли 4 случая земельных споров между киргизами и русскими. Пришлось посылать на место комиссию»[40].

Единственным выходом из создавшегося положения руководители южных губерний Казахстана и Киргизской автономной области видели в выделении районов с преобладающим русским и украинским населением в самостоятельные автономные единицы и подчинением их непосредственно РСФСР[40]. Но не стоит думать, что это была исключительно инициатива «сверху». Русское (особенно казачество) и украинское население также неоднократно поднимали вопрос об административной самостоятельности территорий с их компактным проживанием[40].

Апрельский пленум ЦК РКП(б) 1925 г. заслушал специальный доклад о положении в районах с казачьим населением. В резолюции по указанному докладу в п. 10 пленум признал допустимым, чтобы районы с компактным проживанием казачьего населения в национальных областях выделялись в отдельные административные единицы.

Для проведения в жизнь этого постановления Президиум ВЦИК 1 февраля 1926 г. образовал особую комиссию, которой поручил всестороннее рассмотрение вопроса о выделении казачьего и русского населения Киргизской АССР в особые административные единицы. Тем не менее и год спустя постановления пленума ЦК и Президиума ВЦИК по этому вопросу оставались до конца невыполненными.

Работа по административному выделению казаков и русских крестьян была проведена к этому времени только в Киргизской АССР. В Казахской АССР, где сосредоточился наибольший контингент переселенцев, решения партии и правительства в жизнь проведены не были.

Примечания

1. Архив новейшей истории России. Серия «Публикации». Т. VII // Журналы заседаний Временного правительства: март-октябрь 1917 года. В 4-х томах. Март-апрель 1917 года. М., 2001. Т. 1. С. 35, 124-125, 59, 65, 343.
2. РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1026, 1030, 1033; Д. 1056, 1058, 1059; Ф. 400. Оп. 1. Д. 2211. Л. 12 об.
3. Чокаев М. Революция в Туркестане. Февральская эпоха [публикация С.М.Исхакова] // ВИ. 2001. № 2. С. 7.
4. Россия накануне Первой мировой войны. Статистико-документальный справочник. М., 2008. С. 334.
5. Кривошеин А.В. Записка Главноуправляющего землеустройством и земледелием о поездке в Туркестанский край в 1912 г. (приложение к всеподданнейшему докладу). СПб., 1912. С. 53-54.
6. Литвинов П.П. Государство и ислам в Русском Туркестане (1865-1917 гг.). С. 50.
7. Голованов А.А., Саидов И.М. Дехканство Узбекистана на историческом повороте второй половины XIX — первой трети ХХ вв. Самарканд, 2007. С. 9.
8. История Самарканда. Ташкент, 1969. С. 354.
9. История Узбекской ССР. Ташкент, 1974. С. 184.

10. Басилая Ш.И. Закавказье в годы Первой мировой войны. Сухуми, 1968. С. 204-205.

11. ЦГА РУз. Ф. И-17. Оп. 1. Д. 32. Л. 83; Ф. И-25. Оп. 1. Д. 164. Л. 41-42; Ф. И-1. Оп. 31. Д. 1147. Л. 184; Д. 1140. Л. 149-150; Ф. И-300. Оп.1. Д.133. Л.1; Ф. И-461. Оп. 1. Д. 948. Л. 8; Д. 443. Л. 25; И-462. Оп. 1. Д. 443. Л. 88, 252; Д. 479. Л. 65; Ф. И-461. Оп. 1. Д. 2118. Л. 75 об; Ф. И-7. Оп. 1. Д. 4. Л. 17, 18; Ф. И-274. Оп. 1. Д. 8а. Л. 5-8; Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1968. Л. 6; Ф. И-1. Оп. 31. Д. 1144. Л. 5 об-6; Д. 1158. Л. 222; Д. 202. Л. 3; Ф. И-1. Оп. 31. Д. 1144. Л. 23; Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1968. Л. 27 об; Ф. И-1. Оп. 31. Д. 1139. Л. 15; Д. 1144. Л. 54; Ф. И.-461. Оп. 1; Д. 2144. Л. 129; Ф. И-461.
Оп. 1. Д. 1968. Л. 31; Д. 2144. Л. 127; Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1919. Л. 7; Ф. И-1. Оп. 31. Д. 1100. Л. 20; Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1919. Л. 2 об; Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1919. Л. 3 об.-4 об; Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1919. Л. 4.
12. История Узбекской ССР. Т. 2. Ташкент, 1968. С. 525, 556.
13. Лудшувейт Е.Ф. Турция в годы Первой мировой войны 1914-1918 гг. М., 1966. С. 51.
14. Ковалев П.А. Тыловые рабочие Туркестана в годы Первой мировой войны. Ташкент, 1957. С. 32-33.
15. Бахтурина А.Ю. Окраины Российской империи: государственное управление и нацио-нальная политика в годы Первой мировой войны (1914-1917 гг.). М., 2004. С. 305-306.
16. Лукьянов С.А. Роль Департамента духовных дел и иностранных вероисповеданий МВД Российской империи в реализации государственной вероисповедной политики (1800-1917 гг.). М., 2008. С. 259.
17. РГИА. Ф. 1292. Оп. 1. Д. 1933. Л. 8; Ф. 1292. Оп. 1. Д. 1933. Л. 105; Ф. 1292. Оп. 1. Д. 1933. Л. 283, Л. 450; Ф. 1292. Оп. 1. Д. 1933. Л. 24-25; Д. 1933б. Л. 357, 331-452; Ф. 1292. Оп. 1. Д. 1933. Л. 460; Ф. 1405. Оп. 530. Д. 956. Л. 62а-62б; Л. 56.
18. Восстание 1916 г. в Средней Азии и Казахстане. Сб. док. / под. ред. А.В.Пясковского. М., 1960. С. 271, 64, 88-90, 415.
19. Турсунов Х. Восстание 1916 года в Средней Азии и Казахстане. Ташкент, 1962. С. 255.
20. Цит. по: Турсунова Р.Ю. Городское самоуправление в Туркестане (1877-1918 гг.): дис... канд. ист. наук. Ташкент, 2000. С. 80-81.
21. Ганин А.В. Последняя полуденная экспедиция Императорской России: Русская армия на подавлении туркестанского мятежа 1916-1917 гг. // Русский сборник: Исследова¬ния по истории России. М., 2008. Т. V. С. 152-214.
22. Восстание 1916 г. в Средней Азии [публикация П. Галузо] // Красный архив. 1929. Т 3(34). С. 45.
23. Цит. по: Зорин А.Н. Революционное движение в Киргизии (северная часть). Фрунзе, 1931. С. 19, 18.
24. Россия и Центральная Азия. 1905-1925 гг. Сб. док. / авт.-сост. Д.А.Аманжолова. Кара-ганда, 2005. С. 91.
25. Чиркин С.В. Двадцать лет службы на Востоке. Записки царского дипломата. М., 2006. С. 256.
26. Буттино М. Революция наоборот. Средняя Азия между падением царской империи и образованием СССР. М., 2007. С. 66-67.
27. Отечественные архивы. 2009. № 1. С. 60-69.
28. Туркестанский курьер. 1916. 2 сент.
29. Туркестанские ведомости. 1916. 20 сент.
30. Восстание 1916 г. в Средней Азии: сб. док. / под ред. П. Г. Галузо. Ташкент, 1932. С. 73.
31. Особые журналы заседания Совета министров Российской империи. 1916 год. М., 2008. С. 605-606.
32. Сулейманов Б. С., Басин В. Я. Восстание 1916 г. в Казахстане. Алма-Ата, 1977. С. 93.
33. Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. М.-Л., 1926. Т. IV. С. 130, 21; Т. VII. С. 293.
34. Татищев А.А. Земли и люди: в гуще переселенческого движения (1906-1921). М., 2001. С. 247-248; С. 178-179.

35. Рыскулов Т. Восстание туземцев в Средней Азии в 1916 г. Кызыл-Орда, 1927. С. 71-72.
36. Сыдыков Е. Проблемы идейной эволюции национально-освободительного движения в Казахстане // Отан тарихы. Алма-Ата. 1998. № 4. С. 43.
37. История Казахстана с древнейших времен до наших дней. Т. 3. С. 639.
38. Джунушалиев Д.Д. Особенности аграрной политики в Кыргызстане в 20-30-х гг. ХХ века // Историческое пространство. Проблемы истории стран СНГ. 2007. № 2. С. 110.
39. Россия - Средняя Азия. Политика и ислам в конце XVIII - начале XX вв. М., 2011. Т. 1. С. 222.
40. ЦК РКП(б) - ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 1. 1918-1933 / сост. Л.С.Гатагова, Л.П.Кошелева, Л. А. Роговая. М., 2005. С. 244, 29, 133, 288, 307, 331, 407, 431.
41. Ганин А.В. Накануне катастрофы. Оренбургское казачье войско в конце XIX - начале XX в. (1891-1917 гг.). М., 2008. С. 539.
42 Дневник генерала А.Н.Куропаткина, 1917 год [публикация И.В.Карпеева, Е.Ю.Серге- ева] // ИА. 1992. № 1. С. 164.

КОТЮКОВА Татьяна Викторовна - кандидат исторических наук, ведущий сотрудник Научно-исследовательского института (военной истории) Военной академии Генерального штаба Вооруженных Сил РФ.

“Обозреватель - Observer”, 8 / 2011, С. 98-124.

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах


Не совсем по теме, но близко (касается Тургая), поэтому пока здесь размещу. Из фондов МВД (РГИА), телеграмма из Тургая Львову (председателю правительства) 14 марта 1917 г.:

 

 

P4111540.JPG

P4111541.JPG

P4111542.JPG

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас

  • Похожие публикации

    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Автор: hoplit
      В китайских и японских текстах часто мелькает оборот "имярек ворвался в строй врага, кого-то зарубил и вернулся". Варианты - "прорывался и возвращался", "неоднократно врывался и возвращался". 
      С одной стороны - можно предположить, что боевые порядки противников были довольно разреженными. Но вот сколько это - "довольно". 
      Жмодиков А. писал, что в конце 18 и начале 19 века регулярная кавалерия РИ строилась так, что по фронту на всадника полагался аршин. Реально - чуть менее метра. При этом, если два строя действительно сходились (редкий случай), то, чаще всего, они "проходили насквозь" с непродолжительным обменом ударами. Так как - две шеренги глубины, да интервалы между эскадронами и полками, да растягивание строя при движении, да неизбежное его нарушение - даже после считанных десятков метров на галопе/карьере. То есть - даже у регулярной кавалерии, с ее групповой подготовкой и ранжированием лошадей, к моменту контакта построение было схоже уже не на сплошную стену из людей и коней, а на ломаную прерывистую линию из групп всадников, так что два строя действительно могли "пройти насквозь".
      С учетом того, что про тех же казаков конца 18 и начала 19 века пишут, что плотность строя, аналогичную регулярной кавалерии, они поддерживать не могут... 
      Иррегулярная конница даже в "плотном строю" строились, скорее всего, свободнее, чем европейская на наполеонику. "Сколько метров" - вопрос, но даже полтора метра на всадника на фронте - уже много. Ранжирования лошадей не было. Коллективной подготовки не было, зато часто был героический этос. Строй в виде "клина" или "колонны" применялся не везде и не всегда. Но тогда можно сделать вывод, что, если доходило до контакта, построение должно было в гораздо большей степени напоминать "цепочку разрозненных групп с большими интервалами", чем у регулярной кавалерии 18-19 века. И всадник или группа всадников точно не имели проблем с выбором места, куда "можно ворваться". Отмечу - даже в тех условиях, когда изначальное построение противников являло собой "стену коней и людей", "колено к колену", "чтобы и ветер не мог проникнуть между нашими копьями", насколько это вообще возможно для иррегулярной конницы Средних веков.
       
      Бродящий по рунету фрагмент из Де ла Ну.
       
      Регулярная кавалерия 18-19 века карьером обычно скакала буквально несколько десятков метров в финале атаки, да и то - не всегда. Галоп - около 20 километров в час, обычно от менее минуты до пары минут, после чего эскадрону требовалась передышка. На этом фоне страдания и вздохи большей части авторов про "мелких и слабосильных" японских лошадей, которые под всадником в доспехах обычно скакали рысью со скоростью до 10 км/ч, развивая большую скорость только на короткое время - откровенно смешат. Размеры лошадей любят при этом сравнивать с современными породами, как будто в Средние века и ранее рыцари на тракенах разъезжали. Отсылки к степным лучникам, без каких-либо чисел, подразумевают, что уж они-то точно часами на карьере носились, пуская тучу стрел. Понятно, что были еще нюансы, тот же рыцарь мог иметь коня пусть и не столь внушительного, как кирасирский, зато - "только под бой", а не "две недели делал по 25 км, таща всадника и всю его поклажу". Но постоянно повторяющиеся в англоязычной литературе по Японии сравнения со "сферическим идеалом в вакууме", добросовестно переписываемые друг у друга еще века так с 19, утомляют.
    • Пилипчук Я. В. Из военной истории финнов и карел
      Автор: bachman
      Пилипчук Я. В. Из военной истории финнов и карел // Финно-угроведение - № 2. - Йошкар-Ола, 2016. - С. 55-70.
      В данном сообщении раскрываются особенности военной истории некоторых прибалтийско-финских народов - карел, финнов (хяме и суоми). Тактика карел была типичной для своего региона. Они совершали морские набеги, которые были стремительны как походы викингов. Сухопутные операции также отмечались быстротой и в основном были вызваны соперничеством с квенами и норвежцами за торговлю мехами и дань с саамов. Походы карел на Норвегию и Швецию не согласовывались с Новгородом. Общие операции с новгородцами и другими прибалтийско-финскими народами осуществлялись в случае войны против Хяме, Суоми и Тевтонского Ордена. Первые два шведских похода по сути не были крестовыми походами, а преследовали цель покорения племен суоми и хяме. Третий шведский крестовый поход был направлен на подчинение Карелии, что удалось лишь частично. Тактика Хяме походила на карельскую. Они совершали нападения на лодках с моря, озер и рек. Для Хяме и Суоми был характерен приблизительно тот же комплекс оружия, что и для карел, то есть меч, топор, копье, лук со стрелами. Основными противниками Хяме были карелы и новгородцы. Покорение шведами земель хяме можно датировать 1249 г. Поход шведов в устье Невы был осуществлен Ульфом Фаси и епископом Томасом, а не Биргером ярлом. Покорение шведами земель суоми можно датировать началом XIII в. Третий шведский крестовый поход был целой серией событий конца XIII в.
      Одним из интереснейших аспектов военной истории Восточной Европы является история балтийско-финских народов. В данном сообщении раскрываются особенности военной и этнополотической истории прибал­тийско-финских народов в период эпохи викингов и крестовых походов Наиболее изученным аспектом в этом отношении является военное дело карел. В советское время историей карел занимались С. Гадзяцкий, Д.Бубрих, И Шаскольский, В.Седов [1; 2; 3; 4; 5]. В современной России историю карел исследуют С. Титов, С. Кочкуркина и А. Сакса [6, 7; 8, 9: 10, 11]. В финской историографии этим вопросом занимались П. Уйно, А. Койвисто и Ю. Корпела [12; 13; 14: 15; 16] Вопросами истории завоевания шведами Финляндии и Карелии занимаются европейские исследователи Д. Кристиансен. Ф. Лине, Д. Линд [17; 18; 19] Истории хяме посвящены статьи А. Кузнецова [20. 21]. Д. Хрусталева и П. Аалто [22, 23; 24] История суоми интересовала О. Прицака. П. Виранкоски, В. Напольских, А. Эрви-Эско [25; 26; 27; 28].
      Одним из самых воинственных народов Севера были карелы Самоназванием этого народа было karjalaiset, финны же называли их karjalaiset. При этом у прионежских карел самоназвание было luudiläine (людики), а у олонецких карелов livvikoi (ливвики). Северные карелы называли людиков vepsä из-за вепского компонента в их этногенезе. Людики же называли северных карелов lappi, указывая на участие в их формировании саамов. Скандинавы называли карелов kirjalar/kanalar, а их страну Kirjalar. Торговая деятельность карелов распространялась от Новгорода до Ботнического залива [27, с. 6-7. 14-16; 25. с. 556-557].
      Вооружение карел состояло из меча, копья, топора. На территории Карелии находили каролингские мечи. Дня богатых карел мечи украшались серебром или позолотой. Мечи были обоюдоострыми, а копья аналогичны древнерусским. Наконечники стрел представлены срезнями, черешковыми и ромбическими, а также гранеными черешковидными бронебойными. Бронебойные наконечники были необходимы для того, чтобы противостоять шведам. Позже появились арбалеты. Топор был широко распространенным оружием как пеших рядовых воинов, так и конницы. В погребениях карел найдено пять мечей длиной около метра. Также нашли тридцать наконечников копий. Это были копья с ланцетовидным наконечником и узкие наконечники, предназначенные как для охоты, так и для боя. Среди наконечников стрел найдены только черешковые. Также найдено много топоров разных типов. Типы топоров были аналогичны распространенным в Восточной и Центральной Европе в это время. В договорах Новгорода с Готским берегом русские предупреждали, что не могут гарантировать безопасность купцам в землях карел [7, 11, с. 97-102, 6, с, 64-152].
      Мечи карел и финнов обычно делят на мечи эпохи викингов и мечи эпохи крестовых походов. К эпохе викингов относятся 11 мечей. Мечи эпохи крестовых походов характеризуются трехчастным навершием, основания навершия и перекрестья изогнуты для того, чтобы оружие было удобным в ближнем бою. Это оружие поступало из Восточной Европы и Прибалтики (той части, которую населяли балты). Мечи с латинскими надписями, вероятно, производились в Германии. В Прибалтике эти мечи снабжались балтскими рукоятями. Мечи с линзовидным навершием и длинным перекрестием производились в Западной Европе. На них найдены надписи, созданные европейскими мастерами, производившими мечи. Также встречались мечи с дисковидным навершием и прямым стержевидным перекрестьем, которые обычно изготовляли для европейских рыцарей, Был найден и меч с шарообразнным навершием, который был удобен для манипулирования им в бою. Карелы снабжались привозными мечами.
      Необходимо сказать, что Финляндия ощутила территориальные изменения в эпоху викингов. Аландские острова были полностью заняты шведами. В связи с набегами викингов прекратили существование и поселения в западной Уусимаа на Карье около 800 г. Южное побережье Финляндии в сагах о Ньялее и Святом Олафе называлось Балагарсиддом. В упадок пришли районы Острботнии, которые до того активно развивались. В Финляндии появились англо-саксонские, немецкие и арабские монеты. Вдоль восточного пути суоми, хяме и карелы также активно торговали в районе полуострова Ханко, Порккалы и островов в Финском заливе Также они торговали с восточными финскими народами. Так, в Финляндии найдены изделия, произведенные в Пермском Предуралье и Прикамье. В финском эпосе это время отмечено как война стран Калева и Похйолы. В район озер Миккели проникает финское племя хяме. Западнофинское население проникает в район Ладоги. Также западные финны и карелы начали проникать в регионы, где раньше жили саамы. Карелы, хяме и суоми активно обживали внутренние районы Финляндии [29; 30, р. 470-482; 6. с. 71-92].
      В народном эпосе финнов «Калевала» отмечена эпоха, когда финны и карелы расселялись на север. Естественно, в сказаниях нет точной датировки, однако О. Прицак предполагает, что это происходило уже в 800-1200 гг. Карелы наступали на север от Ладоги. Карелы взяли под свой контроль торговый путь от Ладожского озера до Ботнического залива. Балтийские финны активно взаимодействовали и со славянами, что было обусловлено экспансией славян и их аккультурацией среди местного прибалтийского населения. Так, в IX в. в рамках государства Русь славяне активно взаимодействовали с вепсами, а в XII—XIII вв. Новгород взаимодействовал с карелами. Инфильтрация славян по археологическим данным в эпоху викингов достигала Карельского перешейка и северного берега озера Ладоги. В связи с этим неудивительно заимствование финнами у славян слов, обозначавших земледелие, дом, христианство, одежду, рабочий инвентарь, рыболовство, общество, еду, торговлю. П. Уйно датирует время заимствования VIII в. Язык, в который они проникли, называется финскими учеными восточным прото-финским или протоладожским. Однако гидронимия региона Приладожья была почти исключительно финской Финский субстрат ощущался и в новгородском диалекте. Местное население до прихода славян занималось рыболовством Керамика делалась вручную без гончарного круга. Поселение Старая Ладога было в окружении финского населения, что однако не исключало присутствия славян, которое обозначено поселением Любша. Старой Ладогой правили скандинавы, которые были связаны торговыми связями с западом, обоснование скандинавов в этом регионе позволило им путешествовать по путям «Из варяг в греки» и по Великому Волжскому пути.
      Процесс взаимодействия славян и финнов был обоюдным и наблюдалась конвергенция. Так, в Новгороде находили финскую керамику. Кроме того, там были Неревский и Людинский концы. Людин конец можно связать с карелами-людиками. Карельские вещи находились на всех концах Новгорода. Кроме того, среди берестяных грамот найдена одна финская, написанная кириллицей (по мнению Е. Хелимского, заклинание), а карельских грамот было обнаружено восемь. Нужно сказать, что предшественник Новгорода - Рюриково городище - также имело финский компонент [30; 25, с. 548-549, II, с. 343-352; 2; 13. р. 356-357. 359-369; 31; 32; 33; 8, с. 272-275].
      Впервые о карелах славянские источники заговорили достаточно поздно. Корела была упомянута в контексте противостояния Новгорода и Хяме в 1143 г. Позже карелы займут важное место в конфликтах между новгородцами и шведами. Корела пользовалась широкой автономией в составе Новгородской Республики. С появлением новгородских и немецких купцов языческая северная ориентация покойников в захоронениях была заменена на христианскую западную. Нужно сказать, что христианство среди прибалтийских финнов активно распространялось благодаря английским и скандинавским проповедникам. Среди населения Корелы было и иноэтничное население (эсты, захваченные в рабство) (18, р. 85-88; 7; 15; 14; 32; 36]
      Пожалуй, самым известным эпизодом истории прибалтийско-финских народов являлось нападение на Сигтуну. В «Хронике Эрика» сказано, что карелы наносили большой урон шведам. Отмечалось, что их походам не мешали штормы, и они доходили до озера Меларен. Шхерами они дошли до Сигтуны и сожгли ее. Олай Петри, Лаврентий Петри, Юхан Магнус и Иоханес Мессениус называли напавших эстами (эстонцами). В различных источниках указывается, архиепископ Уппсалы Иоанн погиб от рук язычников у Альмарнум, и те же сожгли Сигтуну в августе 1187 г.
      Олай Петри и Лаврентий Петри приняли язычников не за карел, а за эстонцев. Олай Петри говорил, что ингры, эсты и русские то и дело проникали в озеро Меларен, а посему Биргер ярл приказал соорудить Стокгольм. Йоханн Лоццений считал, что на Сигтуну нападали эсты, карелы и русские. Йоханнесс Мессений упоминал об эстах и куршах. В 1198 г. новгородцы напали и взяли город Або (Турку) в шведской части Финляндии |3; 22, с. 154-155; 26. s. 67; 39. s. 40. 84. 39. s. 49; 40, с, 56;41, s. 43; 42, s. 13, 107].
      В «Истории Норвегии» монаха Теодорика отмечено, что во времена хрониста (XII в.) на северо-восток от Норвегии живут кирьялы, квены (финно-скандинавское население Ботнии), рогатые финны (саамы). В «Легендарной Саге о Олафе Святом» сказано, что через Кирьяланд Олаф добрался в Гардарики. В саге «Красивая кожа» также сказано об этом. Снорри Стурлусон говорил, что конунг Уппсалы Эйрик покорил Финнланд, Кирьялаланд, Эйстланд (Эстония в целом) и Курланд (земля куршей). В «Саге о Эгиле Скалагримсоне» написано, что конунг квенов Фаравид просил Торольва прийти на помощь, поскольку кирьялы победили его. Квенов было три сотни, а норвежцев была четвертая сотня, и они напали на карел, которые находились вверху на горе. Они нанесли поражение карелам. Потом Торольв и Фаравид совершили нападение на Кирьяланд. Снорри Стурлусон вспоминал, что когда-то Эйрик конунг Уппсалы покорил Финнланд, Кирьялаланд, Эйстланд, Курланд. В «Саге о Хальфдане сыне Эйстейна» сказано, что Грим правил и в Кирьялботнаре. Хальфдан и Харек не нашли его в этой стране. В Кирьялботнар отправили Свида Смелого в нападение, он должен был стать хёвдингом и владеть землями ярла Скули. Позже Валь убил Свида и завладел Кирьялботнаром. В «Саге об Одде Стреле» сказано, что в Новгороде собралось большое войско, куда также входили войска из Кирьялаланда, Реваланда (эстонский мааконд Ревеле), Борланда (эстонский мааконд Вирумаа), Эйстланда, Ливланда (земля ливов). В древнескандинавском сочинении «Какие земли лежат к мире» упомянуты Кирьяла, Ревала, Тавейстланд (Хяме), Вирланд, Эйстланд, Ливланд. В «Описании земли III» в Европе упомянут Кирьяланд. В «Фрагменте о древних конунгах» упоминалось, что конунг Ивар приходил в Кирьялботнар. С этой земли начиналось королевство Радбарда. В середине XIII в согласно данным Стурлы Тодарсона в «Саге о Хаконе Хаконарсоне» было сказано, что правитель русских и норвежский король договорились между собой. Русский правитель обязывался не допускать нападений финнов (саамов) и карел на норвежские земли. В исландских анналах сохранился ряд данных об их нападениях на Норвегию. В 1271 г. карелы и квены совершили большие опустошения в Халогаланде. В 1279 г. карелы схватили Торберна Скени, управляющего конунга Магнуса и убили тридцать человек. В 1296 г. господин Торсгиль разбил карел и две части их крестил. В 1302 г. на Норвегию с севера напали карелы и Эгмунд Унгаданц воевал против них. При этом в источниках повторяются сообщения, что карел заставали на горах. Карелы селились на возвышенностях и через сигнальные башни передавали информацию. В землях саамов карелы основывали свои крепости для того, чтобы удачно конкурировать с норвежцами. После побед над квенами и норвежцами карелы получали большое количество мехов горностая, бобра, соболя, куницы. В «Деяниях архиепископов Гамбургской церкви» Адам Бременский упоминал о стране женщин. Он неправильно перевел древнескандинавское Kvenir как женщины, а не как квены (43. 36: 44; 45; 11. с 315-319; 46]
      Экспансия привела карел на побережье Ботнического залива. В зону влияния Новгорода попала Южная Лапландия. Археологические исследования дают возможность говорить о продвижении карел в зону шведской Лапландии. Часто финны, квены и норвежцы нападали на карел. Карелы жили в основном в селищах на каменистых возвышенностях, где строились крепости из дерева. В XII—XIV вв. карелы начали ограждать свои селища каменными стенами. Политическими центрами Корелы были несомненно города Кякисялми (Корела) и Тиури (Тиверский городок). Тиури возник значительно позже, чем Кякисялми. Дендрохронологические данные позволяют датировать существование Корелы от 1184 г до времени приблизительно 1332-1420 гг. Первоначально Корела была городищем карел и была центром средневековой Корелы. Городище находилось на речке Вуокса. Местное население, кроме рыболовства, занималось ремеслами, торговлей и земледелием. Возникновение у карел городищ обозначило важную веху - образование Корельской земли. Ее население было нацелено на торговую и военную экспансию. Для защиты от Хяме на речке Вуокса у карел строились более хорошо укрепленные городища. Корела находилась на важном перекрестке торговых путей. В 800-1000 гг. там торговали скандинавские викинги. В 1000-1150 гг. с Новгородом начали торговать готландцы, а с 1150 г - немцы. Сами карелы поставляли меха в Ладогу и Новгород. В Новгороде карельские грамоты датируются периодом 1100-1300 гг. Карельские купцы благодаря торговле богатели, и их погребения были с богатым инвентарем.
      Куда приходили купцы, туда рано или поздно приходят проповедники. Карелия была посередине пути из Швеции в Новгород, и шведы хотели контролировать этот путь. В Карелию с запада проникали католические проповедники. Отобразилась христианизация и в археологических находках. Из 87 погребений в 11 были обнаружены вещи с христианской символикой. Это подвески в форме креста и броши с орнаментом в форме креста. Умерших хоронили по обряду ингумации в эпоху крестовых походов (XII-XIV вв.). Погребения с языческой ориентацией на север сменились христианской западной ориентацией в конце XIV в. Карелы контактировали с христианским миром, и часть из них принимала христианство, но христианство у карел было синкретичным. Язычество долгое время не было изжито, и у карел, и у финнов бьло двоеверие. Финский мыслитель Михаэль Агрикола указывал, что было 12 карельских и 12 финских богов. Язычники поклонялись богам Укко. Рауни, Пелонпекко, Вираннканос, Егрес. Кондос, Хийси, Ведхенеме, Нюкрес По сведениям русских церковных иерархов, карелы продолжали поклоняться лесам, камням, солнцу, луне, звездам, холмам, а также приносили им в жертву животных. Из христианских святых особую популярность приобрел святой Илья. В карело-финском эпосе было много нехристианских персонажей. В эпосе смешивались языческие и христианские представления. В 1137 г. в землях карел были установлены погосты для взимания дани. Ее платили люди, жившие вокруг озер Ладога и Онега, а также реки Свирь. В 1216 г. Семен Петрилович уже брал дань с Терского берега. В 1227 г. Ярослав Всеволодович совершил рейд в Карелию, что обусловило зависимость от Новгородской республики всей Корельской земли. В 1278 г русские под командованием Дмитрия Александровича снова воевали в Карелии. П. Лиги считал, что элита карел была христианизирована в XI—XIII вв. [5: 11, с. 164-277, 320-342; 47. р 215, 48, с. 117-130; 14, р. 167-176; 15, р. 111-114; 16, р. 21, 23-26, 47-56, 105-106,33;8,с. 242-243, 255-258].
      И. Шаскольский считал, что квены (каяне) составляли особенную группу населения в подвластной новгородцам Приботнии. В. Нагюльских считает их группой смешанного финно-скандинавского населения Квены были известны Адаму Бременскому, также упоминались в норвежских исторических сочинениях и сагах. Скандинавы знали их как Kvenir. В сочинении норвежского автора ХП в. Николаса Бсргссона упомяну то о двух Квенландах. В «Истории Норвегии» сказано, что на восток от Норвегии живут язычники карелы и квены В «Северном Таттре» указано, что Сигурд защитил свою страну от забегов куров (куршей) и квенов В «Саге о Фиинмарке» упомянуто, что Торольф путешествовал с сотней людей и, что он пошел на восток в Квенланд, где встретил короля квенов Фаравида. В «Саге о Эгиде Скларагримсоне» сказано, что Кирьяланд восточнее, чем Финнмарк, а Финнмарк восточнее, чем Квенланд. Сказано, что квены активно торгуют в землях саамов. В «Орозии короля Альфреда» Вульфстан указывал, что квены живут около Ботнического залива. Этот этноним упомянут в форме Cwenas. Около 1056 г. шведский принц Апунд воевал против квенов Йоханнес Мсссениус сообщал, что этот принц погиб в битве против квенов со всей дружиной. Следует отметить, что и сейчас в Норвегии проживает этот финский субэтнос [25, с 553-555, 44; 49, 27, с. 11-12; 50; 36]
      Первый шведский крестовый поход является гипотетическим. Однако некоторые ученые, как К. Гретенфельт и Р. Йохансен, верят в его реальность. Данные о нем содержатся в «Житии Святого Эрика», составленном в конце XIII в., и «Шведской хронике» Олая Петри. С. Тунберг указывал, что в «Житии Святого Эрика» соединены факты, вымыслы и агиографические клише. Э. Кристенсен указывал, что Первым шведским крестовым походом стоит считать целую серию рейдов шведских войск. Установление христианства в Финляндии он считает результатом датских крестовых походов в 1191 и 1202 гг. Т. Линдквист выступал против возможности этого. С ним соглашался Р. Йохансен. Сообщалось, что король основал Або (Турку), назначил туда епископа. В Новгородской Первой летописи зафиксировано, что 60 шведских шнеков во главе с епископом напали на три новгородских корабля и находились вблизи от финского побережья в 1142 г. Вероятно, и эта кампания может быть интерпретирована как первый шведский крестовый поход. Однако, кроме военного давления, использовались и мирные способы влияния. Первые миссионеры появились в Финляндии в 70-х гг. XI в. Их возглавлял Иоанн из Бирки. В шведских рунических надписях на камнях упоминалась страна Finnland. В 1123 г. в флорентийском документе упоминалась епископия Findia. Название Finlandia для обозначения территорий с финским населением впервые употребил Марино Санудо в своей карте мира. Потом это название переняли шведы. Обращением в христианство финских племен (суоми и хяме) занимались католические миссионеры. Один из них - епископ англичанин Генри около 1157 г. нашел свою смерть на льду Кейллие от руки финна Лалли. Человек с таким именем упоминается в собрании финских песен - «Кантелегар». Католичество было принято под давлением со стороны христиан-шведов. Судьбе же Генри было посвящено «Житие и Чудо Святого Генриха». Олай Петри указывал, что король Эрик, когда был избран, решил распространить христианство в Финляндии и двинулся во главе войска вместе с уппсальским епископом Генрихом. Он нанес поражение финнам в битве. Генриху он приказал проповедовать христианство среди финнов и оставил его в Финляндии епископом. Всего через год после похода Генрих был убит финнами. В позднем финском историческом сочинении Йоханнес Мессениус датировал поход 1154 г. и сообщал, что Эрик Святой и уппсальский епископ затеяли крестовый поход. Финнам предлагаюсь признать власть короля и принять христианство, но те отказались от этого и дали бой. Они были побеждены, но еще не скоро война закончилась, пока край не оскудел людьми. После этого финны покорились. Полулегендарный первый шведский крестовый поход в Финляндию Г. Мейнандер и Л. Эря-Эко датировали 1155 г. Д. Хрусталев считает датой похода 1157 г. Дж. Линд полагал, что к Первым шведским походам относятся кампании 50-60-х гг. XII в. Р. Йохансен датировал его 50-ми гг. XII в. А. Эря-Эско предполагал, что легенда о гибели епископа Генри неисторична, и археологические исследования указывают на то, что в районе Эура-Кёйлиё было достаточно людей, чтобы организовать сопротивление и нанести поражение захватчикам. Однако, уже с середины XI в. обряд кремации у финнов заменяется ингумацией. Христианство не вытесняет, а сосуществует с язычеством [25, с. 545-550, 552, 554—555; 18. р. 81-83, 97; 22, с. 153-154; 26, с. 65-66, 51, с. 212-213; 52, 40, с. 47; 39, s. 270-277, 331-343, 50, 28, 19; 53; 54; 55, р. 14-19; 17].
      Римский Папа Александр III в письме от 1171 г. указывал, что шведская власть утвердилась в Финляндии. Отмечалось, что финны обращены в христианство под угрозой вторжения, однако были готовы от него отречься, как только угроза для них исчезла. В письме от 1216 г. Папа Иннокентий III писал, что финские земли были отняты предками Эрика Кнутсона у язычников. В 1193 г. Кнут Эриксон совершил поход для того, чтобы распространить влияние католической церкви на востоке. Это было зафиксировано в папском письме. Экспедицией командовал Эрик Эдвардсон. Вероятно, эта его кампания и запомнилась как первый крестовый шведский поход. Для обращения Хяме в католичество в 20-х гг XIII в. было создано самостоятельное Финское епископство. Возглавлял его англичанин епископ Томас.
      Страна племени Хяме была известна в шведских рунических надписях как Тавастланд. На руническом камне из Гастрикланда указывалось, что викинги совершили рейд в страну Тафсталонти. Русские называли ее Емь, сами же финны называли ее по самоназванию - Хяме (Hame). В 1042 г. Ярослав совершил поход на Хяме. В 1123 г. новгородцы во главе с Всеволодом воевали против Хяме и победили их. Также отмечается конфликт в 1142 г., тогда хяме пришли в новгородские земли Новгорода, но проиграли бой у Ладоги и потеряли четыре сотни воинов. В 1143 г. карелы совершили набег на земли Хяме. В 1149 г. хяме организовали нападение в ответ. Однако, новгородцы вместе с водью их разгромили и преследовали. Целью похода хяме было завоевание води. Войско новгородцев насчитывало 500 человек, а сколько было води неизвестно. Хяме потеряли все войско - около тысячи человек. В 1178 г. карелы совершили поход на шведские владения в Финляндии, и от их рук погиб второй финский епископ Родульф. В 1186 г. новгородцы Вышаты Васильича совершили рейд на Хяме и вернулись с добычей. В 1191 г. новгородцы и карелы ходили походом на Хяме и уничтожали даже скот врага. Согласно «Хронике епископов Финляндских» Паави Юстена, в 1198 г новгородцы сожгли Або. Во время этих событий погиб третий финский епископ Фольквин. В 1226 или 1227 гг. Ярослав во главе с новгородцами ходил походом на Хяме. В 1228 г. Хяме совершили нападение на Ладогу, но были разбиты. Новгородцы собрали войско и отправили его на судах ro главе с князем. Посадник Ладоги Владислав дал бой, не дожидаясь новгородцев. Одна из ночных атак была результативной. Хяме бежали, бросив полон. По следам Хяме двинулись воины из Ижоры и многих перебили, а кто уцелел, того добивала корела. Летописец считал, что погибло около 2 тыс., а то и больше. Под 1240 г. в Новгородской Первой летописи сказано об участии хяме и суоми в составе войск шведов. Собственно эта информация была в описании «Жития Александра Невского», которое было вставлено в Новгородскую Первую и Лаврентьевскую летописи [27. с. 10: 51, с. 21,26-28.38-39, 205-206, 212— 215, 228, 230-231, 270-272, 291-295, 327; 52, 57; 16. р 20, 150; 20; 21; 6. 165-170]. В «Хронике Эрика» при описании второго шведского крестового похода отмечено, что шведский король собрал войско со всей страны —рыцарей и бондов. Войско возглавил Биргер ярл, который командовал вооруженным войском, и несмотря на то, что язычники Тавастланда были готовы встретить шведов, это не помешало шведам высадиться, а часть хяме мигрировала в глубину страны. Местом битвы было то место, которое прозвалось Тавастоборгом (Хямеэнлина). Отмечалась шведская колонизация региона и то, что язычников (тавастов, то есть хяме) убивали мечами. Завоевание Тавастланда (земли Хяме) состоялось в 1249 г. Петри Олай в целом повторял текст «Хроники Эрика», однако размещал рассказ о походе между 1248 и 1250 гг. Сказано, что когда Биргер ярл в 1250 г. находился в Финляндии, скончался король Эрик. Говорилось, что строительство Тавастборга должно было держать в узде строптивых хяме. Эрик Олай указывал, что против христиан восстали тавасты. Шведы пришли морем и высадились. Они победили тавастов и после этого построили Тавастборг. Сообщалось, что в 1250 г., когда умер король Эрик, христианство победило в Тавастланде. Йоханнес Месенйус отмечал, что бунтовал народ тавастов. Эрик Шепелявый отправил на судах войско под началом Бригера ярла, которое высадилось в Крестовой бухте, соорудили крепость, что привело к повиновению язычников Эстерботнии. Шведы напали на тавастов, которые отчаянно сопротивлялись, но были побеждены и принуждены принять христианство. Хяме покорились финскому епископу. Бьёрн Грелсон Балк стал епископом и брал большую подать с тавастов. После завоевания Папа издал буллу о защите исповедующих христианство в Финском диоцезе. Поход Биргера ярла был так называемым Вторым шведским крестовым походом, хотя, по сути, является походом завоевания шведами земель племени хяме [37; 25, с. 550; 18, р. 74; 40, с. 5: 8. 52-53; 55, р. 27-55].
      Во время нахождения Хяме под шведской властью новгородцы осуществили несколько походов. В 1256 г. новгородские и владимиро-суздальские отряды совершили нападение на владения шведов на территории Хяме. В Первой Новгородской летописи указано, что перед походом новгородцев на Хяме был поход шведов с суоми и хяме на земли Новгорода в бассейне Нарвы. В летописи отмечен успех похода русских на Хяме. В папской же булле от 1257 г. сказано, что владения шведского короля Вольдемара особенно пострадали от нанадения карел и язычников близлежащих областей. Поздние финские хронисты пишут даже о бегстве епископа Томаса на Готланд. В 1292 г. новгородцы с атаковали земли Хяме. Сказано, что в поход выступили воеводы с новгородскими воинами. Они удачно воевали. В том же году 800 шведов атаковали ижору и корелу. Ижора уничтожила отряд в 400 шведов. Шведы, пришедшие в Корелу, были частично или уничтожены, или взяты в плен. В противостоянии шведов с русскими хяме и суоми выступали на стороне Швеции, а карелы на стороне Новгорода. В 1310 г. новгородцы совершили поход на земли Хяме и дошли до самого сердца земли Хяме - Хакойстенлины, взяли город, однако не его цитадель [51, с. 308-309, 327, 333-335; 23, с. 49-50. 60-62. 272-279; 50 6,с. 171-186].
      Ал-Идриси упоминал, что в стране Табаст находился город Рагвалд на берегу моря. И. Коновалова указывала, что этот город не находился в земле Хяме. О разделении финнов на Суоми, Хяме и Корелу арабский хронист не знал. Касательно городов, то в Тавастланде (Хяме) в конце XIII - в начале вв. находились 19 средневековых городищ, среди них самые исследованные Рапола и Хямеэнлина. Также большим было городище Хакойстенлины, который в Первой Новгородской летописи был назван городом Ванаен, в котором был неприступный детинец, который не смогли взять новгородцы [с. 125-126, 259-261; 18, р. 96-100; 23, с 65-69, 51. с. 333-335].
      Большинство походов новгородцев против Хяме завершались успехом. Походы же хяме на Русь обращались большими потерями для нападавших. В отражении нападений хяме часто принимали участие прибалтийско-финские союзники Новгорода. Наиболее часто походами на хяме ходили карелы. Xяме не исчезло сразу после шведского завоевания. В 1280 и 1284 гг. «немцы (термин мог обозначать как шведов, так и финнов) нападали на Ладогу». По мнению И. Шаскольского шведский командующий Трунда во главе шведско-финского отряда пришел на Ладогу. 9 сентября 1284 г. у истоков Невы этот отряд был разбит. В ответ на это новгородцы напали на землю Хяме. Отвлечение внимания русских на Хяме облегчило шведам задачу колонизации части Корелы. Они основывают крепости Выборг и Ландскрону. В папской булле в 1256-1257 гг. провозглашалась необходимость предпринять крестовый поход против язычников-карел. В 1275-1276 гг. в переписке шведского короля с Папой Римским поднимался вопрос относительно карел [37; 4. 18, р. 89-96; 26,5 76-79; 6, с. 171-175].
      Еще в 1274 г. Папа Римский призвал архиепископа Уппсалы совершить поход против карел, которые беспокоили границы Швеции. В Третий шведский крестовый поход вошли кампании 1280, 1284, 1293, 1295, 1300 гг. При этом в «Хронике Эрика» мы не встречаем термина крестовый поход. Этот термин более характерен для папских посланий. В 1293 г. шведы осуществили экспансию в Карелию. В «Хронике Эрика» сообщалось, что шведы построили в стране язычников крепость из камня, сообщаюсь, что из-под власти русских была изъята земля, которая прежде принадлежала им. Фогт шведов покорил своей аласти 14 погостов карел. В хронике указывалось, что шведы были вынуждены совершить поход, чтобы помешать вторжениям карел в земли, которые находились под властью шведского короля. Эрик Олай трактовал события в похожем ключе, указывая, что ярость карел вызвана их язычеством, от которого страдали христиане. Сообщалось, что карелы нападали на Тавастланд и Финляндию. Кроме того, сказано, что против русских и карел воевали маршал Тюргильс Кнутссон и епископ Петер Вестероский. У Олая Петри сказано, что в 1293 г. в ответ на карельские походы в Тавастланд и на Финляндию шведы совершили поход. Господин Торгильс и вестероский епископ Петер возглавляли его. Кексгольм был взят шведами, по вскоре был отвоеван русскими. В «Древней Хронологии» указано, что в 1293 г. была большая война в Карелии, и что был сооружен замок Выборг. В источниках, написанных в год проведения крестового похода, указано, что шведы победили карел. Йоханес Мессеииус констатировал, что флот с войском в 1293 г. прибыл к берегам врагов. Епископ Вестероса и маршал Торкель возглавили войско, которое смело сразилось с русскими, и не устояли против них карелы. Шведы построили Выборг, который потом русские не смогли взять. Кексгольм (Корелу) шведы не смогли отстоять из-за немногочисленного гарнизона и недостатка продовольствия. Однако в 1294—1295 гг. они соорудили на месте прежнего карельского поселения свой форт. Шведы в 1295 г призвали на помощь конунга Биргера Магнуссона и основали Ландскрону, она же Нотебург, между Невой и Черной рекою. Сообщалось, что русские нападали на Финляндию. В Новгородской Первой летописи указано, что зимой 1293-1294 гг. у новгородцев и карел было мало сил, они вышли неподготовленными, поэтому они и не смогли отвоевать занятые шведами земли. В 1293 г. шведы покорили Западную Карелию, включительно с Саволаксом [37, 4; 26, 5. 81; 38, 8. 42, 63, 87; 39, я. 71; 40. с. 70; 50; 69, р 41; 16, р. 25; 55, р 46-63; 6, с 178-184].
      Дж. Линд высказал мнение, что Третьим шведским крестовым походом может считаться не только поход 1293 г., но и весь период 1285-1323 гг. с несколькими кампаниями шведов против русских. В 1295 г., согласно сведениям «Хроники Эрика» указано,что Кексгольм был взят христианами. Отмечено, что много язычников было убито в тот день. Пленных же увели в Выборг. Сообщалось, что русские быстро подошли и около недели держали город в осаде, из осажденных спаслось только два шведа. Командующим шведов в «Хронике Эрика» назван Сиге Локке, в «Хронике Эрика Олая» - Сиге Лоба, в «Древней Хронологии» - Сиго Лоба. В «Древней хронологии» в 1295 г. сказано об уничтожении русскими шведского гарнизона Кексгольма, а в «Аннотированной хронологии» Арвирда Тролля погибель шведов датируется 1296 г. В новгородских летописях назван воевода Сиг. После победы над шведами карелы значительно укрепили свою столицу - Корелу. Они построили новые стены из бревен, которые были лучше, чем старые. В 1310 г. ее укреплением занялись новгородцы. В 1314 г. карелы восстали против новгородцев и впустили шведов в город. Однако, в том же году новгородцы и проновгородско настроенные карелы отвоевали Корелу. В 1317 г. шведы проникли на Ладогу. Новгородцы ответили набегом на Хяме в 1311 г., а также походом на Або в 1318 г. В 1300 г Тюргильс Кнутссон с войском из 800 человек пришел в устье Невы. Задачей похода было овладение Карельским перешейком и, если повезет, берегами Невы. В 1322 г. попытка шведов овладеть Корелой была неудачной В 1323 г. между новгородцами и шведами был заключен мир, по которому признавалась шведская власть над Суоми, Хяме и Западной Карелией с Саво и городом Выборгом. Опорным пунктом новгородцев и карел была крепость Кякисалми (Корела) [4; 47. р. 215-221,26, я 82; 39, р. 72; 19; 6. с. 182-191].
      Таким образом, военная история финских народов фиксируется новгородскими летописцами и шведскими хронистами в связи с историей своих стран. Карелы отличались большей автономностью, и их часто упоминают отдельно от Новгорода. Карелы в новгородских летописях упоминались в контексте походов и отражения нападений Хяме. Активное взаимодействие карел с новгородцами датируется ХII-ХIII в. Отдельные карельские отряды могли участвовать в войнах против Полоцка и его литовских союзников. Кампании карел против шведов и норвежцев не согласовывались с Новгородом. Комплекс вооружения карел характерен и для Хяме, и для Суоми. Карелы продолжительное время сохраняли свою обособленность от Новгорода, принимая христианство в синкретической форме.
      ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА
      1. Гадзяцкии С. Карелы и Карелия в новгородское время. — Петрозаводск Государственное издательство Карело-Финнской СССР, 1941. 196 с.
      2. Бубрих Д.Н. Происхождение карельского народа. - Петрозаводск: Государственное издательство Карело-Финской СССР, 1947, 50 с.
      3. Шаскольский И.П. Борьба Руси против крестоносной агрессии на берегах Бал гики в XII—XIII вв, — Л.: Наука ЛО, 1978.
      4. Шаскольский И.П Борьба Руси против шведской экспансии в Карелии конец XIII- XIV в. — Петрозаводск: Карелия, 1987.
      5. Седов В.В. Корела // Финно-угры и балты в эпоху Средневековья. - М : Наука, 1987 С. 44-52.
      6. Титов С.М. Очерки военной истории древней корелы. - Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2008. 234 с.
      7. Кочкуркина С.И. Корела и Русь - Л.: Наука ЛО, 1986, 144 с.
      8. Кочкуркина C If. Этнокультурные процессы эпохи Средневековья // Проблемы этнокультурной истории населения Карелии (мезолит - средневековье). - Петрозаводск: КарНЦ РАН. 2006. С. 230-275.
      9. Кочкуркина С И. Древнекарельские городища эпохи средневековья. — Петрозаводск, 2010. 262 с.
      10. Кочкуркина С. И. История и культура народов Карелии и ее соседей - Петрозаводск Республика Карелия. 2011. 240 с.
      11. Сакса А Н. Древняя Карелия к конце 1 - начале II тысячелетия н.э.: происхождение, история, культура населения летописной Карельской земли. — СПб.: Нестор История, 2010. 400 с.
      12. Uino P. Ancient Karelia: archaelogical studies. - Helsinki: Suomenmuinaismuistoyhdistis, 1997. 426 p.
      13. Uino P. The Background of the Parly Medieval Finnic Population in the region of the Volkhov liver Archaelogical aspects // Slavica Helsingiensia. Vol. 27 - Helsinki, 2006. p. 355— 373.
      14. Koivisto A. Trade Routes and their significance in Christianization of Karelia // Slavica Hdsingcnsia. VoV. 21. - Helsinki: University of Helsinki Press, 2006. P. 167-178.
      15. Koivislo A. Thoughts on the Karelian Baltic Sea Trade in the Twentieth and Thirteenth Century AD // Slavica Helsingiensia. Vol. 32 - Helsinki University of Helsinki Press. 2007. p. 111—115.
      16. Korpela. J. The World of Ladoga: Society, Trade, Transformation. State Building in the Eastern Fcnnoscandian Boreal Forest zone, c. 1000-1555 - Berlin: Lit, 2008. 400 p
      17. Chritucansen E. The Northern Crusaders. London: Penguin Books. 1997. 320 p.
      18. Line P. Swedenes Conquest of Finland: A clash of Cultures? // The clash of cultures on the medieval Baltic frontier. Leeds: Ashgatc, 2009 p. 73—102.
      19. Lind J. The First Swedish Crusafe a part of the Second Crusade?!! The Second Crusade The Holy War on the periphery' of Latin Christedom. Tumhout Brepols, 2015. pp. 303-322.
      20. Кузнецов А.А. Элементы военной экономики в отношениях владимирских князей с мордвой и емью в 1220-е годы // Восточная Европа в древности и средневековье. XXV чтения В. Т. Пашуто - М.: Институт всеобщей истории РАН, 2013. С. 164-169
      21. Кузнецов А. А. Конфликты Руси с финно-угорскими племенами (на примере мордвы и еми) // Альманах но истории средневековья и Раннего Нового Времени. № 3-4. 2012-2013 - Нижний Новгород: М-Принт. 2012—2013. С 69-76
      22. Хрусталев Д.Г. Северные крестоносцы, Русь в борьбе за сферы влияния в Восточной Прибалтике ХII-ХIII вв T. I. - СПб. Евразия, 2009. 416 с.
      23. Хрусталев Д.Г. Северные крестоносцы . Русь в борьбе за сферы влияния в Восточной Прибалтике XII-XIII вв Т. 2. - СПб. Евразия, 2009. 464 с.
      24. Aalto Р. Swells of the Mongol-Storm around the Baltic // Acta Orientalia Academiae Scientiarum Hungaricae. T. XXXVI . (1-3). - Budapest: Akademiai Kiado, 1982. P. 5-15.
      25. Прицак О. Походження Pyci. Т.2. — К.: Обереги, 2003. 1304 с.
      26. Virankoski Р. Suomen historia 1-2. - Helsinki: Suomalaisen Kirjallissuden Sura, 2009. 1138 s.
      27. Напольских И В. Введение в историческую уралистику. - Ижевск: Удмуртский институт истории, языка и литературы, 1997. 268 с.
      28. Эря-Эско А. Племена Финляндии // Славяне и скандинавы. М.. 1986.
      29. Кирпичников A.M. Историко-археологические исследования древней Корелы // Финно-угры и славяне, — Ленинград: Наука ЛО, 1979.
      30. Edgren Т. The Viking age in Finland // The Viking World. - London-New York: Routledge, 2008. P. 470-184.
      31. Пашков А.А. Средневековые источники.
      32. Вареное А.В. Карельские древности в Новгороде. Опыт топографирования // Новгород и Новгородская земля. История и археология. Материалы международной научной конференции. - Новгород, 1997.
      33. Ленрот Э. Калевала. — М., 1985.
      34. Сакса А.И. Древняя Корела в эпоху железного века // In situ. К 85-летию профессора А.Д. Столяра. - СПб.: СПбГУ, 2006. С. 282-307.
      35. Шаскольский И.П. К происхождению карел // Финно-угры и славяне. — Л.: Наука ЛО. 1979.
      36. Кочкуркина С.М., Спиридонов А.М , Джаксон Т.М. Письменные известия о карелах. — Петрозаводск, 1996.
      37. Хроника Эрика. Перевод А.Ю, Желтухин, - VI.: РГГУ, 1999.
      38. Scriptores Rerum Svecicarum Medii Aevi. T I. — Upsaliae,1828.
      39. Scriptores Rerum Svecicanun Medii Aevi T. II. - Upsaliae, 1828.
      40. Олаус Петри. Шведская хроника. — М.: Наука, 2012. 421 с.
      41. loanni Loceenii. Rerum Svecicarum Historia. Stockholmiae: Ex officina Johanis Kanssonii, 1654.
      42. Messenii Johanes. Scondia illustrata: seu Chronologia de rebus Scondiae hoc Sueciae. Daniae, Norvegiae atque una Islandiae, Gronladiaeque. Stockholmae: Typis O. Enaei, 1700.
      43 Спиридонов A.M. Исландские саги как источник по раннесредневековой истории Карелии // Скандинавский сборник Вып. XXXII - Таллин: Ээсти Раамат, |‘)88.
      44. A History' of Norway and the Passion and Miracles of the Blessed Olaffi — London University College. 2001.
      45. Isländske Annaler. Oslo Gröndal und Sons Bogtykkeri. 1977.
      46. Адам Бременский. Деяния архиепископов гамбургской церкви. Перевод В.В. Рыбаков // Из ранней истории шведского государства: первые описания и законы. - М.: Изд-во РГГУ, 1999.
      47. Zelteberg P., Saksa A., Uino P. The early history of the fortress of Kakisalmi. Russian Karelia as evidenced by new dendrochronological dating results // Fennoscandia archaelogica Vol. 12. 1995 p. 215-221.
      48. Сакса А.И. От племенного городка карел к административному центру Новгородской земли Кякисалми-Корела в XIII—XIV вв. // Ладога и Ладожская земля в нюху средневековья —СПб., 2014. С 117—130.
      49. Матузова В.И. Английские средневековые источники IХ-ХIII вв. —М, Наука, 1979.
      50. Мессениус Йoxaнeсс Рифмованная хроника о Финляндии и ее обитателях. Пер. Я. Лапатка. Электронный вариант 2013 года, http: /wvvw.vostlit .info/Tcxts/rusl 7 Messein’us_ I frametext.htm
      51. НПЛ 1950 - Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. - М : Изд-во АН СССР, 1950. 640 с.
      52. ПВЛ — Повесть временных лет: Прозаический перевод на современный русский язык Д.С. Лихачева.
      53. Финляндская хроника. Перевод Я. Лапатка.
      54. Legendi Sanctici Henrici.
      55. Johansen R. The Political impact of Crusading Ideology in Sweden 1150-1350. Master thesis. Oslo: Department of Linguistics and Scandinavian Studies, 2008. 96 p.
      56. Alexander Papa III. Vpsellensi Archiepiscopo e suffragensis eius e c. Guthermo duci.
      57. Chronicon episcoporum Finlandensium.
      58. Paavi lnnocentius IV: n suojelukirje kristillisen opin tunnustajille Suoniesa.
      59. Pope Innocentis IV Letter of Protection to confessors of Christian faith in Finland. 27 august 1249.
      60. Мейнандер Г. (Исторiя Финляндii. Лiнii, структури, переломнi моменти - Львiв: ЛА Пiрамiда. 2009. 216 с.
      61. Линд Д.Г. Невская битва и ее значение.
      62. Послание епископа Вик-Эзельского Генриха 12 апреля 1241 г. // Матузова В.И. Крестоносцы и Русь. Конец ХII в. - 1270 г. - М. Индрик, 2002.
      63. Lind J.H. Early Swedisli-Russian rivalry. The battle on the Neva in 1240 and Birger Magnusson // Scandinavian Journal of History, Vol. 16. Issue 4. - Oslo: Rouledge, 1991. pp. 269- 295.
      64. Рукописание Магнуша.
      65. Svenska medeltidens rim-krönikor I. Gamla eller Eriks-krönikan. Folkungames brödrastrider med en kon öfversigt af nännast föregående tid. 1229-1319. Stockholm: Nord- sted P.A. und Söner. Kongi. Boktryckare, 1865.
      66. Бегунов Ю.К. Древнерусские источники об Ижорце Пелгусии-Филиппе участнике Невской битвы 1240 г.
      67. Шаскольский И.П. Борьба Александра Невского против крестоносной агрессии конца 40-50-х годов XIII в.
      68. Коновалова И. Г. Ал-Идриси о странах и народах Восточной Европе. М. Восточная литература, 2006. 352, [3] с.
      69. Kankainen Т., Saksa A., Uino P. The early history of the fortress of Kakisalmi, Russian Karelia - archaelogical and radiocarbon evidence // Fennoscandia archaelogica. Vol. 12. Helsinki University of Helsinki Press. 1995. p. 41—47.
    • Панин С. Б. Джамшиды. Миграционные процессы в российско-афганских отношениях в первые десятилетия XX в.
      Автор: Saygo
      Панин С. Б. Джамшиды. Миграционные процессы в российско-афганских отношениях в первые десятилетия XX в. // Восток. Афро-азиатские общества: история и современность. - 2014. - № 5. - С. 43-54.
      В статье анализируется роль миграционных процессов в российско-афганских отношениях в первые два десятилетия XX в. В ней рассказывается о джамшидах как этнической группе северного Афганистана, одного из четырех главных аймакских племен, которые в 1908 г. бежали из Афганистана на территорию Русского Туркестана. Приход джамшидов и их поселение в Закаспийской области Туркестана создали серьезное напряжение в русско-афганских отношениях. Статья повествует о сложной судьбе джамшидов, которая у них сложилась не только в Афганистане, но и в России.
      Граница России с Афганистаном всегда испытывала на себе воздействие миграционных процессов. Естественные рубежи - Амударья и Пяндж - на многих участках не были преградой для передвижения людей, а установленные русскими властями в 1890-х гг. на границе с Афганистаном таможенные учреждения и посты пограничной стражи, политически разделившие проживавшие здесь народы, не смогли разорвать их экономических и хозяйственных связей. Нередко миграция через границу принимала форму социального или этнического протеста. Происшедшее в 1908-1909 гг. массовое бегство из Афганистана на российскую территорию афганских кочевников племени джамшидов1 стало фактором, резко ухудшившим российско-афганские отношения накануне и в годы Первой мировой войны.
      30 июня 1908 г. из Афганистана на территорию среднеазиатских владений России, в Закаспийскую область (ныне Туркменистан), перешли более 2.5 тыс. джамшидских семей (12-15 тыс. человек) [Английская агрессия в Афганистане, 1951, с. 239]2 и обратились с просьбой о принятии их в российское подданство. Вот как описывает предысторию этого сюжета афганский историк М.Г.М. Губар:
      «Цветущие земли джемшидов Герата, на которые давно с вожделением смотрели крупные и влиятельные феодалы, в результате предательской сделки перешли в их руки. Случилось так, что гератские феодалы - члены дурбара, - известные под именем “Чар колах” (“Четыре шапки”), с помощью губернатора Герата Мухаммад Сарвар-хана, которого называли Баба-и Карам (“Благородный Баба”), обвинили мужественных джемшидов в антиправительственных выступлениях. Получив согласие эмира Хабибулла-хана на подавление этого выступления, они ночью с трех сторон внезапно окружили их войсками. Невинные люди, оставив свои дома, бежали в сторону русской границы, которая умышленно не была прикрыта правительственными войсками. Земли бежавших были распределены среди местной знати» [Губар, 1987, с. 30].
      Русский ученый-востоковед А.А. Семенов, опираясь на рукопись начала XX в., известную под названием “Исторический очерк джемшидов”, описывает это событие как грандиозную картину массового переселения: в этот день “вся долина реки Гор-аб, в окрестностях крепости Кушки, оказалась заполненной беспрерывно подходившими джемшидами с их стадами и имуществом” [Семенов, 1923, с. 161].
      Российские пограничные власти, по свидетельству А.А. Семенова, были предупреждены ранее бежавшими из Афганистана джамшидскими ханами о готовящемся движении племен. Еще 18 мая 1908 г. в русское приграничное поселение Чемени-Бит, в Закаспийской области, прибыли два сына и два племянника бывшего джамшидского хана, казненного при эмире Абдуррахман-хане, Ялангтуша, которые, подняв восстание в Бадхызе3, стали искать убежище на русской территории, сообщив о возможном движении племен к русской границе. Но такие масштабы переселения стали неожиданными для российских властей Туркестана, которые оказались не готовы к принятию большого количества людей. К тому же движение джамшидов к русской границе стало толчком к восстаниям в северо-западном Афганистане: в округе Калаи-Нау против власти Кабула поднялись хазарейцы, в горных районах - фирузкухи и оставшиеся в Афганистане джамшидские роды, ожидая известий с российской стороны [Семенов, 1923, с. 161].
      И ранее ввиду разорительных поборов и притеснений афганских властей приграничные племена неоднократно стремились перейти российскую границу, но такое крупное перемещение в начале XX в. произошло впервые. По данным центральной и туркестанской печати того времени, последние крупные движения племен к русской границе были в 1891-1892 гг. из-за ожидавшихся репрессий со стороны кабульских властей, подозревавших хазарейских и джамшидских ханов в поддержке противника эмира Абдуррахман-хана, его кузена и претендента на кабульский трон - Аюб-хана. Тогда, в 1891 г., к русской границе в Закаспийской области также двинулись эти племена, подогреваемые своими ханами и опасаясь за жизнь и имущество. И хотя закаспийские власти во главе с генералом А.Н. Куропаткиным в соответствии с указаниями Петербурга были готовы не допустить джамшидов и хазарейцев на российскую территорию, это распоряжение исполнять не пришлось, так как афганцы сами перекрыли выход к границе. Правда, местами, особенно в 1892 г., это закончилось большими столкновениями между афганцами и племенами [Туркестанский сборник, с. 154-156; (А. С-Ъ), 1908, с. 688-697]. В 1908 г. афганские пограничные власти как будто намеренно пропустили большое количество людей через границу.

      Джон Бёрк. Жители Герата. Кабул. 1879—1880

      Джон Бёрк. Хазарейцы племени бесуд. Кабул. 1879— 1880
      2 июля 1908 г. туркестанский генерал-губернатор Павел Иванович Мищенко (1908-1909) шифрованной телеграммой в Петербург сообщил военному начальству о переходе кочевников через границу и просил срочных указаний для его администрации. Туркестанские власти понимали, что размещение в крае большого количества людей является нежелательным, “в виду затруднительности устройства пришлого русского населения и малоземелья местного туземного населения”, а потому считали “целесообразным выдворение джамшидов обратно”. Их позиция была усилена сообщениями коменданта крепости Кушки И.С. Меркушева о том, что вслед за этим потоком ожидается переселение еще двадцати тысяч человек. Генерал-губернатор сообщил в Петербург, что уже приказал выставить на границе конные разъезды, не допуская перехода афганских кочевников через границу [РГВИА, ф. 400, оп. 1, д. 3692, л. 1-2об]. При этом Мищенко считал необходимым не допустить повторения событий 1892 г., когда люди подверглись “кровавой расправе со стороны афганцев” [РГВИА, ф. 400, оп. 1, д. 3692, л. 2об].
      Министр иностранных дел А.П. Извольский, доложив Николаю II о событиях на афганской границе, просил дать согласие на переговоры с Лондоном по вопросу о возвращении джамшидов обратно в Афганистан [РГВИА, ф. 400, оп. 1, д. 3692, л. 5-5об]. Сообщения о переходе афганских кочевников на российскую территорию вызвали беспокойство в Петербурге, так как это событие могло осложнить отношения с Афганистаном в период, когда ожидалось признание афганским эмиром англо-русского соглашения 1907 г., согласно которому эмират считался сферой британского влияния. Россия в соответствии с соглашением могла взаимодействовать с афганцами по всем вопросам, не затрагивающим межгосударственных отношений. Однако соглашение в части, касающейся Афганистана, опиралось, по требованию англичан, на согласие эмира с данной конвенцией. Но с начала осени 1907 г., когда стало известно о соглашении держав, эмир молчал, и конструкция, созданная англичанами, чтобы лишний раз подчеркнуть свою ведущую роль в этом районе, повисла. В этом свете “джамшидский вопрос” для российской власти возник несвоевременно из-за стремления закрепить сближение с Великобританией. Насторожила и реакция афганцев, как будто намеренно стремившихся обострить ситуацию, когда они пропустили тысячи людей через границу, не воспрепятствовав их переходу.
      Однако в отличие от туркестанской администрации МИД увидел в возникшей проблеме и положительный фактор, который, наконец, позволит сдвинуть с мертвой точки отношения с афганским правительством, продемонстрировав при этом Лондону приверженность условиям заключенной конвенции. В Петербурге подчеркнули, что ввиду важности событий готовы на обсуждение с афганцами вопросов обеспечения безопасности джамшидам при возращении на родину только через посредничество британского правительства. Извольский заявил, что ситуация на границе из-за перехода джамшидов требует придерживаться подписанного соглашения “уже теперь” [РГВИА, ф. 400, оп. 1, д. 3692, л. 5-5об.]. Так необходимость срочного разрешения “джамшидского вопроса” стала формальным поводом для согласия российской стороны с условиями подписанной конвенции вне зависимости оттого, даст или нет афганский эмир на нее согласие. Британцы благосклонно поддержали этот шаг.
      Однако вся переговорная конструкция потребовала от центральных и туркестанских властей проявить терпимость в отношении беженцев и не препятствовать их передвижению. Получив разрешение царя на ведение переговоров с афганским эмиром через лондонский кабинет, Извольский отправил российскому послу в Великобритании графу А.К. Бенкендорфу соответствующие инструкции [РГВИА, ф. 400, оп. 1, д. 3692, л 7-7об.], а в Ташкент - срочную телеграмму, прося Мищенко, “во избежание на границе осложнений, которые могли бы затруднить ведение переговоров, сделать зависящее распоряжение, чтобы разъезды, выставленные по его приказанию на границе, по возможности не прибегали к оружию при воспрепятствовании новым партиям джамшидов перехода в наши пределы” [там же, л. 5-6]. В Петербурге не хотели принимать каких-либо жестких мер в отношении джамшидов без поддержки и одобрения Лондона.
      Документы свидетельствуют о том, что в первые месяцы часть переселенцев покинули российскую территорию и добровольно вернулись в Афганистан [Английская агрессия в Афганистане, 1951, с. 242-243]. Однако попытки туркестанских властей побудить остальных джамшидов добровольно вернуться в Афганистан не принесли успеха. Комендант кушкинской крепости генерал-майор И.С. Меркушев, получив телеграмму о начинающихся через Лондон переговорах с афганским эмиром, сообщил об этом беженцам с целью “подготовить их к мысли о необходимости возращения обратно в Афганистан”. Однако ему пришлось пожалеть об этом, ибо в ответ люди “со слезами на глазах” стали молить “о ходатайстве перед государем императором оставить их в России и не возвращать обратно в Афганистан”, живописуя все трудности, которые неминуемо выпадут на их долю в этом случае [РГВИА, ф. 400, оп. 1, д. 3692, л. 28-28об.].
      История знает немало примеров, когда афганцы (пуштуны) проводили весьма жесткую политику в отношении народов, не принадлежавших к их этнической группе.
      Шифрованная телеграмма туркестанского генерал-губернатора военному министру А.Ф. Редигеру от 12 августа 1908 г. свидетельствовала о том, что туркестанские власти при близком соприкосновении с беженцами с глубоким пониманием отнеслись к безвыходному положению тысяч людей. “При решении дальнейшей участи джамшидов, - писал в ней генерал-губернатор Мищенко, - нельзя допустить обратного выдворения их в Афганистан без полного обеспечения их личной и имущественной безопасности, иначе согрешим против человечности и подорвем престиж русского имени” [там же, л. 33об.]. Вместе с тем контакты представителей лондонского кабинета с эмиром не привели к удовлетворительному результату, так как он, хотя и согласился на возвращение джамшидов на родину, не дал никаких гарантий того, что они не подвергнутся преследованиям со стороны властей [РГИА, ф. 565, оп. 1, д. 3472, л. 5об.]. Более того, к российским туркестанским властям стала поступать информация, которую, правда, англичане не подтвердили, что вернувшаяся добровольно в Афганистан группа джамшидов подверглась притеснениям со стороны афганских властей [Английская агрессия в Афганистане, 1951, с. 242-243].
      Вопрос о джамшидах стал не только затягиваться во времени, но и обрастать рядом проблем, решение которых спешно требовалось от российского правительства. Например, перед туркестанскими властями, которые не могли безопасно для джамшидов выдворить их за пределы России, встал вопрос об обеспечении питанием тысяч людей, которые, по данным военного министерства, имели собственные запасы продовольствия лишь до конца июля. В Ташкенте считали, что для обеспечения переселенцев потребуется свыше 1 тыс. руб. в сутки [РГВИА, ф. 1, оп. 1, д. 71849, л. 1—1об.]. 25 июля 1908 г. царь подписал ведомость на отпуск 15 тыс. руб. для обеспечения джамшидов продовольствием в течение двух недель [РГИА, ф. 565, оп. 1, д. 3472, л. 3]. При этом значительную роль сыграло сообщение Извольского о том, что МИД России возбудит в свое время вопрос о возмещении понесенных расходов на продовольствие джамшидов за счет афганского правительства [там же, л. 4], что, конечно, не было исполнено из-за непринятия эмиром конвенции по Афганистану.
      Как только в Кушке узнали о выделении правительственных средств, в район расположения кочевников была послана комиссия в составе начальника Мервского уезда полковника фон Фалера, пендинского пристава капитана Езержа, штаб-офицера при начальнике Закаспийской области капитана Пересвет-Солтана, заведующего полицейской частью в Кушке штабс-капитана Левковича и обер-офицера для поручений при штабе крепости штабс-капитана Николаева. Эта комиссия 8-9 августа работала в районе расположения джамшидов и знакомилась с численностью, имуществом, санитарным состоянием и действительными нуждами переселенцев. Непосредственный осмотр дал следующую картину: кочевья джамшидов растянулись на огромной территории с 8-й версты от кушкинской крепости и доходили до 40-й версты вдоль течения реки Кушки. С учетом того, что какая-то часть джамшидов в первые месяцы добровольно вернулась в Афганистан, численность оставшихся составила 1800 кибиток. Подсчеты со средней численностью семьи в 6-7 человек дают общую численность оставшихся на российской территории - 12 тыс. джамшидов, что, как было записано в заключении комиссии, “близко к действительности”.
      К середине августа 1908 г. джамшиды жили еще за счет собственных средств. Члены комиссии составили списки остро нуждающихся в помощи людей. Общее число такой категории джамшидов было определено в 1300 человек. Вместе с тем, хотя многие переселенцы продолжали более или менее жить за счет продажи своего скота и покупки продуктов у местных жителей, среди них начались воровство, набеги на местные хозяйства крестьян, что вызвало многочисленные заявления и жалобы жителей Алексеевского поселка заведующему полицейской частью Кушки.
      10 августа в Кушке под председательством И.С. Меркушева было проведено совещание, в основу решений которого были положены выводы и заключения выезжавшей на место комиссии. Совещание наметило меры по оказанию помощи джамшидам из предоставленного правительством фонда. Было решено не оказывать помощь деньгами, а раздавать пособия с зеленым чаем, мукой, зерном и саманом нуждающимся: муки - пуд на душу в месяц, чая - до 1 фунта в месяц на семью, самана - до 10 пудов на каждую скотину. Вся работа по организации заготовок и выдачи продуктов была возложена на капитана Пересвет-Солтана, которому были предоставлены по отношению к джамшидам “права начальника уезда” [Английская агрессия в Афганистане, 1951, с. 238-241]. Был рассмотрен вопрос о предоставлении беженцам новых пастбищ ввиду возможного истощения местных, чтобы прокормить их стада баранов и верблюдов. С этой целью было поручено “начальнику мервского уезда и пендинскому приставу безотлагательно выяснить, какие пастбищные места могли бы быть предоставлены джамшидам без особого ущерба для местного населения” [Английская агрессия в Афганистане, 1951, с. 241-242].
      Бегство джамшидских ханов и последовавший за ним переход тысяч соплеменников на территорию России вызвали резкое недовольство кабульских властей. Это событие стало еще одной каплей в ухудшении отношений между Россией и Афганистаном после не признанного афганцами соглашения 1907 г. В то время как у туркестанских властей для активных действий на границе были связаны руки переговорами Петербурга с Лондоном, кабульские власти действовали решительно: в пограничные с Россией районы было отправлено значительное количество регулярных и иррегулярных войск. Вскоре стало известно, что афганцы захватывают земли и собственность, принадлежащие джамшидам, и принимают меры к воспрепятствованию прочим племенам проникновения на российскую территорию [Массон, Ромодин, 1965, с. 334].
      Такая реакция афганцев и обострение ситуации на границе имели основания. Переход джамшидов на территорию России сопровождался их тайными надеждами, что они будут приняты в русское подданство вместе с их землями. Об этой надежде джамшидские беки еще в мае 1908 г. прямо заявили офицеру для поручений при штабе крепости Кушки штабс-капитану Николаеву, говоря, что они просят от русских только помощи оружием и патронами и что сами очистят всю территорию от афганцев вплоть до Герата. В действительности лидеры джамшидов надеялись втянуть в эту распрю с афганцами русских, которые, по их мнению, “должны будут вмешаться и стать на защиту джамшидов, как уже своих подданных” [РГВИА, ф. 400, оп. 1, д. 3692, л. 25-25об.].
      Однако ни в Ташкенте, ни в Петербурге не было намерений поддерживать планы джамшидских ханов. Вместе с тем сосредоточение афганских войск на северной границе и решительность их действий обеспокоили российское правительство ввиду возможного вооруженного конфликта. О положении дел на границе Извольский доложил царю, получив указание “принять все меры для предотвращения такового столкновения”. Такое распоряжение было отправлено в Ташкент генерал-губернатору Мищенко. Петербург рекомендовал туркестанской администрации поселить джамшидских ханов в Самарканде и “побудить рядовых джамшидов немедленно откочевать вглубь Закаспийской области на достаточное расстояние от границы” [АВПРИ, ф. Среднеазиатский стол “Б”, д. 232, л. 382]. Российская власть была обеспокоена тем, что ситуация на границе может вынудить ее на активные ответные действия и тем самым не только окончательно поссорить с Афганистаном, но и заслужить обвинения англичан в нарушении англо-русского соглашения.
      Попытки туркестанских властей поселить джамшидов на территории Хивы не увенчались успехом4. Поэтому 19 августа 1908 г. джамшиды по требованию туркестанских властей начали переселение в глубь Закаспийской области, в местность Сарыязы и Имам-Баба, в район станции Чемени-Бид, между Кушкой и Мервом [РГВИА, ф. 400, оп. 1, д. 3692, л. 36]. При этом часть джамшидов (называется численность от 100 до 500 кибиток [там же]) решила вернуться на родину, чему туркестанские власти не препятствовали. В итоге после всех изменений все еще значительная масса людей, около 7500 человек, осталась на территории Закаспийской области, получив для занятия свободные земельные участки близ Чемени-Бид. Все это время российские власти продолжали ежемесячно тратить финансовые средства на обеспечение джамшидов и их ханов [там же, л. 38-38об.]. Тем не менее, видимо считая, что с выселением джамшидов от границы сложный вопрос мирно разрешился, Николай II в октябре 1908 г. в беседе с послом Великобритании в России А. Никольсоном выразил особое удовлетворение тем, что “джамшидский инцидент не стал причиной каких-либо трудностей между двумя правительствами” [British Documents, 1929, p. 577].
      Однако удаление джамшидов от границы не сняло напряжения в отношениях приграничных властей Закаспийской области и Гератской провинции Афганистана. Афганские власти продолжали болезненно воспринимать нахождение тысяч джамшидов на российской территории, беспокоясь, по-видимому, что они станут примером для подражания другим непуштунским племенам и орудием в русской политике. С одной стороны, к первым группам возвратившихся в Афганистан эмир, по сообщению британского посла в Петербурге А. Никольсона, отнесся “терпимо”, и они не подверглись репрессиям, с другой - эмир запретил возвращаться в Афганистан джамшидским ханам, дав указание своим агентам в Туркестане и Бухаре тайно следить за их жизнью и деятельностью в Самарканде, куда поселили их российские власти. Найденный в 1910 г. во время обысков у афганского торгового агента в Бухаре подлинный фирман Хабибуллы-хана требовал от агента постоянно доносить, “как в действительности держат себя джамшидские ханы” [ЦГА РУ, ф. 1, оп. 31, д. 737, л. 28].
      Один из джамшидских ханов, Сейид Ахмад-бек, который летом 1908 г. привел значительную часть племени на российскую территорию, отказался переехать в Самарканд и остался в Закаспийской области, откочевав вместе с остальными джамшидами в Сары-язы. Ему удалось сформировать отряд из 200 человек, плохо вооруженных, но смелых джигитов, которые в 1908-1909 гг. совершили ряд набегов на афганскую территорию, наводя страх на афганские селения. Прекрасно зная местность, пользуясь поддержкой местного непуштунского населения, всегда имея возможность укрыться за русскую границу, отряд Сейид Ахмад-бека за все время не потерял ни одного человека. По разведывательным данным штаба Туркестанского военного округа за сентябрь 1908 г., обстановка не только в приграничных афганских селениях, но и в Герате соответствовала военному времени, население которого было напугано не столько опасностью, исходившей от набегов Сейид Ахмад-бека, сколько раздуваемыми слухами и страхами того, что джамшиды пытаются очистить свои земли от афганцев, чтобы присоединить их к Российской империи. Разведданные туркестанского военного округа так передавали картину жизни этого афганского центра в тот период: “деньги, драгоценности и другие более ценные вещи зарывались в землю, жизнь на базарах замерла, лавки едва торговали на два крана в день и на всех гератских базарах нельзя было найти товару и на тысячу туманов” [РГВИА, ф. 1396, оп. 2, д. 2075, л. 57об.-58].
      В Архиве внешней политики Российской империи имеется перевод с автобиографической записки Сейид Ахмад-бека, в которой он недвусмысленно заявляет, что делал набеги на афганскую сторону “не самовольно”, а с разрешения русских пограничных властей Кушки и Асхабада [АВПРИ, ф. Среднеазиатский стол “Б”, оп. 486, д. 228, л. 6об.-7]. Если это и было так, то ни в Петербурге, ни в Ташкенте не желали ухудшения отношений с Кабулом и осложнений на российско-афганской границе, и, узнав о действиях Ахмад-бека в северных провинциях Афганистана, министр иностранных дел России А.П. Извольский в обращении к начальнику Закаспийской области просил в случае подтверждения этих данных дать указания нашим пограничникам “воздерживаться впредь от подобных действий, как могущих лишь создать весьма нежелательные осложнения” на границе [там же, л. 10об.].
      Афганцы вынуждены были принять меры к усилению защиты границы. К декабрю 1909 г. их части в районе Меручак-Кушки составили 1 палтан пехоты5 и 3 турпа риссале6, которым были приданы пять орудий. Кроме того, к границе были стянуты милиционные части [РГВИА, ф. 1396, оп. 2, д. 2103, л. 2]. Объединенными силами всех правительственных отрядов командовал корнейль (командир палтана) Абдулрауф-хан, карательные отряды которого вели борьбу с партизанскими группами Сейид Ахмад-бека в районах Бала Мургаба, Калайи Нау и Кушки, одновременно пытаясь захватить их лидера [Назаров, 1976, с. 156].
      Российские пограничные власти докладывали начальству о том, что активность афганцев, стремящихся отомстить джамшидам за набеги, может в любой момент привести к вторжению их частей в пределы России и возможному столкновению с пограничниками, что неминуемо отразится на двусторонних отношениях. Афганские отряды уже начали переходить границу, вступая в перестрелку. Первые столкновения произошли еще 3 августа 1908 г. в долине Шор-Араб, в Закаспийской области, когда афганский конный разъезд перешел границу. Подобный случай повторился 30 ноября 1909 г. [РГВИА, ф. 400, оп. 3, д. 3188, л. 4], когда небольшая группа афганцев (до 6 человек), перейдя границу, обстреляла одну из гелиографических станций недалеко от Кушки. Прибывший из Кушки отряд уже не застал нападавших. В тот же день разведчик доложил, что около 20 афганцев обстреливают дорогу в Шор-сафедской долине и что в этой перестрелке ранен один русский разведчик, убиты два и ранены трое афганцев. Однако когда начальник заставы приехал с 16 бойцами на выручку, застать афганцев не удалось, трупы были увезены. Попытки из Кушки связаться с афганскими пограничными властями в Чарвилайете (Афганский Туркестан), в частности с Зарин-ханом, особых результатов не дали: были получены уклончивые ответы и обещания разобраться. Команды конных русских разведчиков, посылаемых из крепости Кушки, вынуждены были в течение ноября 1909 г. несколько раз перемещаться в места возможного выступления афганцев вдоль линии границы до Чингурека: от родника Кара- Чёп, в долину Шор-Араб, затем к роднику Ислим-Чешме, находящихся на прямом пути из Афганистана. Комендант Кушки генерал-майор Меркушев в рапорте командующему туркестанским военным округом от 13 декабря 1909 г. писал, что если джамшидов не удалить в глубь области, еще дальше от границы, то “крупное столкновение их с афганцами на нашей территории неминуемо и с трудом предотвратимо” [ЦГА РУ, ф. 2, оп. 2, д. 410, л. 9-10].
      В октябре 1909 г. властям Закаспийской области стало известно, что в северном Афганистане готовится восстание неафганских племен и что джамшиды, проживающие на российской территории, собираются принять в нем активное участие. Сигналом к этому должны были стать приезд из Самарканда в район проживания на российской территории племени джамшидского хана сардара Исмаил-хана или его сына и возвращение из очередного набега в Афганистан отряда Сейид Ахмад-бека. По требованию Петербурга власти установили строгий надзор за джамшидскими ханами, не разрешив им выезд из Самарканда, и приказали коменданту кушкинской крепости и начальнику Закаспийской области не допустить перехода джамшидов в Афганистан [РГВИА, ф. 400, оп. 3, д. 3299, л. 116-116об.]. Было решено арестовать Сейид Ахмад-бека и насильно, под конвоем, отправить в Самарканд [там же, л. 120]. Только после принятых мер положение на границе к концу 1909 г. стабилизировалось.
      Характерно, что в последующие годы, особенно в период Первой мировой войны, когда прежде скрываемые и маскируемые морально-политические принципы новой военной эпохи стали явными, джамшидские ханы, и в частности Сейид Ахмад-бек, оказались активно востребованы для российских разведывательных целей в Персии и Афганистане, а также на территории англо-индийских владений [там же, ф. 1396, оп. 2, д. 1894, л. 8]. Вынужденно проживая на средства русского пансиона в Самарканде, он и сам почувствовал новые политические настроения, решив напомнить о себе, чтобы быть полезным российским властям. Его записка (точной даты у документа нет - это мог быть 1913 или даже 1914 г.) поступила к министру иностранных дел России [АВПРИ, ф. Среднеазиатский стол “Б”, оп. 486, д. 228, л. 10об.]. В ней Сейид Ахмад-бек писал: “Всех афганцев знаю и хорошо знаком со страной их от (не ясно слово. - С.П.) Зюльфагара до Меймене и Андхоя. Здесь я обязуюсь исполнить всякое поручение. Если будет приказ от государства, с Божьей помощью, соберусь и легко проникну через любое место. Бог даст никто не сможет остановить меня, или хитростью или мечом возьму нужное”. “Если бы только нам было выдано от казны оружие, за мной задержки не будет, у меня нет недостатка в храбрецах. С Божьей помощью беру на себя обязанности поработать в Афганистане” [там же, л. 8]. Известно, что это плодотворное “сотрудничество” с Сейид Ахмад-беком было активно продолжено и в первые годы Советской власти.
      Обустройство российскими властями тысяч джамшидов в Закаспийской области и одновременно провокационные действия некоторых джамшидских ханов на приграничной афганской территории, которые, прикрываясь защитой российской власти, совершали жесткие террористические действия на севере бывшей родины, настоятельно требовали совместных с афганскими властями действий по наведению порядка, что было возможно лишь при установлении “правильных дипломатических сношений”. Туркестанские власти не хотели мириться с их отсутствием в условиях, когда подписанное англо-русское соглашение их предполагало. Во Всеподданнейшем ежегодном отчете царю за 1909 г., который помимо туркестанского генерал-губернатора был позволен начальнику Закаспийской области, было предложено для умиротворения ситуации в приграничных районах обеих стран немедленно “создать пограничное комиссарство на подобие существующего уже в Персии” [РГВИА, ф. 400, оп. 1, д. 3902, л. 4об.]. Однако все эти меры центральная российская власть при руководстве МИД Извольским была упорно намерена осуществлять только после официального признания эмиром англо-русской конвенции, лишний раз показывая себя надежным союзником Великобритании, твердо придерживающимся статей подписанного соглашения. Эта позиция оправдала себя чуть позже, в годы мировой войны.
      Устройство русскими властями тысяч джамшидов на своих землях воздействовало на другие этнонациональные меньшинства Афганистана, которые были недовольны властью афганцев и стремились к эмиграции на российскую территорию, надеясь получить здесь не только защиту, но и вполне сносный по тому времени уровень материального обеспечения. Хотя общие циркуляры требовали не допускать беженцев на российскую территорию, русская пограничная администрация, особенно в отдаленных от Ташкента районах, не имела реальных сил воспрепятствовать этим процессам или нередко не могла пойти на силовое выселение людей по морально-нравственным принципам.
      Близкая к джамшидской ситуация сложилась в 1909 г. в районе Куляба и Сарая, когда на бухарскую территорию из афганского Бадахшана перешла большая группа афганских таджиков, более 1570 семей [АВПРИ, ф. Среднеазиатский стол “Б”, д. 162б, л. 84]. Начальник Памирского отряда подполковник А.В. Муханов, на которого были возложены административные функции по управлению регионом, формально принадлежавшим Бухаре, вынужден был из казенных средств оказывать материальную поддержку этим людям, опасаясь, что подобная помощь и ее размеры могут создать “соблазн” для других племен северо-востока Афганистана “последовать их примеру”. Начальник отряда не мог пойти на силовое выселение людей обратно “без предварительного получения от афганского правительства надежных гарантий в том, что беженцы по возвращению на родину не подвергнутся там никакому преследованию” [Английская агрессия в Афганистане, 1951, с. 244].
      Пограничные власти, когда позволяли для этого возможности и условия, стремились не пропускать племена через границу. Так, в сентябре 1910 г., когда 1500 семейств хазарейцев7 [ЦГА РУ, ф. 2, оп. 2, д. 409-с, л. 51об.] (по другим данным, 3 тыс. человек, что, видимо, вполне соответствует числу семейств) [Россия и Афганистан, 1989, с. 166] приблизились в районе Керков к границе, чтобы беспрепятственно ее перейти, туркестанские власти не пропустили их в Закаспийскую область [АВПРИ, ф. Среднеазиатский стол, оп. 485, д. 684, л. 4об.]. При этом российское правительство было вынуждено срочно просить англичан оказать воздействие на афганского эмира для принятия мер к прекращению перехода границы и облегчения участи возвращаемых обратно беженцев [там же, л. 8]. Так поступили российские власти и в 1911 г. в отношении попыток родственного джамшидам племени мишмез перекочевать на российскую территорию [там же, л. 16].
      Эти действия туркестанских властей выпали на период руководства краем генерал-губернатора А.В. Самсонова (1909-1914). Некоторые архивные документы свидетельствуют о том, что при нем туркестанские власти предприняли меры к выселению джамшидов в Афганистан, хотя, видимо, не успели это осуществить из-за начавшейся мировой войны. При этом следует подчеркнуть, что миграционная политика в Туркестане при Самсонове носила откровенно антисемитский характер и была направлена против всех иностранных евреев, в том числе бухарских.
      Согласно давнему императорскому указу от 5 июня 1900 г., вводились серьезные ограничения в отношении тех евреев, которые не могли доказать, что они или их предки проживали на территории Туркестана до его присоединения к Российской империи. В этом случае они подлежали выселению за его пределы либо, также с определенными ограничениями, могли поселяться в специально разрешенных пограничных городах-резервациях - Оше, Каттакургане или Петро-Александровске. Позже к этому списку были добавлены Самарканд, Коканд и Маргилан. Эта политика была уступкой давлению эмирских властей Бухары, где проживала значительная часть евреев, которых они активно подвергали насильственной исламизации. Проведение в жизнь царского указа грозило евреям, бежавшим из эмирата, насильственным выселением из Туркестана обратно в Бухару, где им пришлось бы испытать различные наказания вплоть до смертной казни. Именно поэтому вплоть до 1910 г. русские власти Туркестана откладывали введение в действие этого указа. Генерал-губернатор А.В. Вревский (1889-1898) в свое время даже предлагал дать еврейским выходцам из Бухары право на жительство в крае. Однако в 1910 г. при генерал-губернаторе Самсонове указ вступил в силу [Носоновский; Becker, 1968, p. 164-161]. Хотя в Туркестане прошли массовые выступления евреев, ничто не помогло: Самсонов был намерен твердо выполнить давний царский указ.
      В 1910 г. последовало распоряжение генерал-губернатора о выселении за пределы Туркестана всех иностранных евреев, включая джедидов8 - исламских евреев из Мешхеда, которые после массовых еврейских погромов в Персии переселились в Мервский и Тедженский уезды Закаспийской области Туркестана [Носоновский]. Возможно, по неведению, а скорее намеренно, используя близость названий, джамшиды были как-то увязаны Самсоновым с джедидами. Видимо, это мыслилось в качестве повода для удовлетворения надежд Кабула и разрешения застарелой проблемы джамшидов. Известно, что туркестанские власти с момента перехода джамшидов на российскую территорию были настроены на их выселение обратно в Афганистан, но до вступления в силу царского указа мирились с их присутствием. Теперь, используя, видимо, не только фактор близкого по звучанию названия племен, но и существовавшие неверные представления о том, что джамшиды - это евреи-мусульмане9, на них должно было распространиться действие царского указа.
      О попытке выселения джамшидов в Афганистан в 1910-1911 гг. сообщает “Сводка сведений о сопредельных странах, добытых разведкой” за период с 1 октября 1910 г. по 1 января 1911 г., которая обычно представлялась в штаб туркестанского военного округа один раз в 2-3 месяца:
      “Выселяемые из Мерва и других городов Закаспийской области джемшиды, выходцы из Афганистана, обратились в декабре 1910 года к гератскому наиб-уль-хукуме (губернатору) Шахгаси Мухаммед-Сервер-хану с просьбой заступничества и ходатайства перед русскими властями о том, чтобы им дали шесть месяцев сроку для ликвидации своих дел, но Мухаммед-Сервер-хан ответил на это отказом” [Сводка сведений..., 1910, с. 25].
      Из текста следует, что какая-то часть джамшидов готовилась к выселению с обжитых уже мест в Мерве и других городах Закаспийской области, притом явно не по собственной воле и не в глубь российской территории, а именно в Афганистан, иначе зачем надо было обращаться с просьбами к гератскому губернатору? Правда, из текста не ясно, было ли выселение осуществлено и какое количество людей оно затронуло.
      О последствиях этого процесса косвенно свидетельствуют сообщения туркестан­ской прессы тех лет. Из них можно узнать, что джамшиды своими действиями на границе не только создавали напряжение в русско-афганских отношениях, но и за что-то мстили русским. Так, в октябре 1913 г. на границе, недалеко от пограничного поста Берды Клыч, произошло убийство трех российских солдат. Нападавшие застали солдат врасплох и нанесли жестокие удары. Характерно, что убийцы не взяли ни оружие (две винтовки и саблю), ни деньги, даже лошади были брошены на месте убийства. По данным газеты “Туркестанские ведомости” (от 30 октября 1913 г.), нападавшие были из пограничного афганского аула, населенного джамшидами. “По обстановке убийства и вследствие отчуждения ограбления, - писала газета, - предполагают, что убийство совершено на почве мести”. “Туркестанские ведомости” сообщили, что только в 1913 г. на границе Закаспийской области с Персией и Афганистаном было “убито семь нижних чинов пограничной стражи” [Туркестанские ведомости, № 241, 30 октября 1913]. По моему мнению, убийство казаков могло быть вызвано местью русской туркестанской власти за насильственное выселение части джамшидов в Афганистан, где они длительно подвергались репрессиям. Выселение джамшидов из Туркестана, начатое в 1910-1911 гг., видимо, было прервано мировой войной и отъездом в 1914 г. на фронт генерала Самсонова. Документальные материалы подтверждают, что большинство перекочевавших в 1908 г. на российскую территорию племен в годы Первой мировой войны продолжали жить в районе Чемени-Бид [АВПРИ, ф. Среднеазиатский стол “Б”, оп. 486, д. 228, л. 15].
      Естественно, эта политика царских властей не затрагивала джамшидских ханов, которые безбедно жили все это время в Самарканде на пособия, ежегодно выделяемые российским правительством из 10-миллионного фонда, который вплоть до 1917 г. подписывался царем на “экстренные и непредусмотренные сметами расходы” [РГИА, ф. 565, оп. 1, д. 3472, л. 3; за 1910 г.: там же, оп. 14, д. 121, л. 71, 80об.; за 1911 г.: там же, д. 123, л. 112, 120, 123; за 1914 г. и последующие: там же, оп. 15, д. 1080, л. 2, 142; д. 1081, л. 2об.; за 1916 г. и 1917 г.: там же, д. 1082, л. 3, 243об.]. Более того, в том же, 1910 г. русское правительство через британцев добилось согласия афганского эмира выпустить в Россию семейства джамшидских ханов [РГВИА, ф. 400, оп. 1, д. 3692, л. 61], что, безусловно, вновь потребовало увеличения ассигнований на их содержание.
      Но в 1910-1911 гг. был момент, который мог изменить отношение русских властей к джамшидским ханам. Тогда, в первой половине декабря 1910 г., во время проведения туркестанскими и бухарскими властями расследований в отношении разведывательной и панисламистской деятельности афганского торгового агента в Бухаре М. Гаус-хана, были обнаружены документы, которые неожиданно показали тесную связь через М. Гаус-хана гератских властей и поселенных на территории Самарканда джамшидских ханов [Сводка сведений..., 1911, с. 8]. На мой взгляд, этот факт мог стать причиной того, почему туркестанские власти при Самсонове начавшееся в тот период массовое выселение бухарских евреев из Туркестана могли привязать к этой антисемитской акции и джамшидов. К сожалению, сообщения разведсводок за этот период не позволили сделать вывод о значимости и опасности этих контактов между афганцами и джамшидскими ханами. Во всяком случае, при начавшейся политике выселения евреев и попавших “под руку” джамшидов ни один из джамшидских ханов, живших в Самарканде, не пострадал и не был выселен.
      Афганские власти с особым вниманием следили за жизнью джамшидов на российской территории и неоднократно предпринимали попытки к тому, чтобы склонить их к возвращению в Афганистан. Видимо, в этой позиции был важен не сам факт возвращения конкретных людей, а решение задачи уничтожения причин постоянного пограничного беспокойства для властей. Эмир стал склоняться к мнению, что, если не воздействовать на вождей племен и оставить их под русским влиянием, невозможно будет добиться положительного результата в отношении всего народа. К началу 1912 г. он попытался изменить сложившуюся практику и разрешил джамшидским бекам и ханам, живущим в Самарканде, вернуться в Афганистан. Командующий войсками гератского округа джарнейль (генерал) Абдурахим-хан с разрешения эмира написал письмо, которое было доставлено в Самарканд. На конверте было написано: “Пусть узнают содержание сего письма почтенные, влиятельные лица и старцы беглецов рода Джемшида”. В нем, с нотами нравоучения, было изложено главное: “Лучше всего, если бы Вы спокойно вернулись на родину свою”, - писал джарнейль, обещая от имени эмира, что прежняя вражда будет забыта, что они везде встретят “сочувствие”, а их “дела будут улажены согласно закону” [ЦГА РУ, ф. 1, оп. 31, д. 729, л. 153об.]. Однако это не привело к ожидаемому результату.
      Позже, в августе 1916 г., на территорию Закаспийской области приезжали афганские муллы, чтобы вновь пригласить оставшихся на российской территории джамшидов с их ханами вернуться назад, в Афганистан. Однако джамшидские лидеры вновь отнеслись к приглашению отрицательно, заявив, по словам чиновника для пограничных сношений при начальнике Закаспийской области С.В. Жуковского, что “в России им живется хорошо, и никто здесь их не притесняет” [АВПРИ, ф. Среднеазиатский стол “Б”, оп. 486, д. 228, л. 17-17об.]. Значительная часть джамшидов во главе с ханами, не доверяя обещаниям эмира, осталась в Закаспийской области Туркестана.
      Это недоверие обещаниям афганских властей было оправданным. В годы Первой мировой войны, когда граница находилась под пристальным вниманием сторон и новый переход ее большими группами был затруднен, афганцы стали действовать в отношении племен более свободно и агрессивно, особенно пытаясь наказать тех, кто в 1908 г. ушел за границу, а затем был выслан из Туркестана в соответствии со вступившим в действие царским указом. Это привело к новому протестному выступлению джамшидов осенью 1916 г. [Назаров, 1976, с. 180], в наказание за которое афганские власти в 1919 г. выслали 5-7 тыс. джамшидских семейств из Бадхыза, области их коренного проживания, в Кундуз. Процессы переселений, которые осуществлялись афганцами жестко и насильственно, привели к тому, что значительная часть переселяемых погибла. Позже, когда власти разрешили оставшимся в живых, но так и не приспособившимся к жизни в Кундузе джамшидам вернуться в Бадхыз, возвращаться зачастую было некуда - многие земли оказались заняты новыми поселенцами [Народы Передней Азии, 1957, с. 26]. Эти процессы 1916-1919 гг. воспринимаются как месть афганских властей вернувшимся или высланным царскими властями из Туркестана джамшидам за их участие в восстании осенью 1916 г. и за то, что они когда-то ушли на русскую территорию.
      СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
      (А. С-Ъ) Страница из истории нашей политики в Средней Азии // Вестник Европы. Журнал истории, политики, литературы. Кн. 6. Июнь 1908. СПб.
      Английская агрессия в Афганистане (1883-1917 гг.). Сборник документов. (По материалам Центрального государственного исторического архива Узбекской ССР). Редакция и введение подполковника А.В. Станишевского. Архивный отдел министерства внутренних дел УзССР. Секретно. Ташкент, 1951.
      Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ). Фонд Среднеазиатский стол Б. Д. 162 б; 232. Оп. 485. Д. 684. Оп. 486. Д. 228.
      Глущенко Е.А. Россия в Средней Азии. Завоевания и преобразования. М.: Центрполиграф, 2010.
      Губар М.Г.М. Афганистан на пути истории. М., 1987.
      Массон В.М., Ромодин В.А. История Афганистана. М.: Наука, 1965. Т. 2.
      Назаров Х. Народные и просветительско-антифеодальные движения в Афганистане (конец XIX и начало XX веков). Душанбе, 1976.
      Народы и религии мира. Энциклопедия / Гл. ред. В.А. Тишков. М., 1999.
      Народы Передней Азии / Под ред. Н.А. Кислякова, А.И. Першица; под общей ред. С.П. Толстова. М., 1957 (Народы мира, этнографические очерки).
      Носоновский М. (Бостон). Евреи-мусульмане в Средней Азии // berkovich-zametki.com/Nomer4/MN12.htm.
      Рашидов Р.Т. Аймаки / Отв. ред. М.Г. Пикулин. Ташкент: Фан, 1977.
      Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 1. Оп. 1. Д. 71849. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1894; 2075; 2103. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3692; 3902. Оп. 3. Д. 3188; 3299.
      Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 565. Оп. 1. Д. 565, 3472. Оп. 14. Д. 121, 122, 123. Оп. 15. Д. 1080, 1081, 1082.
      Россия и Афганистан / Отв. ред. Ю.В. Ганковский. М.: Наука, 1989.
      Сводка сведений о сопредельных с Туркестанским военным округом странах, добытых разведкой за январь месяц 1911 г. Ташкент: Штаб Туркестанского военного округа, 1911. № 1.
      Сводка сведений о сопредельных странах, добытых разведкой за время с 1 октября 1910 г. по 1 января 1911 г. Ташкент: Штаб Туркестанского военного округа, 1910. № 10-12.
      Семенов А.А. Джемшиды и их страна (по джемшидской рукописи начала ХХ века). // Известия Туркестанского отделения Русского Географического общества. Ташкент, 1923. Т. 16.
      Туркестанские ведомости. № 241. 30 октября 1913 г.
      Туркестанский сборник сочинений и статей, относящихся до Средней Азии вообще и Туркестанского края в особенности. Государственная библиотека Узбекистана им. А.Навои, Ташкент10. Т. 502.
      Центральный государственный архив Республики Узбекистан (ЦГА РУ). Ф. 1. Оп. 31. Д. 729, 737. Ф. 2. Оп. 2. Д. 409-с, 410.
      Adamec L.W. Afghanistan, 1900-1923: A Diplomatic History. Berkeley, Los Angeles: University of California Press, 1967.
      Becker S. Russia’s Protectorates in Central Asia: Bukhara and Khiva, 1865-1924. Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1968.
      British Documents оп the Origins of the War: 1898-1914 / Ed. Ьу G. Gooch and Н. Теmреrlеу. Уо1. 4. L., 1929.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Джамшиды, джемшиды (самоназвание - джамшиди) - ираноязычный народ, населяющий северо-запад Афганистана и северо-восток иранской провинции Хорасан. Говорят в основном на дари, входят в состав этнической группы чараймаков, хотя сами выделяют себя из аймаков. Исповедуют ислам суннитского толка. Подробнее см.: [Народы и религии мира, 1999, с. 160-161].
      2. В опубликованной литературе называется цифра в 1605 кибиток при общей численности свыше 9 тыс. человек [Россия и Афганистан, 1989, с. 166], которую, судя по изученным архивным документам, следует признать заниженной. Л. Адамек, на мой взгляд, дает более точное число - 15 тыс. человек [Adamec, 1967, p. 80]. В переводе автобиографической записки одного из джамшидских лидеров, совершивших переход на российскую территорию, также называется 15 тыс. человек с 3 тыс. кибиток [АВПРИ, Ф. Среднеазиатский стол “Б”, оп. 486, д. 228, л. 5].
      3. Бадхызское нагорье, предгорье Паропамиза, имеющее продолжение в южном Туркменистане, - основное место проживания джамшидов в пределах Афганистана. Южной границей Бадхыза служит хребет Кухи-Баба, лежащий к северу от Герата. История этого народа свидетельствует о том, что джамшиды много раз по разным причинам покидали этот район и затем снова возвращались сюда.
      4. В 1908 г. туркестанские власти обращались к хивинскому хану с просьбой о поселении джамшидов на хивинской территории. Сейид Асфендиар ответил отказом, сославшись на то, что у него обида на джамшидов, так как до 12 тыс. джамшидских семей с 1844 г. уже жили в ханстве, но в 1858 г. переселились обратно в Афганистан. О поселении джамшидов и их истории на территории Хивинского ханства подробнее см.: [Рашидов, 1977, с. 14-16].
      5. Палтан - пехотный батальон (600 человек).
      6. Риссале - кавалерийский полк (400 человек); турп - сотня, подразделение риссале (три турпа - 300 человек).
      7. Хазара, или хазарейцы, - народность монгольского происхождения, говорящая на одном из диалектов таджикского языка [Народы Передней Азии, 1951, с. 101].
      8. Не следует путать с джадидами - прогрессистами, сторонниками обновления и модернизации, которые сформировались в эти же годы в царской России среди мусульманских (в основном тюркских) народов Российской империи. О джадидах подробнее см.: [Глущенко, 2010].
      9. Представление о джамшидах как евреях-мусульманах сохраняется и сегодня. Именно так подает их много пишущий о евреях-мусульманах вообще и о джедидах в частности М. Носоновский (Бостон). По его мнению, джамшиды тогда, в 1910-1911 гг., разделили судьбу джедидов, т.е. были выселены из Туркестана [Носоновский].
      10. Этот сборник составлялся в течение многих лет из вырезок статей газет и журналов с большим перерывом в 20 лет: за 1867-1887, затем 1907, 1908, с 496-го тома год не указывался. Является собственностью Библиотеки им. Навои.
    • Ходнев А. С. Марк Сайкс - "лучший знаток Малой Азии"
      Автор: Saygo
      Ходнев А. С. Марк Сайкс - "лучший знаток Малой Азии" // Новая и новейшая история. — 2016. — № 4. — С. 157—165.
      Британский аристократ, путешественник, католик, выступавший в защиту своей конфессии в парламенте, М. Сайкс был одним из ярких людей своего поколения. Он был участником англо-бурской войны, ставшей прологом XX в. и апофеозом идеи империи. Его взгляды на империю базировались на викторианских ценностях. До Первой мировой войны он защищал в Палате общин любую империю, искренне считая, что империя — это вершина культуры и цивилизации. Однажды он заявил, что кризис “больного человека Европы” — Османской империи — может завершиться ее разрушением, а вслед за этим, возможно, развалится и Британская империя. Тем не менее с началом Первой мировой войны Сайкс изменил свои взгляды, и предложил после победы Антанты разделить Османскую империю для продления жизни Pax Britannica. В 1914 г. правительство Великобритании привлекло его для разработки планов послевоенного мирового порядка в Азии.
      М. Сайкс родился 16 марта 1879 г. в семье сэра Таттона Сайкса, пятого баронета Слидмера, и его жены Джессики Кристины Кавендиш-Бентинк, герцогини Портлендской. Мальчика должна была окружать роскошь жизни в старинном поместье, праздность, приобщение к лисьей охоте и другим спортивным занятиям представителя высшего общества. Георгианское поместье Сайксов считалось одним из самых красивых в Англии1.
      Брак родителей Марка не был удачным. Судя по всему, его отец и мать жили как кошка с собакой. Сэр Таттон, ипохондрик по натуре, был на 30 лет старше жены и отличался многими странностями. Рассказывали, что он надевал одновременно несколько специально сшитых пальто, чувствуя постоянный озноб, и брал своего повара во все путешествия, чтобы тот готовил ему молочные пудинги, которые, как он полагал, были совершенно необходимыми для выживания человека. Мать Марка была пылкой молодой женщиной, перешедшей в католицизм после рождения сына. Она рано почувствовала себя одинокой в браке и пристрастилась к выпивке и карточной игре. Сэр Таттон стал первым джентльменом в Англии, который публично, через объявление в газете, отказался в 1896 г. от игорных долгов своей жены. Один из журналистов задал вопрос, как М. Сайкс, шестой баронет Слидмера, вырос нормальным и даже талантливым человеком? Это оставалось загадкой2.
      Образование, полученное М. Сайксом, нельзя назвать полным и завершенным. Сначала он занимался с домашними учителями в Слидмере, затем стал посещать частную публичную школу. Годы учебы неоднократно прерывались. Его отец, не любивший холодные ветры зимней Британии, часто брал мальчика в путешествия по южным странам. Марку не было и 15 лет, а он уже побывал в Египте, Британской Индии, Мексике, имел некоторые представления об Аравийской пустыне, по которой он “с наслаждением ходил босиком среди арабов”3. Отметим, что этот регион стал в зрелые годы для него объектом постоянных исследований, и этому помогло изучение разговорного арабского языка в юные годы.
      В 16 лет мать отправила Марка в Монако для продолжения образования в итальянской иезуитской школе. Его знания, приобретенные в путешествиях с отцом, были дополнены представлениями об особой роли средиземноморской культуры. Биограф М. Сайкса утверждал, что “он знал все о Монте-Карло: он интересовался его собаками и людьми, и понимание нелепости игрушечного государства забавляло его”4.
      Университетское образование закончилось для Сайкса без получения степени. Это было хорошо известно современникам. У. Черчилль отметил, что Марк использовал свое образование в университете “не становясь рабом конвенций, которые нередко имплантируются в восприимчивую молодежь”5, и мешают развивать таланты. Марк неплохо рисовал и обладал несомненными актерскими наклонностями. Он хорошо знал английскую и, благодаря своей матери, французскую литературу. Ч. Диккенс и Д. Свифт стали для него образцами прозы. На них он ориентировался, когда описывал свои путешествия или готовил политические выступления.
      Во время учебы в Кембридже Сайкс был приписан к Йоркширскому полку. В 1899 г. он получил должность адъютанта генерала А. Монтгомери-Мура в Олдершоте, центре формирования британской армии в викторианскую эпоху, а в 1900 г. его отправили в Южную Африку на войну против буров. М. Сайкс быстро завоевал авторитет у сослуживцев своими военными познаниями, почерпнутыми из книг, а еще больше благодаря чувству юмора, незаменимому во фронтовой жизни. Он высмеивал армейские порядки, генералов, политиков и торговцев с Оксфорд-стрит, в интересах которых, как он полагал, и велась война в Южной Африке. Его письма этого периода полны сарказма и намеков на особый ориентализм, выраженный в создании образов разных частей империи, существовавших в представлениях людей, принимавших решения в Лондоне. Играя, он подписывал письма из Южной Африки по-арабски, и искал возможные связи между “кафирами” в Южной Африке, и “неверными” Ближнего Востока через Занзибар и Йоханнесбург6. В июне 1902 г., после завершения англо-бурской войны, Сайкс возвратился в Слидмер, получив награды за военные заслуги. Ему присвоили звание капитана7. По общему признанию, он “возмужал, и снискал славу вернувшегося путешественника и военного ветерана”8.


      В начале XX в. М. Сайкс совершил несколько путешествий по Азиатской части Османской империи. В описаниях путешествий, опубликованных в Англии, с первых страниц обращает на себя внимание юмор и насмешливое изображение повседневности, с которой пришлось столкнуться в Турции. Сайкс к этому времени выработал манерный шутливый стиль c пассажами-бурлесками диалогов, близкими стилю Р. Байрона, знаменитого автора английских травелогов9. Например, Сайкс рассказывал, что, прибыв в ноябре 1902 г. в Бейрут, он увидел хаос, царивший на железной дороге и переполненный поезд: “В вагоне третьего класса три местных носильщика энергично стремились втиснуть турецкого офицера, маленького мальчика с несколькими булками хлеба и еще несколько пассажиров в купе, в котором уже находились три мусульманские женщины, продавец овощей и фруктов, турецкий полицейский с арестантом, парикмахер, местный учитель миссионерской школы, седельные сумки турецкого полицейского, его сабля, два зонтика, коробка, содержащая швейную машину, лоток продавца фруктов, и сто пятьдесят апельсинов завернутых в ткань”. Ткань разорвалась, и апельсины устремились из купе на пол, вызвав длительный и бурный обмен репликами между всеми участниками события. При этом мусульманские женщины начали молиться. Сайкс не забыл пояснить читателю, что железная дорога в этой части Османской империи была построена и управлялась французами, подчеркивая этим слабость и недостатки колониальной политики Франции. Вместе с тем он критиковал и некоторые британские методы управления в колониях. По поводу очередной остановки поезда М. Сайкс саркастически писал: “Машинист советовал, пассажиры спорили, а французские бригадиры были абсолютно бессильны”. По мнению Сайкса, если сравнить методы французов с управлением местным населением в разных частях Британской империи в подобных условиях, различия оказались бы значительными: “Единственным аргументом британского чиновника будет палка или кулак, он не будет изучать язык, он не будет спорить, он будет относиться к ним с грубой справедливостью, и, скорее всего, его бригада не только будет работать на него, но и любить его”10.
      Путешествия М. Сайкса в 1898, 1902-1903 гг. состоялись в страну, многие районы которой не были достаточно известны в Европе, в силу деспотического режима “зулюма”, построенного в Турции при султане Абдул Хамиде II11. Тотальная слежка за подданными султана и иностранцами, полицейские повсюду - это были образы типичной картины Османской империи накануне младотурецкой революции 1908 г. Сайкс не случайно говорил о полицейском в поезде. Однако он занимал твердую протурецкую позицию12.
      Путешествия Сайкса не были простым времяпрепровождением аристократа. Он не только собирал материалы для книги, но и участвовал в разведке местности. В 1903 г. он получил первую, но не последнюю, благодарность за нарисованные им карты и разведку в Азиатской Турции. Сайкс вспоминал об этом: “Его превосходительство сэр Николас О’Конор написал министру иностранных дел, министр иностранных дел написал руководству армейского совета, армейский совет сообщил в военное ведомство, и так в моем деле появилась эта запись”13.
      В описании путешествия по Турции встречается критика западных миссионеров, которые, по мнению Сайкса, не понимали местное население и наносили ему вред. Он писал в одном из своих писем, связанных с поездкой на Ближний Восток, что “большой ошибкой французских иезуитов была попытка поучать Османов, чтобы они выглядели как французы”. Американских миссионеров Сайкс упрекал в том, что они пытались “сделать прививку на живом дереве и взорвали его экзотическую сущность”14.
      Критика Сайксом касалась лишь некоторых деталей колониальной и имперской политики Запада. В целом его взгляды были в русле общих представлений о глобальном мире, которые были зафиксированы еще в решениях Венского конгресса (1815) и делили планету на цивилизованный и нецивилизованный мир. На это деление намекает название его книги “Дар-уль-ислам” - “Мир Ислама (закона)”, в котором он обыгрывает разделение мира с точки зрения мусульман. С их точки зрения, весь остальной мир за пределами Ислама - это “Дар-уль-харб” (территория войны).
      Отношение на Западе к туземным народам “нецивилизованной” части мира больше походило на отношение к детям: неопытные, неспособные управлять собой, требующие опеки. Рассказывая о путешествии в Османскую империю, Сайкс сообщал читателям мифы и неподтвержденные фактами представления. Он сравнивал арабов с североамериканскими индейцами, и утверждал, что, в сравнении с американскими индейцами, арабы - это вежливый и гуманный народ, отличавшийся трезвостью, однако, не интересовавшийся спортом, и в результате, из них получались плохие стрелки и солдаты15. Не случайно, описания жителей Азиатской части Турции, сделанные М. Сайксом, попали в поле зрения известного критика колониализма Э. Саида, и последний включил баронета в список классических создателей западного взгляда на Восток - “ориентализма”. Э. Саид подчеркивал, что, несмотря на все несходство колониальной политики Англии и Франции на Ближнем Востоке, обе державы при помощи таких путешественников как М. Сайкс сумели сформировать представления о Востоке, оправдывавшие экспансию Запада16. Для британской аристократии викторианской эпохи не было особых различий в доминировании над миллионами рабочих и низших слоев общества у себя дома и управлением миллионами новых туземных жителей империи за рубежом17. Это было способом ее самоутверждения. Колониальные политики Запада искренне полагали, что есть лишь одна настоящая цивилизация в мире, одна религия, а все остальные - тупиковые, умирающие. М. Сайкс, судя по его книгам о Востоке, придерживался концепции невмешательства в исламскую цивилизацию, поскольку она, как ему казалось, доживала свою последнюю эпоху. Он хотел сделать подробное географическое и этнографическое описание народов Ближнего Востока, чтобы легче было проводить политику, а, возможно, в будущем ими управлять. Например, он уделил много внимания описанию границ проживания курдов18.
      Книги и памфлеты Сайкса о Востоке не только пополнили запасы на книжных полках популярных в викторианскую и эдвардианскую эпоху травелогов, но и стали важным политическим аргументом в пользу продолжения имперской политики и выполнения цивилизаторской миссии Британии на Востоке. А их автор стал признанным специалистом по Турции.
      В начале XX в. М. Сайкс скептически относился к участию в работе английского парламента. В одном из писем в феврале 1901 г. он заявил: “Парламент! Что делать в парламенте? Голосовать, как вам приказали? Это и есть праздность!”19.
      Биографы М. Сайкса связывали изменение его отношения к политической деятельности переключением на внутреннюю политику после впечатлений, полученных во время путешествий по Малой Азии и Ближнему Востоку20. Эти аргументы, очевидно, имеют значение. Однако главные причины поворота в карьере сэра Сайкса следует искать в переменах дома, в Слидмере. Он женился в 1903 г. на Эдит Горст, дочери сэра Элдона Горста, активного деятеля консервативной партии. Брак оказался удачным во всех отношениях. Эдит подарила Марку детей, потомки которых до сих пор живут в Слидмере. Она полностью разделяла интересы мужа и его страсть к путешествиям. Новые родственники помогли Марку проложить дорогу к карьере члена парламента от консервативной партии.
      К повороту и участию в парламентской политике Сайкса подтолкнуло изменение политической ситуации в Великобритании в начале XX в. и появление лейбористской партии. Сайкс понял, что ему необходимо поддержать консервативные ценности, разработанные Б. Дизраэли, его кумиром. После двух неудачных попыток, он был избран в парламент в качестве представителя юнионистов в 1911 г., и сблизился с деятелем консервативной партии лордом Х. Сесилом.
      Сайкс с энергией окунулся в столичную политическую деятельность, посещал собрания различных партий, знакомился с видными членами Палаты общин. Парламентские импрессии развивали у него умение делать карикатурные зарисовки и дружеские шаржи. Первые описания его впечатлений от Палаты общин полны колкостей. Например, он утверждал, что один из лидеров либералов, Ллойд Джордж, “действительно очень великий гений. Он является самым большим человеком в палате. Он обладает обаянием, индивидуальностью, состраданием, и, в то же время, ловкостью гораздо больше, чем умом”. Членов палаты от лейбористов Сайкс называл “бесплодными, мелкими жуликами”: “Они уклоняются, разглагольствуют, упрямствуют, а затем выполняют общую линию как вульгарные беспородные животные”. Однажды во время обеда в клубе при парламенте Сайкса попросили нарисовать карикатуру в клубной книге. Однако одному из участников обеда, попавшему в сюжет карикатуры, рисунок так не понравился, что он попытался разорвать всю книгу21. Тем не менее остальные члены парламента - лорд Х. Сесил, лорд Р. Сесил, лорд Каслри, сэр У. Ормсби-Гор, У. Черчилль - относились снисходительно к карикатурам М. Сайкса.
      В парламенте М. Сайкс приобрел славу авторитета в восточных делах. В октябре 1911 г. он выехал в Константинополь, чтобы наблюдать за итало-турецкой войной из-за Ливии. Британская дипломатия и действия Э. Грея в поддержку Италии в этой обстановке не вызывали у М. Сайкса энтузиазма. В ноябре 1911 г. он писал: “Действие Италии, если мы не отречемся от нее, должны настроить весь мусульманский мир против нас, и если мусульманский мир будет против нас, мы проиграли”. В выступлении 29 мая 1913 г. в Палате общин М. Сайкс, опираясь на принципы реалполитик, заявил, что “Вопрос о Дарданеллах является важным в отношениях между Англией и Османской Империей. Однако, если мы не будем участвовать в развитии Южной Месопотамии, я уверен, что наша позиция в Персидском заливе будет потеряна”22.
      Отстаивая свою стратегию, Сайкс настойчиво повторял мысль о том, что европейским державам невыгодно ослабление нынешнего правительства Турции. 12 августа 1913 г. он сообщил в парламенте, что распад Османской империи в Азии может принести к столкновениям между державами Европы, связанными с их интересами в Турции23. Сайкс, утверждал, что в Турции нет ни одной естественной границы, которую могли бы использовать европейские страны при разделе сфер интересов. Следовательно, накануне Первой мировой войны М. Сайкс недвусмысленно обозначил свою позицию против раздела Турции. Война, начавшаяся в 1914 г., все изменила.
      В начале войны подполковник М. Сайкс был направлен в резервную армию. Однако он так и не попал в действующие войска. Военный министр лорд Китченер сделал его членом комитета, готовившего информацию для правительства по Турции и Ближнему Востоку.
      Османская империя вступила в Первую мировую войну против Антанты, имея обширные планы экспансии. Турция хотела вернуть себе контроль над Египтом и отвоевать Кавказ у Российской империи. Стамбул, получивший сильные удары по своему могуществу накануне войны в Ливии и на Балканах, хотел отыграть это отступление. Германия для Турции была важным союзником и мощным экономическим партнером. Все это предопределило решение султана об объявлении джихада Англии, Франции и России24. 30 октября 1914 г. два военных корабля, построенных в Германии, с немецкой командой, но под турецкими флагами, обстреляли Одессу. Со 2 ноября начались военные действия на Кавказе. В декабре 1914 г. турки потерпели под Саракамышем поражение от русских войск, после которого Османская империя не смогла восстановить свою боеспособность на Кавказе25.
      Успехи русских войск на Кавказе подтолкнули союзников по Антанте к подготовке крупной военной операции против Турции, связанной с высадкой десанта в Восточном Средиземноморье26. В российской историографии это сражение, состоявшееся в 1915 г., чаще называют Дарданелльской операцией, в английскую историю оно вошло под наименованием Галлиполийской битвы. До недавнего времени историки считали, что М. Сайкс был лишь косвенно связан с подготовкой этой операции. Дело в том, что он работал в составе арабского бюро, в задачу которого входило использование арабского национализма против турецкой армии. Однако в начале войны он занимался рассылкой писем различным адресатам со своими оценками военного положения.
      В 1998 г. среди бумаг М. Сайкса была обнаружена и опубликована копия неизвестного письма, написанного 27 января 1915 г. и отправленного морскому министру У. Черчиллю. В этом послании Сайкс оценил ситуацию на фронтах и предложил Черчиллю новую стратегию борьбы против Германии. Он утверждал, что у противника “ахиллесова пята находится в Южной Германии, мягкой, спокойной, мирной, и антагонистической по религии и традиции к Пруссии, и она достигает кульминации в Вене”. Сайкс убеждал морского министра начать военные действия с Юга Европы, продвигаясь через Константинополь к Вене. И если к июню 1915 г. Британия подойдет к Вене, “Вы ударите своим ножом где-то рядом с жизненно важными органами чудовища”. Сайкс считал, что “Галлиполийский полуостров открыт для атаки”, и это самое удобное место для начала наступления27. Черчилль прислушался к этой оценке, более того, на основе заключений М. Сайкса, он позднее разработал концепцию удара в “мягкое подбрюшье Европы” - Балканы. Однако все эти проекты включали изрядную долю авантюризма. Ни Сайкс, ни более искушенный в политике и имевший уже опыт участия в правительстве Черчилль недостаточно понимали в начале 1915 г. сущности новой войны, применения нового оружия, наличия существенного индустриального потенциала, позволявшего восполнять запасы оружия, важной роли логистики и инженерных войск. Новая битва, все более приобретавшая черты тотальной войны, не предполагала маневренную войну эпохи Наполеона.
      В июне 1915 г., в самый разгар Дарданелльской операции, Сайкс выехал в сторону Востока. Всего в ходе войны он совершил семь путешествий по Средиземноморью. По пути он провел интенсивные переговоры в Марселе и в Афинах, встречался с британским представителем сэром Ф. Элиотом и обсудил вопросы с Б.С. Серафимовым, занимавшим до войны должность переводчика в посольстве России в Константинополе. Предметом переговоров был план создания на месте Османской империи халифата вместо султаната со столицей в Стамбуле или Дамаске28. В Лондоне поставили задачу прозондировать возможность организации арабского движения против Османов. М. Сайкс пришел к выводу, что никого из представителей союзников не интересовала перспектива сохранении власти в Турции в прежней форме султаната и в старых границах.
      Галлиполийская операция закончилась в начале 1916 г. полным провалом. Черчилль, один из главных ее инициаторов, подал в отставку с поста военно-морского министра29. Британская армия понесла многочисленные потери. Это были не только англичане, но и солдаты из Австралии, Новой Зеландии, Ирландии. Очевидно, что английское стратегическое командование сделало серьезные просчеты, которые привели к неудаче, и остатки британских войск были переброшены в район Салоник. Задача организации арабского движения против Турции стала еще более актуальной.
      В 1915 г. М. Сайкс провел переговоры в Салониках, а затем переехал в Египет. В Египте бдительный арабский офицер арестовал Сайкса и его спутников, приняв их за шпионов, что было не далеко от истинной цели его поездки. Однако через час Сайкса освободил английский офицер. В Адене Марк беседовал с арабами о послевоенном устройстве мусульманского мира, и, неожиданно, пришел к новому выводу о халифате и арабском национализме, идеи которого Лондон и Париж рассчитывали использовать в борьбе против Османской империи. Он записал мнение арабских собеседников, что у “умирающего халифата в атрофированной Турции было меньше перспектив, чем у опасного халифата, который может появиться в Аравии, где жизнеспособная искра Ислама уцелела”. Можно предположить, что М. Сайкса пугало будущее появление неконтролируемого союзниками халифата в Аравии, сдобренного суфизмом и ваххабизмом, и его претензии на панарабизм и панисламизм. Еще более удручающим для союзников по Антанте, мечтавших развернуть арабское национальное движение, стал его вывод об отсутствии у большинства жителей Ближнего Востока особого арабского национализма: “Для мусульманина, быть сирийцем, египтянином или турком - практически невозможно. У них нет ничего реального, сознательного или подсознательного, которое бы реагировало на призыв национализма”. Следовательно, Сайкс был прекрасно осведомлен о том, что для значительной группы мусульман понятие умма (религиозная община) замещало представление о нации. Вместе с тем он рекомендовал поднять восстание в арабском мире против Турции, не опираясь на мусульман-фанатиков, а используя “полуобразованных”, “веротерпимых” и “совестливых” арабов. “Если мудрыми и тактичными методами мы сможем привести их к власти и получить их активную поддержку, будет сделано много для обеспечения мира, не только на наших границах, но для всего человечества”, - писал М. Сайкс30. В Лондоне план Сайкса был принят.
      Таким образом, накануне важных переговоров союзников по Антанте о совместных действиях и послевоенной судьбе Турции и ее арабских провинций М. Сайкс сформировал собственную концепцию, основанную не только на кабинетных исследованиях, но и на полевых наблюдениях, впечатлениях и фактах, установленных во время путешествий. Главная перемена во взглядах Сайкса была связана с войной, он отказался от протурецкой оценки положения в периферийных районах Османской империи. В основе его представлений было видение Востока как благородной, но умирающей цивилизации, и, следовательно, нуждающейся в опеке Запада.
      1915-1916 гг. стали кульминацией деятельности М. Сайкса в период Первой мировой войны. Именно с этим временем связана его работа над соглашением Сайкса-Пико, сведения о котором повторяются в сотнях исторических сочинений, посвященных Первой мировой войне и ее тяжелым последствиям.
      В 1915 г. Россия, Франция и Великобритания заключили соглашение о проливах31. Этим было положено начало раздела Османской империи. При заключении соглашения о проливах было условлено, что Франция и Британия подготовят документ о разделе азиатских провинций Турции. Переговоры велись в 1915 - начале 1916 г. в Лондоне при активном участии М. Сайкса и Ф. Жорж-Пико, бывшего генерального консула Франции в Бейруте. Министр иностранных дел России С.Д. Сазонов заявил, что поскольку этим вопросом занимаются такие признанные специалисты как Сайкс и Пико, он полностью им доверяет. Следовательно, документ был подготовлен без русского участия. Тем не менее было решено, что Сайкс и Пико отправятся в Петроград, чтобы разъяснить все русскому правительству, и избежать возможных недоразумений, поскольку проект документа касался не только Сирии и Аравии, но всей Малой Азии32.
      М. Сайкс приехал 9 марта 1916 г. в Петроград через Скандинавию. Столица Российской империи оставила у него в целом положительные впечатления. Он написал по прибытии: “Петроград - восхитительный, много всяких смешных старых порядков: охранник, государственный кучер, который управляет санями”33. Сайкса принял император Николай II. Сохранился рисунок под наименованием “Марк посещает царя”, на котором он изобразил себя, едущим на санях. Сайкс проницательно заметил после обеда у Николая II, что царь показался ему “хорошо информированным школьником пятнадцати лет с феноменальной памятью: он помнил точное положение каждого подразделения российской армии и всех офицеров, их свершения, и отзывался о них самым добрым образом”34.
      Начало переговоров с Сайксом и Пико о разделе Азиатской Турции в министерстве иностранных дел было гладким. Однако, когда С.Д. Сазонову показали карту будущих зон влияния, он “не скрыл своего удивления при виде, что те земли, на которые предъявляют свои притязания французы, далеко внедряются клином к русско-персидской границе близ Урмийского озера”. Стало ясно, что Сазонов чуть не сделал ошибку, отказавшись вначале принимать Сайкса и Пико, которые привезли в Петроград документ, совершенно не устраивавший Россию. Ф. Жорж-Пико с упорством защищал позиции Франции и предложенные границы, ссылаясь на то, что в этих районах давно установилось прочное французское влияние благодаря деятельности французских католических организаций, и что этот документ нельзя менять. Ему вторил посол Франции в Петрограде М. Палеолог. Он заявил, что документ о разделе “должен рассматриваться как дело решенное”. Аргументы французской стороны не были, конечно, достаточными, чтобы убедить Сазонова, и переговоры зашли в тупик.
      Спас соглашение между союзниками М. Сайкс, произведший на С.Д. Сазонова самое наилучшее впечатление “своим открытым характером, основательными познаниями и явным благожелательством к России”35. Сазонов в письме начальнику генерального штаба генералу М.В. Алексееву назвал Сайкса “лучшим знатоком Малой Азии”36. Сайкс на следующей встрече в рамках переговоров с Сазоновым в Петрограде выказал новые предложения. Он “предложил новую комбинацию, указав ее на карте”. Вместо Урмийского района, по его предложению, французы получали компенсацию в Малой Армении в области треугольника Сивас - Харпут - Кайсарие. Он полагал, что французы согласились бы на такую комбинацию: та часть Армении “населена мирным элементом”, “своего рода феодальными землевладельцами”, на которых и Россия может опереться в будущем. Не следует, как полагал Сайкс, сильно опасаться укоренения влияния французов, поскольку “они обычно чересчур эксплуатируют местное население и не умеют возбуждать его симпатий к себе, как к нации”.
      Из переговоров С.Д. Сазонова с послом Великобритании в Петрограде Дж. Бьюкененом и М. Сайксом сложилось убеждение, что “английское правительство, со своей стороны, не очень сочувствует глубокому проникновению французов в Малую Азию”37. Эта часть в “Поденной записи министерства иностранных дел” от 11 марта (27 февраля) 1916 г. показывает, что между союзниками были посеяны серьезные противоречия по вопросу о разделе Османской империи.
      Проект договора о разделе Азиатской Турции был изменен с учетом интересов Российской империи. С.Д. Сазонову удалось добиться передачи России областей Эрзерума, Трапезунда, Вана, Битлиса и части Курдистана. Окончательно текст соглашения был одобрен 13 (26 апреля) и 3 (16 мая) 1916 г., когда произошел обмен нотами между Францией и Россией, а также Англией и Францией38. Франция должна была получить Сирию, Ливан, Малую Армению и Киликию. За Великобританией закрепили Месопотамию с Багдадом, но без Мосула, большую часть Аравийского полуострова и часть Палестины39. Соглашение было тайным. В ноябре 1917 г. большевики, пришедшие к власти под лозунгом окончания империалистической войны, начали публикацию тайных договоров царского правительства. Одним из первых был опубликован текст соглашения Сайкса-Пико.
      Границы, установленные соглашением Сайкса-Пико, в настоящее время называют “границами крови”40. В этой метафоре содержится намек на многочисленные современные конфликты в регионе, вызванные навязанными границами и попытками великих держав создать в их рамках государственные образования. Во всяком случае, на Ближнем Востоке появилась Трансиордания (современная Иордания), Сирия, Ливан, Ирак и другие государства.
      Вокруг соглашения Сайкса-Пико и роли М. Сайкса в этом пакте велись немалые дискуссии в историографии. Например, британский историк Ближнего Востока Э. Кидури высказал серьезные сомнения в том, что у Сайкса было достаточно полномочий для подготовки договора о разделе Турции, и что он лишь выполнял указания Лондона во время переговоров41. Однако действия Сайкса в Петрограде указывают на его значительную самостоятельность во время переговоров.
      Британский историк Ш. Мак-Микин, утверждающий, что Россия сыграла едва ли не ведущую роль в развязывании войны и конструирования планов глобальной экспансии, о пакте Сайкса-Пико писал: “из российского дипломатического шантажа, родился французский конец пресловутого плана Сайкса-Пико для дележа Османской империи”. Не соответствует реальным событиям и его оценка деятельности С.Д. Сазонова: “Сазонов был расположен к прыжку, приготовившись еще более тщательно, чем обычно, для встречи, когда Сайкс и Пико прибыли в Петроград в марте 1916 г.”42. Российской дипломатии было трудно в это тяжелое время вступать в сложные комбинации, связанные с далеко идущими планами экспансии. Для Петрограда важно было отстоять уже завоеванные ранее позиции в Турции и Персии. С.Д. Сазонов, судя по его действиям, придерживался этого взгляда.
      После окончания войны М. Сайкса включили в 1919 г. в качестве эксперта по Турции и Ближнему Востоку в состав Британской делегации на Парижской мирной конференции. Однако он не смог участвовать в этом форуме, поскольку заболел “испанкой” (гриппом). 16 февраля 1919 г. М. Сайкс скончался в Париже.
      Вся жизнь М. Сайкса словно дает ответ на вопрос, когда-то поставленный в историографии, о том, подготовили ли путешественники по Азии и Африке колониальные захваты и политику империализма. Да, подготовили в немалой степени, поскольку представления М. Сайкса о Востоке стали частью традиционного имперского дискурса, оправдывавшего идеи опеки над туземными народами.
      Главным его деянием, высеченным во многих странах в исторической памяти, было соглашение о разделе Турции 1916 г. И хотя судьба этого договора свидетельствует, что он никогда не был выполнен, напоминание о нем связано с бедствиями, горестями и несчастьем народов Ближнего Востока, которые продолжаются и сегодня.
      К концу войны М. Сайкс уже вплотную обдумывал проекты создания мандатной системы Лиги Наций. Правда, по его мнению, она не должна была стать новым международным институтом интернационального контроля над бывшими османскими провинциями в Малой Азии и на Ближнем Востоке, а скорее средством сохранения влияния Англии и укрепления Британской империи, путем прямого подчинения новых территорий. По крайней мере, цель, провозглашенная защитниками идеи мандатной системы - необходимость выполнения “священной миссии цивилизации - опеки над малоразвитыми народами”, была близкой и понятной М. Сайксу. Сайкс всегда считал народы Ближнего Востока отсталыми и неспособными к самостоятельному управлению.
      Примечания
      1. Cavendish R. On Home Ground: Sledmere House, East Yorkshire. - History Today, 1997, № 6, p. 62.
      2. Ibid., p. 63.
      3. Цит. по: Leslie S. Mark Sykes: His Life and Letters. London, 1923, p. 8.
      4. Ibid., p. 14.
      5. Ibid., p. VI.
      6. Ibid., p. 69.
      7. London Gazette, 4.IV.1902.
      8. Leslie S. Op. cit., p. 85.
      9. Travelers to the Middle East form Bruckhardt to Thesiger. An Anthology. New York, 2011, p. 148.
      10. Sykes M. Dar-Ul-Uslam: A Record of a Journey Through ten of the Asiatic Provinces of Turkey. London, 1904, p. 2, 8.
      11. Шпилькова В.И. Младотурецкая революция 1908-1909 гг. М., 1977, с. 22.
      12. Travelers to the Middle East form Bruckhardt to Thesiger, p. 148.
      13. Leslie S. Op. cit., p. 163.
      14. Ibid., p. 89.
      15. Sykes M. Dar-Ul-Uslam, p. 13.
      16. Said E.W. Orientalism. New York, 1979, p. 221-222. См. также: Саид Э.В. Ориентализм. Западные концепции Востока. СПб., 2006, с. 341-342.
      17. Brantlinger P. Victorians and Africans: The Genealogy of the Myth of the Dark Continent. - Critical Inquiry, 1985, v. 12, № 1, p. 166.
      18. Sykes M. The Kurdish Tribes of the Ottoman Empire. - The Journal of the Royal Anthropological Institute of Great Britain and Ireland, 1908, v. 38, p. 451-486.
      19. Leslie S. Op. cit., p. 204-205.
      20. Ibid., p. 206.
      21. Ibid., p. 216-217, 227.
      22. Ibid., p. 201.
      23. Ibid., p. 202.
      24. Goldschmidt A., jr., Davidson L. A Concise History of the Middle East. Boulder (CO), 2006, p. 210.
      25. Шацилло В.К. Первая мировая война. 1914-1918. Факты. Документы. М., 2003, с. 101.
      26. Там же, с. 106-107.
      27. Цит. по: Capern A. Winston Churchill, Mark Sykes and the Dardanelles Campaign of 1915. - Historical Research, 1998, v. 71, № 174, p. 117.
      28. Leslie S. Op. cit., p. 237-238.
      29. Шацилло В.К. Указ. соч., с. 108.
      30. Leslie S. Op. cit., p. 241-243.
      31. Шацилло В.К. Указ. соч., с. 259-260.
      32. История внешней политики России. Конец XIX - начало XX века (от русско-французского союза до Октябрьской революции). М., 1999, с. 523.
      33. Leslie S. Op. cit., p. 259.
      34. Ibid., p. 21.
      35. Международные отношения в эпоху империализма. Серия 3. 1914-1917 гг.: документы из архивов царского и временного правительств 1878-1917 гг., т. 10. М., 1938, с. 372.
      36. Там же, с. 382.
      37. Там же, с. 380.
      38. История внешней политики России. Конец XIX - начало XX века, с. 524.
      39. История дипломатии, т. 3. М., 1965, с. 26-27.
      40. Blanch E. Borders of Blood. - Middle East, 2013, № 446, p. 16-17.
      41. Kedourie E. Sir Mark Sykes and Palestine 1915-16. - Middle Eastern Studies, 1970, v. 6, № 3, p. 340-345.
      42. McMeekin S. The Russian Origins of the First World War. Cambridge (MA), 2011, p. 131.
    • Башнин Н. В., Корзинин А. Л. Новые данные к биографии опричника Малюты Скуратова
      Автор: Saygo
      Башнин Н. В., Корзинин А. Л. Новые данные к биографии опричника Малюты Скуратова // Российская история. - 2017. - № 2. - С. 172-188.
      Григорий Малюта Лукьянович Бельский — одна из самых загадочных личностей XVI в. Большинство современников и потомков считали его кровавым палачом, безупречным исполнителем воли покровителя — царя Ивана Грозного. Малюта Скуратов стал символом опричнины — политики разделения государства и общества на две противоборствующие половины, насильственных земельных конфискаций и переселений служилых людей, убийств и грабежей представителей правящей элиты, духовенства, посадских людей, крестьян.
      Историки разных эпох пытались воссоздать психологический портрет Скуратова, и в целом их характеристики схожи. В оценках учёных его внутренний мир расписан преимущественно чёрными тонами. Современный исследователь Д.М. Володихин отмечает, что только «смерть Малюты — самое светлое пятно в его биографии»1. Трудно понять, был ли Малюта Скуратов необычайно жесток, по своей природе склонен к злодейским поступкам, получал ли наслаждение от расправ над людьми, объявленных вне закона, или же стремился безукоризненно исполнять царскую волю, быть максимально полезным государю. Однозначно ответить на этот вопрос затруднительно, поскольку не известны документы личного происхождения Григория Лукьяновича Бельского. Тем не менее благодаря сведениям о нём в разрядах, летописях, монастырской документации и других источниках можно раскрыть ряд ключевых моментов его жизни, карьерного роста.
      Историки в целом относились к Малюте Скуратову отрицательно и даже враждебно. М.М. Щербатов, взявшись за описание «жесточайшего поступка, учиненного царем Иоанном Васильевичем с Новым городом», в своей «Истории Российской от древнейших времен» написал, что вначале царь «послал пред собою любимца своего Малюту Скуратова с повелением умертвить находящагося в изгнании в Твери в Отрочатем монастыре святаго мужа Филипа, бывшего митрополита Московского; и сие сим верным исполнителем всех жестоких велений царских было исполнено»2. Н.М. Карамзин в капитальном труде по истории Российского государства отметил факт личного участия Малюты в убийстве двоюродного брата царя князя Владимира Андреевича Старицкого и его семьи. Скуратов в произведении официального историографа, как и в сочинениях М.М. Щербатова, назван «царским любимцем», «наперсником Иоанновым до гроба: он жил вместе с царём и другом своим, для суда за пределами мира сего»3. С.М. Соловьёв писал о Григории Скуратове-Бельском как об одном из самых близких к царю опричников, «царском любимце»4. Первая попытка краткого биографического очерка Малюты Скуратова принадлежит перу Е. Лихача в «Русском биографическом словаре» А.А. Половцова. Восстановив основные факты биографии Бельского, отметив дружеские отношения, связывавшие царя и опричника, автор подчеркнул его неродовитость и пожалование ему вследствие этого чина не боярина, а думного дворянина5.
      В советское время одним из первых обратил внимание на личность Григория Лукьяновича Бельского С.Б. Веселовский. По материалам из личного фонда учёного видно, как он по крупицам попытался воссоздать семейное древо Бельских6. В «Исследованиях по истории опричнины», увидевших свет лишь после смерти историка, Веселовский впервые в историографии дал чёткое обоснование происхождения Бельских, отделяя их от Плещеевых и от князей Гедиминовичей7. В отличие от С.Ф. Платонова и П.А. Садикова, он не выводил Бельских от Плещеевых8.
      Биографию Малюты Скуратова реконструировал В.Б. Кобрин, для чего он использовал «послужной список опричников» Веселовского9. Кобрин опирался также на выводы своей кандидатской диссертации о социальном составе Опричного двора Ивана Грозного (1961 г.)10. Историк привлёк данные из разнообразных источников: разрядных и посольских книг, вкладных и приходо-расходных книг Иосифо-Волоколамского и Кирилло-Белозерского монастырей, записок иностранцев, летописей. В очерке, посвящённом Григорию Бельскому, помимо фактов биографии, исследователь затронул такие темы, как образ Малюты Скуратова в народной памяти, происхождение рода Бельских, его семейные связи. Обобщённая краткая характеристика Григория Скуратова-Бельского (без указания автора статьи) вошла в «Советскую историческую энциклопедию»11.
      Некоторые важные моменты жизни и деятельности Григория Лукьяновича получили освещение в работах М.Н. Тихомирова, А.А. Зимина и Р.Г. Скрынникова12. Главному опричнику Ивана Грозного уделён раздел в недавно вышедшей работе И.В. Курукина и А.А. Булычёва13. Новейший биограф Малюты Скуратова Д.М. Володихин посвятил ему научную публикацию, а также научно-популярное исследование, увидевшее свет в серии «Жизнь замечательных людей»14.
      Однако многое в биографии Малюты Скуратова остаётся неясным. К настоящему времени в источниках выявлены новые сведения, раскрывающие некоторые тёмные моменты его жизненного пути. До сих пор в полном объёме не реконструирована родословная Бельских, и у историков существуют разногласия относительно происхождения этой дворянской фамилии. Вызывают споры также переломные моменты в жизни Григория Лукьяновича. В научной литературе мало сведений о его земельных владениях и материальном положении.
      Родоначальником Бельских С.Б. Веселовский считал Евстафия15. Известно, что в конце XV — начале XVI в. они имели владения под Звенигородом. Сын Евстафия Афанасий упоминается в 1473 г. как послух в духовной грамоте Степана Лазарева, землевладельца Звенигородского уезда16. Сын Афанасия Лукьян по прозвищу Скурат в 1504 г. владел деревней Горка в Звенигородском уезде на границе с Сурожским станом Московского уезда17. Григорий Лукьянович Скуратов Бельский, носивший прозвище Малюта, в Дворовой тетради 1550-х гг. записан по городу Белой, где, очевидно, владел землями и нёс службу вместе с братьями Третьяком и Нежданом18. Из вкладной книги Иосифо-Волоколамского монастыря узнаём, что у Малюты Скуратова было два деда — Афанасий и Игнатий19.
      Очевидно, Лукьян Афанасьевич, отец Григория Малюты, имел больше детей, чем известно по Дворовой тетради. С.Б. Веселовский полагал, что старшим сыном Лукьяна был Яков. Его сын Богдан-Андрей Яковлевич Бельский, знаменитый деятель времён правления Ивана IV, приходился Малюте Скуратову племянником20. В источниках второй половины XVI в. встречается Пётр Верига Григорьев сын Бельский, которого исследователи часто отождествляют с Веригой Третьяковым сыном Бельским, двоюродным братом Б.Я. Бельского, но Петра Веригу Григорьева и Веригу Третьякова не следует смешивать. На службе Пётр Верига был замечен только один раз в июне 1579 г. Он известен нам главным образом благодаря вкладам в Иосифо-Волоколамский монастырь. 15 июля 1573 г. Пётр Верига дал монастырю на корм по князю Ивану Келмамаеву и его сестре княгине Елене 6 руб., а в 1585/86 г. Б.С. Бельский дал уже по Петре Вериге 100 руб., после чего П.А. Бельский внёс на помин отца (Вериги Григория) и матери (Татьяны) дополнительно 100 руб.21 Учитывая родственные отношения, связывавшие Богдана Сидоровича и Петра Григорьевича, можно предположить, что Пётр Верига был сыном Григория, старшего брата Малюты Скуратова, сведения о котором, как, впрочем, и о Якове Лукьяновиче Бельском, не сохранились. Тогда становится понятным, почему Григорий получил прозвище Малюта: он был младшим сыном Григорием Меньшим (или Малютой) в семье (см. Родословную Бельских).
      Ещё один сложный момент касается Богдана Сидоровича Бельского, которого иногда путают с Богданом Яковлевичем. Оба носили двойное имя — Богдан-Андрей. Из духовной первого (в иночестве Антония, старца Саввина-Сторожевского монастыря) 1599 г. нам известны имена его родных — отца, инока Серапиона, матери Евфимии, жены Прасковьи, сыновей Ивана и Посника, дочери Марины22. Богдан Сидорович уже в 1573 г., вероятно, вошёл в Особый двор Ивана Грозного, а его сыновья в 1575 г. получили назначения: Иван — стольником, Посник — стряпчим23. Посник Богданов сын Бельский приходился племянником Б.Я. Бельскому24. Можно предположить, что отец Богдана-Андрея Сидор был младшим сыном Лукьяна Скурата Бельского, а сам Богдан-Андрей Сидорович и Богдан-Андрей Яковлевич являлись двоюродными братьями (см. Родословную Бельских). У Малюты Скуратова помимо Сидора был ещё один брат, в иноках Илья, принявший постриг в Иосифо-Волоколамском монастыре. Нам известен и сын Ильи, Григорий, в иноках Геронтий25. Во вкладной книге этой обители названы братья Богдана Яковлевича Бельского Матвей, Иван, Невежа, сестра Мария, а также казначей Иосифо-Волоколамского монастыря старец Вассиан (в миру Василий) и его сын Афанасий26. Трудно определить место Василия в родословной Бельских, возможно, он тоже был сыном Лукьяна Скурата.
      Многих племянников Малюты Скуратова мы застаём в 1573 г. на дворовой службе, в 1574/75 г. — на свадьбе царя и Анны Васильчиковой27. Вероятно, их карьера тесно связана с возвышением дяди, проложившего им дорогу ко двору. Однако некоторые Бельские предпочли укрыться за стенами Иосифо-Волоколамского монастыря и принять монашеский постриг.
      В.Б. Кобрин предположил, что фамилия Бельских образована от названия города Белая по аналогии с местными землевладельцами — Гедиминовичами князьями Бельскими28. По мнению М.Н. Тихомирова, этот город в северной части Смоленской земли построен «от Литвы» только в 1508 г. и получил своё название от реки Белая29. Однако первое упоминание о нём в русских летописях относится к середине XIV в.30 В 1508 г. в Белой, очевидно, возвели деревянную крепость на случай прихода литовских войск. В «Списке городов дальних и ближних», дошедшем до нас в числе прочих источников в составе Кормчей книги Соловецкого монастыря конца XV в. (1492/93 г.), Белая уже упомянута, причём среди литовских городов. По мнению Тихомирова «Список городов дальних и ближних» составлен к концу XIV в.31 Следовательно, город возник в конце XIII — начале XIV в., а к концу XIV в. попал под власть Великого княжества Литовского32.

      В апреле 1500 г. на службу к великому князю Ивану III отъехал со своей вотчиной Белой кн. Семён Иванович Бельский33. По наблюдениям А.А. Зимина, город отошёл к России по условиям русско-литовского мирного договора 1503 г.34 М.М. Кром установил, что титул Бельских князей закрепился за местными Гедиминовичами, чьи владения включали Белую, сравнительно поздно, только с их переходом на московскую службу в конце XV в.35 Белая находилась в составе Русского государства до начала Смутного времени, когда её завоевали литовцы, и только по условиям Андрусовского перемирия 1667 г. окончательно вошла в состав России. Поэтому предположение В.Б. Кобрина о получении Бельскими родовой фамилии от Белой поддержать нельзя — представители этой фамилии известны задолго до присоединения города к Москве и жили не на Смоленщине, а на границе Московского и Звенигородского уездов. Очевидно, Бельские — коренные землевладельцы Центра России. В Московском, Звенигородском и Рузском уездах во второй половине XVI в. известны владения Б.С. Бельского. В.Г. Бельский приобретал вотчины в Сурожском стане Московского уезда. Зять Малюты кн. И.К. Канбаров владел поместьем в Сурожском и вотчиной в Горетове станах Московского уезда36. Получение Бельскими поместий в районе Белой в Бельском уезде произошло после 1503 г. К сожалению, писцовых книг XVI в. по Бельскому уезду не сохранилось, и можно только строить предположения о размерах и расположении владений Бельских в этом регионе.
      О том, что Бельские тяготели к Звенигороду, косвенно свидетельствуют захоронения отца Малюты Лукьяна Афанасьевича и его детей на территории Иосифо-Волоколамского монастыря, а также вклады Бельских в эту обитель, расположенную по соседству с Звенигородским уездом. Правда, потомки Бельских Скуратовы, подавая свою родословную роспись в Палату родословных дел в 1686 г.37, выводили своё происхождение из Польши: «К великому князю Василию Дмитриевичу всеа России приехал служить из Польши шляхтич Станислав Бельской, а герб его месяц да две сабли переломлены, на верху корона с перьем павлиньим, таков, так свидетельствует о том книга Рыцарства польскаго герба. А у Станислава сын Федор Бельской. А у Федора дети Андрей да Зиновий. У Зиновья дети Прокофий да Лукьян, прозвище Скураты, и Прокофий Зиновьевич Скурат был в боярех и в Литве был в послех у великаго князя Александра Литовскаго 7003-го года с великою княжною Еленою Ивановною, дщерью великаго князя Иоанна Васильевича всея России самодержца. А у Лукьяна дети Иван да Григорий Малюта Скуратовы и при великом государе царе и великом князе Иоанне Васильевиче всея России самодержце Григорий Малюта Скуратов был в боярех и в 7080 году в немецком походе был в дворовых воеводах. У Ивана сын Семен Скуратов. У Семена сын Федор. У Федора сын Дмитрий Федорович»38.
      В легенде есть хронологические неувязки и ошибки. Недостаёт многих лиц: братьев Малюты, его сына Горяина, племянников. Если Станислав выехал на Русь при Василии I Дмитриевиче (1389—1425 гг.), то время жизни Лукьяна Скурата придётся на первую треть XVI в., а он жил в конце XV в., причём имел отчество Афанасьевич, а не Зиновьевич. Следовательно, Зиновий и его отец Фёдор Бельский — выдуманные персонажи, ведь отцом Афанасия был Евстафий. Кроме того, Прокофий Зиновьевич Скурат не был в боярах Ивана III. Речь, очевидно, идёт о Прокофии Скурате Зиновьеве, отправленном в январе 1495 г. с женой в составе свиты великой княгини Елены Ивановны в Литву. Он же в 1490 г. ездил послом в Волохи39. Прокофий Скурат не принадлежал к роду Бельских, а происходил из рода дворян Станищевых. В XVI в. известны Скуратовы (однофамильцы Скуратовых-Бельских), служившие по Великому Новгороду и Рязани, в частности дворовый тысячник 2-й статьи из Которского погоста Шелонской пятины Новгородской земли Скурат (Скурас, Скурта) Григорьев сын Скуратов40. Сувор Григорьев сын Скуратов в 1612 г. владел поместьем отца в Ряжском уезде; в 1594—1597 гг. помещиком в Рязанском уезде был Пётр Григорьев сын Скуратов41. В родословной легенде ошибочно указано, что Григорий Малюта имел чин боярина.
      П.А. Садиков высказал оригинальную гипотезу о том, что Бельские взяли фамильное прозвище по г. Белёву для того, чтобы отделить себя от однофамильцев новгородцев Скуратовых42. Однако, кроме игры слов, учёный не привёл надёжных доказательств в пользу своей точки зрения.
      Род Бельских нельзя назвать «честным», родословным. Мы ничего не знаем о службе его представителей в составе Государева двора в конце XV — первой половине XVI в. Бельские принадлежали к средним слоям провинциального дворянства, и их выход на историческую сцену связан с младшим представителем фамилии. Исходя из того, что первое упоминание Малюты Скуратова обнаруживается в Дворовой тетради (составленной предположительно в 1553/54 г.43), он родился во второй половине 1530-х гг., поскольку служба дворянина обычно начиналась с 15 лет. Вкладная книга Иосифо-Волоколамского монастыря начала XVII в.44 помогает выяснить вероятную дату его рождения. По Григорию Малюте установили несколько кормов в Иосифо-Волоколамском монастыре: первый «на память Григория Армейского» 30 сентября, другой «на преставление его» 1 января45. Для православных христиан дата поминания святого, в честь которого они получали имена, была гораздо важнее даты рождения, поэтому корма обычно устанавливали в память святого и на день «годины» (смерти). Чаще всего младенцев крестили на 8-й день после рождения и называли в честь святого, чья память приходилась на этот день. Григорий Арменский известен как святой великомученик, епископ Великой Армении, его поминание приурочено к 30 сентября46. Возможно, Малюту Скуратова назвали не в честь Григория Армейского, а в память русского святого чудотворца из Вологды Григория Пельшемского, умершего в 1442 г. и канонизированного русской православной церковью в 1549 г.47 Память его также приходится на 30 сентября. Следовательно, Малюта Скуратов мог родиться 22 сентября. Правда, бывали случаи, когда крещение откладывалось по нездоровью ребёнка и совершалось не на 8-й, а на 9-й, 10-й день. По Григорию Малюте царь Иван IV установил ещё один корм 25 мая, на память преподобного Григория, чудотворца Печерского48. Корм обычно назначался на именины или день смерти поминаемого человека49, поэтому не ясно, почему выбор пал на 25 мая. Возможно, этого святого особо чтил Малюта Скуратов.
      Первый раз в непосредственной близости от царя Григорий Лукьянович упоминается в конце сентября 1567 г. Он находился на последних местах в разряде полка. Когда царь Иван Васильевич с царевичем Иваном отправились в Новгород Великий в поход против Литвы, то среди третьих голов, сопровождавших государя, третьим по счёту назван Малюта Скуратов50. Известно, что Григорий Бельский выдвинулся из числа рядовых детей боярских благодаря службе в опричнине. Он играл роль пономаря в Александровой слободе, где царь Иван Васильевич был «игуменом»51. Именно кровавые казни, проводившиеся по приказу Ивана Грозного, выдвинули Скуратова в число его ближайших соратников. В 1568 г. Малюта впервые «отличился» при разгроме имений главы Боярской думы И.П. Фёдорова. Под Калугой «во Губине Углу Малюта Скуратов с товарищи отделал 30 и 9 человек». Желание выслужиться и обратить на себя внимание государя толкнуло его на путь массовых казней и убийств знатных вельмож и близких к ним людей. В 1569 г. он участвовал в убийстве боярина В.Д. Данилова, в октябре 1570 г. — двоюродного брата царя кн. В.А. Старицкого с семьёй52.
      23 декабря 1569 г. Скуратов убил низложенного митрополита Филиппа (Колычева) в Тверском Отроче монастыре. Опальный иерарх не захотел благословить царя на разгром Великого Новгорода, за что поплатился жизнью. В.А. Колобков, ссылаясь на известие наиболее ранней Тулуповской редакции «Жития святого Филиппа» допускал, что убийца действовал по собственной инициативе; эту версию поддержал Д.М. Володихин53. Большинство же исследователей полагают, что Скуратов действовал по поручению Ивана Грозного54. Б.Н. Флоря воздержался от каких-либо предположений о мотивах действий убийцы55. Между тем кажется невероятным, чтобы такое громкое политическое убийство худородный представитель опричного двора совершил по собственному усмотрению.
      Во время разгрома опричниками Новгорода Великого в январе 1570 г. по «Малютинские ноугородские посылки отделано скончавшихся православных крестьян 1 490 человек, да 15 человек убито из пищалей». Историки сходятся во мнении, что во время Новгородского похода Григорий Бельский фактически возглавлял опричное Сыскное ведомство, Розыскной приказ или высшей карательный орган власти, командовал массовыми казнями новгородцев (около 1 500 человек)56. Очевидно, расследование Малютой Скуратовым «новгородского изменного дела» и казни «православных крестьян» с конфискацией их имущества чрезвычайно его обогатили. Вероятно, львиная доля драгоценностей, церковной утвари, особенно драгоценных икон, данная им впоследствии вкладом в Иосифо-Волоколамский монастырь, была награблена в Новгородской земле.
      25 июля 1570 г. Малюта Скуратов проявил себя во время массовых казней «на Поганой луже» в Москве: он собственноручно рубил головы либо наносил жертвам глубокие раны топором, от чего наступала медленная и мучительная смерть57. Карьера преданного опричника неуклонно поднималась вверх соразмерно масштабам казней, непосредственным исполнителем которых он был. В мае 1570 г. на заседании царя с Боярской думой о границе с Польско-Литовским государством под Полоцком Малюта Скуратов назван среди «дворян, которые живут у государя з бояры», т.е. он получил чин думного дворянина58. А.А. Зимин полагал, что «в отличие от бояр и окольничих думные дворяне происходили из состава неродовитого дворянства и были обязаны возвышением своей выслугой»59. Действительно, первые думные дворяне представлены младшими представителями знатных фамилий, и их служебный ранг был невысок. Р.Г. Скрынников считал, что чин думных дворян впервые появился в составе Боярской думы только в период опричнины и давался только тем, кто служил в опричнине60. Однако источники фиксируют думных дворян уже в 1553 г. и в феврале 1564 г.61, т.е. до опричнины. Можно согласиться с учёным в том, что именно в период опричнины чин думных дворян приобрёл особую значимость и закрепился в составе опричной Боярской думы (в земщине думных дворян не было)62.
      Григорий Лукьянович сблизился с царём и его семьёй уже к 1571 г. 28 октября 1571 г. во время свадьбы Ивана Грозного и Марфы Васильевны Собакиной он вместе со своим зятем Б.Ф. Годуновым числились дружками у царицы, а свахами пригласили Марию Григорьевну, жену Б.Ф. Годунова (дочь М. Скуратова), и Марию, жену Малюты63. Однако стремительный карьерный взлёт прервала неожиданная смерть опричника. 1 января 1573 г. М. Скуратов погиб в бою под г. Пайдой (Вейссенштейном) при проломе стены, ворвавшись одним из первых в осаждённую ливонскую крепость. Царь Иван Васильевич жестоко наказал защитников города за смерть своего любимца. По словам ливонского хрониста Бальтазара Рюссова, поплатились жизнью «и женщины и девушки, и дворяне и недворяне, исключая нескольких бедных крестьян». Начальника гарнизона Пайды Ганса Боя «со многими другими шведами, немцами и не немцами привели к великому князю, который живьём велел привязать их к кольям и зажарить до смерти». Бесчеловечные надругательства над пленными ливонцами продолжались несколько дней64.
      Исследователи по-разному определяют причины гибели Григория Скуратова. По мнению С.Б. Веселовского, после отмены опричнины он утратил расположение царя и добровольно принял смерть под Пайдой, так как предчувствовал неизбежную опалу: «Известно, что царь Иван, разочаровавшийся в своих опричниках, в конце опричнины и непосредственно после её отмены без пощады стал их уничтожать»65. В.Б. Кобрин не согласился с мнением Веселовского, подчеркнув, что царь и после гибели соратника благоволил к Бельским и не скупился на почести и милости66. В.А. Колобков обратил внимание на слабость обороны Пайды в связи с уходом части защитников встречать шведский обоз с боеприпасами накануне его штурма московитами. Григорий Бельский об этом знал и решил воспользоваться подходящим моментом: «Воинский подвиг, совершённый с небольшим риском на глазах царя, мог поднять полновластного главу Розыскного приказа на более высокую ступень иерархической лестницы государева двора». И только случай пресёк карьеру «самого преданного царского холопа в момент её наивысшего подъёма»67. Источники свидетельствуют о том, что царь Иван Васильевич до конца жизни остался благодарен своему слуге за преданную службу. По воспоминаниям Г. Штадена, монарх указал совершать в церквях поминальные молебны в память о Малюте Скуратове68. Тело Г.Л. Бельского опричник Е.М. Пушкин отвёз в Иосифо-Волоколамский монастырь.
      Из Обиходника Евфимия Туркова конца XVI в. известно о погребенииях Бельских в стенах обители Иосифа Волоцкого: «по иноке Леониде по Скурате Бельском по Малютине отце дача Малютина и по всех род их и гробы есть и цки камены (могильные плиты. — Н.Б., А.К.) среди монастыря подле дорожку на гроб ход»69. Вот что сообщает о захоронении Григория Бельского вкладная книга Иосифо-Волоколамского монастыря начала XVII в.: «Лета 7081 преставися Григорий Малюта Лукьянович. Привез его Остафей Пушкин, а дал по нем образ Николая Чудотворца Великорецкого», да «на погребение же по Малюте дали сорок рублев денег да мерин гнед, да дватцать рублев, да после того дала Малютина жена Марья в Новегороде по Малюте сорок рублей денег, итого сто рублев последние дачи»70. Вместе с телом Григория Лукьяновича Пушкин доставил в монастырь необычную реликвию: знаменитую икону святителя Николая Чудотворца Великорецкого. Этот образ почитаемого на Руси святого угодника Николая Мирликийского по легенде был обретён в Вятском крае на реке Великой крестьянином Агалаковым в 1383 г. Икона явилась ему на ветвях сосны. Из села Великорецкого её торжественно перенесли в г. Хлынов. В 1555—1556 гг. святыня совершила путешествие в Москву, где её поместили в Успенском соборе Кремля, возле Владимирской иконы Божией Матери, и поновили. Южный придел собора Василия Блаженного в Москве в 1555 г. освятили в честь вятской иконы. Здесь же поставили копию иконы, выполненную по приказу государя. В Вологде с неё также сделали копию, а затем соорудили храм в честь явления Великорецкой иконы. Одна из копий в 1581 г. дана Иваном Грозным Костромскому Ипатьеву монастырю в память по убитом царём старшем сыне царевиче Иване71. Очевидно, ещё одну копию иконы Николая Чудотворца царь дал вкладом в Иосифо-Волоколамский монастырь, и именно её привёз в монастырь опричник Пушкин вместе с телом Малюты. Это свидетельствует об особом уважении Ивана Васильевича к своему верному слуге.
      Известно, что царь в 1575/76 г. пожертвовал Иосифо-Волоколамскому монастырю по Григорию Лукьяновичу 150 руб., и «за ту государскую дачу поминати Григория Малюту в повседневном списке и в сенанике доколе и монастырь Пречистые стоит». В.Б. Кобрин подчёркивал, что царь дал по М. Скуратову больше, чем по своим дочерям и жёнам72. Обращает на себя внимание то, что царский вклад по Малюте Скуратове записан среди вкладов государя по членам его семьи, он как бы «вклинивается» в список вкладов монарха по жёнам и дяде. Видимо, это отражало истинное отношение государя к своему любимцу, как к члену семьи. Иван Васильевич и позже жаловал деньги монастырю на помин души опричника: 21 сентября 1575 г., во время посещения обители Иосифа Волоцкого, царь дал «пол-2 рублев на поминок ево души, поминати ево доколя и манастырь Пречистые стоит»; 3 июня 1576 г., приехав на богомолье с сыном Иваном, он оставил «по своем холопе» 50 руб.; 20 декабря 1579 г. повелел выдать на корм братии 10 руб. Характерно, что Борис Годунов, зять Григория Лукьяновича, тоже не забывал о нём. Будучи уже царём, он 12 января 1599 г. прислал в память по Малюте 100 руб., да «на корм братие да на понахиду 10 рублей». Жена Бориса Мария, дочь Малюты Скуратова, в сентябре 1575 г. дала по отце «5 рублев на корм, на молебен да на понахиду рубль»73.
      О богатстве Малюты Скуратова свидетельствуют вклады в русские монастыри его самого и членов его семьи. В первую очередь пожертвования Скуратовых шли в Иосифо-Волоколамский монастырь, родовую усыпальницу Бельских. В монастырском «ларчике» (очевидно, церковной казне) хранилось «Малютиных церковных денег 200 рублей», отложенных им, вероятно, про запас в целях сохранности. В «наугородской коробье» находились «Малютиных денег 186 рублев»74. Первое пожертвование обители (100 руб. по отце иноке Леониде и по матери инокине Варсонофии) Малюта Скуратов сделал 5 апреля 1568 г. В 1571/72 г. он пожаловал Иосифо-Волоколамскому монастырю «в наследие вечных благ по отце своем иноке Леониде, да по матери своей иноке Варсонофие на вечной поминок 200 рублев денег, да ризы бархат бел, оплечье и кружево бархат золотой, да другие ризы постные, камка синя, оплечье и кружево дороги золотные, да стихарь бархат бел, оплечье кушак золотной, да потир серебрен, да два колокола середних, а весу в них семдесят пуд». Малюта обещал «возвигнути храм камен Стретение иконы Пречистые Богородицы Владимирские, а дал на церковное сооружение двести рублев денег, да сто золотых угорских, да и грамоту взял у митрополита Кирилла благословенную по цареву и вели­кого князя слову, да образ местной большой Пречистыя Борогородицы Владимерские прислал». Этот храм возвели «иждевением вельможи Григория» уже в 1575 г. На его деньги в 1589 г. возвели также церковь святых апостолов Петра и Павла над воротами ограды75. Помимо копии знаменитой иконы, опричник прислал в родовую обитель образы Спаса Преображения, Пречистой Богородицы, апостолов Петра и Павла, Александра Свирского, соловецких чудотворцев Зосимы и Савватия, Варлаама Хутынского, Вседержителя «Недреманное око», Андрея Критского, Николая Чудотворца и др., богато украшенные драгоценными камнями и жемчугом. Всего «по душе» опричника в Иосифо-Волоколамский монастырь он сам и его близкие пожаловали около 1 500 руб. За щедрые дары Григория Лукьяновича записали с родителями, женой и детьми в вечный синодик. Жена Марья после гибели мужа продолжала давать обители деньги (в 1573 и 1574 гг. по 5 руб.)76.
      Вклады Скуратовых-Бельских встречаются также во вкладных книгах Кирилло-Белозерского монастыря, хотя и отличаются небольшими размерами в сравнении с пожертвованиями в обитель Иосифа Волоцкого. В одном из списков вкладной книги Кирилло-Белозерского монастыря зафиксировано пожертвование от 23 января 1572 г. Григорием Скуратовым 50 руб. Кроме этой записи, есть приписка, выполненная другим почерком: «Лета 7083-го прислала Малютинскоя жена Марья да сын ее Максим 50 рублев денег по муже по своем по Молюте. И припалити со князем Осифам Тростенскым да с Ываном с Тургеневым вместе корм кормить». Редактор книги объединил («припалил») имена Скуратова, кн. О.Т. Тростенского и И.В. Тургенева в связи с тем, что корм «с поставца» по ним установили в один день — 14 января77. Во второй и третьей редакциях XVII в. вкладной книги Кирилло-Белозерского монастыря отмечено, что 23 января 1572 г. «Григорей Лукиянович, порекло Малюта Скуратов» дал Кирилло-Белозерскому монастырю вкладом 100 руб. В 1575/76 г. «по сожительнице его инокине Маремьяне дано пятьдесят рублев». Жена Дмитрия Скуратова Евдокия с сыном Петром дали обители 10 руб.78
      Благодаря преданной службе царю Малюты Скуратова его родственники тоже сделали успешную карьеру. Григорий Скуратов «утягнул» их в опричное войско. Среди опричников известны его племянники Верига Третьяков сын, Григорий Нежданов сын, Богдан-Андрей Яковлев сын Бельские79. Многие Бельские после 1572 г. попали в Особый двор Ивана Грозного: Богдан Яковлевич, Верига Третьяков сын, Григорий и Давыд Неждановы дети, Богдан-Андрей Сидоров сын, Иван и Посник Андреевы дети Сидоровы и др.80 Разбогатев на службе, Бельские дали Иосифо-Волоколамскому монастырю около 2 тыс. руб. (не считая вкладов по Малюте Скуратове и его жене). Примерно 1 тыс. руб. Бельские дали в Московский Новодевичий монастырь, 350 руб. в Троице-Сергиев81.
      После гибели Григория Лукьяновича в могилу быстро сошли самые близкие к нему люди. Жена Мария Степановна, приняв постриг под именем Маремьяны, умерла 13 апреля 1574 г. и была погребена в московском Новодевичьем монастыре. Единственный сын Максим по прозвищу Горяин умер 28 ноября 1574 г. и похоронен возле отца в Волоколамском монастыре. По инокине Маремьяне известны вклады в Новодевичий монастырь: 500 руб. дали на её «преставление», позже по ней внесли ещё 100 руб. На помин души Максима Горяина тот же монастырь получил «вкладу 50 руб.»82.
      У Малюты Скуратова Бельского кроме сына, умершего в молодости, были дочери Екатерина, Мария, Христина и ещё одна дочь. С большой выгодой и расчётом отец выдал их замуж. Екатерина стала женой кн. Ивана Михайловича Глинского. Мария вышла замуж за Бориса Фёдоровича Годунова. Христину выдали за кн. Дмитрия Ивановича Шуйского83. Четвёртая дочь вышла замуж за кн. Ивана Келмамаева Канбарова84. В литературе закрепилось мнение, что её звали Елена, а у мужа была фамилия Келмамаев Иван Келмамаевич85. Благодаря сохранившейся вкладной книге Московского Новодевичьего монастыря 1674—1675 гг. можно проверить эту информацию. На 25 мая приходилась «память» по князю Ивану Келмамаевичу Канбарову и «по князь Иванове сестре по княжне Елене». В синодике в роду князя Иоанна Келмамаева записаны «благоверный князь Иоанн и княжна Елена»86. Следовательно, дочь Малюты Скуратова была замужем за крещёным татарским князем Канбаровым (а не Келмамаевым), а княгиня Елена была родной сестрой, а не супругой Ивана Канбарова. В синодике она записана с княжеским титулом, значит, она была княгиней, сестрой князя Канбарова, а не дочерью Малюты Скуратова. Имеется также упоминание о младшей дочери Григория Бельского Зиновии, будто бы вышедшей замуж за стольника Никиту Ивановича Головина. Последний, однако, умер 6 сентября 1669 г.87, и, вероятно, родился в начале XVII в., когда самой младшей дочери Малюты Скуратова Зиновии, если она существовала в действительности, исполнилось бы 30 лет. Большая разница в возрасте Никиты Ивановича и Зиновии не позволяет строить предположение об их браке.
      О земельных владениях Григория Лукьяновича сохранились лишь отрывочные сведения. Малюта дал в качестве приданого за дочерью Христиной кн. Д.И. Шуйскому вотчину сельцо Семёновское с деревнями и пустошами (660 четвертей земли) в Марининской волости Борисоглебского стана Переславского уезда88. У Малюты Скуратова, возможно, были владения в Желоховском стане Перемышльского уезда, полученные к сентябрю 1566 г. Шаровкиным монастырём. Здесь упомянута «деревня Долгуша Гриши Малютина на речке на Долгуше, а Гришинская то же»89. У Григория Лукьяновича имелось крупное поместье погост Сольца с 13 деревнями и 2 починками (352 четверти земли) в Солецком погосте на р. Волхове в земской Водской пятине Новгородской земли. Возможно именно в это владение, «Малютину волость», в 1572 г. вывозили крестьян из соседнего Ильинского Тигодского погоста той же пятины90. Погост Сольца ранее был поместьем дворянина Луки Васильева сына Корсакова, а затем, скорее всего после похода опричников на Великий Новгород, к 1571 г. достался Скуратову. В 1573 г. погост перешёл к его вдове и к сыну Горяину. В 1582/83 г. поместье в Солецком погосте принадлежало уже князю Ивану Егупову сыну Черкасскому91.
      Мария Скуратова, получившая новгородское поместье мужа на прожиток, очевидно, находилась в нём до кончины. После погребения тела Малюты Скуратова в Иосифо-Волоколамском монастыре в январе 1573 г. во вкладной книге отмечено, что его жена дала по супругу в Новгороде 40 руб.92 20 марта 1573 г. Марью пожаловали «государевой пожизненной пенсией» — ежегодным окладом в 400 руб. Д.Н. Альшиц полагал, что этот оклад получил в опричнине её погибший муж93. Мария Степановна Скуратова-Бельская не случайно включена в список раздачи денежного жалованья в марте 1573 г., поскольку жила под Новгородом. Список «бояр, окольничих, дьяков, дворян и приказных людей», которым было предусмотрено выдать жалованье, вероятно, появился на свет именно в Великом Новгороде. Р.Г. Скрынников связывает раздачу денежного жалованья дворовым, находившимся при царе, с возвращением Ивана Грозного после взятия Пайды в Новгород и приближением праздника Благовещения (25 марта), когда обычно раздавали жалованье служилым людям94. Действительно, в реестр попало немало новгородцев и псковичей: И.П. Татищев (псковский помещик), М.Т. Лошаков-Колычев (тысячник из Шелонской пятины), Е.Ш. Воронов (сын тысячника из Обонежской пятины Ш.А. Воронова), Н.Д. Мокеев (тысячник из Обонежской пятины), Н.Н. Скобельцын (брат тысячника из Обонежской пятины И.Н. Скобельцына), И.Ш. Благово (помещик Шелонской пятины) и др. Наконец, в расходной книге Иосифо-Волоколамского монастыря от 10 октября 1573 г. есть такая запись: «дано Василью, ерапольскому старосте, 4 алтына, что взяли у него 2 ярки Малютине жене Марье, как ехала из Новагорода за государем»95.
      Малюта Скуратов имел поместье в опричном Вяземском уезде, вероятно, в Волоцком стане, где целым гнездом раскинулись земли Бельских (Богдана-Андрея Сидорова сына с детьми, Невежи Яковлевича)96.
      Ещё одно значительное владение у Григория Бельского располагалось в Вологодском уезде. Иван Грозный начал строительные работы по укреплению Вологды в 1565 г., когда она вошла в состав опричной территории. В дальнейшем царь неоднократно бывал в этом городе. По мнению Р.Г. Скрынникова, «проект перенесения главной опричной резиденции на север побудил власти к испомещению опричных дворян в Вологодском уезде»97. До настоящего момента было известно, что в Обнорской волости Вологодского уезда небольшими поместьями владели опричники Н.В. и Г.В. Хитрого (289 четвертей), С.Ф. Мишурин (49 четвертей), И.Ф. Мишурин (69 четвертей), П.И. Таптыков (70 четвертей), Ю.А. и М.А. Темировы (56 четвертей), В.Г. Грязной (48 четвертей). Ф.А. Басманов также владел поместьем в Вологодском уезде — селом Никольское с деревнями. Массовое испомещение опричников В.Д. Назаров связывает с пребыванием царя в Вологде весной-летом 1567 г. и считает, что размеры владений опричников не исчерпывались вышеназванными четвертями98. Благодаря архивной находке стало известно, что Григорий Скуратов тоже был землевладельцем на севере Русского государства в опричный период.

      В окладной книге церквей Вологды и Вологодского уезда, составленной в Вологодском архиерейском доме св. Софии в 1628/29 г., на верхних полях имеются надписи, фиксирующие административную приуроченность перечисленных ниже храмов. М.С. Черкасова обратила внимание, что среди названий волостей и третей упоминается «Малютинское поместье Скуратова», на соседних разворотах присутствует более лаконичная запись «Малюты Скуратова»99. Всего на территории бывшего поместья опричника располагалось 12 приходов (церкви Дмитрия Прилуцкого на Черном Шингоре, Николая Чудотворца на Святой Горе, Ильи Пророка на Нозме, Николая Чудотворца в Старом селе, Живоначальной Троицы на Нозме, Григория Победоносца, Николая Чудотворца, Рождества Богородицы на Паршенге, Успения Богородицы на Монзе, Рождества Богородицы на Шуе, Покрова Богородицы, Дмитрия Прилуцкого в Наремской слободе). Это земельное владение локализуется в Авнежской и Шилегодской волостях в 40-70 км на восток от Вологды (см. карта)100. В окладной книге конца 1620-х гг. нет сведений о размерах приходов, они появляются позже. По данным окладной книги 1647/48 г. на территории бывшего поместья Малюты Скуратова была 1 слободка, 16 селец, 114 деревень (одна пустая), 5 починков, 10 помещичьих дворов, 766 крестьянских дворов (4 пустых)101. Зная, что пик земледельческого освоения Вологодского уезда приходится на середину XVI в.102, можно утверждать, что к моменту получения поместья Малютой Скуратовым этот комплекс был не менее значительным.
      Сведений о пребывании Григория Бельского в Вологде в конце 1560-х — начале 1570-х гг. нет. Однако правомерно предположить, что он сопровождал Ивана IV в его поездках на Север в 1565, 1566, 1567, 1568, 1569 гг. и мае 1571 г.103 Вероятно, вклад в Кирилло-Белозерский монастырь 23 января 1572 г. Малюта мог сделать лично104. Кому принадлежали земли, вошедшие в состав вологодского поместья Г.Л. Бельского, сейчас сказать затруднительно. Наверняка известно, что в этой местности и округе были владения Спасо-Прилуцкого, Троицкого Авнежкого монастырей, Вологодского архиерейского дома и Ростовского архиерейского дома105.
      После смерти Малюты Скуратова начинается раздел поместья. В 1588 г. в деловой братьев П.Ф. и И.Ф. Басмановых упоминается в Вологодском уезде село Никольское, бывшее ранее в составе «Малютинского поместья». М.С. Черкасова выявила сведения о нём в отдельной выписи В.А. Хлопова от 26 июля 1610 г.: «Да в Авнежской волости Малютинского поместья Скуратова д. Ворониной пашни паханые 25 четей... на отхожей пашне на речке на Шингоре сена 12 копен». Следующей в этом документе фигурирует деревня Быково Авнежской волости из «Ивановского поместья Бутурлина», бывшего, как известно, тоже видным опричником. В 1616/17 г. часть владений Малюты Скуратова была в составе земель княгини Марии, вдовы кн. Андрея Васильевича Голицына. В 1646 г. этими землями владел уже боярин И.В. Морозов106. Ещё раз поместье Малюты Скуратова упоминается в приходо-расходной книге 1627/28 г. Вологодского архиерейского дома св. Софии. В ней отмечено, что «в архиепископлю казну Малютинсково поместья Скуратова Святыя Горы николской поп Тит платил церковную дань»107. Однако затем в окладных и приходо-расходных книгах Вологодского архиерейского дома 1630—1690-х гг. сведений об этом имени и поместье больше нет108.
      Рассмотрение биографии Григория Лукьяновича Бельского на основе анализа документов, не привлекавших ранее внимания исследователей, проливает свет на генеалогию и происхождение рода Бельских, судьбу ближайших родственников Григория Лукьяновича, позволяет восстановить общую картину его землевладения и материального положения, а также семейных связей. На примере Григория Скуратова-Бельского видно, каким способом худородные дворяне могли попасть в придворную элиту: быть абсолютно преданным государю и не гнушаться любой, даже самой грязной, работы. Малюта Скуратов предстаёт перед нами как опричник с железными нервами, тонким политическим нюхом, трезвым расчётом и безграничным желанием закрепиться на вершине социальной лестницы.
      Примечания
      Статья подготовлена при поддержке РГНФ, проект № 16-01-12013.
      1. Володихин Д.М. Малюта Скуратов. М., 2012. С. 218.
      2. Щербатов М.М. История Российская от древнейших времен. Т. 5. Ч. 2. Кн. 12. СПб., 1789. С. 226, 231, 241.
      3. Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. IX. СПб., 1821. С. 142, 147—148, 160, 162, 191, 208, 217-218.
      4. Соловьёв С.М. История России с древнейших времён. Кн. 2. Т. VI. СПб., 1896. С. 171, 258.
      5. Лихач Е. Скуратов-Бельский, Малюта, Григорий Лукьянович // Русский биографический словарь А.А. Половцова. Т. 18. СПб., 1904. С. 627.
      6. Архив РАН, ф. 620, оп. 1, д. 40, л. 373-377.
      7. Веселовский С.Б. Исследования по истории опричнины. М., 1969. С. 201-204.
      8. Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI—XVП вв. СПб., 1910. С. 221; Садиков П.А. Очерки по истории опричнины. М.; Л., 1950. С. 48, 111.
      9. Кобрин В.Б. Малюта Скуратов // Вопросы истории. 1966. № 11. С. 210-212.
      10. Кобрин В.Б. Состав Опричного двора Ивана Грозного // Археографический ежегодник за 1959 г. М., 1960. С. 23-25.
      11. Скуратов-Бельский, Малюта (Григорий Лукьянович) // Советская историческая энциклопедия. Т. 12. М., 1969. С. 967.
      12. Тихомиров М.Н. Российское государство XV—XVII вв. М., 1973. С. 123; Зимин А.А. Крупная феодальная вотчина и социально-политическая борьба в России (конец XV—XVI в.). М., 1977. С. 130-131; Скрынников Р.Г. Царство террора. СПб., 1992. С. 383, 435, 438, 460.
      13. Курукин И.В., Булычёв А.А. Повседневная жизнь опричников Ивана Грозного. М., 2010. С. 121-124.
      14. Володихин Д.М. Заметки о семействе Г.Л. Скуратова-Бельского // Археографический ежегодник за 2007-2008 годы. М., 2012. С. 113-125; Володихин Д.М. Малюта...
      15. Архив РАН, ф. 620, оп. 1, д. 40, л. 373.
      16. Акты юридические или собрание форм старинного делопроизводства. СПб., 1838. № 411. С. 438.
      17. Собрание государственных грамот и договоров. Т. 1. М., 1813. С. 366.
      18. Тысячная книга 1550 г. и Дворовая тетрадь 1550-х гг. М.; Л., 1950. С. 194.
      19. РГАДА, ф. 181, оп. 2, д. 141/196, л. 76.
      20. Архив РАН, ф. 620, оп. 1, д. 40, л. 373-373 об.
      21. Вотчинные хозяйственные книги XVI в. Приходные и расходные книги Иосифо-Волоколамского монастыря 70-80-х гг. Ч. 1. М.; Л., 1980. С. 6; РГАДА, ф. 181, оп. 2, д. 141/196, л. 79 об.; Разрядная книга 1475-1605 гг. Т. 3. Ч. 1. М., 1984. С. 57.
      22. Акты служилых землевладельцев XV - начала XVII века (далее - АСЗ). Т. 2. М., 1998. № 29. С. 46.
      23. Список опричников Ивана Грозного // Рукописные памятники. Вып. 7. СПб., 2003. С. 57; Разрядная книга 1475-1598 гг. М., 1966. С. 261.
      24. Вкладная книга Троице-Сергиева монастыря. М., 1987. С. 128.
      25. Вотчинные хозяйственные книги... С. 10; Титов А.А. Вкладные и записные книги Иосифо-Волоколамского монастыря XVI в. // Рукописи славянские и русские, принадлежащие И.А. Вахрамееву. Вып. 5. М., 1906. С. 100-102.
      26. РГАДА, ф. 181, оп. 2, д. 141/196, л. 76 об.-77, 78-78 об., 80-80 об.
      27. Васильчиков А.А. Чин бракосочетания царя Ивана Васильевича с царицею Анною Васильчиковою // Известия Русского генеалогического общества. Вып. 1. Отд. III. СПб., 1900. С. 9, 11, 12.
      28. Кобрин В.Б. Опричнина. Генеалогия. Антропонимика. Избранные труды. М., 2008. С. 157.
      29. Устюжский летописный свод. М.; Л., 1950. С. 103; Тихомиров М.Н. Россия в XVI столетии. М., 1962. С. 364.
      30. ПСРЛ. Т. 10. СПб., 1885. С. 231; Города Тверской области. Историко-архитектурные очерки (XI - начало XX века). Вып. 1. СПб., 2000. С. 105-105.
      31. ОР РНБ, ф. 717 (Соловецкое собрание), № 858/968, л. 607 об.; Тихомиров М.Н. Русское летописание. М., 1979. С. 86—88, 95, 113.
      32. Орловский И. Краткая география Смоленской губернии. Смоленск, 1907. С. 145.
      33. ПСРЛ. Т. 12. М., 2000. С. 251.
      34. Сборник Императорского русского исторического общества (далее — Сборник ИРИО). Т. 35. СПб., 1882. С. 400; Зимин А.А. Состав русских городов XVI в. // Исторические записки. Т. 52. М.; Л., 1955. С. 342.
      35. Кром М.М. Меж Русью и Литвой. Пограничные земли в системе русско-литовских отношений конца XV — первой трети XVI в. М., 2010. С. 67.
      36. АСЗ. Т. 2. № 29; Русский дипломатарий (далее — РД). Вып. 8. М., 2002. С. 41—42; Писцовые книги Московского государства. Ч. 1. Отд. 1. СПб., 1872. С. 96, 125.
      37. Антонов А.В. Родословные росписи конца XVII в. М., 1996. С. 298.
      38. Архив СПбИИ РАН, ф. 131, оп. 1, д. 105, л. 15—17, 255 (роспись была скопирована В.В. Руммелем и Н.В. Мятлевым из архива Департамента Герольдии. Дело о дворянстве рода Скуратовых, Тульской губернии).
      39. Сборник ИРИО. Т. 35. С. 163; Государственный архив России XVI столетия. Опыт реконструкции. М., 1978. С. 140.
      40. Тысячная книга... С. 91.
      41. РД. Вып. 8. № 2958; Писцовые книги Рязанского края. XVI век. Т. 1. Вып. 1. Рязань, 1996. С. 146.
      42. Садиков П.А. Очерки. С. 149.
      43. Корзинин А.Л. Государев двор Русского государства в доопричный период (1550—1565 гг.). СПб., 2016. С. 121-155.
      44. РГАДА, ф. 1192, оп. 2, ч. 5, д. 395. Копию XVIII в. см.: РГАДА, ф. 181, оп. 2, д. 141/196; Зимин А.А. Вкладные и записные книги Волоколамского монастыря XVI в. // Из истории феодальной России. Статьи и очерки. К 70-летию со дня рождения проф. В.В. Мавродина. Л., 1978. С. 77-84.
      45. РГАДА, ф. 181, оп. 2, д. 141/196, л. 76.
      46. Сергий (Спасский), архимандрит. Полный месяцеслов Востока. Т. 1. М., 1875. С. 11, 133.
      47. Это предположение высказывает Ю.Д. Рыков, которому авторы статьи благодарны за ценные наблюдения об имянаречении в средневековой Руси.
      48. Сергий (Спасский), архимандрит. Указ. соч. Т. 2. Ч. 1. М., 1876. С. 138, 261; РГАДА, ф. 181, оп. 2, д. 141/196, л. 6.
      49. Подробнее см.: Штайндорф Л. Поминание усопших как религиозная и общественная должность монастырей Московской Руси (на основе материалов из Троице-Сергиева и Иосифо-Волоколамского монастырей) // Троице-Сергиева лавра в истории, культуре и духовной жизни России. М., 2000. С. 103—116; Шаблова Т.И. Кормовое поминовение в Успенском Кирилло-Белозерском монастыре в XVI—XVIII веках. СПб., 2012. С. 9, 28, 44, 60.
      50. Разрядная книга 1475—1605 гг. Т. 2. Ч. 2. М., 1982. С. 226.
      51. Послание Иоганна Таубе и Элерта Крузе // Русский исторический журнал. Кн. 8. Пг., 1922. С. 39.
      52. Скрынников Р.Г. Царство террора. С. 329; Гваньини А. Описание Московии. М., 1997. С. 125, 127; Послание Иоганна Таубе... С. 46-47.
      53. Колобков В.А. Митрополит Филипп и становление московского самодержавия: Опричнина Ивана Грозного. СПб., 2004. С. 373-374; Володихин Д.М. Малюта. С. 131.
      54. Веселовский С.Б. Указ. соч. С. 203; Зимин А.А. Опричнина. М., 2000. С. 257, 298; Скрынников Р.Г. Царство террора. С. 362; Кобрин В.Б. Опричнина. С. 158.
      55. Флоря Б.Н. Иван Грозный. М., 2009. С. 255.
      56. Скрынников Р.Г. Царство террора. С. 383; Кобрин В.Б. Опричнина... С. 24.
      57. Шлихтинг А. Новое известие о России времени Ивана Грозного. Записки немца-опричника. Л., 1934. С. 47; Гваньини А. Указ. соч. С. 145, 147.
      58. Сборник ИРИО. Т. 71. СПб., 1892. С. 666.
      59. Зимин А.А. Состав Боярской думы в ХV—ХVI вв. // Археографический ежегодник за 1957 г. М., 1958. С. 80.
      60. Скрынников Р.Г. Опричный террор. Л., 1969. С. 238—239; Скрынников Р.Г. Царство террора. С. 513.
      61. ПСРЛ. Т. 13. Ч. 2. М., 2000. С. 523; РГАДА, ф. 123, оп. 1, кн. 10, л. 370.
      62. Мордовина С.П., Станиславский А.Л. Состав Особого двора Ивана IV в период «великого княжения» Симеона Бекбулатовича // Археографический ежегодник за 1976 год. М., 1977. С. 157.
      63. Разрядная книга 1475—1605 гг. Т. 2. Ч. 2. С. 286.
      64. Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Т. III. Рига, 1880. С. 218.
      65. Веселовский С.Б. Указ. соч. С. 203.
      66. Кобрин В.Б. Опричнина... С. 160.
      67. Колобков В.А. Указ. соч. С. 462—463.
      68. Штаден Г. Записки о Московии. Т. 1. М., 2008. С. 143.
      69. РГАДА, ф. 1192, оп. 2, ч. 5, д. 556, л. 55; Леонид (Краснопевков), епископ. Выписка из «Обихода» Волоколамского Иосифова монастыря, конца XVI века, о дачах в него для поминовения по умершим // Чтения в Обществе истории и древностей Российских при Московском университете. Кн. 4. Смесь. М., 1863. С. 2.
      70. РГАДА, ф. 181, оп. 1, д. 141/196, л. 75 об.-76.
      71. Шутова Н.И. К истории почитания св. Николая чудотворца в Камско-Вятском регионе // Вестник Удмуртского университета. Сер. История и филология. 2013. Вып. 1. С. 62—63; Романова А.А., Биланчук Р.П. «Сказание о явлении великорецкого образа св. Николая», преподобный Агапит и Николаевский Маркушевский монастырь // Вестник церковной истории. 2009. № 3—4 (15—16). С. 111; Соколов М.И. Переписные книги Костромского Ипатьева монастыря 1595 г. М., 1890. С. 4; Нечаева Т.Н. Иконография Великорецкого образа святителя Николая Чудотворца в русской иконописи XVI в. // Правило веры и образ кротости... Образ свт. Николая, архиепископа Мирликийского, в византийской и славянской агиографии, гимнографии и иконографии. М., 2004. С. 447, 455.
      72. РГАДА, ф. 181, оп. 1, д. 141/196, л. 2—6; Кобрин В.Б. Опричнина. С. 162.
      73. Вотчинные хозяйственные книги. С. 88, 89, 104, 148; РГАДА, ф. 181, оп. 1, д. 141/196, л. 12, 13-13 об.
      74. Вотчинные хозяйственные книги. С. 1, 85.
      75. РГАДА, ф. 181, оп. 1, д. 141/196, л. 73 об.-74; Титов А.А. Указ. соч. С. 67, 96; Зимин А.А. Крупная феодальная вотчина... С. 55.
      76. РГАДА, ф. 181, оп. 1, д. 141/196, л. 74 об.—76 об.; ф. 1192, оп. 2, ч. 5, д. 556, л. 53; Архив СПбИИ РАН, колл. 115, д. 1074, л. 130 об.; Вотчинные хозяйственные книги. С. 19, 89.
      77. Архив СПбИИ РАН, колл. 115, д. 1074, л. 130—130 об.; Сахаров И.П. Кормовая книга Кирилло-Белозерского монастыря // Записки Отделения русской и славянской филологии Императорского археологического общества. Т. 1. Отд. 3. СПб., 1851. С. 67; Шаблова Т.И. Указ. соч. С. 313.
      78. Архив СПбИИ РАН, ф. 131, оп. 1, д. 7, л. 61 об.; ОР РНБ, ф. 351 (Кирилло-Белозерское собрание), д. 87/1325, л. 138.
      79. Кобрин В.Б. Опричнина. С. 25—26.
      80. Мордовина С.П., Станиславский А.Л. Указ. соч. С. 163—164.
      81. РГАДА, ф. 181, оп. 1, д. 141/196, л. 76 об., 77 об.—80 об.; Источники по социально-экономической истории России XVI—XVШ вв. Из архива Московского Новодевичьего монастыря. М., 1985. С. 181, 172—173, 198, 208; Вкладная книга Троице-Сергиева монастыря. С. 128.
      82. РГАДА, ф. 181, оп. 1, д. 141/196, л. 76 об., 77; Вотчинные хозяйственные книги... С. 100, 102; Леонид (Краснопевков), епископ. Выписка. С. 2; Источники по социально-экономической истории. С. 173, 181, 208.
      83. Вкладная книга Троице-Сергиева монастыря. С. 50; Архив РАН, ф. 620, оп. 1, д. 40, л. 373 об.—374; Веселовский С.Б. Указ. соч. С. 203; Кобрин В.Б. Опричнина. С. 160; Володихин Д.М. Малюта. С. 205-207.<
      84. Вотчинные хозяйственные книги. С. 6, 9; Кобрин В.Б. Опричнина. С. 44-45, 160; Володихин Д.М. Малюта. С. 206, 254; Источники по социально-экономической истории. С. 198, 230.
      85. Кобрин В.Б. Опричнина. С. 44-45, 160.
      86. Источники по социально-экономической истории России. С. 198, 230.
      87. Казанский П. Родословная Головиных, владельцев села Новоспаскаго. М., 1847. С. 33, 166.
      88. Шумаков С.А. Обзор грамот коллегии экономии. Вып. 4. М., 1917. С. 513.
      89. Садиков П.А. Очерки... С. 149; Садиков П.А. Из истории опричнины // Исторический архив. Т. III. М.; Л., 1940. С. 194.
      90. Самоквасов Д.Я. Архивный материал. Т. 2. Ч. 2. М., 1909. С. 320.
      91. РГАДА, ф. 1209, оп. 1, кн. 958, л. 335-430.
      92. Там же, ф. 181, оп. 1, д. 141/196, л. 76.
      93. Список опричников Ивана Грозного. С. 7, 55.
      94. Скрынников Р.Г. Царство террора. С. 470, 480.
      95. Вотчинные хозяйственные книги. С. 44.
      96. Описание Грамот Коллегии экономии. Т. 1: А-И. М., 2016. С. 307; РГАДА, ф. 1209, оп. 1, кн. 619, л. 937, 938, 939, 941, 1076, 1090 об., 1101.
      97. Садиков П.А. Очерки... С. 45; Скрынников Р.Г. Царство террора. С. 217, 305-306, 352-353.
      98. Назаров В.Д. Из истории аграрной политики царизма в XVI веке // Советские архивы. 1968. № 3. С. 107, 113, 114; Зимин А.А. Опричнина. С. 417.
      99. Черкасова М.С. Архиерейские окладные книги как источник по землевладению и народонаселению в XVII в. // Актуальные проблемы аграрной истории Восточной Европы Х-ХХI вв.: источники и методы исследования. Материалы XXXII сессии симпозиума по аграрной истории Восточной Европы. Рязань, 2012. С. 133-147; ОР РНБ, ф. 550, д. II, д. 105, л. 41-43.
      100. Из 12 церквей, которые были в поместье Малюты Скуратова, удалось локализовать 11 храмов. На карте они пронумерованы в порядке их упоминания в окладной книге (ОР РНБ, ф. 550, а. II, 5, л. 41-43). Карта составлена А.Л. Грязновым, которого мы искренне благодарим.
      101. ОР РНБ, ф. 550, ц II, д. 106, л. 54 об.-60.
      102. Колесников П.А. Северная деревня в XV — первой половине XIX века. Вологда, 1976. С. 84; Башнин Н.В. Монастырская колонизация и хозяйственное освоение Русского Севера в первой половине XVI в. // Российская история. 2015. № 6. С. 41—53.
      103. ПСРЛ. Т. 13. Ч. 2. СПб., 1906. С. 400, 407; Т. 37. Л., 1982. С. 196-197.
      104. Архив СПбИИ РАН, колл. 115, д. 1074, л. 130-130 об.; ОР РНБ, ф. 351, д. 87/1325, л. 138.
      105. Ивина Л.И. Внутреннее освоение земель России в XVI в. Историко-географическое исследование по материалам монастырей. Л., 1985. С. 175, 207, 208; Черкасова М.С. Землевладение Ростовской митрополичьей кафедры в Вологодском уезде в ХVI—ХVП вв. // История и культура Ростовской земли. 2005. Ростов, 2006. С. 249-263.
      106. Зимин А.А. Опричнина. Приложение. № 14. С. 431; Черкасова М.С. Архиерейские окладные книги. С. 140—141; Сторожев В.Н. Материалы для истории делопроизводства Поместного приказа по Вологодскому уезду в XVII в. Вып. 1. СПб., 1906. С. 363.
      107. Государственный архив Вологодской области, ф. 948, оп. 1, д. 6, л. 37 об.
      108. Башнин Н.В., Грязнов А.Л. Карта храмов Вологодского уезда 1628/29 г. // Приходо-расходные денежные книги Вологодского архиерейского дома святой Софии и окладные книги церквей Вологодской епархии. XVII — начало XVIII в. М.; СПб., 2016. С. 17.