Saygo

Восстание 1916 г. в Туркестане

3 сообщения в этой теме

Татьяна Котюкова. Восстание 1916 г. в Туркестане: ошибка власти или историческая закономерность?

95 лет назад в Центральной Азии началось самое серьезное восстание, направ-ленное против русского присутствия. Регион и ранее периодически сотрясали антироссийские восстания, которые вне зависимости от того, какие определения и оценки давали им современники или дают историки нашего времени, отражали вполне очевидное стремление к национальному освобождению. Последним крупным восстанием 90-х годов XIX в. в Туркестане было Андижанское (1898 г.). Из этих событий Россия не смогла извлечь необходимого урока, что в 1916 г. привело к повторению кровавых событий и с большими человеческими жертвами.

Зачастую, увлекаясь вполне понятной политической задачей, исследователи позиционировали восстание как «борьбу трудящихся края с эксплуататорским колониальным режимом», а следовательно, как пролог последовавших одна за другой революций. При этом на второй план уходила сложная предыстория конфликта.

Даже на страницах серьезных изданий в качестве научного комментария о «восстании 1916 г. в Семиречье» говорится, что «имеется в виду вооруженное восстание под предводительством Амангельды Иманова (июль 1916 г. - март 1917 г.). Восста-ние охватило Самаркандскую, Сырдарьинскую, Ферганскую, Закаспийскую и Степную области с более 10-миллионным многонациональным населением»{1}. Налицо ряд неточностей:

- во-первых, Амангельды Иманов руководил восстанием только на территории Тургайской области Степного края;

- во-вторых, перечисляя области, охваченные восстанием, авторы забывают самый главный эпицентр восстания в Туркестане - Семиреченскую область. Это притом, что авторы пытаются объяснить, что из себя представляет восстание именно в Семиречье;

- в-третьих, в тексте фигурирует неизвестная административно-территориальному делению Российской империи единица - Степная область. Вероятно, речь идет о Степном генерал-губернаторстве (по официальным документам - Степной край, включавший в себя Акмолинскую, Тургайскую, Уральскую и Семипалатинскую области).

В преддверии драмы

Как у любого массового проявления народного недовольства, у восстания 1916 г. было много причин. Все вместе они составляют комплекс непродуманных действий со стороны России. Первая мировая война и царский указ от 25 июня 1916 г. о призыве коренного населения Туркестана на тыловые работы сыграли лишь роль катализатора, усугубив экономическую и обострив политическую ситуацию в регионе. Основные причины были иные.

Переселение крестьян из центральных европейских губерний империи в так называемую Азиатскую Россию привнесло в жизнь региона новую этническую, языковую и религиозно-культурную компоненту, которая далеко не всегда безболезненно и гармонично вписывалась в уклад жизни коренного населения.

Причин для этого было множество. Это и проблемы, связанные с адаптацией в непривычных природно-климатических условиях, проблема интеграции в принципиально иную этнокультурную и языковую среду, и др. В итоге часть переселенцев предпочла вернуться обратно на родину. Те же, кто остались, стали ядром быстро формирующейся русской диаспоры, так называемых «русских туркестанцев».

Основной эпицентр восстания 1916 г. в Туркестане находился в Семиречье. Именно сюда устремился основной поток переселенцев. Крестьяне устраивались здесь либо самовольно, входя в те или иные соглашения с короенным населением, а зачастую и без них; либо на так называемых «излишках» земли, изъятие которых государство узаконило в 1910 г.; или в организованном порядке, с 1912 г., на землях, орошенных за счет государственных средств. Этот последний вид колонизации не успел получить значительного расширения в связи началом Первой мировой войны.

В 80-х годах XIX в. среди русской администрации Туркестана была очень популярна фраза генерала Н.И.Гродекова, что «Каждый новый русский поселок в Туркестане равносилен батальону русских войск». Этот тезис стал в известной степени лозунгом момента для местной власти.

Исходя, в том числе из военно-полицейских соображений, власть принимала все возможные меры, чтобы организовать как можно больше русских поселков. Их расположение подчинялось определенным стратегическим интересам, а в конце 80-х годов стала проводиться в жизнь мысль о снабжении переселенцев оружием.

Первоначально в официальных документах отмечалось, что это делается для охоты или обороны от диких животных. Позднее власти не скрывали, что обороняться, скорее всего, придется от коренных жителей.

В 1867 г. Н.А.Маевым* был составлен документ «Записка поручика Маева о мерах к увеличению русского населения в Туркестанской области». В нем была сформулирована идея заселения края не только крестьянами из центральных губерний, но, в первую очередь, запасными нижними чинами.

Указывая стратегически выгодную линию заселения, Маев пишет: «Из этих солдатских поселений образуется по реке Сыр-Дарье непрерывный ряд слобод, наподобие казачьих станиц, которые могут принести большую пользу в случае, если в Туркестанской области возникнут какие-либо беспорядки».

Таким образом, взгляд на русские поселки как на боевые единицы присутствовал в переселенческой политике. Безусловно, кроме внутреннего фактора - недоверия к коренному населению существовал и внешний фактор - приграничное стратегическое положение Туркестана.

Вооружение населения началось в 1891 г.[2] В 1909-1910 гг. власти изменили курс и начали разоружать крестьян[2]. Но летом 1912 г. по распоряжению военного министра этот процесс был остановлен. Первая мировая война и недостаток оружия заставили власти перебросить значительную часть вооружения из Туркестана на фронт.

Мустафа Чокаев, один из лидеров туркестанской эмиграции, отмечал: «Если впереди европейских колонизаторов шли миссионеры и коммерсанты - первые искавшие “просвещения душ”, а вторые - рынка для сбыта продуктов отечественной промышленности, то впереди российских “культуртрегеров” шли русские крестьяне, превращенные русской историей и русским правительством в “охотников до чужой земли”» (Париж, 26 марта 1932 г.)[3].

В Туркестане всегда существовали противоречия между кочевым и оседлым населением, между тюрками и таджиками, между шиитами и суннитами**. Но они возникали в рамках исламской цивилизации.

Ислам - очень важный фактор, с которым царской, а затем и Советской России приходилось считаться, выстраивая взаимоотношения с население Туркестана. Поэтому русское правительство искало пути утверждения своего влияния, учитывая определяющее место ислама и исламского духовенства в жизни региона. Правительство не предпринимало активных попыток «выдавливания» ислама (например, в 1900 г. был снят запрет с паломничества в Мекку), скорее здесь проводилась политика «невмешательства в духовные дела мусульман», хотя некоторые шаги по ограничению влияния ислама были предприняты.

Со второй половины XIX в. в русской имперской политике стал доминировать принцип государственного единства России, который связывался с идеей национального государства. Это предполагало приобщение инородцев к русской государственности и русской цивилизации, а в перспективе - их слияние с русскими.

В это же время появляется доктрина ограниченной веротерпимости, допускавшей вероисповедание ислама, но препятствовавшей его распространению и укреплению. Эта идеология начала воплощаться в концепции охранительной политики православного консерватизма.

Наряду с этим в начале ХХ в. шло реформирование традиционного общественного сознания национальных элит Туркестана. Их называли джадидами, что дословно с арабского можно перевести как сторонники нового метода в просвещении мусульман. Движение это достаточно быстро получило распространение у мусульманских народов России. Новометодникам-джадидам противопротивостояли кадимисты - та часть мусульманской уммы (общины) и духовенства, которая придерживалась более консервативных взглядов не только в сфере образования, но и в целом изменения жизненного уклада мусульман Туркестана.

К 1913 г. в Туркестане насчитывалось 6022 мактаба из 9723 имевшихся в империи, 445 медресе из 1064 действовавших по стране[4].

Персидская и младотурецкая революции первого десятилетия ХХ в. усилили интерес российского правительства к оппозиционному мусульманскому движению. Одним из направлений национальной политики стала борьба с панисламизмом и пантюркизмом, под которыми в России понималось всякое проявление культурно-политического самосознания мусульман. В приверженности панисламизму обвинялись прежде всего представители мусульманской интеллигенции.

Нельзя не отметить тот факт, что после младотурецкой революции в политическом сознании российских (в том числе туркестанских) мусульман действительно наметилась сильная протурецкая ориентация, которая серьезно беспокоила правительство. Поэтому в целом комплексе вопросов Османская империя воспринималась мусульманами России как ориентир, к которому нужно стремиться.

При всей первостепенной роли ислама думается, что дело не только в религии, но и в менталитете.

На практике чужой менталитет, традиции, обычаи, приоритеты вызывают нередко хотя бы подспудную негативную реакцию. Поэтому в туркестанском обществе существовало где открытое, где латентное недовольство государственной национальной политикой России.

После завоевания Туркестана Россия гарантировала коренным народам освобождение от воинской повинности и достаточно долго свое обещание сдерживала.

С одной стороны, эта была привилегия, носившая характер «монаршей милости», а другой - вполне оправданная политическая мера, поскольку мусульманское население недавно присоединенной к России огромной территории не могло считаться достаточно благонадежным. Кроме того, мобилизационных ресурсов европейской части страны было вполне достаточно.

Население Туркестана не платило военного налога. Вопрос о взимании последнего правительство рассматривало на протяжении нескольких десятилетий, решившись на его введение только 1 января 1915 г.

Полувековое присутствие в крае обошлось России в более чем 150 млн руб. Это без расходов на железнодорожное строительство, которое стоило метрополии 164 млн руб.

Ежегодно правительство доплачивало краю порядка 3,5 млн руб. на «текущие» расходы.

Первую прибыль казне в 1 млн руб. Туркестан дал в 1909 г.[5] Это составляло 1/136 часть от всех доходов, полученных государством.

Иными словами, Туркестан не участвовал наравне с другими регионами России в общегосударственных расходах и погашении государственных долгов[6]. Это можно объяснить либеральной политикой правительства, не желавшего «обижать» мусульманское население края.

С другой стороны, при расчете налогового дефицита по Туркестану нельзя не учитывать экономии от снятия дорогих военных линий в Оренбургских и Уральских степях (за 28 лет они стоили бы 165 млн руб., и, если сравнить с приведенными выше цифрами, эти деньги покрывали расходы по железнодорожному строительству), от упразднения Оренбургского военного округа и Оренбургского генерал-губернаторства, наконец, прибылей от расширения внутреннего российского рынка и появления в значительных размерах собственного хлопка. Если все это посчитать, то оказалось бы, что присоединение не только не ввергло Россию в убыток, но принесло доходы[2].

Конечно, от Туркестана ждали большей доходности. Отрицать это не имеет смысла. В противном случае все усилия, по освоению новой территории, в том числе финансовые, выглядели бы бессмысленно.

На этом фоне тезис о том, что «царизм настойчиво проводил нещадную эксплуатацию природных богатств края, превращая Туркестан в сырьевой придаток империи»[7], имеет как минимум одно уязвимое место.

Прежде, чем начать «нещадную эксплуатацию», Россия вложила значительные средства в создание местной промышленности и инфраструктуры.

С началом Первой мировой войны за период с 1914 г. по 1916 г., поземельный налог в Туркестане увеличился более чем в 2 раза и достиг 14 311 771 руб., промысловый налог повысился с 1 149 676 руб. до 2 838 240 руб. Кроме того, правительство установило дополнительный военный налог на хлопок в размере 2 руб. 50 коп. за пуд хлопка-волокна[8].

С 1913 по 1915 г. доходы казны в Туркестане, включая поземельный и промысловый налог, таможенные сборы и т.д., увеличились на 66%[9].

Такое резкое повышение налогов по отношению к политике, которую можно охарактеризовать как «политику наибольшего благоприятствования», не могло не вызвать недовольства населения*.

Война ухудшила социально-экономическое положение в крае, сопровождавшееся снижением уровня жизни населения.

Одновременно развернулась активная деятельность многочисленных российских уполномоченных по заготовке сырья, продовольствия, фуража, топлива для промышленности и армии. На военные нужды у населения реквизировался рабочий и вьючный скот, повозки, юрты, кошмы.

Только из Сырдарьинской и Семиреченской областей в 1914 г. было вывезено 1 млн голов овец.

В 1916 г. вследствие сокращения поставок зерна дефицит хлеба составил в Туркестане 22 млн пудов[11].

В 1915-1916 гг. при значительном повышении цен на зерно, рис, сахар и другие продукты были установлены твердые заниженные цены на хлопок; процветала спекуляция; на почве дороговизны во многих местах вспыхивали стихийные волнения и акции протеста.

Как с тревогой констатировалось в одном из секретных донесений жандармского управления тех лет, «нужда растет, а вместе с ней и недовольство народонаселения, могущее вылиться в открытое возбуждение».

В то же время порочная практика изъятия земель у коренных жителей края для создания русских поселений продолжалась[11].

С началом Первой мировой войны в Туркестан начинают отправлять военнопленных.

Первая партия пленных прибыла в сентябре 1914 г.

К июню 1915 г. их численность превысила 148 тыс.[12] К марту 1916 г. общее число военнопленных в крае достигло 200 тыс.[12] Их количество стало превышать количество населения городов, в которых они размещались.

Краевая администрация была этим крайне обеспокоена, считая, что в случае каких-либо беспорядков это усугубит ситуацию.

Сосредоточение в Туркестане пленных, а затем прибытие беженцев (с июля 1915 г.), которых к 1916 г. насчитывалось до 70 тыс., привело к продовольственному и жилищному кризису[12].

В 1914 г. состав высшей администрации в крае значительно изменился. Генерал-губернатор генерал А.В.Самсонов в момент объявления войны находился в отпуске. В Ташкент он больше не вернулся и получил назначение на должность командующего армией на Западном фронте. Его помощник генерал от инфантерии В.Е.Флуг последовал за ним.

На фронт также были направлены начальник Закаспийской области генерал-лейтенант Л.В.Леш, военные губернатор Самаркандской области генерал-майор И.З.Одешелидзе.

Ушли на фронт и кадровые части ТуркВО.

Новым генерал-губернаторам края в 1914 г. был назначен генерал от инфантерии Ф.В.Мартсон, которому шел 62-й год и который был серьезно болен. На своих должностях остались уже отошедшие от строевой службы военные губернаторы Сырдарьинской, Ферганской и Семиреченской областей - генерал-лейтенанты А.С.Галкин, А.И.Гиппиус и М.А.Фольбаум, многие годы прослужившие в крае.

Эти кадровые изменения также сказалось на принятии административных решений и дальнейшем развитии ситуации.

«Турецкий след»

Национальный и религиозный вопросы для Российского государства всегда были непростыми и злободневными.

В первые десятилетия ХХ в. проблемы конфессиональной и этнической принадлежности стали одним из ключевых факторов противоречивого отношения народов России к выбору внешнеполитического курса империи.

Еще в начале 1910 г. министерство иностранных дел России стало получать сведения о готовящемся в Османской империи плане по сбору средств на усиление армии и флота. План содержал обращение к российским мусульманам оказать турецкой армии посильную материальную помощь. Это не могло не насторожить официальные власти. Подавляющее большинство мусульман России проживало в недавно завоеванных, а потому не вполне благонадежных окраинах империи.

В этих условиях руководство МИД и МВД с большой долей вероятности полагало, что в случае военного столкновения с Османской империей приверженцы ислама в России встанут на сторону «братьев-мусульман», и отсюда - требование установить самый тщательный контроль за перемещением по территории России лиц, имеющих турецкое подданство.

В секретном циркуляре военного губернатора Ферганской области, разосланном уездным начальникам и полицмейстерам, выражалась глубокая обеспокоенность ситуацией и, в частности, говорилось: «Считаю еще раз необходимым подтвердить вопрос о необходимости зорко следить за настроениями туземного населения в нынешнее тревожное время, и в случае появления среди него агитаторов с целью возбуждения населения против правительства немедленно мне об этом доносить, принимая в то же время надлежащие законные меры...»[11]

В августе 1910 г. дипломатический чиновник при туркестанском генерал-губернаторе в секретном сообщении информировал Туркестанское районное охранное отделение, что по сведениям, имеющимся в МИД России, замечается усиленная панисламистская деятельность мла¬дотурок в отношении многочисленного мусульманского населения империи, а именно: в Россию под видом купцов и паломников посланы опытные турецкие эмиссары. В министерстве не без оснований полагали, что определенная их часть устремится в Туркестан, поэтому и про¬сили установить самый тщательный надзор за всеми подозрительными иностранцами[11].

Власти на местах тоже реагировали на ситуацию.

Туркестанский генерал-губернатор А.В.Самсонов и районное охранное отделение, ссылаясь на текущие события на Балканском полуострове, которые турецкой стороной расценивались как джихад - «священная война против неверных», настаивали на строжайшем контроле со стороны военных губернаторов областей края за турецкими шпионами и сочувствующими Османской империи.

«Сочувствие» имело весьма конкретный, материальный характер.

Так, в Закаспийской области Туркестана был известен случай сбора денег в пользу «Красного Полумесяца», разрешенный(!) начальником Крас- новодского уезда. Сбор денег был прекращен по распоряжению начальника области, а собранные деньги сданы в местное казначейство[11].
Мусульманские печатные издания в России выпускали специальные номера, где открыто публиковали фамилии жертвователей в пользу раненых турецких солдат.

Более того, на фоне разгоравшегося Балканского конфликта (1913 г.) среди российских мусульман все сильнее обсуждался вопрос о якобы предстоящей войне России с Китаем. При этом турецкие эмиссары в случае действительного начала такой войны вполне могли вести агитацию за объединение мусульманских народов и их отделение от России с планированием нападения на нее в союзе с Японией и Китаем[11].

Такая ситуация была закономерным следствием непродуманной и нескоординированной национальной политики. Большинство российских мусульман ощущали себя гражданами второго сорта.

В 1914 г. в соответствии с планом военных действий, разработанным в начале войны, задача турецких войск заключалась в том, чтобы, ведя наступательную войну против России, войти в соприкосновение с ее мусульманским населением.

Операции на Кавказском направлении преследовали цель реализации одновременно и панисламистских, и пантюркистских идей на Кавказе, в Поволжье и Средней Азии. Наступление турецкой армии должно было быть поддержано организацией в русском тылу восстаний, волнений, диверсионных актов и т.п.[13]

Имелись сведения, что так называемым «мусульманским комитетом» из Тифлиса рассылались прокламации на турецком языке, направленные против России и призывающие мусульман объединиться и «кровью защитить ислам, дабы не дать христианам восторжествовать и уничтожить мусульманство»[11].

Германия и Порта накануне и во время Первой мировой войны были крайне заинтересованы в нагнетании внутриполитической обстановки в России всеми доступными им средствами. Самый эффективный способ - спекуляции на имеющейся в России религиозной и национальной нетерпимости. Однако простые мусульмане империи не всегда были в состоянии воспринять идеологические установки, активно внедряемые германо-турецкой пропагандой.

В Османской империи признавали, что одной из главных причин медленного распространения панисламизма в России является «малая культурность низших слоев мусульманского населения, невежество их духовенства и существующая между мусульманскими сектами религиозная ненависть»[11].

Поэтому было решено разделить панисламизм как движение на две части: на политический и религиозный и начать вести дело на фоне религиозного объединения мусульман, обратив особое внимание на развитие фанатизма в народных массах и поднятие их культурного уровня, «возложив обязанности по пропаганде панисламистских идей в России на избранных местных мусульман, сочувствующих этим идеям»[11].

Этими «местными мусульманами» стали татары-джадиды. И если турецкими агентами в основном пугали, то следы влияния поволжских татар в Туркестане были вполне очевидны. При этом мусульмане-татары были, несомненно, ближе и понятнее коренному населению Туркестана, чем младотурки.

Призыв на Tыловые работы

Уже к концу 1915 г. в Центральной России стали заметны признаки нехватки людских ресурсов.

15 января 1916 г. постановлением Совета министров было образовано междуведомственное совещание по вопросу о применении на территории России труда корейских и китайских подданных.

Были утверждены нормативы и принципы, на основании которых иностранцы могли привлекаться для работы на российских предприятиях. Но эта мера не решала проблемы дефицита неквалифицированной рабочей силы. Поэтому правительство приступило к мобилизации на восточных окраинах.

25 июня 1916 г. Николай II подписал указ «О привлечении мужского инородческого населения Империи для работ по устройству оборонительных сооружений и военных сообщений в районе действующей армии, а равно для всяких иных, необходимых для государстве обороны работ» в возрасте от 19 до 43 лет включительно.

Целью указа являлось обеспечение рабочей силой оборонных объектов и военных предприятий, то есть расширение возможности призыва на фронт русских рабочих за счет замены их коренным населением ряда регионов импе¬рии, освобожденных от несения воинской повинности. Стоит отметить, что еще до объявления мобилизации, коренное население Туркестана добровольно вербовалось на работу.

Например, в Аулие-Атинском и Черняевском уездах Сырдарьинской области военно-инженерной организацией на тыловые работы было набрано около 10 тыс. чел.[16]

За отбывание трудовой повинности в рамках указа от 25 июня 1916 г. рабочие должны были получать денежное вознаграждение и находиться на полном обеспечении государства. В первую очередь мобилизации подлежало мужское население в возрасте от 19 до 31 года включительно.

Для сельского населения это означало потерю основной части работников в разгар полевых работ на хлопковых полях.

В Туркестане мобилизация была начата 29 июня 1916 г.

По наряду край должен был направить на тыловые работы порядка 250 тыс. чел. Но уже 2 июля 1916 г. на совещании, состоявшемся у временно исполнявшего должность Туркестанского генерал-губернатора генерала от инфантерии М.Р. Ерофеева, с участием Сырдарьинского, Ферганского и Самаркандского военных губернаторов краевая администрация пришла к единодушному выводу: наряд необходимо уменьшить, хотя бы до 200 тыс.[14]

Совещание возложило практическую реализацию указа на низовую администрацию из числа коренного населения и выразило полную уверенность в том, что беспорядков удастся избежать.

Военный губернатор Ферганской области генерал-лейтенант А.И.Гиппиус возразил против организации мобилизации рабочих силами волостной и сельской администраций, считая ее крайне ненадежной, и не сомневался, что, выгораживая от призыва имущие категории населения, низовая администрация постарается всю тяжесть призыва переложить на бедняков. Это обстоятельство могло привести к массовым возмущениям.

Как оказалось, военный губернатор Ферганской области не преувеличивал проблемы.

Сельские и аульные старосты, которым было поручено составление списков мобилизованных, восприняли императорский указ по-своему.

Судя по всему, именно они стали распространять слухи, что это не набор на тыловые работы, а скрытая мобилизация на фронт, необходимая для уничтожения коренного населения для заселения освободившихся земель русскими[15]. Поэтому население Туркестана истолковало мобилизацию на тыловые работы как отказ со стороны русского правительства от данных ранее обязательств и нарушение своих законных прав*.

Вскоре стали очевидны нарушения и злоупотребления, допускаемые при мобилизации представителями местной низовой администрации, нередко использовавших мобилизацию для наживы. Сыновья богатых откупались, а бедняки лишались единственных кормильцев.

Последствия не замедлили сказаться: спустя несколько дней на огромной территории Туркестана, а затем Степного края разгорелось массовое восстание, реально угрожавшее как социально-политическому спокойствию на азиатских рубежах империи, так и ее экономическому могуществу.

Восстание в Туркестане**

Первым проявлением восстания в 1916 г., вылившимся в расправы с чинами местной и русской администрации, стали события 3-4 июля в г. Ходженте. 4 июля 1916 г. городская беднота и дехкане (крестьяне) Ходжента собрались на демонстрацию против набора на тыловые работы.

6 июля начальник Туркестанского районного охранного отделения (ТРОО) полковник Д.В. Волков докладывал директору Департамента полиции, что в крае распространились слухи о призыве в войска, тревожащие население.

«Видимо, для разъяснения слухов, - писал Волков, - толпа сартов (так в конце XIX в. - начале ХХ в. называли оседлое, преимущественно городское население Туркестана. - Авт.) с женщинами в Ходженте подошла к полицейскому управлению. Требования полиции разойтись они не исполнили, полиция употребила оружие, убито три сарта, ранено три и одна женщина»[17]. Власти объявили город на военном положении.

В Ташкенте, столице Туркестанского края , восстание вспыхнуло одним из первых. Волнения в городе начались сразу же после обнародования указа.

Первоначально было объявлено, что город должен поставить около 7 тыс. чел. На самом же деле наряд по набору составлял 12 600 чел.[18] Сведения о значительном увеличении набора еще больше усилили возмущение[19].

7 июля начальник Ташкента вызвал в Шейхан-таурскую мечеть всех имамов и пятидесятников, объявил им указ и обязал оказать помощь в организации набора[19].

11 июля 1916 г. в полицейском управлении туземной части Ташкента (все города Туркестана были поделены на «новую», то есть «русскую», и «старую», «коренную» части) должны были собраться все пятидесятники для приведения в исполнение распоряжения правительства. Ранее означенного времени на дороге около полицейского управления собралась толпа женщин. К ним стали присоединяться мужчины...

Полицмейстер города Н.Е. Колесников дальнейший ход событий в своих показаниях обрисовал следующим образом: «Подъехав к управлению, я видел, что вся решетка около сада сломана, во дворе масса народа, около двух-трех тысяч. Я с казаками пробрался к управлению, пробовал говорить, убеждал толпу, но слушать никто не хотел. Я обратился к казакам, чтобы они оттеснили толпу от здания нагайками, но вскоре нагайки у них были вырваны. Я видел, что один сарт вооружился шашкой и бросается на меня. Угроза револьвером не подействовала, и сарт двигался на меня с поднятой шашкой. На расстоянии двух шагов я убил его наповал. Дальше я должен был отказаться увещать толпу»[20].

Казаки Колесникова в упор стали стрелять в толпу. Несколько человек из числа восставших были убиты и ранены.

Восставшие порвали телефонные провода и продолжали атаковать здание полицейского управления, где укрылись полицейские и казаки. Им на помощь прибыла рота ташкентской шко¬лы прапорщиков, которой удалось разогнать восставших.

Жители города стремились привлечь на свою сторону военнопленных и лиц, настроенных против царизма. Так, 16 июля 1916 г. генерал-губернатор края сообщил военному министру: «<...> Около саперного лагеря близ Ташкента задержан местный туземец, предлагавший добровольцам-сербам, живущим в этом лагере, принять участие в сартовском беспорядке, в котором, по его словам, должны принять участие пленные Ташкента и афганцы»[18]. Однако эти попытки не увенчались успехом.

Наиболее крупное восстание произошло 13-21 июля 1916 г. в Джизаке. В нем участвовало несколько тысяч человек.

13 июля в старой части города было объявлено о представлении списков мобилизованных в десятидневный срок, но мобилизация так и не была проведена. Тогда уездный начальник созвал в мечети население и обратился к нему с угрозами. Народ делегировал ишана Назир-ходжу Абдусалямова в Ташкент узнать, как там проходит мобилизация. Вернувшись из Ташкента, Назир-ходжа сообщил, что там набор отложен до 17 июля? и стал призывать население к уничтожению списков.

Восстание охватило весь Туркестан: в 100 местностях Ферганской области, 28 - Самаркандской области, 20 - Сырдарьинской области. Во всех местах, охваченных восстанием, ситуация развивалась примерно одинаково.

Местные власти стали принимать экстренные меры по подавлению очагов восстания. Для наведения порядка были брошены карательные отряды[21].

На фоне все набиравшего силу восстания в официальной переписке между Петербургом и Ташкентом можно встретить за первую половину июля 1916 г. неожиданные, но регулярно повторяющиеся сообщения временно исполнявшего должность Туркестанского генерал-губернатора генерала от инфантерии М.Р. Ерофеева: «Во всех местностях края спокойно <...>»[17].

18 июля 1916 г. Туркестан был объявлен на военном положении.

Наиболее массовый и в какой-то степени организованный характер под предводительством религиозных лидеров восстание носило в Ходженте и Джизаке - двух бухарских крепостях, оказавших ожесточенное и длительное сопротивление русским войскам во время присоединения Средней Азии. При этом, если бы из мусульманского духовенства сделали государственных чиновников, а именно так правительство поступило в Поволжье и Крыму, ситуация в Туркестане выглядела бы иначе.

Духовные лидеры в Туркестане всегда имели большое количество мюридов-последователей. Достаточно было их письменного или словесного распоряжения «о послушании русским властям» и беспрекословном исполнении указа от 25 июня о поставке рабочих в тыл действующей армии. Если бы такие распоряжения были отданы, то, по мнению сотрудников ТРОО, «все было бы тихо и выступлений не происходило»[11].

Учитывая возникшие проблемы, 30 июля 1916 г. был объявлен новый царский указ об отсрочке мобилизации до 15 сентября. В правящих кругах подумывали о полной отмене мобилизации для Туркестана, как это было сделано в отношении Кавказа.

Побоявшись, что эта мера «будет объяснена туземцами не иначе как слабостью русского правительства», в Петрограде решили заняться кадрами и усилить местную администрацию. Во главе ее поставили генерал-адъютанта А.Н. Куропаткина, командующего Северным фронтом, а в прошлом военного министра России.

23 июля 1916 г. генерал А.Н.Куропаткин записал в своем дневнике: «Вчера у меня сидел генерал Покотило, недавно бывший в Туркестане и хорошо его изучивший. По его словам, там положение создалось серьезное. Власть в плохих руках. Эмиссары Германии работают во всю. Массы пленных избалованы. Мартсон, и. о. генерал-губернатора, развалился. Сырдарьинский военный губернатор Галкин каждый день пьян. Самаркандский Лыкошин - слепой. Ферганский - Гиппиус - с гвоздем. Закаспийский - Колмаков - слаб, болезнен. Семиреченский - Фольбаум - лучше других. Правитель канцелярии Ефремов <. > очень подозрителен и, кажется, нечисто ведет дела. Помощник генерал-губернатора Ерофеев очень неподготовлен <...> . Низшая администрация берет взятки. Народ в кабале»[22].

Из опыта полумесячной борьбы в крае, предшествовавшей его назначению, А.Н.Куропаткин сделал вывод, что нельзя полагаться только на силу оружия, нужна политика уступок и лавирования, необходимо обновить саму систему управления краем.

Он пишет 29 августа 1916 г. начальнику Управления земледелия и государственного имущества Н.М. Булатову: «К прекращению беспорядков мною ныне приняты соответственные меры <...> Но наряду с вооруженной силой, нужной для предупреждения и пресечения открытого сопротивления или возмущения, необходимы меры и иного характера <. > Русской власти за полувековое владычество в крае не удалось не только сделать инородцев верными слугами Российского императора и преданными гражданами Российского государства, но и вселить в их сознание единство их интересов с интересами русского народа»[11].

Далее генерал Куропаткин обращал внимание на следующие моменты: «В этом, думается мне, повинны, в известной мере, и несовершенство закона, нормирующего управление Туркестанского края, и приемы управления, и, наконец, мероприятия, издававшиеся для устройства быта местного населения. Действующим законом туземное население поставлено в обособленное положение от коренного населения Империи как в отношении управления и устройства быта, так и в отношении личных прав»[11].

Как видно из документа, в очень непростой ситуации генерал Куропаткин достаточно трезво оценивал истинное положение вещей.

Вновь назначенный генерал-губернатор ввел особый порядок, согласно которому количество мобилизуемых рабочих от каждой области, волости и уезда утверждали специально избранные представители от населения.

23 августа приказом Куропаткина были ос-вобождены от набора следующие категории коренного населения:

- должностные лица;
- полицейские чины;
- имамы, муллы и мударисы;
- служащие учреждений мелкого кредита;
- учащиеся в высших и средних учебных заведениях;
- лица, занимающие классные должности в правительственных учреждениях;

- лица, пользующиеся правами дворян, потомственных почетных граждан и личных почетных граждан.

При общении с русским населением Куропаткин пытался всеми доступными ему средствами успокоить его и вернуть в край хотя бы видимость стабильной жизни, поскольку правительство не справлялось со своей основной задачей - не смогло обеспечить безопасность людей, поселив их на далекой окраине. Недовольству «туземцев» было решено противопоставить непоколебимую мощь Российского государства в Русском Туркестане.

Это чувствуется из выступления генерала Куропаткина (21 августа 1916 г.) перед депутацией от европейского населения Ташкента: « <...> Воля Государя должна быть исполнена. И она будет исполнена во что бы то ни стало (речь идет о мобилизации коренного населения на тыловые работы. - Авт.) <. > Но нельзя допустить, чтобы на этой земле туземцы проливали русскую кровь <. > У меня уже находятся планы земель, где в Джизакском уезде были убиты русские люди, по которым испрашивается отчуждать от туземцев 2000 десятин земли, и я буду о том ходатайствовать... Что касается русского населения, как ранее, так и теперь, я буду заботиться, чтобы среди всех народностей Туркестанского края вы чувствовали себя старшими братьями»[11].

По мнению одного из очевидцев, подавлением восстания царское правительство отвело в сторону опасность, угрожавшую сегодня, но не уничтожило ее окончательно, а национально-освободительные идеи после этого «сделались более навязчивыми, чем раньше».

Восстание в Семиречье и Закаспии

Восстание в городах и кишлаках, населенных узбеками и таджиками, длилось относительно недолго, уступив место эпизодическим всплескам насилия. Однако «успокоения» не наступило. В начале августа 1916 г. власти столкнулись с большим по своей силе восстанием среди кочевого (казахского и киргизского) населения в Сырдарьинской и Семиреченской областях Туркестана и Тургайской, Уральской, Акмолинской и Семипалатинской областях Степного края.

В Семиречье восстание охватило обширную горную территорию Пишпекского и Пржевальского уездов.

Близ селения Рыбачье был захвачен транспорт с оружием. 170 берданов и 40 тыс. патронов, которые предназначались в г. Пржевальск на вооружение чинов формировавшегося там отряда конного запаса.

В горах были устроены мастерские для выделки холодного оружия, выводились из строя дороги, телеграфные линии и т.д. В Пишпекском уезде взбунтовались 6 волостей, было прервано телеграфное сообщение с Пржевальском.

В верховьях Таласа сосредоточились большие группы восставших, совершавших набеги на русские поселки. В августе в Пишпекском уезде был убит пристав Загорных волостей со своим конвоем.

В Пржевальском уезде восстание началось 9 августа с нападения на село Григорьевку, откуда оно стало распространяться на восток. 11 августа к киргизам присоединились дунгане. Восставшие уничтожили несколько переселенческих поселков. Сообщение с Пржевальском и другими пунктами было прервано до 20 августа.

Согласно сообщениям временно исполнявшего должность Туркестанского генерал-губернатора М.Р.Ерофеева, в Аулиеатинском уезде восставшим киргизам провиантом помогали немецкие колонисты, а в числе мятежников находился турецкий мулла.

В Пржевальском уезде был задержан немецкий шпион. По показаниям пленных, отбитых у восставших, в Пржевальском уезде восстани¬ем якобы руководил турецкий генерал и двое европейцев. В некоторых местностях Семиречья восстанием руководили молодые киргизы, одетые в форму русских учебных заведений[17].

19 августа 1916 г. в телеграмме, направленной в МВД, генерал-адъютант Куропаткин, ссылаясь на донесения военного губернатора Семиречинской области, следующим образом сформулировал причины восстания казахского и киргизского населения:

- объявление реквизиции рабочих;
- деятельность землеотводных партий;
- дороговизна жизни, воспринимаемая населением как слабость власти;
- пропаганда со стороны Китая (Кульджа) под руководством германских агентов;
- вывоз из Семиречья огнестрельного оружия, необходимого на фронте[17].

По данным российского консульства в Кульдже, в уезды Семиречинской области тайным китайским монархическим обществом было послано 6 агентов для организации восстания.

В донесении о жертвах восстания генерал-губернатор Куропаткин сообщает, что по Семиречью со стороны русского населения киргизами было убито 2000 чел. Около 1000, преимущественно женщин, уведено в плен, сожжено 1300 усадеб, разгромлено 100. По другим сведения, в одном Пржевальском уезде переселенцев пострадало до 3244 чел., из них убито 1998 чел.[23]

Это стало возможным вопреки выводам прежнего генерал-губернатора Туркестана генерала от кавалерии А.В.Самсонова, который за несколько лет до описанных событий (1913 г.) писал в докладе о политической ситуации в крае: «Семиреченские киргизы, в 800-тысячную массу коих вкраплено уже 200 тысяч русских крестьян и казаков, отлично осознают свое бессилие и едва ли рискнут на какие бы то ни было выступления, сопряженные с крайним воздействием и с потерей прав на землю»[24].

Крестьянин селения Токмак Н.Миханков рассказывает в своих воспоминаниях, что в 1915 г. среди киргизов собирались средства для закуп¬ки оружия. Для этого было проведено обложение 37 киргизских волостей.

В паломничество в Мекку в это время собирался один из известных манапов*, Дур Соромбаев. Поездка не состоялась из-за того, что русское правительство не выдало заграничного паспорта, поэтому отправить собранные средства предполагалось через Афганистан. Производилась вербовка людей, знающих военное дело, с целью обучения ему киргизской молодежи[23].

Другой очевидец событий, дипломатический чиновник при Туркестанском генерал-губернаторе С.В.Чиркин, так описал восстание: «Беспорядки с исключительной силой проявились в отдельных уездах Семиречья, где киргизы бесчинствовали над беззащитными русскими поселенцами. Дома их сжигались, имущество расхищалось, мужское население беспощадно вырезалось, а женщины и дети уводились в горы, где подвергались всяческим надругательствам <...>»[25].

По мнению итальянского исследователя Марко Буттино, оппозиция злосчастному царскому приказу превратилась в кровопролитное противостояние русским особенно там, где уже и до войны сложились конфликтные отношения, то есть в недавно образованных русских поселках. Здесь складывалась особенно тяжелая ситуация, поскольку рекрутирование мужчин делало села беззащитными перед угрозой со стороны мятежников[26].

В стороне от восстания не осталось и население Закаспийской области Туркестана. Основу населения области в основном составляли два крупных племенных союза туркмен: иомуды и текинцы.

Пользовавшаяся большим уважением и авторитетом среди текинцев ханша Гульджамал, выражая полную готовность «исполнить монаршую волю», обратилась к Куропаткину как к бывшему начальнику Закаспийской области с ходатайством посодействовать перед военным министром и императором об отсрочке призыва рабочих до окончания сбора хлопка[17]. В итоге текинцы, в отличие от иомудов, подчинились указу о мобилизации рабочих.

Иомуды в основном вели кочевой образ жизни. Среди них были русские и персидские подданные, подданные Хи-винского хана и лица, имевшие двойное подданство, кочевавшие по территории России и Персии. Туркестанский генерал-губернатор Куропаткин называл иомудов «наиболее беспокойными и наименее подверженными русскому влия-нию» населением.

Центром восстания в Закаспии стал Красноводский уезд. Документы указывают на связь восставших с Персией (оттуда поставлялось оружие и туда же во время восстания бежала значительная часть иомудов).

Восставшие нападали на войсковые части, казачьи пикеты, поджигали русские поселения, нападали на рыбные промыслы. Русское население пришлось эвакуировать из района восстания туркмен. Иомуды были хорошо вооружены и совершали нападения большими группами. Очевидцы отмечают очень упорный характер восстания в туркменской среде и сильное сопротивление войскам.

Так, 27 сентября 1916 г. между царскими войсками и иомудами произошло сражение за укрепление Ак-Кала на Гургене. Войска применили пулеметы и артиллерию.

Восстание среди туркмен-иомудов продолжалось до конца января 1917 г. (в других районах края восстание было подавлено в конце 1916 г.), когда были ликвидированы их основные силы и сдались руководители[17].

УБАЙДУЛЛА ХОДЖАЕВ. После объявления указа о мобилизации от 25 июня 1916 г. по предложению представителей национальной интеллигенции были созданы и ею возглавлялись комитеты по содействию набору тыловых рабочих. Ташкентский комитет по отправке коренного населения на тыловые работы возглавил Убайдулла Ходжаев, один из известных и влиятельных политических лидеров края.

Вот какую характеристику дает Ходжаеву исполняющий дела военного губернатора Ферганской области полковник П.П.Иванов: «<...>Перед беспорядками (речь идет о восстании 1916 г. - Авт.) Ходжаев создает себе марку панисламиста. После беспорядков едет в Петроград, проникает благодаря газетным связям в думские круги, освещает тенденциозно положение вещей в крае и везет в Туркестан Керенского и Тевкелева, с которыми появляется везде, распуская в народе сведения о том, что он нашел влиятельных защитников туземному населению в Петрограде»[11].

Из агентурных донесений ТРОО за сентябрь 1916 г. известно: «<.>10 августа Ходжаев прибыл в Ташкент с Тевкелевым, после чего по Ташкенту и др. городам стали ходить слухи, распускаемые самим Ходжаевым, что он привез населению нового генерал-губернатора и членов Государственной думы, которые устроят все для блага туземного населения»[11].

ДЕПУТАТЫ. Действительно, Государственной думой было принято решение направить в край свою комиссию, состоявшую из члена мусульманской фракции Государственной думы К.-М. Б.Тевкелева, а также представителя фракции трудовиков А.Ф. Керенского. Депутаты пробыли в Туркестане немногим более полумесяца (с 15 августа по 2 сентября). Они побывали в ряде городов (Ташкент, Самарканд, Джизак, Андижан, Коканд) и сельской местности (Ассаке, Тойтюбе и др.).

Прежде чем отправиться в Туркестан, А.Ф. Керенский от имени членов Государственной думы отправил (24 июля 1916 г.) телеграмму на имя начальника Штаба Верховного главнокомандующего генерала М.В.Алексеева[11]. В ней, в частности, говорилось, что «экономически изъятие части рабочих, волнения среди остальных в период хлопковой компании грозит гибелью значительной части урожая хлопка, столь необходимого для государства»[11].

Тевкелев прибыл в Ташкент 15 августа 1916 г. в сопровождении местных джадидов Шакира Мухамедиарова и Мустафы Чокаева, а глава депутации А.Ф.Керенский приехал 17 августа. Керенский (многие годы проведший в Туркестане), несомненно, имел некоторые представления о проблемах края*.

Губернаторам областей и чинам полиции предлагалось не чинить препятствий депутатам при посещении ими некоторых местностей Туркестана и ознакомлении с причинами беспорядков. По документам ТРОО можно восстановить достаточно полную картину пребывания депутатов в Туркестане.

В Андижане и Коканде вокруг депутатов «собирались толпы туземцев, и последние обращались к туземцам с речами, причем приближавшихся к месту сборищ чинов полиции просили удалиться»[11].

Докладная записка начальника туркестанской охранки Д.В. Волкова заканчивается следующим выводом: «Принимая во внимание, что член Государственной думы Керенский - председатель трудовой фракции - таким путем может пропагандировать среди туземцев идеи, противные задачам государственного управления, и вселять среди туземцев надежды на осуществление их мечтаний националистического характера»[11].

Во время пребывания в Андижане Керенский заявил, что постарается устроить для коренного населения все, о чем оно просит. Он просил верить, что и в Туркестане, и в России есть русские люди, которым не безразлична судьба туземного населения, которые не считают туземцев толпой, «с которой все дозволено». И он, Керенский, готов для них работать так же, как и для своего народа[11].

За время своего двухдневного пребывания в Андижане депутаты, по приблизительным подсчетам, опросили около 100 чел. Они собрали большой материал, изложенный в форме жалоб, петиций, заявлений и т.п.

Керенский дал интервью корреспонденту газеты «Туркестанский курьер».

Он положительно оценил действия нового генерал-губернатора Куропаткина. На вопрос, что явилось причиной возникновения столь масштабных беспорядков, Керенский ответил, что происшедшие волнения были вызваны неправильным толкованием Высочайшего Указа как самими местными жителями, так и некоторыми представителями государственной власти в крае.

В заключение Керенский высказал твердое убеждение в том, что коренное население края благожелательно и лояльно настроено по отношению к русскому населению. При этом он сослался на совместный банкет 30 августа и увиденное там «проявление единения между европейским и туземным населением, каковой радостный факт ему приятно констатировать, так как только такие отношения без проявления национальной и религиозной розни способны провести край по пути экономического процветания и свободной культурной жизни»[28].

ОБ ИДЕАЛИЗАЦИИ «НАРОДНЫХ ГЕРОЕВ». 30 августа 1916 г. ташкентская политическая и торговая элита устроила пышный банкет в честь прибыв-ших в край депутатов.

Организатором банкета являлся У. Ходжаев.

На банкете «в небольшой искренней речи» Ходжаев высказал мысль, что беспорядки произошли вследствие неподготовленности населения к отбыванию каких-либо государственных повинностей, с одной стороны, а с другой - были в недостаточной мере осведомлены об истинной цели высочайшего распоряжения.

В сентябре 1916 г. У. Ходжаев подал на имя генерал-губернатора Куропаткина прошение, в котором, в частности, говорилось: « <. .> Довожу до вашего сведения, что всем этим лицам (коренному населению. - Авт.) внушается под угрозой ареста мысль, как внушалась она и перед приездом членов Государственной думы, не подавать Вашему Высокопревосходительству никаких заявлений и жалоб на действия администрации»[11].

После этого краевая администрация в очередной раз запретила Ходжаеву издавать газету «Садои Туркестан» и проживать в Андижане и Ташкенте.

В документах за февраль 1917 г. содержится информация о намерении Ходжаева обжаловать это решение генерал-губернатора в мусульманской фракции Государственной думы.

«Проживающие в городе Ташкенте сарты прогрессивного направления, - указано в донесениях охранки, - весьма обрадованы разнесшимися слухами о том, что генерал-губернатором объявлено Убайдулле Асадуллаевичу Ходжаеву о воспрещении ему жительства в пределах Туркестанского края, причем Ходжаев обязан оставить пределы края тотчас по ликвидации вопроса об отправке рабочих сартов в тыл действующих армий. Вообще туземное население города Ташкента, наконец, убедилось, что названный Ходжаев представляет из себя не защитника интересов сартов, а лицо, стремящееся побольше набить собственный карман за счет слепо доверяющих ему сартов, в чем ему удалось достигнуть весьма благоприятных результатов под предлогом расходов, сопряженных с отправкой рабочих команд»[11].

Агент ТРОО отмечает интересную деталь: « <. > Между прочим, Андижанская партия "Таракки парварлар" * снабдила его (Ходжаева. - Авт.) деньгами в количестве 1700 руб. и уполномочила возбудить ходатайство в Государственной думе о назначении сенатской ревизии края, об увеличении прав мусульманских судей, отмене 64-й статьи Положения об управлении Туркестанским краем** и изменении закона о выборах в Государственную думу, в смысле имения Туркестаном своего представителя»[11].

Это не единственное упоминание о «добровольных сборах и пожертвованиях».

Осенью 1916 г. в Ташкенте пятидесятники продолжали взыскивать с каждого двора от 200 до 500 руб., заявляя, что эти деньги идут на обмундирование и содержание отправляемых рабочих. Такие незаконные поборы тяжелым бременем ложились на население. Люди сомневались в действительности существования подобного распоряжения, но не обращались к властям с жалобой, опасаясь, что их сочтут бунтовщиками.

По имеющимся сведениям, большая часть денег расходовалась не по назначению, а просто прикарманивалась теми же пятидесятниками и другими чинами местной администрации. Шли они и в Ташкентский комитет по набору и отправке тыловиков, в том числе его председателю Убайдулле Ходжаеву и членам комитета якобы «на различные надобности, вызываемые возложенными на них обязанностями»[11].

Косвенным доказательством этого может служить тот факт, что в качестве места постоянного проживания кандидата в депутаты Учредительного собрания, которое указывалось окружной избирательной комиссией, у Ходжаева таковым значится одна из самых дорогих тогда гостиниц Ташкента - «Националь», а у Чокаева - гостиница «Регина». Кроме того, Ходжаев, будучи членом подкомиссии по национальным языкам Всероссийской по делам о выборах в Учредительное собрание комиссии (Всевыборы), не посетил ни одного рабочего заседания.

Согласно донесению ТРОО от 3 января 1917 г., частный поверенный Убайдулла Ходжаев предложил ташкентским сартам свои услуги по защите их интересов как в правительственных кругах, так и в Государственной думе, для чего он был намерен переехать на жительство в Петроград при условии получения им гонорара в размере 6 тыс. руб. в год[11].

Исследователям не стоит слишком идеализировать «народных героев» и не следует забывать, что это были крайне амбициозные люди со всеми свойственными человеку страстями и заблуждениями. Очевидно одно: за короткий промежуток времени Ходжаев сделал стремительную карьеру - из подпольного адвоката он превратился во влиятельного политического деятеля, получившего возможность проживать огромные деньги. В глазах населения У.Ходжаев стал сановником, и свои прошения теперь они адресовали прямо ему как лицу, по их мнению, облеченному громадной властью.

ДЕБАТЫ В ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЕ. Восстание продолжалось, а местные официальные газеты пестрели победными реляциями наподобие: «Туземное мусульманское население <. .> с пониманием и готовностью откликнулось на исполнение высочайшего повеления о наборе на тыловые работы»[29].

Согласно официальным рапортам Туркестанского генерал-губернатора генерала Куропаткина, первый эшелон рабочих края был оправлен из Ташкента 18 сентября. С 18 сентября 1916 по 5 февраля 1917 г. было отправлено 106 эшелонов (около одной тысячи человек в каждом)[17].

По сообщениям газет, эшелоны с набранными рабочими шли просто один за другим. Но вскоре стали появляться сообщения иного рода, например, о забастовках 10-25 ноября 1916 г. тыловиков-ташкентцев на строительстве Черноморской железной дороги.

В декабре 1916 г. окончательно выяснилась неудача новой мобилизации на тыловые работы. Группа членов Государственной думы обратилась от имени фракций прогрессистов, кадетов, мусульман и меньшевиков с запросом к председателю Совета министров, министру внутренних дел, юстиции и к военному министру по поводу событий в Туркестане и Степном крае.

Депутаты прямо обвиняли правительство в нарушении основных законов империи, и в частности 86-й статьи, гласившей, что никакой новый закон не может последовать без одобрения Государственного совета и Государственной думы и утверждения Государя-Императора. Возникает вопрос: почему народные избранники не предприняли никаких действенных мер сразу после незаконной, на их взгляд, публикации указа?

Наконец, события в Туркестане стали предметом особого рассмотрения на пятой сессии Государственной думы четвертого созыва.
Заявление, сделанное А.Ф. Керенским, сводилось к незаконности самого «высочайшего повеления», решение о котором было принято без консультации с местными губернаторами.

Депутаты М.Ю. Джафаров, С.П. Мансырев, по сути, тоже говорили о непродуманной государственной акции.

Дебаты в Государственной думе передают серьезную обеспокоенность за судьбу российских интересов в Туркестане. Разговоры о происках панисламистов и германо-турецких шпионов в этом восстании не нашли в Думе сторонников. По мнению большинства депутатов, они были беспочвенны и вместо помощи уже идущей войне, по сути, был создан новый театр военных действий - Туркестанский фронт.

В министерствах начались внутренние разбирательства.

Так, в докладной записке по Главному штабу от 21 декабря 1916 г. отмечалось, что для ответа на этот запрос необходимо иметь точные данные, насколько справедливы заявления членов Государственной думы о неправильных действиях местной администрации.

Для получения этих сведений копии депутатских запросов были направлены Туркестанскому генерал-губернатору и начальникам штабов Казанского и Омского военных округов с просьбой сообщить свое мнение. К направленным запросам прилагались выдержки из речей Керенского и Джафарова с просьбой сообщить о справедливости выдвинутых обвинений в адрес местной администрации. На основании этих мнений в военном министерстве предполагалось составить проект ответа Государственной думе.

Туркестанской администрации ситуация виделась по-иному.

Управляющий делами канцелярии Туркестанского генерал-губернатора В.Н.Ефремов в своем докладе туркестанскому генерал-губернатору отмечал: «В результате обследования, притом крайне скороспелого и затруднявшегося незнакомством депутатов с бытом и языком туземцев, и явилась та картина <. > картина односторонняя, а часто и неверным тоном подкрепленная к тому же фактическими данными, которые были подвергнуты неправильному обобщению или не стояли в действительности ни в какой связи с беспорядками, или же совершенно не имели места, и ввиду всего этого получилась картина, совершенно не соответствующая действительности»[11].

О ЖЕРТВАХ И СУДАХ. Для усмирения беспорядков летом 1916 г., по официальным данным, части ТуркВО дополнительно были усилены 14 батальонами, 33 сотнями, 42 орудиями и 68 пулеметами[30].

Летом-осенью 1916 г. войска потеряли убитыми, ранеными и пропавшими без вести 259 чел. Погибло 7 русских и 22 «туземных» чиновника. Больше всего пострадали крестьяне-переселенцы Семиречья: 2325 чел. убито и 1384 пропало без вести[21].

Итоговые данные по Семиречью позже скорректировали в сторону понижения - 1905 убитых и 1105 пропавших без вести [18].

Согласно официальным данным, представленным Туркестанским генерал-губернаторам Куропаткиным в Совет министров в конце
1916 г., общее число пострадавших русских семей достигло 8 тыс., из которых 6 тыс. потеряли все свое имущество, при этом особенно сильно пострадало население Семиреченской области. Куропаткин просил у правительства для оказания помощи пострадавшим (просьба была удовлетворена) 502 тыс. руб. (около 60 руб. на семью)[31].

К концу ноября 1916 г. численность бежавших из России в Илийский край - казахов, киргизов, дунган и уйгур - составила, по данным российского консульства в Кульдже, около 100 тыс. чел. По пути своего бегства мятежники сжигали все русские деревни, вытаптывали поля, угоняли скот. Всего в Китай ушло более 300 тыс. чел.[32].

В донесении директору Департамента полиции начальник Туркестанского районного охранного отделения 15 января 1917 г. отмечал: «<. > Приходится констатировать тот факт, что суд в большинстве случаев вынес обвинительные приговоры с осуждением целого ряда туземцев к смертной казни, но в конечном результате все приговоры на основании существующих на сей предмет правил были представлены командующему войсками генерал-адъютанту Куропаткину на конфирмацию, и в большинстве случаев смертная казнь была заменена иными, более легкими наказаниями до ареста включительно. <. > Неутверждение смертных приговоров рассматривается туземным населением как страх перед ними и объясняется боязнью их раздражать[11].

Судебные процессы продолжались в крае до конца февраля 1917 г. По одним данным, суду было предано 3 тыс. чел., 1588 из них были казнены или осуждены на разные сроки тюремного отбывания, по другим - было арестовано более 3 тыс. чел., из них около 350 были приговорены к смертной казни (приговор был утвержден и приведен в исполнение для 51 чел.), другие отправлены в ссылку[12].

«Таким образом, - делал вывод начальник ТРОО, - в конечном результате оказалось, что многие главари <...> восстания уже ныне находятся на свободе, причем население при освобождении их из-под стражи и возвращении домой встречало их весьма торжественно, что не только отмечено агентурой, но даже чины полиции обращают на это внимание. <. > Возвращение подобных лиц в среду косного туземного населения Туркестанского края, враждебно настроенного против русских вообще и, в частности, против русского владычества в крае, является весьма нежелательным и опасным, тем более подобные лица рассматриваются туземным населением как герои, борцы за свободу народа, и население, несомненно, вновь может подпасть под их влияние и совершить новые попытки к выходу из повиновения»[11].

Начальник Туркестанского районного охранного отделения оказался прав. Русское население Туркестана, несмотря на заверение Временного правительства, с опасением и недоверием встретило амнистированных участников восстания.

В результате восстания арестованы и осуждены судом были и представители русского населения края.

От осужденных и находящихся под следствием, а также их родственников на имя Туркестанского генерал-губернатора поступали многочисленные ходатайства с требованием для них полной амнистии: «Мы же, крестьяне, <. > совершившие преступления одни в запальчивости, другие в молодости и по неведению, также лишившиеся от киргиз всего имущества томимся в тюрьмах <...>»[17].

Генерал-губернатором Куропаткиным в адрес Временного правительства была направлена телеграмм «о желательности амнистии проживающим в крае русским уроженцам». Обсудив эту телеграмму, Временное правительство поручило Туркестанскому генерал-губернатору разъяснить населению, что те русские, которые совершили во время восстания преступные действия против коренного населения, подлежат амнистии на равных основаниях с после-дними[1].

ВОЗВРАЩЕНИЕ. После восстания на тыловые работы из Туркестана было мобилизовано около 123 тыс. чел. При этом мобилизованные рабочие, отправленные из Туркестана еще до начала Февральской революции, не успев доехать до места, застревали на железнодорожных перегонах в Пензе, Сызрани, Самаре и других городах. Новые власти не знали, что с ними делать, но и вернуть их обратно домой не решались.

О мобилизованных не забывали дома, и окончательного «успокоения» в крае не наступило.

Начальник ТРОО 15 января 1917 г. докладывал начальнику Департамента полиции: «Признаки возможности новых беспорядков в Фергане налицо. Население упорно продолжает думать, что туземцы, отправленные в тыл действующих армий в качестве рабочих, должны возвратиться домой через три месяца, а так как со дня отправки некоторых эшелонов рабочих уже прошло более трех месяцев, то в Ферганской области были случаи, когда женщины с детьми являлись к чинам полиции и предъявляли требования о возвращении мужей с работ, грозя побросать своих детей, которых якобы они не в состоянии прокормить[11].

Возвращение тыловых рабочих из прифронтовых районов в Туркестан началось после прихода к власти Временного правительства. В первую очередь это касалось хлопкосеющих районов края.

Так, на заседании Временного правительства 9 марта 1917 г., среди прочих представлений министра земледелия был вынесен вопрос «О возвращении с фронта на места сартов Ферганской области для производства работ по культуре хлопка».

В результате обсуждения последовало следующее решение: «Признать вопрос о возвращении с фронта на места сартов Ферганской области, не требующим в данное время каких-либо распоряжений как вследствие невозможности при современной загруженности железных дорог обратной с фронта перевозки сартов, так и ввиду последовавшего уже прекращения дальнейшей их отправки на фронт»[1].

В тот же день министром юстиции А.Ф.Керенским был инициирован к обсуждению вопрос «О приостановлении призыва инородцев и об образовании Особой комиссии для выработки нового порядка управления Туркестанским краем»[1].

Спустя полтора месяца (24 апреля 1917 г.), по представлению министерства торговли и промышленности, Временное правительство вновь вернулось к вопросу о возращении на родину рек¬визированных сартов, независимо от общего решения вопроса о возврате прочих «инородцев».

На этот раз Временное правительство постановило «принять меры к возвращению сартов на родину», а министру путей сообщения «озаботиться скорейшей, с соблюдением должной постепенности, перевозкой упомянутых сартов»[1]. Официальная реализация этих мероприятий началась в мае 1917 г., хотя многие явочным порядком возвращались в Туркестан с марта 1917 г.

Несколько слов об историографии

Чем же являлось восстание 1916 г. в Туркестане: ответной реакцией на ошибку власти, принявшей непопулярное решение и проведенное непопулярными мерами, или «исторической закономерностью»?

Был ли процесс спонтанным или кем-то планировался заранее?

В показаниях Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства товарищ министра внутренних дел С.П. Белецкий писал: «Начавшееся же небольшое брожение среди сартов в Туркестане, ввиду дошедших до меня слухов о наборе, также в этот период было улажено путем моего (за министра) проекта в Совет министров против срочно проводимого военным министерством закона о наборе кочевников вопреки привилегий, данных им грамотами при присоединении их. Впоследствии это уже вылилось в крупные беспорядки в Туркестане, когда военное ведомство настояло на своей мере»[33].

Министр внутренних дел А.Д. Протопопов с сентября 1916 г. до Февральской революции в показаниях комиссии говорил: «Призыв инородческого населения <. > привел к бунту, ибо проведен был без согласования с особыми условиями быта народов того края»[33]. Бывший военный министр генерал Д.С.Шуваев также говорил об ошибке.

Чиновник министерства земледелия в Туркестане А.А.Татищев считал восстание одной из печальных страниц русского господства в Туркестане, которого вполне можно было избежать. Ошибка, по мнению Татищева, заключалась в спешном проведении мобилизации без серьезной разработки вопроса, без согласования его с туркестанской администрацией. Возможно, предполагает Татищев, этой административной ошибкой умело воспользовались «турецкие агенты». Для них указ создавал благоприятную почву для активизации антирусской пропаганды[34].

Вообще версия «административной ошибки» наиболее характерна для представителей власти. Но чьей именно? Туркестанская администрация обвиняла власть центральную, центральная - администрацию краевую.

Годы спустя Татищев, очевидец восстания, напишет в воспоминаниях: «Трудно ответить на вопрос: снискали ли мы любовь местного населения. Должен признаться, что человек, всю жизнь проведший в крае и, казалось, хорошо его знавший, Н.П.Остроумов, директор учительской семинарии, подготовлявшей преподавателей так называемых русско-туземных училищ, говорил мне, что и дня не остался бы в крае, если бы из него вывели войска. Думаю, однако, что он не совсем прав: во время войны гарнизоны Туркестана были ослаблены очень заметно, но... восстание... было, во-первых, местным, а главное, вызвано нашей административной ошибкой. » Татищев отмечает, что в самый разгар событий он совершил служебную поездку по Семиречью, практически не заметив никаких волнений[34].

С.В.Чиркин, как представитель МИД, был больше склонен к системному анализу: «Освобожденные со времени занятия русскими края от военной службы туземцы, подстрекаемые духовенством, не усвоив сущности принимаемых правительством ввиду тяжелых условий войны чрезвычайных мер и отстаивая свои, казалось им, незыблемые привилегии, подняли бунт в тех местах, где или непродуманность и крутость администрации и влияние мулл оказались особенно чувствительны, или местные условия, вслед¬ствие недостатка путей сообщения, были особенно благоприятны»[25].

Один из крупных политических деятелей Туркестана, очевидец и участник событий Т. Рыскулов, уже в советское время, давая оценку восстанию, отметит: «В народных массах "инородцев" постепенно нарождалась надежда, воспользовавшись благоприятной ситуацией (большая часть русских войск, расквартированных в Туркестане, была отправлена на фронт. - Авт.) <...> свергнуть гнет царской колониальной власти»[35].

В телеграммах от различных мусульманских обществ Туркестана, которые в большом количестве поступали министру юстиции, военному министру, председателю Государственной думы, руководству мусульманской фракции уже после прихода к власти Временного правительства, отмечалось, что беспорядки явились следствием «преступной бездеятельности и вызывающими приемами агентов старой власти», «беспорядочного к нам обращения старого правительства, поддерживавшего между нами национальную рознь», «национальной неприязни русского населения с киргизами поддерживавшейся при старом правительстве и явившейся результатом беспорядочного к нам отношения местной администрации»[17], и т.п.

При сопоставительном анализе этих телеграмм легко прослеживается некий шаблонный текст, легший в их основу, хотя отправителями были мусульманские общины различных уездов Семиреченской области.

По мнению П.Г. Галузо, «слабые зачатки национально-освободительного движения» в предвоенные годы не шли ни в какое сравнение с регулярными войсками и «ополчением» из числа русских крестьян. И только то, что значительная часть винтовок была отправлена на фронт, предотвратило в 1916 г. широкую киргизо-русскую бойню.

По мнению Е.Сыдыкова, поводы для восстания у нерусских народов Российской империи находились всегда, однако их причины и движущие стимулы изменялись вместе с политической и экономической обстановкой в метрополии. К началу века национально-освободительное движение по «исламскому поясу» империи обусловливалось рядом причин как объективного, так и субъективного порядка:

- во-первых, к этому времени у мусульманских народов уже сформировался (пусть и в незначительном количестве) средний класс, который был недоволен положением ущемленного нацменьшинства;
- во-вторых:, среди мусульман России значительно возросла политическая активность;
- в-третьих, нарастающая угроза в связи с массовой переселенческой политикой по превращению автохтонного населения в национальное меньшинство стимулировало протест и агрессивность даже самых деполитизированных групп;
- в-четвертых, активизация борьбы за гражданские права и представительство в центральных и региональных органах управления становятся реальностью того времени[36].

И ранее и сейчас восстание многим представляется неожиданным, спонтанным, стихийным и т.п. Как считает ряд историков, особенно в независимых государствах Центральной Азии, в восстании 1916 г. проявилось формирование национальной идеи или идеи наци-ональной независимости.

Авторы современного академического издания «История Казахстана» пишут, что «постепенно стихийное движение стало принимать организованный характер, перерастая в вооруженное восстание», которое было направлено:

- против военно-колонизаторской и широкомасштабной русификаторской политики царизма;
- против феодально-байской верхушки (в определенной степени);
- против империалистической войны (в этом плане оно смыкалось с революционной борьбой в Центральной России)[37].

Из этого следует, что восстание было направлено против всего и всех! Но побудительной причиной восстания, прокатившегося по всему Туркестану, стала отправка местного населения на тыловые работы.

В результате восстания 1916 г. значительная часть казахов и киргизов бежала через Боомское ущелье в Китай. Многие из них погибли по пути от голода и холода. Сегодня в Киргизии день 7 августа отмечают как День памяти жертв трагических событий августа-сентября 1916 г. Его называют уркун - «массовое бегство», «исход», считая события в Боомском ущелье «гуманитарной катастрофой киргизов».

На основании данных дореволюционной и советской статистики утверждается, что: «<...> в 1913 г. на территории современного Киргизстана проживало 864 тыс. чел., а киргизов - около 650 тыс. По переписи населения 1926 г. киргизов оказалось 668,7 тыс., то есть нулевой прирост численности за 13 лет, что было результатом жестокого подавления восстания 1916 г. и бегства в Китай; низкого темпа роста численности киргизов из-за гибели в годы басмачества; нищеты, широко распространенных болезней, голода - извечных спутников кочевых и полукочевых колониальных народов»[38].

К цифрам, приводимым дореволюционной статистикой в части определения национальной принадлежности того или иного народа, необходимо относиться с осторожностью. Поэтому трудно из 864 тыс. казахско-киргизского населения, воспринимавшегося в дореволюционной русской этнографии, а значит и статистикой, как один народ, вычленить 650 тыс. именно «киргизского»*.

Теперь о причинах «нулевого прироста численности» киргизов за 13 лет. Потери в результате подавления восстания 1916 г. и вызванной им миграции в Китай сомнений не вызывают. Годы Гражданской войны и басмаческого движения - тоже. А вот нищета, болезни и голод были «извечными спутниками» не только «кочевых и полукочевых колониальных народов», а подавляющего большинства населения (в том числе русского) всей Российской империи.

Авторы коллективной российско-узбекской монографии «Россия - Средняя Азия» в разделе, посвященном борьбе Петербурга и Стамбула за влияние в Центральной Азии, в качестве повода восстания 1916 г. реанимируют версию советского историка и этнографа А.В.Станишевского (псевдоним Азиз Ниалло).

Указ от 25 июня был обнародован 2 июля 1916 г., в момент получения известия о поражении корпуса генерала Н.Н. Баратова в Персии. Германо-турецкие войска вынудили русскую армию начать отступление в районе Керманшаха.

Известие о неудаче на «мусульманской территории» подорвало престиж царской армии в глазах жителей края. Начались разговоры о том, что скоро турки появятся в Туркестане в роли освободителей местных мусульман. «Все это, - по мнению авторов, - вылилось в знаменитое восстание 1916 г. в Средней Азии и Казахстане. Загнанные вовнутрь волнения продолжались и подогревались извне вплоть до Российской революции 1917 г.»[39].

Современные российские военные историки считают, что ситуацию, сложившуюся в районе Керманшаха, нельзя считать поражением, тем более такого масштаба, которое позволило бы стать ему столь резонансным.

Действительно, генерал Баратов решил не оборонять Керманшах и приказал в ночь с 17 на 18 июня 1916 г. оставить город. Что же касается турецких войск, то они к этому времени прекратили наступление и перешли к обороне. Турецкое командование было в состоянии вести борьбу против пехоты корпуса Баратова, но оно опасалось огромнго превосходства числа русских кавалерийских частей и нехватки боеприпасов у турецкой артиллерии.

Существовало ли в 1916 г. единство интересов представителей всех коренных народов Туркестана?

Чтобы провести национальное размежевание в 20-е годы, необходимо было наличие государственности, основу которой составляет титульная нация, а ее не было ни у одного из коренных народов Средней Азии (узбеки, казахи, каракалпаки, киргизы, туркмены, таджики). Кроме того, среди лозунгов восстания не было лозунгов, призывавших к интеграции народов Туркестана и Степного края.

Отсутствие единства подтверждают документы, как предшествующие восстанию, так и 20-х годов.

Вот выдержка из доклада секретаря ЦИК РКП(б) Я.Э.Рудзутака (с 1922 г. председателя Средазбюро ЦК) на Пленуме ЦК РКП(б) о национально-территориальном размежевании среднеазиатских республик от 26 октября 1924 г.: «До сих пор не было ни одного съезда и ни одного вопроса, практического и политического, которые обсуждались там без национальных трений. Правда, они очень часто выплывают под чисто деловым соусом, под деловой оболочкой. Если обсуждался, например, вопрос о государственном бюджете, тогда вставали такие невинные вопросы: нужно ли тратить больше денег на восстановление хозяйства киргизского оседлого населения в Семиреченской, теперешней Джетысуйской, области, или дать больше денег на закупку инвентаря в Ферганской, Самаркандской областях? Вопросы чисто экономического порядка, но они имели национальную подкладку, поскольку землеустроительные работы касались киргиз, а вопрос об инвентаре касался узбеков»[40].

А вот строки из письма Таджикского обкома И.В.Сталину от 1925 г.: «<...> Уже давно таджики занимают в Средней Азии положение угнетенной народности. Таджикских школ (особенно новометодных) там не было, и огромное большинство грамотных таджиков, получив образование на узбекском языке, говорит на нем с большой охотой и свободнее, чем по-таджикски, а часть из них даже называет себя узбеками»[40].

Как отмечает А.В. Ганина: «Только осознание себя частью большого единого целого, для народов Туркестана <...> являлось государственнической позицией и соответствовало интересам России. Как видно, в 1916 г. такое мироощущение отсутствовало. Немалая вина за это лежала не только на коренном населении, но и на русской администрации и переселенцах.

В советское время для привития подобного “правильного” взгляда было сделано много, однако последующие события продемонстрировали, что такая самоидентификация являлась лишь внешней»[41].

Национальная политика и проблемы межнациональных отношений - вопросы очень деликатные, требующие научной взвешенности и корректности в оценках.

Все чаще складывается ощущение, что историки «нашего времени» зачастую освободились не только и не столько от «партийно-идеологических оков», сколько от профессионализма, здравого смысла и от нравственно-этических норм.

Вместо заключения

В начале ХХ в. в Туркестане Россия столкнулась с целым набором крайне невыгодных для себя обстоятельств. Прежде всего это так называемый «мусульманский вопрос», к обострению которого привели просчеты как во внутренней, так и во внешней политике.

Начав с политики «игнорирования» мусульманского вопроса в Туркестане, царское правительство и местная администрация ничего не смогли противопоставить тенденции к консолидации мусульман в рамках империи. В общественном и политическом сознании жителей Центральной России, особенно накануне и в годы Первой мировой войны, на фоне реально существовавших и мнимых антирусских фобий при оценке степени политической лояльности местного населения нередко ставился знак равенства между понятиями «мусульманин» и «враг». В свою очередь, для подавляющего большинства туркестанской мусульманской среды, чье сознание не поднялось выше сиюминутных проблем выживания, Россия зачастую была тождественна понятиям «чужой» - «враг», а «Османская империя» - «свой» - «друг».

Не стоит представлять мусульманское население Туркестана как «монолитную среду», объединенную в единое целое против русского господства. В Туркестане и ранее, и после прихода русских происходили постоянные столкновения на национальной почве в основном по вопросам земле- и водопользования. Одной из причин порождавших это, было отсутствие исторического опыта государственности, основу которой составляла титульная нация. Тем не менее ислам как связующая основа конфессионального единства коренного населения являлся, пожалуй, важнейшей проблемой, с которой столкнулись русские чиновники в Туркестане.

Наибольшее его обострение приходится на период с 1898 г. (Андижанское восстание) по 1916 г. После 1917 г. проблема переходит несколько в иную плоскость и существует уже в рамках иного политического строя и иной государственной идеологии.

Немногочисленная часть туркестанского общества из числа коренного населения была задействована в политической жизни края и принятии управленческих решений. Ее можно обозначить термином «интеллектуальная элита». Она испытала на себе наибольшее влияние русской (европейской) культуры и социально-правовой мысли, а также передовых реформаторских течений исламского мира. При этом она чувствовала себя ущемленной, так как представляла элиту национального меньшинства, что позволяло конфликтным ситуациям сохранять свою устойчивость в реалиях туркестанской действительности.

Накануне восстания 1916 г. в Туркестане не было ни одной политической партии, созданной представителями коренного населения и отражавшей его интересы, а значит, способной возглавить восстание.

В начале ХХ в. край был далек от окончательной интеграции в общеимобщеимперское здание России. Очевидно, что острота этноконфессиональных вопросов на национальных окраинах России существовала в той мере, в какой наблюдалась интеграция с империей в целом. Туркестан являлся примером последнего «имперского приобретения», наименее интегрированного с метрополией.

Говоря о степени интеграции Туркестана следует различать интеграцию края в государственную систему Российской империи и интеграцию переселенцев в местную среду. И тот и другой вид интеграции требует значительного времени. В случае с Туркестаном его не было.

Подход к внедрению в крае русского элемента со стороны правительства был однобоким и очень кратким по времени. Он не мог оказаться прочным в политическом плане, а в экономическом - не принес значительных дивидендов. Проводясь планомерно всего десятилетие, кампания по переселению явилась мощнейшим раздражителем.

Правительственная линия на поддерживание переселенцев и создание для них условий наибольшего благоприятствования (предоставление различных льгот, выдача ссуд, освобождение от несения воинской повинности и уплаты налогов и податей и т.д.) имела свою негативную сторону.

Переселенцы оказались своеобразными заложниками, на которых сфокусировалась большая часть недовольства коренного населения края в 1916 г. и безопасность которых не смогло обеспечить государство. Переселение было драматичной страницей истории не только для коренных народов края, но и в не меньшей степени для крестьян.

Освобождение от воинской повинности - одной из основополагающих обязанностей гражданина любой страны - это еще один показатель низкой степени интегрированности Туркестана с империей. Не позволяя «инородцам» по разным, как объективным, так и субъективным, причинам выполнить эту обязанность, Российское государство, осознанно или нет, культивировало у подавляющего большинства нерусских народов ощущение себя как «иных», если не «чужих», но и не вполне «своих».

В отсутствие интеграции скрывается парадоксальность ситуации. Ограничения (особая система управления и административной подчиненности, «особые правила» вместо общеимперских законов) не позволяли идти процессу интеграции, а низкая степень интеграции порождала тезис о том, что коренное население Туркестана «не прониклось до конца идеей имперского общежития», а потому его «права» и даже «обязанности» (например, несение воинской повинности) стоит ограничивать и регулировать способами отличными, к примеру, от Архангельской, Московской или Курской губерний, механизмами.

Нередко власть пыталась найти ответы на вопросы нового времени, прибегая к старым способам решения проблем, но устаревшие механизмы руководства многонациональной империей все чаще давали сбой или работали не столь эффективно.

В арсенале власти имелся достаточно стандартный комплект действий или бездействий, порождавший негативное, протестное настроение нерусских народов империи.

Сделав ставку в Туркестане в основном на силовое присутствие, центральная власть успокаивала себя тезисом, что местное население понимает, признает, уважает и боится только метод постоянной демонстрации «мускулов». Подобная политика в немалой степени способствовала значительному снижению лояльности и политической активности части мусульманского сообщества Туркестана.

Послесловие

После Февральской революции 1917 г. Временное правительствол, учитывая причины восстания 1916 г. и его последствия, приняло ряд решений. Но ни одно из них не было реализовано.

17 июня 1917 г. уже бывший генерал-губернатор Туркестана Куропаткин напишет в своем дневнике: «В Туркестане безначалие и можно ожидать больших волнений на почве голодовки ввиду полного неурожая. Давлетшин (А.А. Давлетшин - генерал-майор, в то время делопроизводитель Азиатской части Главного штаба, с 31 июля 1917 г. - начальник Азиатской части Главного штаба. - Авт.) очень пессимистически настроен относительно возможных событий в Туркестане. Особенно тревожно положение в Семиречинской области. Русское население, поддержанное солдатами, обнаруживает непримиримую ненависть к киргизам. Инженер Танышпаев, киргизский патриот, очень разумный деятель, считает единственным выходом образование двух уездов: русского (Пржевальского) и киргизского (Нарымского), как-то было мною предложено»[42].

В 20-х годах ХХ в. идею о выделении русского населения Семиречья в отдельную административную единицу не только не забудут, но даже попробуют претворить в жизнь. После 1917 г. основным вопросом, определяющим взаимоотношения между коренным и пришлым населением, безусловно, продолжал оставаться вопрос земельный. С новой остротой он проявил себя в рамках земельно-водной реформы, которая проводилась в Средней Азии в начале 20-х годов прошлого века.

Так, в письме секретаря Букеевского губкома в ЦК РКП(б) (осень 1923 г.), говорилось: «Главным вопросом распрей между русскими и киргизами является земельный вопрос. Русское крестьянство как более сильное производит захват земельных участков.

Для урегулирования земельного вопроса необходима помощь центра. Нет средств для производства землеустроительных работ. КНКЗ (Киргизский народный комиссариат земледелия. - Авт.) средств не ассигнует - необходим нажим, ибо это вопрос большой политической важности, не говоря уже об экономической стороне дела»[40].

Вот выдержка из заявления руководящих работников Киргизской области в Киргизский обком от 22 июня 1925 г.: «Основным вопросом, определяющим взаимоотношения между коренным и пришлым населением, является, безусловно, вопрос земельный[40].

В письме секретаря Джетысуйской области С.Ч. Чекпарбаева в ЦК РКП(б) о национальных отношениях в области за 1925 г. отмечалось: «Национальные взаимоотношения в результате национально-территориального размежевания освободили Джетысуйскую губернию от трений, каковые имелись между кара-киргизами и узбеками, с одной стороны, а также значительно повлияли на ход взаимоотношений между населяющими губернию национальностями и, главным образом, между русским и казахско-киргизским населением»[40].

Партийный руководитель Джетысуйской губернии через несколько месяцев оценивает ситуацию следующим образом: «Нередко земли общественные вызывают споры и межнациональные трения. Например, недавно в Алма-Атинском уезде возникли 4 случая земельных споров между киргизами и русскими. Пришлось посылать на место комиссию»[40].

Единственным выходом из создавшегося положения руководители южных губерний Казахстана и Киргизской автономной области видели в выделении районов с преобладающим русским и украинским населением в самостоятельные автономные единицы и подчинением их непосредственно РСФСР[40]. Но не стоит думать, что это была исключительно инициатива «сверху». Русское (особенно казачество) и украинское население также неоднократно поднимали вопрос об административной самостоятельности территорий с их компактным проживанием[40].

Апрельский пленум ЦК РКП(б) 1925 г. заслушал специальный доклад о положении в районах с казачьим населением. В резолюции по указанному докладу в п. 10 пленум признал допустимым, чтобы районы с компактным проживанием казачьего населения в национальных областях выделялись в отдельные административные единицы.

Для проведения в жизнь этого постановления Президиум ВЦИК 1 февраля 1926 г. образовал особую комиссию, которой поручил всестороннее рассмотрение вопроса о выделении казачьего и русского населения Киргизской АССР в особые административные единицы. Тем не менее и год спустя постановления пленума ЦК и Президиума ВЦИК по этому вопросу оставались до конца невыполненными.

Работа по административному выделению казаков и русских крестьян была проведена к этому времени только в Киргизской АССР. В Казахской АССР, где сосредоточился наибольший контингент переселенцев, решения партии и правительства в жизнь проведены не были.

Примечания

1. Архив новейшей истории России. Серия «Публикации». Т. VII // Журналы заседаний Временного правительства: март-октябрь 1917 года. В 4-х томах. Март-апрель 1917 года. М., 2001. Т. 1. С. 35, 124-125, 59, 65, 343.
2. РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1026, 1030, 1033; Д. 1056, 1058, 1059; Ф. 400. Оп. 1. Д. 2211. Л. 12 об.
3. Чокаев М. Революция в Туркестане. Февральская эпоха [публикация С.М.Исхакова] // ВИ. 2001. № 2. С. 7.
4. Россия накануне Первой мировой войны. Статистико-документальный справочник. М., 2008. С. 334.
5. Кривошеин А.В. Записка Главноуправляющего землеустройством и земледелием о поездке в Туркестанский край в 1912 г. (приложение к всеподданнейшему докладу). СПб., 1912. С. 53-54.
6. Литвинов П.П. Государство и ислам в Русском Туркестане (1865-1917 гг.). С. 50.
7. Голованов А.А., Саидов И.М. Дехканство Узбекистана на историческом повороте второй половины XIX — первой трети ХХ вв. Самарканд, 2007. С. 9.
8. История Самарканда. Ташкент, 1969. С. 354.
9. История Узбекской ССР. Ташкент, 1974. С. 184.

10. Басилая Ш.И. Закавказье в годы Первой мировой войны. Сухуми, 1968. С. 204-205.

11. ЦГА РУз. Ф. И-17. Оп. 1. Д. 32. Л. 83; Ф. И-25. Оп. 1. Д. 164. Л. 41-42; Ф. И-1. Оп. 31. Д. 1147. Л. 184; Д. 1140. Л. 149-150; Ф. И-300. Оп.1. Д.133. Л.1; Ф. И-461. Оп. 1. Д. 948. Л. 8; Д. 443. Л. 25; И-462. Оп. 1. Д. 443. Л. 88, 252; Д. 479. Л. 65; Ф. И-461. Оп. 1. Д. 2118. Л. 75 об; Ф. И-7. Оп. 1. Д. 4. Л. 17, 18; Ф. И-274. Оп. 1. Д. 8а. Л. 5-8; Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1968. Л. 6; Ф. И-1. Оп. 31. Д. 1144. Л. 5 об-6; Д. 1158. Л. 222; Д. 202. Л. 3; Ф. И-1. Оп. 31. Д. 1144. Л. 23; Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1968. Л. 27 об; Ф. И-1. Оп. 31. Д. 1139. Л. 15; Д. 1144. Л. 54; Ф. И.-461. Оп. 1; Д. 2144. Л. 129; Ф. И-461.
Оп. 1. Д. 1968. Л. 31; Д. 2144. Л. 127; Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1919. Л. 7; Ф. И-1. Оп. 31. Д. 1100. Л. 20; Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1919. Л. 2 об; Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1919. Л. 3 об.-4 об; Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1919. Л. 4.
12. История Узбекской ССР. Т. 2. Ташкент, 1968. С. 525, 556.
13. Лудшувейт Е.Ф. Турция в годы Первой мировой войны 1914-1918 гг. М., 1966. С. 51.
14. Ковалев П.А. Тыловые рабочие Туркестана в годы Первой мировой войны. Ташкент, 1957. С. 32-33.
15. Бахтурина А.Ю. Окраины Российской империи: государственное управление и нацио-нальная политика в годы Первой мировой войны (1914-1917 гг.). М., 2004. С. 305-306.
16. Лукьянов С.А. Роль Департамента духовных дел и иностранных вероисповеданий МВД Российской империи в реализации государственной вероисповедной политики (1800-1917 гг.). М., 2008. С. 259.
17. РГИА. Ф. 1292. Оп. 1. Д. 1933. Л. 8; Ф. 1292. Оп. 1. Д. 1933. Л. 105; Ф. 1292. Оп. 1. Д. 1933. Л. 283, Л. 450; Ф. 1292. Оп. 1. Д. 1933. Л. 24-25; Д. 1933б. Л. 357, 331-452; Ф. 1292. Оп. 1. Д. 1933. Л. 460; Ф. 1405. Оп. 530. Д. 956. Л. 62а-62б; Л. 56.
18. Восстание 1916 г. в Средней Азии и Казахстане. Сб. док. / под. ред. А.В.Пясковского. М., 1960. С. 271, 64, 88-90, 415.
19. Турсунов Х. Восстание 1916 года в Средней Азии и Казахстане. Ташкент, 1962. С. 255.
20. Цит. по: Турсунова Р.Ю. Городское самоуправление в Туркестане (1877-1918 гг.): дис... канд. ист. наук. Ташкент, 2000. С. 80-81.
21. Ганин А.В. Последняя полуденная экспедиция Императорской России: Русская армия на подавлении туркестанского мятежа 1916-1917 гг. // Русский сборник: Исследова¬ния по истории России. М., 2008. Т. V. С. 152-214.
22. Восстание 1916 г. в Средней Азии [публикация П. Галузо] // Красный архив. 1929. Т 3(34). С. 45.
23. Цит. по: Зорин А.Н. Революционное движение в Киргизии (северная часть). Фрунзе, 1931. С. 19, 18.
24. Россия и Центральная Азия. 1905-1925 гг. Сб. док. / авт.-сост. Д.А.Аманжолова. Кара-ганда, 2005. С. 91.
25. Чиркин С.В. Двадцать лет службы на Востоке. Записки царского дипломата. М., 2006. С. 256.
26. Буттино М. Революция наоборот. Средняя Азия между падением царской империи и образованием СССР. М., 2007. С. 66-67.
27. Отечественные архивы. 2009. № 1. С. 60-69.
28. Туркестанский курьер. 1916. 2 сент.
29. Туркестанские ведомости. 1916. 20 сент.
30. Восстание 1916 г. в Средней Азии: сб. док. / под ред. П. Г. Галузо. Ташкент, 1932. С. 73.
31. Особые журналы заседания Совета министров Российской империи. 1916 год. М., 2008. С. 605-606.
32. Сулейманов Б. С., Басин В. Я. Восстание 1916 г. в Казахстане. Алма-Ата, 1977. С. 93.
33. Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. М.-Л., 1926. Т. IV. С. 130, 21; Т. VII. С. 293.
34. Татищев А.А. Земли и люди: в гуще переселенческого движения (1906-1921). М., 2001. С. 247-248; С. 178-179.

35. Рыскулов Т. Восстание туземцев в Средней Азии в 1916 г. Кызыл-Орда, 1927. С. 71-72.
36. Сыдыков Е. Проблемы идейной эволюции национально-освободительного движения в Казахстане // Отан тарихы. Алма-Ата. 1998. № 4. С. 43.
37. История Казахстана с древнейших времен до наших дней. Т. 3. С. 639.
38. Джунушалиев Д.Д. Особенности аграрной политики в Кыргызстане в 20-30-х гг. ХХ века // Историческое пространство. Проблемы истории стран СНГ. 2007. № 2. С. 110.
39. Россия - Средняя Азия. Политика и ислам в конце XVIII - начале XX вв. М., 2011. Т. 1. С. 222.
40. ЦК РКП(б) - ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 1. 1918-1933 / сост. Л.С.Гатагова, Л.П.Кошелева, Л. А. Роговая. М., 2005. С. 244, 29, 133, 288, 307, 331, 407, 431.
41. Ганин А.В. Накануне катастрофы. Оренбургское казачье войско в конце XIX - начале XX в. (1891-1917 гг.). М., 2008. С. 539.
42 Дневник генерала А.Н.Куропаткина, 1917 год [публикация И.В.Карпеева, Е.Ю.Серге- ева] // ИА. 1992. № 1. С. 164.

КОТЮКОВА Татьяна Викторовна - кандидат исторических наук, ведущий сотрудник Научно-исследовательского института (военной истории) Военной академии Генерального штаба Вооруженных Сил РФ.

“Обозреватель - Observer”, 8 / 2011, С. 98-124.

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах


Не совсем по теме, но близко (касается Тургая), поэтому пока здесь размещу. Из фондов МВД (РГИА), телеграмма из Тургая Львову (председателю правительства) 14 марта 1917 г.:

 

 

P4111540.JPG

P4111541.JPG

P4111542.JPG

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас

  • Похожие публикации

    • Чумичева О. В. Страницы истории Соловецкого восстания (1666-1676 гг.)
      Автор: Saygo
      Чумичева О. В. Страницы истории Соловецкого восстания (1666-1676 гг.) // История СССР. - 1990. - № 1. - С. 167-175.
      Многолетнее Соловецкое восстание — одна из ярких страниц классовой борьбы в России. Совпадающее по времени с крестьянской войной под руководством Степана Разина, восстание проходило под старообрядческими лозунгами. Публикации Н. И. Субботина, Е. В. Барсова, Я. Л. Барскова содержат фактический материал в основном о кануне (до 1666 г.) и заключительном периоде восстания (1674—1676 гг.)1 Приведенные ими документы воссоздают картину осады монастыря, освещают действия царских властей по отношению к восставшим. Ситуация же в осажденной обители известна неполно, фрагментарно. Поэтому до сих пор не решены вопросы о социальном составе участников восстания, о развитии идейных воззрений повстанцев. Остаются пробелы и в изложении событий. Многое строится лишь на предположениях.
      Первыми к описанию Соловецкого восстания обратились старообрядцы. Многочисленные предания легли в основу работы С. Денисова «История о отцех и страдальцех соловецких»2. В центре его — выступление благочестивых иноков за веру, доказательство их духовного, религиозного противостояния нечестивым властям.
      В официальной церковной историографии утверждалось, что восстание было делом исключительно невежественных монахов и ограничивалось чисто религиозными вопросами3. Социальным составом повстанцев впервые заинтересовался П. С. Казанский, но он не имел источников для решения этого принципиально важного вопроса4. Результаты изучения темы в рамках церковной историографии суммированы в работах И. Я. Сырцова5. Он впервые привлек огромный фактический материал и никто из исследователей не превзошел его в этом. Менялись концепции, но не источниковая база. Сырцов впервые создал цельную картину возникновения и развития восстания, предпринял попытку его периодизации. Многие выводы Сырцова и сегодня не потеряли своего значения.
      Историк-демократ А. П. Щапов обратился к анализу социально-политических причин возникновения старообрядчества. Он считал, что Соловецкое восстание носило политический, антимонархический характер. Его причина — «антагонизм Поморской области против Москвы»6.
      В целом в досоветской историографии был собран основной фактический материал по соловецкому восстанию. Но не была дана классовая оценка восстания, не проанализирована идеология движения.
      В советской историографии Соловецким восстанием занимались А. А. Савич, Н. А. Барсуков, А. М. Борисов7. Они сформулировали две различные концепции восстания.
      По мнению Савича, причины восстания лежали в отношениях соловецкой вотчины и правительства. Протест был вызван централизаторской политикой правительства в середине XVII в. События носили острополитический характер. Религиозная оболочка, по утверждению Савича, сначала прикрывала суть конфликта, а затем была сброшена. Миряне поддержали монашеское выступление.
      Совсем иное содержание видели в Соловецком восстании Барсуков и Борисов. Они отвергали значение старообрядчества в соловецких событиях. Для них не существовало разницы между государственной церковью и расколом. Единственной движущей силой восстания Барсуков и Борисов считали мирян, которые в 1674 г. окончательно порвали с реакционным влиянием монахов. С этого времени, собственно, и началось, по мнению этих ученых восстание. Барсукову удалось найти в фондах ЦГАДА некоторые новые источники по истории Соловецкого восстания. Однако он выявил далеко не все материалы. Работа с источниками проведена была крайне неудовлетворительно: часто встречаются фактические ошибки и натяжки; все, что не подходило под концепцию автора, отбрасывалось. Это лишает нас возможности пользоваться фактическим материалом его трудов.
      Цель настоящей статьи, написанной на основе новых источников, до сих пор не введенных в научный оборот, — показать ход восстания, уточняя, а порой корректируя имеющиеся представления, раскрыть новые, доселе неизвестные страницы его истории. Привлеченные к исследованию документы представляют собой челобитные и отписки воевод, осаждавших обитель, соловецкого архимандрита Иосифа, распросные речи выходцев из монастыря и стрельцов, побывавших на Соловках, отпуски грамот и указов, направленных из Москвы к воеводам. Судя по составу документов, перед нами — части приказных архивов.
      Опубликованные материалы и уже хорошо известные факты приводятся в тех случаях, когда без них невозможно понять события, изложенные в новых документах.



      Противостояние церковной реформе 1652 г. началось в монастыре уже в 1650-х гг. В 1657 г. монастырь отказался принять новопечатные Служебники, а в 1661 —1664 гг. выступал против наречного пения, введенного по реформе8. К середине 1660-х гг. ситуация в обители накалилась. Во-первых, монастырь не мог до бесконечности игнорировать решение центральных властей; необходимость искать выход из тупика — одна из постоянных причин напряженности. Во-вторых, братия и миряне в основном очень решительно и категорически были настроены против любых изменений церковного обряда. Степень этой решимости ясно показало в 1663 г. так называемое «дело Геронтия», когда мелкие и случайные нарушения порядка службы вызвали настоящий бунт в монастыре против священника Геронтия и других лиц, участвовавших в богослужении9. В-третьих, внутри монастыря в 1660-х гг. сформировались две группировки, боровшиеся за власть и стоявшие на принципиально противоположных позициях. С одной стороны, в монастыре была промосковская партия, ориентировавшаяся на правительство и возглавлявшаяся архимандритом Варфоломеем. С другой — оппозиционная партия, руководимая энергичными богословски образованными лидерами — Ефремом Каргопольцем, Геннадием Качаловым, Ионой Брызгало, Александром Стукаловым, бывшим архимандритом Саввино-Сторожевского монастыря в Звенигороде Никанором, Герасимом Фирсовым, Геронтием. Активную роль в оппозиции играли некоторые ссыльные, например, князь М. В. Львов, саввино-сторожевский старец Тихон, дьякон Сильвестр и др.
      Оппозиция в монастыре была направлена в первую очередь против архимандрита Варфоломея. В 1666 г. составляется обличительная челобитная, автором которой был Герасим Фирсов10. Новые материалы подробно рассказывают о составлении челобитной. Герасим написал текст и прочитал его своим единомышленникам, которые должны были подписать документ. В челобитной говорилось о «государевом слове» на архимандрита, но слушатели не поняли, в чем заключалось дело. Герасим отказался дать конкретные пояснения. Тогда они заявили, что, если Герасим «про то им не скажет, и они де к той челобитной рук своих не приложат». И Фирсов вынужден был рассказать о том, как близкий к Варфоломею инок Иринарх Тарбеев ругал царя в присутствии архимандрита11.
      После подписания челобитной о ней узнал келарь Саватий Обрютин. Из опубликованных источников можно понять, что челобитная была похищена келарем, затем по требованию составителей разорвана12. Однако из новых документов выясняется, что Саватий пригласил составителя Герасима Фирсова и участника обсуждения Александра Стукалова к себе в келью и потребовал у них челобитную, которую и разорвал. Но клочки с именами подписавшихся отдал назад челобитчикам. Таким образом, вокруг челобитной началась острая борьба. В результате три главных челобитчика — Ефрем Каргополец, Геннадий Качалов и Александр Стукалов — на неделю были посажены в тюрьму.
      Герасим Фирсов избежал ее, так как уехал в Москву на собор. С собой он захватил новый вариант челобитной13. Ее авторы просили царя сместить архимандрита Варфоломея, а вместо него поставить либо архимандрита Никанора, либо соловецкого священника Вениамина.
      В то время, когда Герасим Фирсов и Александр Стукалов собирали подписи под челобитной на Варфоломея, в Москву поступил донос на ближайшего помощника архимандрита — келаря Саватия Обрютина по «государеву слову». Автором доноса был ссыльный дьякон Сильвестр. Переслать донос в Москву ему помогли кн. М. В. Львов, дьякон Тихон, послушник архимандрита Никанора Питирим, т. е. те же люди, которые подписывали челобитную на Варфоломея. Сильвестр сообщал в извете, что Саватий Обрютин говорил «непристойные речи» о царевиче Алексее Алексеевиче14.
      Судя по всему, возникновение двух дел одновременно против архимандрита Варфоломея и келаря Саватия — не случайное совпадение. Можно предположить, что челобитная Фирсова и Стукалова, извет Сильвестра — две части единой акции по смене монастырских властей, общее дело, организованное оппозицией в монастыре.
      Центральная власть пыталась остановить опасное для нее развитие событий в обители. В октябре 1666 г. в монастырь отправился ярославский архимандрит Сергий. Обстоятельства его поездки хорошо известны по публикации Н. И. Субботина15. Сергию не удалось найти общий язык с недовольными. И в источниках, и в литературе можно встретить, упоминание о какой-то другой комиссии, которая находилась в Сумском остроге под руководством стольника Алексея Севостьяновича Хитрово16. Чем занималась эта комиссия, каковы результаты ее деятельности, было неизвестно.
      Среди новых материалов есть документы, прямо относящиеся к деятельности А. С. Хитрово в Сумском остроге17. Следствие по делу, начало которому положил извет Сильвестра, велось в Москве. 31 декабря 1666 г. Хитрово поехал в Сумской острог, чтобы закончить дело, допросив всех свидетелей. Заодно он должен был разобраться с делом по челобитной Фирсова и Стукалова на Варфоломея. В ходе следствия Сильвестр отказался от всех своих обвинений, но основные факты против Варфоломея (о беспорядках в монастыре, самоуправстве близких к нему лиц и т. п.) подтвердились. Правительство, убедившись в крайней непопулярности архимандрита Варфоломея и келаря Саватия Обрютина, приняло решение об их замене. Вместо Варфоломея соловецким архимандритом был поставлен бывший строитель московского подворья Иосиф, сторонник промосковской партии18.Никанора, несмотря на его покаяние на соборе 1666—1667 гг., соловецким архимандритом не назначили. Видимо, власти опасались сильного, авторитетного и не очень надежного архимандрита в отдаленной и неспокойной обители.
      По окончании следствия в Сумском остроге Хитрово увез колодников кн. Львова, Саватия Обрютина, Иону Брызгало, Геннадия Качалова и др. в Москву. Таким образом, почти все лидеры начального этапа сопротивления в Соловецком монастыре в 1667 г. покинули обитель.
      В ходе допросов Сильвестр заговорил не только о письмах со смутной угрозой «извести» царевича, но и об эсхатологических слухах, распространившихся в монастыре. Он изложил версию о том, что патриарх Никон является антихристом, так как имя его соотносится с апокалипсическим числом 666. Подтверждение видели и в желании Никона стать «папою») и в начатом им строительстве Новоиерусалимского монастыря19. Выяснилось также, что Алексея Михайловича считали в монастыре последним царем, «потому что де на московском государстве было семь царей. А осмого де царя не будет»20. Из речей Сильвестра можно понять, что в 1660-х гг. в Соловецком монастыре бытовала концепция чувственного антихриста, шли поиски конкретного человека, в котором он воплотился. Но наряду с этим старообрядцы обители читали сочинение анзерского священноинока Феоктиста «Об Антихристе и тайном царстве его», где формулировалась концепция духовного антихриста. Так накануне восстания в монастыре зарождается важный идеологический спор, подхваченный затем всеми старообрядцами.
      Во время следствия Хитрово в Сумском остроге в монастыре не было одного из главных лидеров оппозиции — Александра Стукалова. 12 октября 1666 г. Александр, старец Варфоломей, слуги Фадей Петров и Иван поехали в Москву по решению черного собора просить царя поставить в Соловецкий монастырь нового архимандрита. Н. И. Субботин издал 4 документа, относящиеся к январю 1667 г.: члены черного собора беспокоятся о судьбе Стукалова и его товарищей. Они пишут в Москву к брату Александра — Ивану Ивановичу, так как до монастыря дошел слух об аресте и ссылке челобитчиков21.
      Обнаружено дело о поездке в Москву старца Александра Стукалова. В его составе есть монастырский соборный приговор от 11 октября 1666 г. о направлении Александра в Москву, который начинается словами: «По благословению архимандрита Варфоломея и по приговору келаря Азария и казначея Варсонофия...» Цель поездки — выступление против архимандрита — не указана в документе. Варфоломей не мог одобрить этот приговор. Он никогда не признавал Азария келарем. Видимо, упоминание Варфоломея использовалось для доказательства покорности иноков царской воле, проявления миролюбия монахов.
      В состав дела о поездке Александра Стукалова в Москву входят еще два документа — письма чернеца Абросимища с припиской вернувшегося в обитель спутника Стукалова Фадейки Петрова и старца Иева Щербака22. Оба письма адресованы Александру Стукалову и рассказывают о важном этапе борьбы монастыря — отказе подчиняться новому, назначенному летом 1667 г. церковным собором архимандриту Иосифу.
      События, связанные с приездом архимандритов Варфоломея и Иосифа, хорошо известны по документам, опубликованным Н. И. Субботиным23. В них отказ подчиняться вновь назначенному архимандриту изложен с точки зрения противников восстания. Единственное свидетельство соловецкого монаха Кирилла Чаплина — это распросные речи, которые несут явный отпечаток официозности. Новые документы дают оценку событий с точки зрения рядовых участников восстания. Эти материалы отличаются от опубликованных Субботиным и по форме: там — официальные отчеты, здесь — частные письма, в которых слова о том, что монахи «нонеча... ожидают на себя осуждения» от царя, чередуются с вопросом, женился ли некий Сава Васильевич. Письма написаны по горячим следам событий. Архимандриты приехали в монастырь 14 сентября 1667 г., а письма написаны 5 октября. Что же узнаем мы из сопоставления всех документов?
      Все источники сообщают, что первоначально Иосиф и Варфоломей остановились на Заяцком острове; туда прибыли келарь Азарий и казначей Геронтий с братией. Монахи отказались слушать царскую грамоту на Заяцком острове, потребовав официального черного собора в монастыре. Дальше начинаются разногласия в документах. Архимандрит Варфоломей просто сообщает о поездке в монастырь, идеологическом споре на соборе, оскорблениях со стороны соловецких монахов. Письма Иева Щербака и Абросима существенно дополняют картину. Подчеркивается нежелание архимандритов ехать в монастырь. Особенно активно протестовал Варфоломей. Соловецкие иноки настаивали на том, чтобы архимандрит прибыл в обитель. Свое требование старцы мотивировали тем, что Варфоломей «не считан» в казне. Архимандрит продолжал сопротивляться. Он даже отдал приказ своим слугам стрелять по соловецким монахам, но все же бывшему архимандриту пришлось поехать в обитель.
      Для авторов писем важно то, что архимандриты привезли с собой вино. В письмах рассказывается, как старцы и трудники разбили ладью с вином, а пиво и вино вылили в море. Но их не занимает идеологический спор на черном соборе, который является центром рассказа у Варфоломея. Единственное, что они хотят знать, — «на чем государь положил... дела». Старцев еще не оставила надежда на изменение государственной политики в отношении нового и старого обряда. Но по тону писем можно понять: новый обряд принят не будет. И убежденность иноков от царского решения не зависит.
      Монархические иллюзии, вера в то, что царь все решит «по справедливости», — одна из характерных черт идеологии восставших старообрядцев. Почти до конца, в самых отчаянных ситуациях верил в «исправление» Алексея Михайловича протопоп Аввакум. Вновь и вновь пишут царю соловецкие повстанцы. Расставаться с иллюзиями трудно. Но сама логика событий незаметно для участников ведет их к углублению конфликта с властями. Каждый новый шаг в этом направлении четко отражается в документах восстания.
      Примерно в те же дни, когда в Соловецком монастыре горячо переживали приезд архимандритов, появляется наиболее знаменитый идеологический документ восстания — пятая соловецкая челобитная. Она датирована 22 сентября 1667 г.24 Текстология и история создания этого популярнейшего у старообрядцев памятника — отдельный вопрос. Но один из черновых списков этого сочинения показывает, сколь важным для соловецких повстанцев оказалось неприятие архимандрита Иосифа. В рукописи, находящейся в Соловецком фонде, после обычного окончания челобитной идет довольно большой отрывок. Авторы челобитной обвиняют Варфоломея и утверждают, что новый архимандрит Иосиф — друг Варфоломея — ничего в обители не изменит. В качестве доказательства рассказывается о вине, привезенном архимандритами и вылитом в море25. Эта часть написана очень горячо. Видимо, она дописана под влиянием последних событий: 14 сентября приехали Варфоломей и Иосиф; 22 сентября — дата утверждения челобитной собором. Но это дополнение стилистически не соответствует остальной челобитной. Весь тон документа — очень спокойный, доказательный. Челобитная посвящена проблемам идеологическим, богословским. На этом фоне неуместно выглядит обращение к частной теме. Видимо, это почувствовали и сами авторы. Дополнение осталось в черновике.
      С июня 1668 г. Соловецкий монастырь был осажден26. Первым воеводой, возглавившим царские войска под стенами обители, стал Игнатий Андреевич Волохов. Летом 1672 г. его сменил Клементий Алексеевич Иевлев, пробывший под монастырем год — до лета 1673 г.27 В сентябре 1673 г. назначен был воеводой Иван Александрович Мещеринов, прибывший под монастырь лишь в январе 1674 г.28 Именно он взял монастырь в январе 1676 г., завершив многолетнюю осаду восставшей обители.
      Действовали воеводы по-разному. Волохов не столько использовал военную силу (у него было немного стрельцов), сколько убеждал восставших подчиниться царским властям. Он посылал в монастырь своих стрельцов для переговоров, писал увещевательные грамоты29. В этот период еще существовали надежды утишить восстание без штурма монастыря. Иевлев попытался активизировать военные действия, сжег деревянные постройки под стенами монастыря. Но его попытки не увенчались успехом. Он, как и Волохов, подходил к стенам обители только летом, а осень и зиму проводил не на Соловецком острове, а на берегу — в Сумском остроге. Только с прибытием Мещеринова начинаются энергичные действия против восставших. Правительство посылает дополнительные войска, торопит воеводу, запрещает ему покидать Соловецкий остров даже зимой30.
      Что же происходит тем временем внутри осажденного монастыря?
      По опубликованным источникам и литературе сложилось представление о постоянной, непрерывной радикализации восстания, его прямолинейном развитии по нарастающей. Однако новые материалы полностью опровергают эту простую и ясную картину. Идеологическая борьба на протяжении всего восстания оказалась очень сложной, напряженной.
      В Соловецком монастыре в течение всего восстания существовали два основных направления — умеренное и радикальное. Борьба между ними носила ожесточенный характер. На первых порах власть оказалась в руках наиболее радикального, решительного крыла восставших. Основными лидерами стали келарь Азарий, казначей Симон (казначея Геронтия, автора пятой соловецкой челобитной, в сентябре 1668 г. заточили в тюрьму за несогласие с руководителями восстания31), миряне Фадей Петров, Елеазар Алексеев и др. Оказавшись у власти, радикальные лидеры провели целую серию реформ и преобразований в монастырской жизни, в обряде, далеко превосходящих по смелости и совершенно иных по направлению, чем официальная церковная реформа 1652 г.
      Во-первых, в великий пост 7 марта 1669 г. в монастыре были собраны и уничтожены все новопечатные книги32. Их оказалось много — 300—400. Все книги были вынесены из монастыря на берег, вырваны из переплетов и сожжены. Отдельно уничтожили изображения из книг, назвав их «кумирами». Видимо, старообрядцы выразили этим протест против новой формы перстосложения для благословения — именословной, которая была изображена на образах святых в книгах. Акт уничтожения книг стал выражением крайного неприятия новопечатной литературы.
      Во-вторых, в обители были сняты старые четырехконечные кресты. Вместо них установили новые, восьмиконечные. Кресты были заменены также на выносных хоругвях, фонарях, пеленах33.Уничтожены были как раз старые кресты, не соответствовавшие той форме, которая признавалась старообрядцами как единственно правильная.
      В-третьих, весной же 1669 г. в монастыре впервые в истории старообрядчества были введены бытовые и религиозные разграничения между «верными» и «неверными», т. е. греками. На пасхе греков не допустили к святыням, а с 22 апреля 1669 г. отлучили от церкви. Шли разговоры о том, что «гречан-киевлян» надо заново крестить. Грекам выделили особую посуду для еды и питья34.
      В-четвертых, весной — летом 1669 г. (точная дата неизвестна) келарь Азарий, казначей Симон и др. ввели принципиально важное новшество. Из традиционной молитвы за царя они убрали конкретные имена, вставив слова о «благоверных князех». Вместо молитвы за патриарха и митрополитов появилась просьба о здравии «православных архиепископов»35. Фактически это означало введение в монастыре (гораздо раньше, чем считалось) немоления за царя и патриарха — наиболее острой и определенной формы политического протеста старообрядчества.
      И, наконец, из ряда источников улавливается, что в это же время были предприняты первые попытки восставших порвать со священниками, не поддерживавшими радикальные мероприятия восставших, отказаться от исповеди36.
      Таким образом, лидеры восстания, провозгласив борьбу за сохранение «старых обрядов», в реальности начали решительные и смелые преобразования, затрагивающие как сферу обряда, так и принципиальные вопросы церковной системы, отношение к царской власти. Можно ли считать это внезапным, неожиданным? Нет.
      Еще задолго до начала открытой вооруженной борьбы, осады монастыря царскими войсками некоторые лидеры оппозиции высказывали мнение о возможности и даже необходимости церковной реформы, но совсем не похожей на официальную реформу 1652 г. Так, Герасим Фирсов в послании к архимандриту Никанору (ок. 1657 г.) писал о том, что в обряде, богослужебных книгах невольно накапливаются ошибки37. Поэтому время от времени следует проводить кропотливую работу по их выявлению и устранению. Фирсов подробно описывал, как, с его точки зрения, нужно проводить эту работу. Сам Герасим предлагал вариант сверки современных книг и древних по вопросу об апостольских праздниках. Фирсов доказывал необходимость кардинальной перестройки системы церковных праздников. Но решительность этого раннего идеолога соловецкого восстания не относилась к политической области. Герасим Фирсов категорически выступал против изменений, неоправданных с богослужебной точки зрения. Политические доводы в культовых вопросах он отвергал.
      Преемники Фирсова по руководству оппозицией, в частности его адресат — Никанор, приняв идею о возможности церковной реформы, проводили ее в другом направлении — в соответствии со своими политическими потребностями, нуждами борьбы. Сама логика вооруженных действий подвела оппозиционеров к необходимости разрыва с официальной церковью, царем.
      Но далеко не все в монастыре готовы были принять смелые новшества Азария, Никанора и их товарищей. Восстание развивалось настолько стремительно, что основная масса участников не успевала за лидерами. Как следует из новых документов, в начале сентября 1669 г. инициаторы наиболее радикальных мероприятий восстания были схвачены и посажены в тюрьму38.
      «В обедное время» 8 сентября четыре мирянина — Григорий Черный, Киприан Кузнец, Федор Брагин и Никита Троетчина — сумели освободиться и выпустили своих товарищей. Вооружившись, группа свергнутых лидеров попыталась застать врасплох новых руководителей монастыря— келаря Епифания, казначея Глеба и других — в трапезной. Но в бою радикальная группа снова потерпела поражение. 37 человек, в том числе Азарий, Симон, Фадей Петров, были связаны и высланы из монастыря. Ладью с ними нашли сумские стрельцы, поехавшие на рыбную ловлю. 19 сентября 1669 г. все лидеры радикального направления, кроме Никанора, по каким-то причинам не арестованного умеренными, оказались в руках Волохова39.
      Итак, к власти в монастыре в сентябре 1669 г. пришли умеренные. Радикальные мероприятия отменяются, происходит возврат к более традиционным формам обрядов. На свободу выпускают стойкого защитника церковной традиции — Геронтия.
      Однако уже в 1670 г. новые лидеры начинают переговоры с Волоховым о сдаче монастыря царским войскам. Власти монастыря просят у царя грамоту с обещанием милости, если ворота будут открыты40. В 1671 г. умеренные лидеры подтверждают, что монастырь откроет ворота, если царские войска снимут осаду, а вместо Иосифа царь назначит другого архимандрита. Причем умеренные добавляют, что в случае успеха соглашения обитель примет церковную реформу41. Умеренные лидеры категорически отказались от союза с мирянами, обвиняя радикальную партию в опоре на бельцов42.
      Но соглашательская политика умеренных лидеров не означала, что восстание идет на убыль. Пока келарь Епифаний и казначей Глеб вели переговоры с Волоховым, Никанор «по башням ходит беспрестанно, и пушки кадит, и водою кропит, и им говорит: матушки де мои галаночки, надежа де у нас на вас, вы де нас обороните»43. Миряне, поддержанные частью иноков, стреляли по царским войскам. В 1670, 1671 гг. в монастыре неоднократно вспыхивали споры: можно ли стрелять по царским войскам. Энергичным противником вооруженных действий стал Геронтий. Он «о стрельбе запрещал и стрелять не велел»44. Но остановить развитие событий умеренные не могли. В августе — сентябре 1671 г. они потерпели окончательное поражение. Часть умеренных была заключена в тюрьму, другие бежали45. В начале сентября для дальнейших переговоров о сдаче монастыря приехали на Соловецкий остров стрельцы Волохова. Но они не застали уже ни Епифания, ни Глеба, ни других их единомышленников. Новое руководство монастыря категорически отказалось от любого компромисса с властями46.
      Итак, двухлетний период правления умеренных закончился. Теперь восставшие снова вступили на путь радикализации. Означало ли это, что сопротивление восстанию в осажденном монастыре прекратилось? Нет. И об этом свидетельствует попытка переворота, во главе которой стоял соловецкий монах Яков Соловаров47.
      Весной — летом 1670 г. Яков был в монастыре городничим старцем48. Он всегда относился к числу недовольных: и в период правления умеренных (в июне 1670 г.), и после победы радикальных (в октябре 1671 г.) до Волохова доходили слухи, что Яков готовит какой-то заговор. Выходцы из монастыря называли и его сторонников — священников Тихона Рогуева, Митрофана, Селиверста, Амбросима, старцев Еремея Козла, Тарасия Кокору, Киприана и его послушника Тихона и др. Все они, по словам выходцев, настроены были против восстания, хоть и молчали «страха ради» на черных соборах49. В 1671 г. Волохов узнает, что заговор Якова Соловарова раскрыт: сам Яков и его товарищи попали в тюрьму50.
      Вскоре рассказы выходцев подтвердились. В октябре 1671 г. Яков Соловаров и конархист Михаил Харзеев были высланы из обители51. В Сумском остроге на допросе 25 октября 1671 г. Яков рассказал о своей попытке совершить переворот. Летом 1670 г., когда Волохов находился под монастырем, Яков собрал около 50 старцев и мирян. Они хотели открыть ворота и впустить Волохова с войсками в обитель. Но заговорщики решили, что их слишком мало, надо найти еще союзников. Однако, когда стали искать новых заговорщиков, информация о деятельности Соловарова дошла до монастырских властей. 14 июня Яков был арестован, но единомышленников не назвал. Больше года он провел в тюрьме, затем был выслан52. Яков Соловаров был решительным противником восстания. Это он доказал и на берегу, донеся на старца Сидора Несоленого, который хотел уехать на Соловки весной 1672 г.53
      Однако, несмотря на уверения некоторых выходцев из монастыря в том, что противники восстания в Соловецкой обители сильны, Волохов не очень доверял им. Так, например, когда старец Кирилл заявил ему, что в Соловецком монастыре половина иноков «не мятежники», Волохов сообщил об этом в Москву, но добавил, что это не так. Есть ли кто-то в монастыре из противников, сколько их, — «о том в правду недоведомое дело»54.
      В последние годы восстания основной силой его стали миряне. Это закономерно, так как именно на данном этапе военные действия обеих сторон достигли наибольшего размаха. В них ведущая роль принадлежала бельцам, хотя старцы также принимали участие в боевых действия, руководили отрядами мирян на стенах обители55.
      В развитии восстания, безусловно, немалую роль сыграли пришлые люди. Еще в 1669 г. посетивший монастырь стрелец Петрушка Иванов отметил, что среди восставших «из московских бунтовщиков есть»56. В 1675 г. Мещеринов заявляет: «в Соловецком монастыре воры сидят схожие изо многих стран — з Дону и московские беглые стрелцы и салдаты, и из боярских дворов беглые холопи»57. В литературе о восстании неоднократно говорилось, что были в обители и разницы, хотя определенных свидетельств об этом нет. Новые материалы подтвердили смутное указание опубликованных источников. Один из разинцев, Петрушка, стал в монастыре пушкарем, другой — Григорий Кривоног — нашел способ пробираться по рвам к подкопам Мещеринова, закрываясь от ядер досками; так удалось сорвать строительство подкопов к стенам58.
      Но активную роль мирян в восстании не нужно понимать как полное и бескомпромиссное размежевание с иноками. До последних дней восстания во главе монастыря стоял малый черный собор — келарь, казначей, соборные старцы. Архимандрита в монастыре не было, но во всех списках главных «завотчиков» обязательно звучит имя архимандрита Никанора. В период восстания он фактически выполнял роль соловецкого архимандрита. Келари и казначеи за время восстания неоднократно менялись: одних свергали (Азарий, Епифаний), другие, видимо, погибали. Новые материалы дают возможность представить последовательность смены келарей и казначеев. За годы восстания келарями последовательно были: Азарий — Епифаний — Маркел — Нафанаил Тугун59 — Феодосий (послушник Никанора) — Левкий, казначеями: Геронтий — Симон — Глеб — Мисаил; последний, умирая, передал все дела своему духовному отцу священнику Леонтию60.
      Малый собор управлял повседневными делами монастыря. А все наиболее важные вопросы решались черным собором, на который собирались все старцы и миряне, жившие в обители. Не пускали на него лишь откровенных противников восстания61.Именно черный собор выслушивал и обсуждал царские и воеводские грамоты, принимал важнейшие документы, адресованные царю. Так, именно черный собор 28 декабря 1673 г. принял столь важное решение «за великого государя богомолье отставить» и «стоять друг за друга и помереть всем за одно»62. К черному собору апеллировали миряне, когда священники продолжали молить бога за царя63.
      Миряне и иноки одинаково стояли за свое дело, вместе отрицали традиционные обряды, умирали без покаяния64, Участники восстания делились по своим убеждениям на различные группы, и это деление — именно по убеждениям, а не по принадлежности к инокам и бельцам.
      Соловецкий монастырь, хорошо укрепленный, изолированный морем, обладавший значительными запасами продовольствия и боеприпасов, казалось, мог держаться еще много лет. Мещеринов активными военными действиями, жестокой круглогодичной блокадой в 1675—1676 гг. пытался вынудить восставших сдаться. Он организовал подкопы под Белую, Никольскую и Квасопаренную башни, перекрыл приток воды в Святое озеро, остановив этим соловецкую мельницу65. Но подкопы были разрушены восставшими. А генеральный штурм монастыря через пустующую Сельдяную башню, предпринятый 23 декабря 1675 г. по совету выходцев, окончился поражением отряда Мещеринова66.
      Зимняя осада, угроза голода (подвоз продуктов стал невозможен из-за того, что войска не ушли с острова) делали свое дело. В обители началась цинга; постоянный обстрел территории монастыря со специально построенных валов вел к массовым жертвам67. Но монастырь продолжал борьбу.
      Как же был взят монастырь? Этот вопрос, казалось бы, давно ясен. Один из выходцев, старец Феоктист, указал, где в стене у Белой башни есть плохо заделанная калитка. В ночь на 22 января 1676 г. отряд в 50 человек во главе с майором Степаном Келеном и старцем Феоктистом сломал калитку, вошел в монастырь, а затем, растворив ворота, впустил остальные войска68.
      Этот традиционный рассказ опирается на опубликованные документы: отчет воеводы Мещеринова на следствии. Но среди новых материалов есть фрагменты отписки Мещеринова о взятии монастыря, составленные по горячим следам событий. В ней финальный штурм в ночь на 22 января описывается несколько иначе69.
      После неудачи 23 декабря 1675 г. у Сельдяной башни Мещеринов попытался возобновить строительство подкопов к Белой, Никольской и Квасопаренной башням. Одновременно воевода отдал распоряжение беспрестанно стрелять по этим башням, вынуждая защитников сойти со стен на этих участках. На этом этапе по трем башням выпущено было 700 ядер. Операция оказалась успешной для Мещеринова: когда подкопы были подведены к башням, там никого не было. Тогда в ночь на 22 января 1676 «за час до свету» у Белой и Никольской башен начался штурм. И «ратные люди на Белую башню взошли, и у той башни у калитки замок збили...» После этого начался бой внутри монастыря70.
      Трудно судить, что произошло на самом деле у Белой башни темной и ненастной ночью 22 января, так как оба свидетельства исходят от Мещеринова, а других рассказов об этом нет.
      Новые материалы содержат ценные подробности и о последнем эпизоде сопротивления восставших. Защитники заперлись в трапезной. Здание обстреливали, в окна метали гранатные ядра. Часть людей погибла, другие попали в руки Мещеринова. Всего он захватил 63 человека. Из них 35 были посажены в тюрьму, а 28 — казнены. Среди пленных были лидеры движения на последнем его этапе: келарь Левкий, казначей священник Леонтий, ризничий старец Вениамин (его в 1666 г. рекомендовал Фирсов на пост архимандрита), сотники Самко и Логин71. Отметим, что среди руководителей восстания Мещеринов не назвал архимандрита Никанора. Традиционные старообрядческие легенды рассказывают о героизме Никанора в последние часы восстания. Но приходится признать, что легенды ни на чем не основаны. Никанор назван среди главных «завотчиков» в октябре 1674 г. вместе с келарем Нафанаилом Тугуном72. Но в октябре 1675 г. названы и келарь Феодосий («никаноров послушник»), другие лидеры, а сам Никанор не упомянут73. Не исключено, что архимандрит Никанор, участвовавший в оппозиции на первых порах, прошедший все этапы восстания, не дожил до его поражения — к октябрю 1675 г. он уже умер.
      Итак, новые материалы по истории Соловецкого восстания показывают, что борьба внутри монастыря была более напряженной, чем это считалось до сих пор. Уже на первом его этапе возникают резко антимонархические эсхатологические взгляды. Восстание развивалось не однолинейно. Оно пережило несколько крутых поворотов. И только мужество повстанцев, их убежденность в своей правоте дали возможность самому северному пункту русской обороны — Соловецкому монастырю — долгие годы жить своей жизнью, собирать недовольных и не выполнять царских приказов.
      Примечания
      1. Материалы для истории раскола за первое время его существования. Изд. Н. И. Субботиным. Т. 3. М., 1878; Новые материалы для истории старообрядчества XVII—XVIII вв. Собр. Е. В. Барсовым. М., 1890; Барское Я. Л. Памятники первых лет русского старообрядчества // ЛЗАК (за 1911 г.) вып. 24, СПб., 1912.
      2. Это произведение шесть раз издавалось в старообрядческих типографиях с 1788 по 1914 гг., а также бытовало в списках.
      3. Игнатий, Донской и Новочеркасский. Истина святой Соловецкой обители. СПб., 1844; Воздвиженская Е. В. Соловецкий монастырь и старообрядчество. М., 1911 и др.
      4. Казанский П. С. Кто были виновники соловецкого возмущения от 1666 до 1676 гг.? // ЧОИДР. М., 1867, кн. IV, с. 1 — 10.
      5. Сырцов И. Я. Соловецкий монастырь накануне возмущения монахов-старообрядцев // Православный сборник, 1879, октябрь, с. 271—298; его же. Возмущение соловецких монахов-старообрядцев в XVII в. Кострома, 1888.
      6. Щапов А. П. Сочинения Т. 1, СПб., 1906, с. 414, 456.
      7. Савич А. А. Соловецкая вотчина XV—XVII вв. Пермь, 1927; Барсуков Н. А. Соловецкое восстание 1668—1676 гг. Петрозаводск, 1954; его же. Соловецкое восстание (1668—1676 гг.): Автореф. канд. дис. М., 1960; Борисов А. М. Хозяйство Соловецкого монастыря и борьба крестьян с северными монастырями в XVI—XVII вв. Петрозаводск, 1966.
      8. Материалы для истории раскола... т. 3. с. 7, 13—14, 80—81, 111.
      9. Там же, с. 18—43.
      10. Там же. с. 47—66.
      11. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 538, л. 38—40.
      12. Материалы для истории раскола, т. 3, с. 114—115.
      13. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 538, л. 40—41.
      14. Там же, д. 533 и д. 538
      15. Материалы для истории раскола..., т. 3. с. 125—164.
      16. Там же, с. 196—198.
      17. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533 и д. 538.
      18. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 203—206.
      19. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 4—6.
      20. Там же, л. 4.
      21. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 178—187
      22. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 553.
      23. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 207—208, 212, 276—282, 288—291.
      24. Там же, с. 213—276.
      25. ЦГАДА, ф. 1201, оп. 4, д. 22, л. 13—35.
      26. Там же, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 25—26.
      27. Сырцов И. Я. Возмущение соловецких монахов-старообрядцев в XVII в. Кострома, 1888, с. 276, 281.
      28. Там же, с. 286.
      29. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 31—35, 29—30.
      30. Там же, ф. 125, on. 1, 1674, д. 25, л. 2, 4—6; д. 23, л. 26.
      31. Там же, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 1.
      32. Там же, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 7—18.
      33. Там же, л. 9.
      34. Там же, л. 4—5, 35—36.
      35. Там же, л. 101, 96.
      36. См.: Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 337, 344; Новые материалы для истории старообрядчества..., с. 121.
      37. См.: Показание от божественных писаний // Никольский Н. К. Сочинения соловецкого инока Герасима Фирсова. — ПДП, вып. 188. СПб., 1916.
      38. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 98.
      39. Там же, л. 94.
      40. Там же, л. 298.
      41. Там же, л. 323.
      42. Там же, л. 98—99.
      43. Материалы для истории раскола..., т. 3. с. 327, 337.
      44. Там же, с. 327.
      45. Там же, с. 333, 341.
      46. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 382—390.
      47. В опубликованных источниках упоминаний об этом нет.
      48. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1670, д. 5, л. 4, 193, 267.
      49. Там же, 1671, д. 31, л. 33; 1670, д. 5, л. 4.
      50. Там же, л. 71.
      51. Там же, л. 118, 141.
      52. Там же, л. 122—123, 131, 141—142.
      53. Там же, л. 218—225.
      54. Там же, л. 188—189.
      55. Там же, 1675, д. 20, л. 10.
      56. Там же, 1669, д. 5, л. 96.
      57. Там же, 1675, д. 20, л. 5.
      58. Там же, 1670, д. 5, л. 137; 1673, д. 16, л. 9.
      59. В литературе ошибочно: Тугин.
      60. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 33.
      61. Там же, 1670, д. 5, л. 125.
      62. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 337; ЦГАДА, ф. 125, on. 1. 1674, д. 26, л. 9—10.
      63. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 328.
      64. Там же, с. 343, 328.
      65. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 9.
      66. Там же, л. 10.
      67. Там же, 1675, д. 20, л. 3—4.
      68. Сырцов И. Я. Указ, соч., с. 301—303.
      69. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 2—12 (это документ 1676 г.)
      70. Там же, л. 10—12.
      71. Там же, л. 2, 12.
      72. Там же, 1674, д. 26, л. 9.
      73. Там же, 1675, д. 20, л. 10.
    • Кротов П. А. К вопросу о силах и тактике русского гребного флота в Гангутском сражении 1714 года
      Автор: Saygo
      Кротов П. А. К вопросу о силах и тактике русского гребного флота в Гангутском сражении 1714 года // История СССР. - 1990. - № 6. С. 137-150.
      Морская битва 27 июля 1714 г. при Гангуте вошла в отечественную историю как первая большая победа на Балтийском море. Оно было первым сражением галерных (или гребных) флотов на Балтике вообще. В письме-извещении об исходе Гангутской битвы от 29 июля 1714 г. Петр I назвал ее «николи у нас бывшею викториею»1.
      Задача статьи состоит в том, чтобы уточнить утвердившиеся в историографии представления о действовавших в историческом сражении у полуострова Гангут (Ханко) силах российского гребного флота: числе судов, их артиллерийском вооружении, его типах, калибрах, количестве, численности личного состава. В литературе тактика российского флота в Гангутской битве рассматривается в большей степени упрощенно, роль Петра I как флотоводца из-за недостаточной разработанности Источниковой базы в значительной мере принижена, ряд обстоятельств битвы излагается без достаточной опоры на достоверные источники, некоторые важные тактические" приемы битвы до сих пор не получили отражения. Пересмотреть закрепившиеся в историографии взгляды на силы и тактику русской стороны в битве можно с введением в оборот новых источников, преимущественно из фонда Канцелярии Д. М. Апраксина (ф. 233) Центрального государственного архива Военно-Морского Флота СССР, а также с дополнительным анализом изданных материалов.
      Столь памятное для россиян и шведов Гангутское сражение стало предметом рассмотрения уже в исторических трудах XVIII в. Бывший священник личной гвардии Карла XII, доктор богословия Г. А. Нордберг в написанной им спустя немалое время после Северной войны истории своего духовного подопечного — короля Швеции остановился на ходе этой морской битвы. Видимо, в качестве источников он привлек рассказы участников сражения, вернувшихся после завершения войны из русского плена. И хотя он неточно называет число шведских галер (4 вместо 6), что можно объяснить как ошибку памяти, его изложение живо передает обстановку боя, ряд подробностей поведения в нем шведской стороны, конкретные же данные о российской галерной эскадре в нем как раз отсутствуют2.
      Лейтенант шведского адмиралтейства К. Г. Торнквист в изданной в 1788 г. книге уделил несколько страниц этой битве. В своем сочинении он ссылается на труд Г. А. Нордберга, морской журнал командовавшего корабельной шведской эскадрой у Гангута Г. Вартранга3 и, самое главное, говорит, что его «описание является извлечением из собственноручного жизнеописания шаутбенахта» (старое название чина контр-адмирала) Н. Эреншельда, командира шведской парусно-гребной флотилии в Гангутском сражении, с которого ему была сообщена заверенная копия, соответствующая также ранее составленному Эреншельдом отчету4. Введенные в научный оборот Торнквистом сведения из автобиографического сочинения Эреншельда (подробный источниковедческий разбор их приведен ниже) находятся в разительном противоречии с данными русских и иностранных источников.
      В России события Гангутского сражения также получили отражение в исторических трудах XVIII столетия: «Гистории Свейской войны», написанной кабинет-секретарем Петра I А. В. Макаровым под общим руководством и редакцией самого императора5, сочинениях И. И. Голикова и А. С. Шишкова6 В «Гистории Свейской войны» в 1770 г. издан в виде рассказа о Гангутской битве отрывок из походного журнала царя 1714 г., правленный им самим и несколько осовремененный согласно нормам языка второй половины XVIII в. И. И. Голиков и А. С. Шишков ограничились использованием сведений «Гистории».
      Отечественные историки в дальнейшем использовали при изучении Гангутского сражения наряду с «Гисторией Свейской войны» печатную «Реляцию о случившейся морской баталии между российскою авангардиею и швецкою эсквадрою» 1714 г. Она была написана сразу же после битвы при непосредственном участии Петра I. 30 июля 1714 г. ее рукопись с указанием царя, сделанным днем раньше: «реляцию купно с планом немедленно напечатать» — была послана от Гангута петербургскому губернатору А. Д. Меншикову, который получил ее 6 августа в Ораниенбауме под Петербургом. 7 августа А. Д. Меншиков отдал ее в типографию, а 9 августа «Реляция» вышла из печати и вместе с изданным по указу царя «абрисом» — гравюрой с изображением битвы — в тот же день была разослана канцлером Г. И. Головкиным российским послам в Европе7 Сравнительный источниковедческий анализ показывает, что «Реляция» представляет собой (как и повествование в «Гистории Свейской войны») сокращенный и отредактированный Петром I текст из его походного журнала с описанием Гангутской операции8, который очень близок тексту в морском журнале генерал-адмирала Ф. М. Апраксина9, командовавшего тогда российским гребным флотом на Балтике. Особенностью «Реляции» и журналов Петра I и Ф. М. Апраксина 1714 г. является то, что в них подробно показаны силы шведской стороны в Гангутской битве (число судов, общая численность их экипажей, количество и калибры орудий и др.), скрупулезно подсчитанные после сражения, но не сообщается сведений о количестве судов, численности их команд, артиллерийском вооружении атаковавшего шведов русского авангарда. Тактика российского флота в битве представлена в них столь общо (атака, завершившаяся абордажем), неконкретно, что создает впечатление весьма примитивного нападения российских судов на шведскую эскадру.
      Если очерк Гангутской битвы К. Г. Торнквиста остался вне поля зрения отечественной историографии (в работах по этой теме на него до сих пор, нет ни одной ссылки), то большое влияние на изучение вопроса оказала заметка по истории Гангутской операции полковника российского адмиралтейства в Свеаборге, члена Королевской академии военных наук в Стокгольме Ф. К. Росваля, написанная на французском языке в 1817 г.10 Из ее заглавия ясно, что она написана «по шведским сообщениям». В изложении событий самой битвы 27 июля 1714 г. Росваль практически дословно следовал за Торнквистом, лишь в отдельных местах сократив и переделав текст последнего и дополнив его некоторыми сведениями, почерпнутыми из переписки шведских флотоводцев в кампанию 1714 г.11
      Историограф российского флота Н. А. Бестужев очерк Гангутского сражения дал практически по Ф. К. Росвалю, повторив без критической оценки почти все приведенные им цифры и факты12. Наряду с журналами Петра I, Ф. М. Апраксина и архивными источниками данные Росваля приводятся в работах А. П. Соколова, Р. К. Скаловского, опосредованно— в трудах Ф. Ф. Веселаго13. На новый уровень изучение вопроса поднял в своей книге А. 3. Мышлаевский, введя в научный оборот большой архивный материал14. Он документально установил количество атаковавших шведов по фронту российских скампавей, численность экипажей последних. Тактическая схема битвы в труде Мышлаевского, однако, осталась такой же, как и в работах его предшественников.
      Из зарубежных авторов Ф. Т. Джейн описал битву очень близко к ее трактовке Ф. К. Росвалем, Н. А. Бестужевым, А. П. Соколовым15. Шведские историки К. А. Юлленгранат, А. Мюнте и X. Е. Уддгрен извлекли из шведских архивов обширный материал по этой теме, но он не добавил существенно нового относительно сил и тактики российского флота в самой Гангутской битве по сравнению с известными тогда русскими и шведскими источниками. Эти авторы также придерживались фактов и их трактовок, имеющихся в трудах А. П. Соколова, Ф. Ф. Веселаго, а X. Е. Уддгрен использовал и данные А. 3. Мышлаевского16. Достижения русской и шведской историографии в изучении Гангутской битвы отражены в книге Р. Ч. Андерсона17 К 200-летию юбилея Гангутского сражения в 1914—1918 гг. были изданы сборники документов, освещавших действия российского и шведского флотов на Балтике в 1713 и 1714 гг.18 Несколько опубликованных в них источников имеют первостепенное значение для изучения сил и тактики русского гребного флота в Гангутской битве. Это — показания участников сражения в 1715 г., зафиксированные в следственном деле по обвинению подполковника Нижегородского полка Я. Бордовика в трусости во время боя 27 июля 1714 г.19, роспись кабинет-секретаря Петра I А. В. Макарова о распределении рядового состава шведов по отдельным судам во время битвы и дополняющий ее собственноручный перечень царя с указанием числа шведских офицеров и унтер-офицеров на кораблях, на которых они приняли бой 27 июля 1714 г.20, а также обнаруженная издателями уже упоминавшаяся гравюра от 9 августа 1714 г.21.
      Н. В. Новиков в брошюре 1944 г. относительно Гангутской битвы придерживался в целом выводов А. 3. Мышлаевского. Используя следственное дело Я. Бордовика, он подчеркнул роль ружейного огня в битве при подходе российских скампавей на абордаж и выделил как тактическую подробность битвы то, что войсковые командиры руководили действиями своих подчиненных во время баталии, находясь на шлюпках перед судами22. В общем же автор лишь пополнил ставшую после выхода в свет трудов Ф. Ф. Веселаго и А. 3. Мышлаевского почти хрестоматийной картину битвы выдержками из документов, изданных в 1914—1918 гг., не раскрыв имеющихся в них богатых данных для изменения взглядов на соотношение сил и тактический характер баталии при Гангуте. В послевоенный период историки, обращавшиеся к теме Гангутской битвы, по сути только популяризировали достижения предшественников23.
      * * *
      Положение сторон к началу Гангутского боя известно. Эскадра шведского гребного флота под командованием Н. Эреншельда 26 июля 1714 г. была заперта авангардом российского гребного флота в Рилакс-фиорде, в шхерах к северу от далеко вдающегося в море полуострова Гангут. К началу битвы шведские суда располагались между двумя островами Рилакс-фиорда вогнутыми в тыл полумесяцем, фланги которого примыкали к прибрежным мелям. Историки единодушны в мнении об удачной расстановке шведских судов и умелом определении места боя Н. Эреншельдом.
      Шведская эскадра состояла из 18-пушечного прама «Элефант»24 в середине позиции, 6 двухмачтовых галер по 3 с каждой стороны от прама («Эрн», «Трана» и «Грипен» по 16 пушек, «Лаксен», «Геден» и «Валфиш» по 12) и находившихся во второй линии трех небольших одномачтовых судов — шхерботов (всего 14 пушек). Общая численность экипажей на судах шведской эскадры составляла 941 человек25.
      Установить распределение шведов по судам позволяет сопоставление находящейся среди бумаг «Кабинета Петра Великого» росписи А. В. Макарова (бывшего во время битвы при Петре I) рядовых солдат и матросов на каждом из них и написанного Петром 1 перечня офицеров и унтер-офицеров на праме и 6 галерах. Согласно этим документам, на «Элефанте» во время сражения находилось 165 солдат, 70 матросов, 20 командных чинов (не считая Н. Эреншельда), на галерах соответственно: на «Эрне»— 114, 26 и 9 офицеров, на «Тране» — столько же солдат и матросов и 8 офицеров, на «Грипене» — 116, 26 и 9, на «Гедене» — 50, 26 и 6, на «Валфише» и «Лаксене» — одинаково по 50, 20 и 6. Общее число солдат, матросов и офицеров на праме и 6 галерах подсчитано А. В. Макаровым — 93726, с Эреншельдом — 938 человек.
      Нам представляется, что эти данные позволяют сделать важный для изучения соотношения сил в битве вывод: на 3 шхерботах второй линии Эреншельд оставил только 3 человека, по одному на каждом из них, сосредоточив весь личный состав на кораблях первой линии. Вероятно, это был вынужденный щаг, вызванный тем, что обширные прибрежные мели (они показаны в «Морском атласе». См. также схему) заставили Эреншельда поставить прам и галеры столь плотно друг к другу, что для шхерботов просто не осталось места в первой линии27. Это видно и на гравюрах 9 августа 1714 г. и «Плана с прешпектом о бывшей акции меж российским адмиралом-генералом графом Апраксиным и швецким адмиралом Ватрангом...» П. Пикарта: шведские шхерботы в артиллерийском бою не участвовали — у их бортов не изображены клубы дыма28.
      С российской стороны атаковать шведов с фронта по причине недостатка места в фиорде, как доказал А. 3. Мышлаевский, могли только 23 скампавей авангарда; на 24-м гребном судне находился Петр I, командовавший битвой29. Расположение скампавей россиян во время артиллерийской баталии достаточно достоверно показано на гравюрах от 9 августа 1714 г., «Плане с прешпектом ...» П. Пикарта и овальной гравюре с изображением транспаранта, выставлявшегося 12 сентября 1714 г. во время фейерверка в честь Гангутской победы в Петербурге. Достоверность размещения судов на гравюрах подтвердил А. 3. Мышлаевский, основываясь на численном составе полков, находившихся на скампавеях. В середине русской позиции мы видим линию из 11 скампавей, за ними полугалеру (или скампавею?) Петра I, на флангах — по 6 скампавей в 2 ряда по 3 в каждом уступом вперед30 (см. схему).

      Схематический план Гангутского сражения 27 июля 1714 г.
      1. Прам «Элефант». 2. Галеры шведов. 3. Шхерботы шведов. 4. Скампавеи русских. 5. Полугалера Петра I. 6. Полугалера Ф. М. Апраксина. 7 Памятник павшим в Гангутской битве (1870 г.).

      Гангутское сражение, гравюра Маврикия Бакуа, 1724—1727.
      Важно выяснить соотношение мощи артиллерии в эскадрах Н. Эреншельда и Петра I. Не считая 14 бездействовавших в сражении малокалиберных пушек шхерботов, шведы располагали 102 орудиями. «Элефант» был обращен к фронту российских скампавей бортом 31, что позволяло с наибольшей действенностью использовать его орудия. Прам имел 14 орудий двенадцатифунтового калибра и 4 трехфунтового32. На гравюрах Г. де Витта о вводе в Петербург плененных при Гангуте шведских судов 9 сентября 1714 г., выполненной по рисунку наблюдавшего это событие П. Пикарта, и его же «Плане с прешпектом ...» у «Элефанта» показаны 8 пушечных портов с борта и 2 порта сзади на корме для малых ретирадных орудий33, т. е. с прама огонь по 23 скампавеям, противостоявшим эскадре Н. Эреншельда с фронта, мог вестись только из бортовых 7 орудий 12-фунтового калибра и 1 трехфунтового. Следовательно, допуская, что шведам удалось расставить 6 галер так, что все их орудия могли вести огонь по находившимся перед ними русским скампавеям, эскадра Эреншельда могла использовать для отражения атаки русского авангарда с фронта 2 пушки 36-фунтового калибра, 4 восемнадцатифунтового, 7 — двенадцати-, 6—шестифунтового, 73 трех- и двухфунтового34 — всего 92 орудия.
      Сложнее разобраться с вопросом о численности русской артиллерии. А. П. Соколов полагал (без указания источника), что на всех, как он считал, приблизительно 100 «галерах», прорвавшихся за Гангутский полуостров, было около 300 орудий (от двенадцати- до трехфунтовых)35 А. 3. Мышлаевский считал, что скампавеи имели на вооружении только по одному орудию шести-, трех- или двухфунтового калибра36. Он рисовал такую безотрадную картину действий петровской пехоты на гребных судах 27 июля 1714 г.: «От нее потребовалась новая жертва — бой на море при крайне трудных условиях. Стесненным в узком пространстве пехотинцам, способным противопоставить одновременной стрельбе 80—90 шведских орудий огонь своих 22—24 пушек, приходилось абордировать фрегат („Элефант“— Я. К.) и галеры с небольших скампавей, взлезая снизу наверх, когда сразу грозило три смерти: от штыка, огня и воды»37 Н. В. Новиков, авторы «Морского атласа», Б. И. Зверев, Ю. Р. Клокман, Н. И. Павленко также исходили из того, что на каждой скампавее имелось лишь по одному орудию38.
      Однако в этом случае остаётся непонятным, почему 27 июля 1714 г. русским удалось добиться полной победы с приблизительно втрое меньшими, чем у шведов, потерями убитыми. Представляется, что если бы действительно русским солдатам и матросам был отдан приказ идти в лобовую атаку всего лишь с 23 малокалиберными орудиями на сильную позицию шведов, имевших в действии до 92 орудий, обращенных против фронта россиян, — это был бы акт самоубийственного безрассудства и пренебрежения жизнями воинов со стороны командования, который неизбежно повлек бы за собой большие человеческие жертвы, которых по итогам битвы у россиян не было. Одним из основополагающих принципов военного искусства Петра I было как раз создание всех необходимых условий для победы малой кровью.
      Привлеченные к анализу первоисточники позволяют по-новому судить о соотношении мощи русской и шведской артиллерии в сражении в Рилакс-фиорде. А. 3. Мышлаевский сослался на запись от 4 мая 1714 г. в книге указов Ф. М. Апраксина, на основании которой он пришел к выводу, подхваченному затем историками, о том, что на каждой скампавее в битве имелось только по одной пушке шести-, трех- или двухфунтового калибра. Однако из указанной записи, по нашему мнению, следует другое заключение. Она гласит: «К порутчику Бужанинову. Изволь отдать в дивизию нашу на 30 скампавей на каждую по 20 гранат, чиненых штифунтовых, по 20 трехфунтовых, по 30 двухфунтовых, 10 трубок запасных скорострельных и, ежели будет требовать, и в другие дивизии отпущать по толикому ж числу»39. Полагаем, что речь идет об одном из эпизодов вооружения скампавей. Из записи следует, что на каждой скампавее было не одно орудие, а по крайней мере 2 пушки трех- и двухфунтового и одна мортира шестифунтового калибра (они стреляли гранатами).
      Согласно отправленному при донесении от 29 мая 1714 г. датским дипломатом в Петербурге П. Фальхом списку Балтийского флота, гребной флот России имел тогда в своем составе 120 «четвертьгалер» (gvart galeerer) с вооружением 5 пушек40 Голландский резидент в России Я. де Би также сообщал своему правительству в 1714 г., что у 126 «полугалер» русского флота наличествует по 5 пушек на каждой41. «Четверть-» и «полугалерами» П. Фальх и Я. де Би назвали, как следует из анализа численности судов гребного флота России, строившихся в 1714 и предшествующие годы, его основную силу — скампавей42, т. е. разновидность парусно-гребных судов — галер.
      Архивные материалы из Канцелярии Ф. М. Апраксина подтверждают и уточняют эти сведения. Весною 1713 г. командовавший тогда гребным флотом галерный шаутбенахт И. Ф. Боцис составил для подготовки скампавей к кампании полную роспись всех предметов для оснащения и вооружения каждой из них, не забыв упомянуть даже иголки для сшивания парусов. Ознакомившись с этой росписью, Петр 1 написал: «Надлежит напечатать»43, т. е. полностью одобрил ее. В этом документе сказано, что на каждой скампавее следует установить медные пушки: одну — на носу посередине (на идущем по центру скампавей куршейном помосте), две другие — по бокам от нее; кроме того, два медных баса, т. е. 1—2-фунтовых орудия, а также две медных мортиры 6-фунтового калибра для стрельбы гранатами с соответствующим боезапасом44, следовательно, всего 5 пушек и 2 мортиры. Согласно росписи пушек, требовавшихся для вооружения всех кораблей Балтийского флота в 1713 г. (о другом виде артиллерии — мортирах — в источнике речь не идет), на каждой из имевшихся тогда 63 скампавей того типа, которые в следующем году атаковали шведов при Гангуте (они строились с 1711 г. в Выборге, а с осени 1712 г. в Петербурге), следовало установить по пушке 12-фунтового калибра на куршее на носу, по обеим сторонам от нее — по две 6-фунтовых, а кроме того, иметь еще по две 3-фунтовых пушки45, т. е. всего 5 пушек. На гравюре А. Ф. Зубова «Баталия близ Ангута ...»,, сделанной в 1715 г., на носу одной из скампавей (в левом нижнем углу листа) как раз видны 3 орудия46.
      Приведенные данные о вооружении скампавей в 1713 и 1714 гг. подтверждаются также сведениями из журнала Ф. М. Апраксина 1714 г., что из прорвавшихся у Гангута в Ботнический залив 98 парусно-гребных судов во время осенних штормов «разбило и затопило» 16 скампавей, с которых не смогли спасти 2 двенадцатифунтовых, 3 восьми-, 2 шести-, 22 трехфунтовых пушки и 6 шестифунтовых мортир47, т. е. на них действительно имелись пушки и мортиры таких калибров. Дополняет эти сведения об артиллерийском вооружении скампавей в Гангутской битве высказывание капитан-командора гребного флота М. X. Змаевича, который 26 сентября 1714 г. писал Ф. М. Апраксину, что по требованию царя вручил ему ведомость о числе пушек 12-фунтового калибра на скампавеях, и добавил: «... мню, что желает на все скампавей поставить таким калибром»48, что заставляет предполагать неполную унификацию калибров главного носового орудия скампавей в 1714 г.
      Выявленные данные позволяют, таким образом, заключить, что в 1714 г. калибры пушек на скампавеях еще не были полностью унифицированы, и на них на носу были 3 пушки двенадцати-, восьми- или шестифунтового калибра, а две других — трех- или 2-фунтового. Кроме того, на всех скампавеях имелись по 2 мотиры 6-фунтового калибра, т. е. всего на каждой скампавее было 5 пушек и 2 мортиры. На гравюре П. Пикарта «План с прешпектом...» изображены 17 ведущих огонь русских скампавей: 11 центра и 6 первого ряда флангов49 В артиллерийской перестрелке участвовала также еще одна скампавея из второго ряда левого крыла, стоявшая крайней справа, положение которой позволяло ей вести огонь из орудий. Этот факт запечатлен на гравюрах 9 августа и 12 сентября 1714 г. и еще на гравюре М. Бакуа, изготовленной по заказу Петра I, сделанному в 1717 г. в Париже50 Следовательно, в артиллерийском сражении эскадр с русской стороны на 18 ведших огонь скампавеях могли быть задействованы до 90 пушек (в том числе 54 двенадцати-, восьми- и шестифунтовых калибров и 36 трех- и двухфунтовых) и 36 мортир шестифунтового калибра против не более 92 орудий, стрелявших со шведского прама и 6 галер. Поэтому, на наш взгляд, нельзя говорить о многократном превосходстве шведов в артиллерии в Гангутской битве. Наоборот, некоторое преимущество в численности артиллерии удалось создать россиянам, хотя шведы имели перевес в количестве орудий самых крупных калибров: два мощных 36-фунтовых и четыре 18-фунтовых орудия, каковыми русские в бою не располагали.
      Петр I сумел обеспечить и численный перевес в людях над шведами в бою в Рилакс-фиорде. А. 3. Мышлаевский, исходя из штатного комплекта экипажа в 150 человек на имевшихся тогда в гребном флоте скампавеях постройки 1711 —1714 гг., предположил, что на 23 скампавеях авангарда могло находиться приблизительно 3450 человек51. Он же попытался подтвердить такую численность россиян документально. По его подсчетам, выполненным по сводной ведомости-таблице, составленной на основании сведений, поданных «от господ генералов, сколько котораго полку и каких чинов было при взятии судов швецких» и ряду сопутствующих ей документов, после битвы остались в живых из атаковавших шведов 11 полков 2813 солдат без учета офицеров. А. 3. Мышлаевский учел также ПО убитых, трех пропавших без вести и 319 раненых сухопутных чинов рядового и капральского состава и добавил к ним «не более 240 человек моряков» (в документах есть указания, что на скампавей в 1714 г. назначались по 8—10 моряков)52, получив примерно такие же данные (3485 человек, но, по его словам, «кроме офицеров»)53.
      А. 3. Мышлаевский допустил, однако, досадные неточности. Он указал вместо 204 чинов Рязанского полка (как в документах) 304, утверждал, что привел точные данные без офицеров, но тем не менее включил их по 11 полкам. Следуя за упомянутой сводной ведомостью, А. 3. Мышлаевский отметил, что против эскадры Н. Эреншельда сражались офицеры еще четырех полков (Воронежского, Копорского, Лефортовского, Шлиссельбургского) и Морского батальона, но не привел данных об их числе (в архивной ведомости указаны 23 офицера этих полков и 7 — Морского батальона) и не объяснил странного, на первый взгляд, факта их внесения в официальную ведомость участников битвы без рядовых их полков. А. 3. Мышлаевский также не учел в числе оставшихся в живых 227 пехотинцев Галицкого полка (они названы в сводной ведомости) и прибавил к итоговому числу 319 раненых из рядового и младшего командного состава, хотя в этой ведомости четко оговорено, что они были «ис того числа», т. е. перечислены среди оставшихся живыми участников боя54 Если исправить эти погрешности в расчетах, то получится, что в сражении участвовали 3053 сухопутных чина (вместе с офицерами)55 К ним следует прибавить награжденных в течение 1714—1717 гг. за Гангутское сражение моряков (т. е. не считая вероятного некоторого количества погибших и умерших в эти годы до получения наград): 7 офицеров и 8 унтер-офицеров флота, 183 боцманматов, матросов, пушкарей и солдат галерного флота56 — и 14 убитых в ходе баталии моряков (всего 212 чел.)57 Итак, строго документально прослежено участие в битве 3265 человек. К ним нужно приплюсовать также получивших награду за битву кабинет-секретаря и 2 денщиков Петра I, 2 адъютантов и 12 гребцов шлюпки Ф. М. Апраксина, адъютанта и 4 гребцов шлюпки генерала А. А. Вейде58, т. е. даваемое А. 3. Мышлаевским число сражавшихся с русской стороны 3485 человек в итоге перепроверки на документальном материале снижается до 3287.
      Как это не покажется неожиданным, но в битве в Рилакс-фиорде помимо находившегося на 23 скампавеях авангарда сухопутных чинов участвовали еще приблизительно 600 человек. Такой вывод сделан нами, в частности, на основе изучения итогового списка награжденных за Гангутскую баталию сухопутных и морских чинов унтер-офицерского, младшего командного и рядового состава, оформление которого было завершено к 7 февраля 1718 г. В нем наряду с солдатами 11 пехотных полков и галерного флота, вступившими в сражение со шведами на 23 скампавеях с фронта, перечислены такие же чины еще 4 полков, получившие награды за битву. Это 311 человек Лефортовского полка, 116 — Копорского, 88 — Шлиссельбургского и 53 — Воронежского (568 чел.)59, т. е. тех полков, 23 офицера которых названы в упоминавшейся уже сводной ведомости участников баталии. Поскольку естественно полагать, что 23 упомянутых офицера находились в битве со своими подчиненными, то весь этот отряд состоял не менее чем из 591 сухопутных чинов (общее число моряков, награжденных за сражение, приведено нами выше). Как будет показано далее, эти люди были не на 23 скампавеях, штурмовавших шведскую эскадру с флота, а участвовали в обходном маневре четырех российских скампавей.
      Таким образом, всего к битве в Рилакс-фиорде Петр I смог привлечь 27 скампавей с экипажем примерно 3900 человек, что превышает данные, вошедшие после опубликования труда А. 3. Мышлаевского в историографическую традицию (23 скампавей, около 3500 чел.).
      Итак, к началу Гангутской битвы налицо были важные предпосылки для достижения победы русским гребным флотом с возможно наименьшими жертвами. Эскадра Н. Эреншельда была отрезана от стоявших у южной оконечности полуострова Гангут главных сил шведского флота и заблокирована в шхерах, преимущества в артиллерии у шведов не было, а людские силы русских более чем в 4 раза превосходили неприятельские. Скампавей были быстроходны, маневренны, с мелкой осадкой, хорошо вооружены артиллерией. Как следует из собранных А. 3. Мышлаевским материалов, все участвовавшие в Гангутском сражении полки и морские чины имели богатый опыт действий на судах гребного и корабельного флота в предыдущие кампании на Балтике60.
      Обратимся теперь к тактике российского флота в битве в Рилакс-фиорде. Ход битвы обрисован в походном журнале Петра I достаточно кратко: генерал-адмирал дал сигнал авангардии нашей оного (по смыслу — Н. Эреншельда. — Я. К.) атаковать, которую тогда командовал шаутбенахт корабельный (Петр I. — Я. К.) и генерал Вейд; которая атака началась в третьем часу пополудни и продолжилась даже до пятого часа. И хотя неприятель несравненную артиллерию имел перед нашей61, однако ж по зело жестоком супротивлении перво галеры одна по одной, а потом и фрегат („Элефант“.— А. К.) взяты, однако ж так крепко оборонялись, что ни единое судно без абордированья от наших не отдалось...»62. После знакомства с этим основополагающим для истории Гангутского сражения русским первоисточником сразу возникает вопрос, почему в нем ничего не говорится о трех атаках, которые, согласно историографической традиции (о них сказано в трудах всех историков, дававших развернутое описание битвы)63, были предприняты российскими скампавеями. Считается, что первые две лобовые атаки были отбиты перекрестным огнем значительно более сильной шведской артиллерии и только третья атака, направленная в силу этого на фланговые галеры шведов, завершившаяся последовательным абордажем шведских судов, принесла победу русскому флоту.
      Версия, что россиянам потребовалось три атаки для достижения победы в Гангутской битве, изложена в книге К. Г. Торнквиста, где сказано, что «галеры были побеждены силою после второй отраженной ими атаки...»64 Важно выяснить, откуда Торнквист получил свои данные. Поскольку такие использованные им источники, как сочинение Г. А. Нордберга и журнал Г. Ватранга, доступны и в них ничего не говорится о трех атаках русских скампавей в Гангутской битве, то, следовательно, эти сведения восходят к имевшейся в его распоряжении копии «собственноручного жизнеописания шаутбенахта» — третьего, главного, по словам автора, источника для изложения им событий в Рилакс-фиорде. Чтобы оценить факты из жизнеописания Н. Эреншельда, приведенные в сочинении Торнквиста, следует провести их совокупное источниковедческое изучение.
      Прежде всего, как доказал еще А. 3. Мышлаевский, шведскую флотилию атаковали в Рилакс-фиорде с фронта 23 русских скампавей, а не 35 в первой атаке и 130 в двух последующих, как сообщается в жизнеописании Н. Эреншельда65 Данные о числе убитых в битве с русской стороны (3000 чел.) превышены почти в 24 раза (со 127 чел.), о числе раненых (1600 чел.) — почти в 5 раз (с 342 чел.)66 Неверно и утверждение, что только 60 галер россиян были в состоянии продолжить после битвы движение к Або67, так как известно, что вскоре после завершения баталии все скампавеи двинулись в путь. По К. Г. Торнквисту, Н. Эреншельд попал в плен после того, как он, пытаясь удержать одного из своих офицеров, хотевшего сбежать по трапу с прама в шлюпку и уйти с места боя, был ранен в очередной раз и потерял сознание. Очнулся он уже в плену68. Однако, судя по походному журналу Петра I, Н. Эреншельд, «опустя флаг, вскочил в шлюпку с своими гранадеры и хотел уйтить, но от наших пойман, а именно Ингермоланского полку от капитана Бакеева с гранадеры»69 Эпизод преследования шлюпки шведского командующего, стремящегося скрыться со своими гренадерами, шлюпкой под российским военно-морским андреевским флагом капитана Степана Бакеева изображен и на изготовленной вскоре после битвы по заказу правительства П. Пикартом гравюре «План с прешпектом...»70 О бегстве Н. Эреншельда в шлюпке говорится и в официальной «Реляции» с Гангутской операции российского флота. Г. А. Нордберг, в очерке которого о Гангутской битве не прослеживается влияния русских источников, писал, что после спуска флага на праме Н. Эреншельд «сел с несколькими людьми в шлюпку и думал под прикрытием сильного дыма между неприятельскими галерами вернуться к главным силам»71.
      Можно, вероятно, предположить, что на «собственноручное жизнеописание» Н. Эреншельда повлияла сложившаяся в шведской литературе традиция в преподнесении воинских дел шведов, когда, как обстоятельно показал литературовед Д. М. Шарыпкин, изучавший дневники и разного рода жизнеописания пленных шведов под Полтавою, даже поражения их выдавались за победы. В мемуарах такого рода применялся и прием утроения. Д. М. Шарыпкин приводит пример из одного из таких сочинений: русские якобы делали шведам троекратное предложение сдаться в 1709 г. под Переволочной, что не соответствует действительности72. Возможно, этот же художественный прием утроения использован и в случае с атакой россиян на шведскую эскадру в Рилакс-фиорде.
      Таким образом, содержащиеся в книге К. Г. Торнквиста искаженные данные о Гангутском сражении не позволяют воспринимать в качестве достоверного факта и его сообщение о трех атаках русского гребного флота.
      Между тем можно привести доказательства в пользу утверждения, что атака на шведов была одна. Во-первых, как упоминалось, в походном журнале Петра I сказано: «... атака началась в третьем часу пополудни и продолжилась даже до пятого часа» (подчеркнуто мною. — А. К.) Об одной атаке говорится и в журнале Ф. М. Апраксина, и в «Гистории Свейской войны»73. Во-вторых, Я. де Би в дипломатическом донесении от 9 августа 1714 г. в Голландию также пишет об одной атаке россиян на шведов в ходе Гангутского сражения. По его словам, после того, как Н. Эреншельд отказался сдаться, «со стороны русских началась атака, горячо продолжавшаяся до того времени, когда русские, приблизившись к неприятельским судам, окончательно всеми ими овладели»74. Это ценное свидетельство, поскольку получено оно Я. де Би непосредственно от А. Д. Меншикова, который, как указывает сам дипломат, подробно изложил ему 9 августа 1714 г. ход битвы по толь­ко что отпечатанной гравюре Гангутского сражения. В свою очередь Менщиков, по всей видимости, основывался на информации, полученной им из уст участника боя в Рилакс-фиорде поручика флота 3. Д. Мишукова, который, выполняя поручение Петра I, доставил ему «Реляцию» и письмо царя с извещением о победе75 В-третьих, в «Морском уставе» (1720 г.), обобщившем русское военно-морское законодательство периода Северной войны, в приложении о сигналах галерного флота записано: «Когда адмирал похочет, дабы авангардии итить или послать по разсмотрению на обордирунг (т. е. абордаж. — А. К.) к неприятелю, тогда будет поднят един флаг весь синей у тринкетовой андривели (т. е. на передней фок-мачте. — А. К.), и райна тринкетовая к баталии поднята будет, и выстрелит из единой пушки»76. В журналах же Петра I, Ф. М. Апраксина, показаниях участников битвы в судебном деле Я. Бордовика 1715 г. говорится только об одном сигнале к атаке, описание которого соответствует включенному в «Морской устав»77, т. е. это еще одно подтверждение, что атака была единственной и, кроме того, была проведена силами одного авангарда, а не всего флота, как утверждали К. Г. Торнквист и Ф. К. Росваль.
      Важен вопрос и о месте артиллерийского боя в сражении в Рилакс-фиорде. В существующей литературе на первый план выдвигается стремление русских захватить шведские суда абордажем, поскольку артиллерия скампавей авангарда якобы значительно уступала шведской. Так, Н. В. Новиков писал: «Обе первые атаки, после которых русские скампавей вынуждены были отходить в исходное положение, показали, что фронтальная атака на неприятеля не обеспечивает возможности сойтись для абордажа, который являлся основной целью атакующих»78.
      По нашему мнению, на абордаж скампавей пошли уже после продолжительной артиллерийской перестрелки со шведами, которая, хотя и не привела к их сдаче, но, как представляется, во многом подготовила успех абордажа на заключительной стадий наступления, сократив при этом число потерь с русской стороны. Этот этап сражения в Рилакс-фиорде запечатлен на называвшихся уже гравюрах от 9 августа и 12 сентября 1714 г., «Плане с прешпектом...»: скампавей ведут ожесточенный артиллерийский бой со шведским прамом и галерами, находясь на некотором удалении от них79. Выделим следующий факт: расстояние до шведских судов в это время было таково, что не позволяло вести прицельный ружейный огонь, ибо, по свидетельству гребцов шлюпки подполковника Я. Бордовика, только тогда, «как стали (скампавей. — А. К.) приставать (к шведским судам. — А. К.), из мелкого ружья первая стрельба зачалась»80. Петр I писал 29 июля 1714 г., что победа в Рилакс-фиорде была одержана «по многом и зело жестоком огне»81. По показаниям участников сражения подпрапорщика А. Мачихина, сержанта С. Савельева, каптенармуса И. Привалова, бывших на скампавее Я. Бордовика, во время боя такой «был от стрельбы дым великой», что они не могли разглядеть шлюпки, в которую он сел для того, чтобы командовать своими тремя скампавеями82. Г. Ватранг, находившийся С корабельным флотом за несколько миль от места битвы, слышал оттуда сильную артиллерийскую канонаду 83. Г. А. Нордберг сообщает, что «Элефант» «оказывал сопротивление в течение трех часов» и во время артиллерийского боя эскадр дважды загорался (по-видимому от огня российских мортир, стрелявших гранатами), а в момент абордажа, перед сдачей, на нем «вспыхнул снова пожар»84 (факт последнего пожара отмечен несколькими участниками абордажа прама)85.
      Следовательно, как нам представляется, большая часть времени в трехчасовом Гангутском сражении ушла не на попытки, преодолев артиллерийский огонь шведов, сблизиться с неприятельскими судами вплотную для их абордажа, что стоило бы многих жертв, а на его подготовку массированным огнем пушек и мортир со скампавей.
      Важно также выяснить, была ли составлена диспозиция сражения. Если да, то кем и в чем состояла ее сущность? Ф. Ф. Веселаго писал, что скампавей перед битвой построились по диспозиции Ф. М. Апраксина86. А. 3. Мышлаевский, наоборот, считал, что Ф. Ф. Веселаго в данном случае лишь неудачно употребил иностранное слово и что «"диспозиции" для боя в тесном смысле не было были лишь частные распоряжения»87 Однако в одном из черновиков походного журнала царя с описанием Гангутского сражения имеется собственная приписка Петра I: «Сию эксекуцию (т. е. непосредственное руководство атакой. — А. К.) начал и совершил господин генерал Вейде... а диспозицию атаки имел корабельной шаутбейнахт»88, т. е. подготовил диспозицию Гангутского сражения Петр I на правах командующего авангардом гребного флота. Поскольку текст диспозиции до настоящего времени не обнаружен, есть основания полагать, что царь изложил ее подчиненным военачальникам устно.
      Принципиально важно знать, поставил ли в диспозиции Гангутской битвы Петр I разные в тактическом плане задачи перед скампавеями флангов и центра. А. 3. Мышлаевский, например, писал о тактике битвы: «... было несложное фронтальное столкновение, в котором не могло быть применено тактическое искусство ни тою, ни другою стороною. Под жестоким огнем ядер и картечи два раза подходили скампавей Вейде к противнику и два раза были отбиты. Наконец, подпираемые с тылу прочими судами, отчасти охватив противника с флангов, суда двинулись на абордаж»89.
      Анализ свидетельств участников сражения дает возможность нарисовать иную картину битвы. Во-первых, по словам капитана Нижегородского полка М. Камола, командира одной из трех скампавей Я. Бордовика, после того как «из пушки выпалили лозон (т. е. лозунг. — А. К.) до приступу», т. е. сигнал идти в атаку, всем 11 скампавеям центра было «повелено итти на фрегат»90 (скампавей флангов атаковали галеры шведов). Эта принципиальная черта тактического замысла битвы Петра I — ударить превосходящими силами, сразу же 11 скампавеями, по флагманскому кораблю шведов, имевшему наиболее сильную артиллерию и высокие борта.
      Во-вторых, повторим, что в журналах Петра I и Ф. М. Апраксина, судебном деле Я. Бордовика 1715 г. говорится лишь об одном сигнале к атаке, следовательно, единственную атаку всей шведской эскадры скампавей центра и флангов начали одновременно. Это лишало шведов выгодной возможности сосредоточить огонь всех своих орудий только на том отряде российских скампавей, который бы попытался первым атаковать шведские корабли.
      В-третьих, в существующей литературе нигде не отмечен факт атаки российских скампавей в сражении в тыл эскадре Эреншельда. Выполнение такого маневра считается невозможным ввиду занятой шведами позиции. А. Мюнте, например, писал: «Эта позиция, бесспорно, была хорошо выбрана, ибо эскадра не могла подвергнуться нападению как в обход флангов, так и с тыла, а только с фронта, где подобно настоящей крепости лежал прам»91. Тем не менее описание маневра скампавей в тыл противника обнаружено нами в архивном документе — «Ведении» А. А. Вейде от декабря 1714 г. Приведем его полностью: «Ведение от дивизии моей Лефортавского полку и морского флоту офицером, которые были на скомпавее с подполковником Парецким во время потребы (боя. — А. К.) на море с швецкими судами сего 1714-го году июля 27-го числа, в которую команду был послан с четырьмя скомпавеями по указу царского величества вкруг острова в тыл швецких судов чрез господина генерала-адъютанта Павла Ивановича Егозинского (П. И. Ягужинского. — А. К.), о чем вышеупомянутый господин генерал-адъютант засвидетельствует письменно за своею рукою, а протчие 3 скомпавеи ево, Парецковой, команды к потребе не поспели, и на оных обретающие офицеры здеся нихто упомянуты суть: морскаго флота капитан Миющик, Лефортавского полку капитан Сава Мозалевской, порутчики Борис Третьяков, Василей Конищев, прапорщик Яков Войнов»92.
      Для того чтобы ответить нг вопрос, вокруг какого острова совершили обходный маневр в тыл эскадре Н. Эреншельда скампавеи, следует уточнить место гангутского боя в Рилакс-фиорде. В письмах-извещениях о Гангутской виктории от 29 июля 1714 г. Петр I так определял место битвы: «у Ангута, близ урочища Рилакс-фиель»93. Приведем имеющиеся точки зрения относительно места баталии 27 июля 1714 г. А. П. Соколов точно его не обозначил, написав, что Н. Эреншельд построил эскадру «в полукружие между двух камней, тылом примыкая к третьему»94 Ф. Ф. Веселаго утверждал, что «шведские суда стояли вогнутой линией, прикрытой с флангов и с тыла каменистыми островками», и на карте, серьезно искажающей этот шхерный район, нанес позицию Эреншельда на пространстве от южного края полуострова Падваланд в юго-восточном направлении, не учтя масштаба карты95 А. 3. Мышлаевский на подробной карте (масштаб: 1 верста в 1 дюйме) изобразил позицию шведов упирающейся флангами в острова Гавельсхольм и Лаккисёр, а тылом примыкающей к острову Стурён96 (см. схему). Первая линия шведов в случае такого размещения их кораблей была слишком растянута, но Мышлаевский считал, что в предполагаемом им очень уж «просторном расположении судов» было одно из главных преимуществ шведской позиции, позволявшее задействовать в бою наибольшее число орудий97 А. Мюнте лишь заметил, что шведы заняли «сильную позицию между двумя островками»98 В последующем историки показывали место битвы согласно выводам Мышлаевского99.
      Однако в настоящее время прочно забыто, что существует еще одна точка зрения на место битвы. В 1869 г. российские моряки по почину и под руководством видного ученого-гидрографа контр-адмирала В. А. Римского-Корсакова установили место в Рилакс-фиорде, где, по преданию местного населения, были похоронены русские и шведы, павшие в давнем сражении. Возвышенность, у которой были сделаны погребения, носила у жителей тех мест название Гора (или Скала) мертвых, а две небольшие бухточки Рилакс-фиорда по сторонам от нее — Залива убитых и Залива мертвых. В 1870 г. на Горе мертвых был воздвигнут в память погибших россиян и шведов памятник по проекту архитектора И. А. Монигетти, выполненный скульптором Н. И. Бариновым, — большой крест из серого сердобольского гранита100. В записке, прочитанной при открытии памятника, В. А. Римский-Корсаков высказал следующее: «весьма возможно, что шхерный фрегат, или прам „Элефант“, стоял против острова Гавельсхольмен, а шесть галер, по три на стороне, образовывали дуги полукружия, примыкая концами одна к острову Сведегольму, а другая — к мысу к северу ...»101 (т. е. к мысу острова Черинг). Позднее в Главном гидрографическом управлении Морского министерства (существовало в 1885—1918 гг.) была создана карта-схема Гангутского сражения с обоснованным ранее В. А. Римским-Корсаковым расположением русских и шведских судов102.
      По нашему мнению, В. А. Римский-Корсаков правильно определил место исторического сражения на основе сопоставления устных, письменных известий и картографических материалов.
      При таком расположении эскадры Эреншельда логично считать, что маневр русских скампавей «вкруг острова в тыл швецких судов» был совершен в обход острова Сведьехольма (см. схему), к югу от которого на фарватере, ведущем из шхер к морю, находились в резерве остальные силы прорвавшегося сюда от мыса Гангут российского гребного флота. Посланы же в тыл противника скампавеи были из резерва, в котором находились не участвовавшие в битве скампавеи дивизии А. А. Вейде.
      Таким образом, изучение тактического построения сражения убеждает, что говорить о «несложном фронтальном столкновении» (А. 3. Мышлаевский) в Гангутской битве нельзя. В сражении гребных флотов в Рилакс-фиорде Петр I предвосхитил главные черты маневренной тактики, созданной применительно к корабельному флоту великим русским флотоводцем Ф. Ф. Ушаковым в конце XVIII в. Благодаря распоряжениям Петра I, умелым действиям передового отряда скампавей 26—27 июля 1714 г. эскадра Эреншельда была отрезана от корабельного флота шведов и заблокирована. Расположение ее в Рилакс-фиорде, казалось бы, не давало возможности россиянам применить какие-либо тактические приемы, навязать противнику невыгодный для него рисунок битвы, но Петр I блестяще справился с этой задачей.
      В чем же проявилось флотоводческое искусство Петра I в Гангутском сражении — наиболее ярком примере его военной деятельности на море?
      В Гангутской баталии абордажу шведской эскадры предшествовал длительный артиллерийский бой, который подготовил его успех. Расчленение боевого порядка отряда российского авангарда, сосредоточенного в Рилакс-фиорде, соответствовало характеру ставившихся перед его частями задач. Выделение в эскадру 11 скампавей, должных атаковать флагманский и самый мощный корабль шведской позиции — прам, позволило создать подавляющий перевес в силах на направлении главного удара. 12 скампавей флангов были также в состоянии обеспечить активный захват 6 шведских галер начиная со стоявших крайними и постепенно продвигаясь к центру, что давало возможность иметь перевес в числе атаковавших судов при взятии каждой галеры, а шведам мешало использовать всю их артиллерию для отражения этой фланговой атаки. Обходной маневр российских скампавей в неприятельский тыл, безусловно, был полнейшей неожиданностью для шведов. Если взглянуть на действия русского авангарда в битве в Рилакс-фиорде в целом, то понятным становится и общий замысел сражения: шведской эскадре был нанесен одновременный удар по сходящимся к середине позиции шведов направлениям с флангов, центра и тыла, завершившийся абордажем. Осуществление такого плана сражения позволило обеспечить решительное превосходство в силах для абордажа не только флагманского корабля шведов, но и каждой из галер.
      Следует отметить также такие черты битвы, как непрерывный характер атаки, использование в ходе боя общего резерва (для маневра в тыл), постоянное творческое руководство боем Петра I (именно во время битвы для атаки неприятеля с тыла «по указу царского величества» были посланы 4 скампавей). Инициатива в сражении при Гангуте принадлежала россиянам; со стороны шведов битва была позиционной, а с русской она носила ярко выраженный маневренный характер.
      Блестящая победа русского флота в Рилакс-фиорде была во многом следствием именно глубоко продуманной тактической организации битвы. Осуществленное Петром I руководство Гангутским сражением и всей операцией в целом позволяет поставить его имя первым в ряду великих русских флотоводцев периода парусных и гребных флотов: Г. А. Спиридова, Ф. Ф. Ушакова, Д. Н. Сенявина, П. С. Нахимова.
      Благодаря созданным к моменту битвы материальным и моральным предпосылкам для достижения победы в Рилакс-фиорде (соотношение сил в артиллерии и людях, высокие боевые качества скампавей, мастерская тактическая организация битвы Петром I, опытность русских солдат и матросов в действиях на гребных судах и т. д.) потери шведов в битве были значительно больше. Если с русской стороны погибли 127 человек, то со шведской — 361 и 580 человек были пленены103, в том числе, по имеющимся в литературе данным, 350 раненых104. Среди шведов было много тяжелораненных, ибо, несмотря на усилия лекарей, через неделю в живых остались только 333 плененных при Гангуте, а к 5 сентября 1714 г.— 254 (последняя цифра без учета офицеров, содержавшихся отдельно)105.
      Подытожим сказанное. Вопреки установившемуся в историографии взгляду о превосходстве шведов во время Гангутской битвы в артиллерии (23 наличных пушки на скампавеях российского авангарда против 116 у шведов), архивные и изданные источники убеждают по крайней мере в равенстве сил: до 126 орудий в действии у россиян и до 92 шведских. Уточнены данные о людских силах русских и числе скампавей, занятых в сражении: не 23 скампавей и около 3500 чел. на них, а 27 и приблизительно 3900 чел. Пересмотрен вопрос о тактике авангарда русского флота в битве в Рилакс-фиорде: устоявшееся мнение о трех атаках русских скампавей в ходе битвы основано на не­достоверном источнике, оно противоречит авторитетным отечественным и иностранным первоисточникам, и от него, на наш взгляд, следует отказаться.
      В заключение следует подчеркнуть, что, благодаря разработанной Петром I тактической схеме битвы, созданному русской стороной перевесу в числе судов и в людях при приблизительном равенстве сил артиллерии потери русских убитыми в Гангутском сражении были почти втрое меньшими, чем у шведов (хотя атакующая сторона обычно несет их в большем размере).
      Примечания
      1. Материалы для истории Гангутской операции (далее — МИГО). Вып. 1. Ч. 2. Пг., 1914. С. 195.
      2. Nordberg G. A. Leben Karl des Zwölften, Konigs in Sweden. Hamburg. 1746. T. 2. S. 524—525.
      3. Он полностью издан на русском языке: МИГО. Вып. 3. Пг., 1914. С. 131—231.
      4. Tornquist С. G. Utkast till Swenska flottans sjo-tåg. Stockholm, 1788. D. 2. S. 59—63.
      5. Издание под заглавием «Журнал, или Поденная записка... Петра Великого с 1698 года даже до заключения Нейштатского мира» (ЖПВ).
      6. Голиков И. И. Деяния Петра Великого. М., 1788. Ч. 12. С. 353—354; Шишков А. С. Список кораблям и прочим судам всего российского флота. СПб., 1799. С. 97—98.
      7. МИГО. Вып. 1. Ч. 2. С. 198; Вып. 1. Ч. 1. Пг., 1914. С. VI, VII; Вып. 4. Пг., 1918. С. 628; ЦГАДА. Ф. 50. On. 1. 1714 г. Д. 4. Л. 113; Д. 3. Л. 101 — 101 об.; Ф. 53. On. 1. 1714 г. Д. 3. Л. 230—241 об.; ЦГВИА. Ф. 456. On. 1. Д. 14. Л. 2; Походный журнал 1714 года. СПб., 1913. С. 121.
      8. МИГО. Вып. 1. Ч. 1. С. 31—37.
      9. Тексты походного журнала Петра I за 25—27 июля 1714 г. и морского журнала Ф. М., Апраксина в значительной мере совпадают дословно, имеют общую последовательность изложения, но тексты царя короче, многие подробности исключены, в описание ряда важных для оценки сражения фактов внесены большие исправления.
      10. Автографы работы Ф. К. Росваля, которыми пользовались историки флота Н. А. Бестужев, А. П. Соколов, Р. К. Скаловский, хранились в Архиве Морского министерства (ныне: ЦГА ВМФ. Ф. 315. On. 1. Д. 870. Л. 1—2; Ф. 1331. On. 1. Д. 7. Л. 1—4 об.
      11. Последняя к настоящему времени издана: МИГО. Вып. 2. Пг., 1915. С. 471—521.
      12. Бестужев Н. А. Сражение при Ганго-Удде 1714 года//Соревнователь просвещения и благотворения. 1823. Ч. 24. С. 284—287
      13. Соколов А. П. Гангэудская битва 1714 года//Морской сборник. 1850. Т. 4. № 12. С. 494—496; Скаловский Р. К. Военные действия русского флота в 1714 году // Там же. 1851. Т. 5. № 1. С. 388, 391—393; Веселаго Ф. Ф. Очерк русской морской истории. СПб., 1875. C. 261—263.
      14. Мышлаевский А. 3. Петр Великий. Война в Финляндии в 1712—1714 годах. СПб., 1896.
      15. Janе F. Т. The Imperial Russian Navy. L., 1904. P. 61—62.
      16. Gyllengranat C. A. Sveriges sjökrigs — historia i sammandrag. Carlscrona, 1840. D. 2. S. 302—304; Munthe A. Nils Ehrensköld. Stockholm, 1900. S. 55—61; Uddgren X. E. Kriget i Finland 1714. Stockholm, 1909. S. 128—131.
      17. Anderson R. Ch. Naval Wars in the Baltic during the Sailing-Ship Epoch 1522—1850. L., 1910. P. 160—161.
      18. МИГО. Вып. 1—4.
      19. Там же. Вып. 4. С. 868—886.
      20. Там же. Вып. 1.4. 1. С. 9.
      21. Там же. Вклейка III.
      22. Новиков Н. В. Гангут. Кампании 1713 и 1714 гг. на финляндском театре. Гангутская операция и бой 27 июля 1714 г. М., 1944. С. 67, 68.
      23. Тельпуховский Б. С. Северная война 1700—1721 гг. Полководческая деятельность Петра I. М., 1946. С. 156—157; История военно-морского искусства. Ч. 1. М., 1953. С. 176—178; Морской атлас. Т. 3. Ч. 1. М., 1959. Описания к картам. С. 223—224; Зверев Б. И. Страницы русской морской летописи. М., 1960. С. 83—87; КлокманЮ. Р. Северная война 1700—1721 гг.// Страницы боевого прошлого. Очерки военной истории России! М., 1968. С. 108; Павленко Н. И. Петр Первый. М., 1976. С. 220—221; Дважды Краснознаменный Балтийский флот. М., 1978. С. 24—25; Аммон Г. А. Морские памятные даты. М., 1987, С. 51-52; История Северной войны. 1700—1721 гг. М., 1987 С. 136—137.
      24. «Элефант» в отечественной литературе относится к типу фрегатов. В русских источниках петровского времени он именуется прамом, «блокгоузом» или фрегатом. Однако, по шведской классификации, «Элефант» фрегатом никогда не назывался, он определялся как «блокгауз» (нем. Blockhaus, шв. Blockhus), «блокшиф» (нем. Blockschiff). Понятие «блокгауз» тогда было синонимично термину «прам». В собственноручном списке Балтийского флота Петра I 1720 г. есть, например, заголовок «Блокгоузы, или прамы» МИГО. Вып. 2. С. 494, 508; Вып. 3. С. 31, 144, 154; Вып. 4. С. 620; ЦГАДА. Ф. 9, Отд. 1. Д. 22. Л. 417 об.; Uddgren X. E. Op. cit. S. 124, 128, 130; Svenska flottans historia. Malmö, 1943. Bd. 2. S. 139.
      25. МИГО. Вып. 1. Ч. 1. C. 3—4. Вклейки III, IV; Вып. 3. C. 35—36, 91—93; Отдел рукописей Библиотеки АН СССР (ОР БАН). Инв. № 30, 31, 385.
      26. МИГО. Вып. 1. Ч. 1. С. IX.
      27. На ряде современных схем сражения 3 шхербота шведов изображены ведущими артиллерийский огонь (Морской атлас. Т. 3. Ч. 1. М., 1958. Л. И. История Северной войны. 1700—1721 гг. С. 135).
      28. МИГО. Вып. 1. Ч. 1. Вклейка III; ОР БАН. Инв. № 385; ЦГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 1515. Л. 2.
      29. Мышлаевский А. 3. Указ. соч. С. 408—409, 411—412.
      30. МИГО. Вып. 1. Ч. 1. Вклейки III, IV; ОР БАН. Инв. № 385.
      31. МИГО. Вып. 1. Ч. 1. Вклейки III, IV; ОР БАН, Инв. № 30, 31, 385; ЦГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 1515. Л. 2.
      32. МИГО. Вып. 1.4. 1. С. 3; Вып. 3. С. 35, 91.
      33. ОР БАН. Инв. № 32, 33, 385.
      34. Подсчеты по перечням артиллерии на взятых шведских кораблях.
      35. Соколов А. П. Указ. соч. С. 495.
      36. Мышлаевский А. 3. Указ. соч. С. 371, 408.
      37. Там же. С. 412.
      38. Новиков Н. В. Указ. соч. С. 67; Морской атлас. Т. 3. Ч. 1. Л. 11; Зверев Б. И. Указ. соч. С. 84; Клокман Ю. Р. Указ. соч. С. 108; Павленко Н. И. Указ. соч. С. 221.
      39. ЦГА ВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 252. Л. 101.
      40. ЦГАОР СССР. 3А—73. П. 134, Ч. 3. Номер листа не обозначен.
      41. МИГО. Вып. 4. С. 334.
      42. Кротов П. А. Строительство Балтийского флота в первой четверти XVIII века: Дис. канд. ист. наук. Л., 1987. С. 147—148, 151, 153—158, 260, 396.
      43. ЦГА ВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 70. Л. 40.
      44. Там же. Л. 25 об.
      45. Там же. Л. 55 об.
      46. ОР БАН. Инв. № 88, 270, 408.
      47. МИГО. Вып. 3. С. 57, 58, ИЗ.
      48. Там же. Вып. 4. С. 770.
      49. ОР БАН. Инв. № 385; ЦГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 1515. Л. 2.
      50. ОР БАН. Инв. № 30, 31, 100, 101; МИГО. Вып. 1. Ч. 1. Вклейка III.
      51. Мышлаевский А. 3. Указ. соч. С. 409.
      52. МИГО. Вып. 4. С. 29; Сборник военно-исторических материалов (далее — Сб. ВИМ). Вып. 5. СПб., 1893. С. 302—304, 407, 408.
      53. Мышлаевский А. 3. Указ. соч. С. 411, 412.
      54. ЦГА ВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 244. Л. 23, 18, 16—17 об., 13—14 об.
      55. Исключены из подсчета 23 офицера Воронежского, Копорского, Лефортовского и Шлиссельбургского полков, которых, как будет показано ниже, на 23 скампавеях, атаковавших шведскую эскадру с флангов и центра, не было.
      56. ЦГА ВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 244. Л. 23, 177.
      57. Сб. ВИМ. Вып. 5. С. 409.
      58. ЦГА ВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 244. Л. 169, 170, 178—178 об.
      59. Там же. Л. 153, 153 об., 157, 159, 177 об., 178.
      60. Мышлаевский А. 3. Указ. соч. С. 411, 398; Прил. С. 15—16, 24—26.
      61. Имеется в виду, по нашему мнению, наличие в шведской эскадре 2 орудий 36- и 4 восемнадцатифунтового калибров на галерах и 14 двенадцатифунтовых на праме, что создавало шведам преимущество в числе орудий самых крупных калибров.
      62. МИГО. Вып. 3. С. 34—35.
      63. Бестужев Н. А. Указ. соч. С. 284—285; его же. Опыт истории российского флота. Л., 1961. С. 148; Соколов А. П. Указ. соч. С. 495; Веселаго Ф. Ф. Указ. соч. С. 262; Мышлаевский А. 3. Указ. соч. С. 413; Новиков Н. В. Указ. соч. С. 67; Тельпуховский Б. С. Указ. соч. С. 157; История военно-морского искусства. T. 1. С. 176; Очерки истории СССР. Период феодализма. Россия первой четверти XVIII в. М., 1954; С. 564; Морской атлас. Т. 3. Ч. 1. Л. 11; Описания к картам. С. 224; 3верев Б. И. Указ. соч. С. 84; Клокман Ю. Р. Указ. Соч. С. 108; Дважды Краснознаменный Балтийский флот. С. 24; История Северной войны. 1700—1721 гг. С. 136; Аммон Г. Л. Указ. соч. С. 52; Gу11еngranat С. А. Ор. cit. S. 302— 303; Мunthе А. Ор. cit. S. 56—58; Jane F. T. Op. cit. P. 61; Anderson R. Ch. Op. cit. P. 160; Kosiarz E. Wojny na Bałtyku X—XIX w. Ggafisk, 1978. S. 262—263.
      64. Tоrnquist C. G. Op. cit. S. 61.
      65. Ibid. S. 60.
      66. Ibid., S. 62; Данные о потерях россиян из составленных сразу же после битвы ведомостей.
      67. Тоrnquist C. G. Op. cit. S. 63.
      68. Ibid. S. 61-62.
      69. МИГО. Вып. 3. C. 35.
      70. OP БАН. Инв. № 385; ЦГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 1515. Л. 2.
      71. Nоrdbеrg G. А. Ор. cit. S. 525.
      72. Шарыпкин Д. М. Русские дневники шведов — полтавских пленников // Восприятие русской культуры на Западе: Очерки. Л., 1975. С. 67—71.
      73. МИГО. Вып. 3. С. 34—35, 91; Журнал ПВ. T. 1. С. 439.
      74. Материалы для истории русского флота. СПб., 1865. Ч. 1. С. 550.
      75. Там же. С. 549—550; МИГО. Вып. 1. Ч. 1. С. VII; Походный журнал 1714 г. С. 121; ЦГА ВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 244. Л. 5, 9.
      76. Книга Устав морской о всем, что касается доброму управлению в бытность флота на море. СПб., 1720. Прил. Сигналы генеральные. С. 2.
      77. МИГО. Вып. 3. С. 34, 91; Вып. 4. С 870.
      78. Новиков Н. В. Указ. соч. С. ,67
      79. МИГО. Вып. 1. Ч. 1. Вклейки III, IV; ОР БАН. Инв. № 385; ЦГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 1515. Л. 2; Д. 1516. Л. 1; Ф. 456. Оп. 1. Д. 14. Л. 2.
      80. МИГО. Вып. 4. С. 878—880.
      81. Там же. Вып. 1. Ч. 2. С. 195.
      82. Там же. Вып. 4. С. 874, 876, 877.
      83. Там же. Вып. 3. С. 185.
      84. Nоrdbеrg G. А. Ор. cit. S. 525.
      85. МИГО. Вып. 4. С. 870, 874—877.
      86. Веселаго Ф. Ф. Указ. соч. С. 262.
      87. Мышлаевский А. 3. Указ. соч. С. 409, 410.
      88. МИГО. Вып. 3. С. 35; Походный журнал 1714 г. С. 37.
      89. Мышлаевский А. 3. Указ. соч. С. 413.
      90. МИГО. Вып. 4. С. 870.
      91. Мunthе А. Ор. cit. S. 50.
      92. ЦГАВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 244. Л. 46—46 об.
      93. МИГО. Вып. 1. Ч. 2. С. 195—199. Фиель на языке местного населения — это фиорд.
      94. Соколов А. П. Указ. соч. С. 494.
      95. Веселаго Ф. Ф. Указ. соч. С. 261; Прил. «3».
      96. Мышлаевский А. 3. Указ. соч. С. 408; Прил. План 24.
      97. Там же. С. 408.
      98. Munthe А. Ор. cit. S. 49.
      99. Uddgrеn Н. Е. Ор. cit. S. 128; Тельпуховский Б. С. Сражение у мыса Гангут (1714 г.) //Военно-исторический журнал. 1941. № 3. С. 70, 71; его же. Северная война... С. 155; Новиков Н. В. Указ. соч. С. 65; Порфирьев Е. И. Петр I — основоположник военного искусства русской регулярной армии и флота. М., 1952. С. 252; История военно-морского искусства. T. 1. С. 177; Морской атлас. Т. 3. Ч. 1. Л. 11; Kosierz Е. Ор. cit. S. 262; История Северной войны. 1700—1721 гг. С. 135.
      100. Морской сборник. 1870. № 2. Морская хроника. С. 64; № 9. Морская хроника. С. 1—2; Морской сборник. 1871. № 5. Морская хроника. С. 44—47; Прил. С. 1—3.
      101. Там же. 1871. № 5. Прил. С. 2.
      102. ЦГА ВМФ. Ф. 1331. On. 1. Д. 8. Л. 1, 2.
      103. МИГО. Вып. 3. С. 37, 93.
      104. Кротков А. С. Повседневная запись замечательных событий в русском флоте. СПб., 1894. С. 284; Первоисточник этих данных о числе раненых шведов нам выявить не удалось.
      105. Архив Ленинградского отделения Института истории СССР АН СССР. Ф. 83; On. 1. Карт. 25. Д. 69. Л. 1; Д. 70. Л. 1. об.; Д. 84. Л. 1; Anderson R. Ch. Ор. cit. Р. 160—161.
    • Кыдыралин У., Кыдыралина Ж. У. Султан Мухамедгали Таукин
      Автор: Saygo
      Кыдыралин У., Кыдыралина Ж. У. Султан Мухамедгали Таукин // Вопросы истории. - 2016. - № 4. - С. 112-122.
      В русле изучения истории государственности особый интерес представляет рассмотрение организации форм и методов управления, принципов государственной службы, этических норм и модернизационного потенциала чиновничества в прошлом и настоящем. Переосмысление традиционных взглядов придает новый импульс и изучению роли в истории первых казахских управленцев периода Российской империи. Административные реформы XIX в. царской России в Казахской степи выдвинули в региональную систему управления первую генерацию казахских чиновников из представителей родовой знати, получивших светское образование в русских учебных заведениях, а также классные чины в соответствии с российским Табелем о рангах и принадлежавших к привилегированному сословию в империи. Одним из них был правитель Западной части области Оренбургских киргизов (казахов. — У. К, Ж. К.) Мухамедгали Таукин (1813—1894 гг.), султан Младшего жуза, сын надворного советника султана Тауке Айчувакова и правнук Абулхаир хана. Сведения о нем, как в прежних, так и в современных изданиях представлены кратко и фрагментарно. Еще не до конца изучены и другие знаковые фигуры из целой плеяды первых казахских служащих и высших офицеров русской армии. Материалы, выявленные одним из авторов данной статьи, этнографом, еще в 1980 г. в архивах в Ленинграде, позволяют по-новому, с высоты общечеловеческих ценностей взглянуть на судьбу одного из почетных и талантливых западных ордынцев. Дело Таукина интересно тем, что содержит многоплановую информацию: отра­жает сложный контекст взаимоотношений между Российской империей и Казахской степью, затрагивает такие вопросы, как сущность и природа самого явления «империя», формы и методы управления и контроля в ней.
      Жизнь Мухамедгали Таукина, так же, как и его предков из династии ханов Младшей орды, оказавшаяся в водовороте бурных событий эпохи, была насыщена взлетами и падениями и полна драматизма.
      В 1831 г. Мухамедгали в числе пяти юношей-казахов закончил Азиатское отделение военного училища в Оренбурге (в 1844 г. преобразовано в Неплюевский кадетский корпус. — У. К., Ж. К.) и 25 ноября того же года был прикомандирован к правителю Западной части оренбургских казахов султану Баймухаммеду Айчувакову1.
      Успешно начавшаяся административная и военная карьера Таукина стремительно развивалась. В одном из документов делопроизводства о киргизах (казахах), отложившихся в фонде Земского отдела МВД и хранящихся ныне в Российском государственном историческом архиве в Санкт-Петербурге, содержится следующая характеристика султана: «Султан-правитель из Западной степи подполковник султан Мухаммед-Галий Тяукин (так в документе. — У. К., Ж. К.) служит беспрерывно местному управлению в степи с 1845 г., в настоящей должности с 1847 г., в офицерских чинах с 1830 г., в чине подполковника с 1853 г., в марте 1857 г. получил орден святой Анны 3 степени... Один из преданнейших Русскому правительству султанов, доказавший это многими на пользу его услугами в продолжение управления своей частью»2.
      По данным оренбургских архивов, введенным в научный оборот в работах И. В. Ерофеевой, Мухамедгали Таукин основательно выучил в Оренбургском военном училище русский язык и письменный литературный язык тюрки (использовавшийся с XIII по начало XX в.), а также приобрел хорошие знания по экономике, истории и культуре. В течение 20 лет, непрерывно занимая должность султана-правителя Западной части орды, он получил репутацию компетентного, эрудированного и добросовестного управленца3. Известно, что в 1848 г. М. Таукин направил и своего сына Шангирея для обучения в Неплюевский кадетский корпус.
      Из опубликованных Б. Т. Жанаевым документов следует, что с самого начала своей карьеры Таукин снискал уважение оренбургского начальства. Так, в списке награждаемых за 1846 г. он представлен так: «сын заслуженного отца, есаул, султан Западной части орды Мухаммед-Галий Тяукин, несмотря на молодость, неоднократно оказывал усердие при исполнении возложенных на него поручений. Изучив русский язык, он неусыпно занимается делами по поручениям от правителя и Комиссии, а по знанию им следственного порядка с большой пользой употребляется по делам уголовным между степными киргизами, одним словом, по честности, беспристрастности ума, способностям и знанию дела лучший из помощников и со временем из него может выйти отличный правитель. В последние годы (1844 и 1845) от Комиссии на него возлагалось содействие дистаночным начальникам в сборе денег за кочевание и объяснение безграмотным, как выдавать квитанции и вести книги, в чем пять из них встретили затруднение и остановили было сбор. Тяукин все эти недоразумения ловко отстранил, и сбор, несмотря на тяжкие прошлогодние зимы по глубокости снегов и гололедицы, отчего киргизы лишились множества скота, личным усильным старанием его произведен успешно» (стилистика и орфография этого и следующих документов сохранены. — У. К., Ж. К.)4 А в «Списке должностных, влиятельных и особенно известных киргизов Западной части орды» чиновник особых поручений при председателе Пограничной комиссии Лазаревский, представляя султана к очередному награждению, так характеризовал вышестоящему начальству его человеческие качества и особенности темперамента: «Тяукин Мухаммед-Гали, войсковой старшина, султан, управляет Западной частью орды, 37 лет. Очерк наружной физиономии его пропускаю, так как этот султан известен Вашему превосходительству. Богат,... весьма хорошего ума и способностей, с превосходным, добрым, благородным, но доверчивым и несколько нерешительным характером. Гостеприимство — одна из добродетелей киргизов, но Тяукин гостеприимен по превосходству. Один из любимых в орде султанов за свой благородный характер, участие к нуждам киргизов и неизменное расположение к добру. В высшей степени предан правительству; сколько я узнал этого султана, для него лучшее удовольствие и постоянное желание исполнить всякое распоряжение начальства удовлетворительно и с успехом»5.
      О добросовестной службе полковника и султана-правителя Мухамедгали Таукина свидетельствует его послужной список, составленный в 1873 г.: «... ему 60 лет, происходит из султанских детей, воспитание получил в бывшем Оренбургском военном училище. За поимку в степи дезертиров 8 февраля 1836 г. награжден чином зауряд-сотника. За успешный сбор кибиточного сбора 2 июня 1837 г. произведен в хорунжии. За преследование мятежного старшины Исатая Тайманова получил в подарок 20 сентября 1832 г. от Оренбургского военного губернатора золотой перстень, а 25 января 1839 г. награжден золотою медалью на Аннинской ленте для ношения на шее. За участие в Хивинской экспедиции 28 октября 1840 г. награжден чином сотника. За сопровождение в Бухару русской миссии 31 августа 1842 г. награжден золотою медалью на Аннинской ленте для ношения на шее. За нахождение в военном отряде, преследовавшем мятежного султана Кенесары Касымова, 11 апреля 1844 г. произведен в есаулы. 17 января 1845 г. назначен помощником правителя Западной части оренбургских казахов. Во время нахождения в С.-Петербурге в свите султана Баймухаммеда Айчувакова в марте 1847 г. был представлен императору Николаю I и награжден чином войскового старшины. После смерти султана Баймухаммеда Айчувакова был определен на должность правителя Западной части оренбургских киргизов (казахов) (с 12 апреля 1847 г.) В 1853 г. произведен в подполковники. При представлении императору Александру II 13 августа 1860 г. награжден чином полковника»6.
      Более 30 лет Мухамедгали Таукин исправно исполнял возложенные на него служебные обязанности. Но со временем в судьбе полковника Таукина наступил роковой поворот. По распоряжению Оренбургского генерал-губернатора от 28 октября 1865 г., султан-правитель М. Таукин был отозван от должности с оставлением по делам в Оренбурге. Как прослеживается по документам, еще 10 ноября 1865 г. он просил об увольнении в отставку по состоянию здоровья. Возможно, свою роль в принятии этого решения сыграли углубившиеся противоречия между метрополией и колонией. 14 декабря того же года приказом министра внутренних дел Таукин был уволен, согласно его просьбе, а 21 марта 1866 г. неожиданно последовал Высочайший приказ об увольнении Таукина со службы с отрицательным мотивом без назначения пенсии7. Это дает основание полагать, что взгляды крупного и опытного управленца с более чем 30-летним стажем военной и административной службы расходились с официальной точкой зрения на предпринимаемые правительством меры в данном регионе.
      С июля 1866 г. Мухамедгали Таукин был привлечен к следствию по обвинению в «злоупотреблениях, допущенных во время управления Западной частью оренбургских киргизов (казахов)». По донесению управляющего областью Оренбургских киргиз (казахов), флигель-адъютанта, полковника Л. Ф. Баллюзека министру внутренних дел о результатах своей поездки по Западной части области, «полковник Тяукин навлек на себя подозрения в незаконных поборах, продаже должностей по местному ордынскому управлению, противодействии распоряжениям высшего правительства, укрывательстве из-за разного рода корыстных видов разного рода преступлений и даже убийств»8.
      «17 лет постоянно злоупотреблял властью, возбуждал киргиз против казаков», — говорилось в донесениях. Таукин представлял настолько серьезную опасность, что Оренбургский генерал-губернатор Н. А. Крыжановский в своем отношении к министру внутренних дел докладывал о том, что «вынужден был задержать Тяукина в Оренбурге и воспретить ему выезд в степь даже и после отставки»9. Можно понять тревогу колониального начальства в связи с ростом недовольства среди жителей степи. Восстания 1868—1870 гг. в Младшем жузе подтвердили опасения царизма о возможном неприятии местным населением Временного положения об управлении в степных областях 1868 г., вносившего серьезные изменения в административно-территориальную, хозяйственную, налоговую и судебную систему. Введение территориального принципа управления взамен родоплеменных отношений, организация выборных должностей, объявление всех казахских земель собственностью Российской империи, увеличение кибиточной подати вызывали возмущение казахского населения, что сильно напугало правительство.
      После стольких лет блестящей карьеры, благоволения высших лиц империи отстранение от службы для Таукина было подобно катастрофе. В своем прошении министру внутренних дел от 1 января 1869 г. из Оренбурга бывший султан-правитель Мухамедгали Таукин, изложив по порядку, что он обманом был вызван в Оренбург и 9 месяцев находился на гауптвахте без права общения, что созданная по его делу комиссия произвела обыск его канцелярии и изъятие всех бумаг, но ничего не обнаружила и передала дело переводчику Искандеру Батыршину, давал следующие объяснения: «Уральское войсковое начальство было недовольно мною за постоянное заступничество мое за киргизов от стеснений их казаками и опровержение прав уральцев на сказанный берег (левый берег Урала. — У. К., Ж. К.). Еще при генерал-губернаторе Катенине я заявлял опасения свои о мести за это уральцев... Хотя произведенное следствие не имело юридических доказательств к обвинению меня, но нравственно оно убеждено в моей виновности. Независимо от такого формального определения областного правления управляющий областью сделал секретное представление, чтобы меня, виновного лишь по нравственным убеждениям, не отпуская в аул, перевести на жительство в Пермскую или Уфимскую губернию, подкрепив необходимость такой меры тем, что при введении в действие нового положения о киргизской степи, я могу вредить этому и возмущать киргизов... Бывший мой помощник хорунжий Чулак Айбасов успел оклеветать меня до того, как генерал Баллюзек, не видав еще меня и не зная, прямо заключил, что я составляю величайшее зло для всего края...»10
      Он просил оправдания, освобождения из-под следствия и назначения пенсии, уверяя, что не причинял зла правительству11. Обвинения, вынесенные по делу полковника Таукина, не подтвердились, поэтому оно было прекращено в административном порядке в 1869 году. Но в ноябре того же года Мухамедгали Таукин по распоряжению Оренбургского военного губернатора был выслан на жительство под надзор полиции в с. Холмогоры Архангельской губернии, а затем, в 1870 г., по распоряжению министра внутренних дел, был перемещен под надзор полиции в Екатеринославскую губернию12. Генерал-адъютант Крыжановский указывал, что высылка Таукина состоялась под влиянием: «а) волнений в степи при введении в действие положения 1868 г. об управлении степными областями и б) опасения тайных происков со стороны недовольного султана к поддержанию такового волнения в среде киргиз бывшей Западной части, отошедших в ведение Уральского областного начальства»13.
      В донесении за 1875 г. Крыжановского министру внутренних дел представлена характеристика «проступков» Таукина: «проступки эти, судя по делам, были присущи большей части ордынцев, занимавших должности в упраздненном с 1869 г. местном колониальном управлении, и имели побуждением: во-первых, извлечение имущественных выгод, пользуясь своим официальным положением в среде однородцев, во-вторых, противодействие успешному приведению в исполнение таких правительственных мер, которые своими последствиями могли навредить экономическим интересам киргиз»; а также выражались в «нерадении, беспечности, отразившихся в отступлениях от правильного производства дел, которые лежали на обязанности местного ордынского управления»14.
      Пребывание бывшего правителя около 10 лет вдали от родины разорило его. Во время ссылки он оставил имущество своей старшей жене. После ее смерти состояние было пущено на самотек. Таукин несколько раз возбуждал ходатайство о назначении ему пенсии от казны. По мере постепенной стабилизации ситуации в степи генерал-адъютант Крыжановский посчитал разумным, «согласно существующих общих законов о службе, не лишать полковника пенсии, ввиду долголетней службы этого султана русскому правительству, которая, хотя и не была безупречна, но все же проявлялась многими, полезными заслугами, дававшими основание к удострению почетными Всемилостивейшими наградами»15. Отмечая, что Таукин находится в самом крайнем положении — «при своих преклонных летах (70 лет) и разбитом здоровье, представляется поистине жалким человеком и горько плачется на постигшую его судьбу» — Оренбургский генерал-губернатор заключал: «...В 1873 г., приняв во внимание, что население степи совершенно спокойно, причины первоначального неудовольствия некоторой части киргиз новыми порядками управления изгладились..., и, наконец, сам Тяукин горьким опытом постигшего его несчастья убедился в невозможности противодействовать требованиям правительства, — я признал возможным возвращение Тяукина из ссылки...; я нахожу назначение ему пенсии мерою не только гуманной по отношению к самому Тяукину, но и полезной для укрепления в среде инородческого племени убеждения в правосудии, благости и милости Русского правительства...» Генерал-адъютант ходатайствовал о назначении бывшему султану-правителю пенсии в таком же размере, что получали и другие султаны (М. Баймухаммедов, А. Жантурин и др.) — 1 тыс. 200 руб. в год16.

      Николай Андреевич Крыжановский

      Лев Федорович Баллюзек

      Султан-правитель Ахмет Джантюрин
      Как видно из дальнейшей переписки с министром внутренних дел, генерал-адъютант Крыжановский, отметив все заслуги султана, предложил назначить ему вместо пожизненной единовременную пенсию в одну тысячу рублей, против чего не возражал и министр финансов17. Однако с пенсии удерживались 10 % в пользу инвалидов. В одном из писем Таукин выражал несогласие в связи с удержанием с пенсии 100 руб., необходимых ему для уплаты накопившихся за 10 лет ссылки долгов, и просил назначения пожизненной пенсии. Положение его было действительно катастрофическим. Как заявлял он в своих письмах, «меня направили из Оренбурга на жительство в Уфу, затем в Архангельск и Екатеринославль, сперва без всякого содержания, а потом мне с женою и малолетним сыном, бывших при мне, отпускалось 37,5 копеек в сутки. В продолжение 12 лет, оттолкнутый от родных степей своих, томился я в тоске невыносимой и в то же время лишился всего своего достояния и доведен до крайней нищеты. И из человека богатого сделался нищим...»18
      С неоднократными прошениями обращалась и жена султана Алтынай Кайыпкалиева. В одном из писем екатеринославскому губернатору с подписью-автографом на арабском от 9 ноября 1870 г. она с болью отмечала: «... Мужа моего перевели на жительство из Холмогор Архангельской губернии в Екатеринославль, где в настоящее время пребываем; Для мужа моего не столь тягостна и прискорбна ссылка, сколько самый факт обвинения. Тяжело на старости лет жить в бедности и на чужой стране»19. Однако прошения как самого Таукина, так и его супруги оставались долгие годы без последствий.
      Мухамедгали Таукин известен в истории и как этнограф, он поддерживал тесные связи с Русским географическим обществом, Казанским музеем древностей и этнографии, являлся корреспондентом Вольного экономического общества. Он собирал для них казахские этнографические предметы, давал справки и писал статьи, в которых подробно описывал занятия казахов, домашние промыслы и ремесла, устройство жилища и его внутреннее убранство20. Еще в период своей активной деятельности Таукин подготовил «Записки о хозяйстве, скотоводстве и других средствах к существованию ордынцев, кочующих в Зауральской степи», опубликованные в № 41 журнала «Экономические записки» (СПб. 1861), «Родословный список о султанах и ходжах Западной части орды» (Оренбург. 1847).
      Примечательно, что и в период ссылки в Екатеринославле бывший правитель Западной части Оренбургских киргизов, полковник, султан Таукин продолжал заниматься этнографическими изысканиями и направил 16 ноября 1871 г. министру внутренних дел свои «Соображения об улучшении быта киргизов» (казахов). Заслуживают внимания этнографические наблюдения автора, с которых и начинается сам представленный им документ: «Преуспевание рода человеческого в улучшении своего быта обусловлено климатом и местностью: житель Гренландии, не покинув родины, должен быть тем, чем он есть в отношении образа своей жизни и добывания средств к содержанию ее, — ему ничего не представляет обитаемая им страна, кроме рыболовства... Из того видно, что киргиз ведет кочевую жизнь по необходимости. В его родине нет материалов, нужных для жилищ, но этот питомец пустыни доволен своей бедной кибиткой, окруженный своими стадами. Если бы время дало средства обратить киргизов в оседлый народ, едва ли более мог он приносить ей пользы. Занимаемые степи киргизами мало представляют местностей, способных к земледелию и притом они не обогатили бы соседние области в такой степени, как скотоводство. Ведь продукцией скотоводства русский купец обогащается в короткое время; добытый дешево товар, преимущественно меною на русские мануфактурные произведения, далеко идет внутрь России и заграницу»21.
      Этот документ показателен и в свете культурно-цивилизационных аспектов казахско-русских отношений. Мухамедгали Таукина заботили принципы урегулирования взаимоотношений с метрополией. В этой же работе он посвящал официальных представителей российского управления в национальный характер и психологию степняка: «Киргиз — вольный сын пустыни — он никогда не испытывал рабства и стеснительного влияния своих племенных правителей, он не может не сознать своей зависимости от русского правительства, не мечтая о самостоятельности, и не упуская из виду, что занимаемые им степи, его свои собственные... кроткая с ними власть полезнее строгой: я успел привлечь из глубины степей Чумичли — Табынского и Адайского родов ласковым обращением более 10 тысяч кибиток, что принесло увеличение казне доходов»22.
      Бывший султан-правитель предлагал конкретные меры для налаживания мостов взаимопонимания и взаимообмена русского и казахского народов трудовыми навыками: «образование близких один от другого военных наблюдательных постов (о чем во время служения моего я официально представлял Оренбургскому областному начальству) на удобных местах к поселению русских земледельцев по рекам Эмбы и Уилу, распространить эти поселения и внутрь степи, где много находится мест, годных к хлебопашеству. Но, чтобы не возбудить ропота за отобрания земель, объявить киргизам, что они всегда получат такое же пространство за Уралом внутри России. Между русскими поселенцами размещать и киргизов, вспомоществуя на первый раз им строевым материалом и земледельческими орудиями. Русские поселенцы скоро обогатятся, чрез продажу хлеба и огородных продуктов вблизи кочующим киргизам; также нахожу полезным на известных местах зимовья построить жилища из лесу или нежженого кирпича. Эта благодетельная мера будет вполне оценена киргизами, испытывающими бедствие в своих кибитках в течение продолжительной суровой зимы; ярмарочных мест с приличными постройками полезно было бы образовать еще несколько внутри степи, чтобы киргизы не затруднялись гнать скот для продажи за несколько сот верст от места кочевья»23.
      Таукин считал, что русские чиновники должны приспосабливаться к степной культурной специфике: «Чиновники из русских, назначенные для управления киргизами, по моему мнению, должны находиться на зимних кочевьях, как для узнавания их нужд, так и для предупреждения преступлений своевременно принимаемыми мерами. Каждый из русских чиновников по управлению киргизами должен очень хорошо изучить нравы и образ жизни заведываемых киргизов... Распространение образования между киргизами принесет также благодетельные плоды»24. Этот документ со всей убедительностью свидетельствует о том, что султан Таукин прилагал усилия, чтобы приостановить, смягчить напор колониальной администрации в Казахской степи.
      Тем временем, в ходе последующего рассмотрения жалоб Таукина возведенная на него клевета не подтвердилась. В дальнейшем генерал-адъютант Крыжановский счел целесообразным «на место отстраняемого доносчика Батыршина поставить Сейдалина». Судя по документам, султан Альмухамед Сейдалин, также один из пяти воспитанников Азиатского отделения Оренбургского Неплюевского кадетского корпуса, проявил благожелательное расположение и участие в судьбе своего старшего товарища по альма матер. Сейдалин подцержал Таукина, отметив в своем докладе Баллюзеку, что возвращение Таукина на родину «не возмутит спокойствие в степи»25. Еще в 1866 г. Крыжановский, давая лестную характеристику султану Сейдалину, как яркому, образованному, толковому среди казахов управленцу, ходатайствовал перед МВД о производстве молодого офицера из штабс-ротмистров в ротмистры, полагая, что это «послужит ему лучшим поощрением к употреблению в деле своих усилий для вполне добросовестного успешного выполнения возложенных на него обязанностей»26. Как значится в представлении Крыжановского, «Альмухаммед Кунтюрич Сейдалин, штабс-ротмистр, 1-й исправляющий должность султана-правителя Западной части области Оренбургских киргизов, числящийся по Армейской кавалерии, родился в 1836 г., сын султана Восточной части области Оренбургских киргизов, имеет множество наград и поощрений за усердные труды и старания»27.
      В 1874 г. Таукин был возвращен из ссылки. Однако ответом министра финансов министру внутренних дел от 13 мая 1875 г. в ходатайстве генерал-адъютанта Крыжановского предоставить Таукину право на постоянное пособие от казны было отказано в связи со «многими злоупотреблениями, допущенными в службе полковником Тяукиным с целью противодействовать успешному приведению в исполнение правительственных мер по управлению киргизами, а также в прямое нарушение сим пенсионного устава»28.
      В своих неоднократных обращениях султан не переставал надеяться на милость и снисхождение правительства, указывая на свои заслуги перед ним, в частности, в урегулировании межродовых и межнациональных споров, и просил об освобождении от оплаты кибиточной подати. В свое время его дипломатические способности и искусство ведения переговоров использовались властями в разрешении спорных вопросов между адаевцами, туркменами и хивинцами в районе Арала и Каспия29. Таукину удалось успешно осуществить «примирение в 1858 г. адаевцев с туркменами и возвращение туркменам 175 человек, взятых адаевцами в плен, примирение Адаевцев с Чумичли-Табынцами, а также разбирательство и удовлетворение их претензий»30. В своих обращениях он указывал на свою верность высшим добродетелям империи и памяти своего потомственного рода: «Всемилостивейшее жалованные грамоты предков моих доказывают, что я потомок Чингиз-хана, Абулхаир хана, добровольно принявшего подданство России со всем подвластным ему цародом. Воспитавшись в их традициях, я заботился увековечить их память и, следуя их потомственному примеру, никогда не щадил своего здоровья на пользу престола Его Императорского Величества. На основании Высочайшего указа 14 марта 1776 г. дети ханов и их потомков, султанов должны считаться за князей, а дети киргизских тарханов за дворян... Моя же фамилия происходит по прямой линии от того же родоначальника, от которого происходит потомство ханов...»31. Таукин просил назначения пенсии и своей семье32.
      Оставшуюся жизнь бывший правитель западных ордынцев боролся за восстановление своего честного имени. Он обращался и на Высочайшее имя: «Великий Государь Император Александр Александрович!.. Просит бывший правитель... Более пятнадцати лет я ищу правды в Русской земле...»33 Дело по жалобе бывшего правителя Западной части области Оренбургских киргизов, полковника, султана Таукина на неправильные в отношении к нему действия управляющего областью Оренбургских киргизов генерал-майора Баллюзека рассматривал по указу российского самодержца правительствующий Сенат, препроводив его вначале министру внутренних дел 15 февраля 1880 года34. 11 июня 1881 г., поддерживая Баллюзека, Правительствующий сенат определил: «Прощения Тяукина, как не заслуживающие уважения, оставить без последствий»35.
      Лишь к концу жизни султан Таукин добился пенсии. Только с 1877 г. ему было назначено по 600 руб. в год, а с 1883 г. — до размера 1200 рублей в год36. Заканчиваются материалы по делу султана, полковника Мухамедгали Таукина делом о назначении пенсии вдове султана. После смерти Таукина Алтынай Кайыпкалиева много раз обращалась в инстанции с прошением выплаты ей полагающейся в таком случае половины пенсии мужа. В Заключении министра внутренних дел за 1894 г. сообщалось: «Мухаммедгалий Тяукин, получавший пенсию из государственного казначейства в размере 1176 рублей в год, 24 января 1894 г. умер... имею честь представить о назначении половины пенсии мужа вдове султана, т.е. 600 рублей в год»37.
      Его сыновья продолжили династию. В послужном списке сына М. Таукина — Музаффара Мухаммед-Галиевича отмечено, что он происходит из династии потомственных дворян Оренбургской губернии38.
      Полковник, султан Мухамедгали Таукин увековечил свое имя в истории как один из первых казахских чиновников, просветитель, внесший вклад в развитие образования и культуры, этнографического изучения казахского народа.
      Примечания
      1. МАСАНОВ Э. А. Очерк истории-этнографического изучения казахского народа в СССР. Алматы. 2007, с. 285—286.
      2. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1291, оп. 82, д. 1, л. 6.
      3. Родословная казахских ханов и кожа ХVIII—XIX вв. (история, историография, источники). Алматы. 2003, с. 51.
      4. История Казахстана в русских источниках. Т. VIII. Алматы. 2006, ч. 2, с. 67—68, 125.
      5. Там же.
      6. РГИА, ф. 1291, оп. 82, д. 17, л. 5.
      7. Там же, д. 45, л. 1.
      8. Там же, л. 2; д. 17, л. 25.
      9. Там же, д. 45, л. 75, 159.
      10. Там же, л. 9, 10.
      11. Там же, д. 4, л. 11, 12.
      12. Там же, д. 17, л. 6.
      13. Там же, л. 27.
      14. Там же, л.1.
      15. Там же.
      16. Там же, л. 3, 4, 47.
      17. Там же, л. 28.
      18. Там же, л. 74.
      19. Там же, д. 45, л. 133.
      20. МАСАНОВ Э.А. Ук. соч., с. 285-286.
      21. Там же, л. 137—142.
      22. Там же.
      23. Там же.
      24. Там же.
      25. Там же, л. 22.
      26. Там же, д. 9, л. 1.
      27. Там же, д. 8, л. 5—12.
      28. Там же, д. 17, л. 11.
      29. Там же, д. 45, л. 98.
      30. Там же, д. 1, л. 2, 3.
      31. Там же, д. 8, л. 49, 73, 74, 262; д. 45, л. 9—12; д. 1, л. 1—3.
      32. Там же, д. 17, л. 263.
      33. Там же, д. 1, л. 136.
      34. Там же, д. 45, л. 143.
      35. Там же, л. 167.
      36. Там же, д. 17, л. 234.
      37. Там же, д. 48, л. 28.
      38. Там же, д. 45, л. 143.
    • Андреев И. Л. Движение балашовцев
      Автор: Saygo
      Андреев И. Л. Движение балашовцев // Вопросы истории. - 1977. - № 6. - С. 116-128.
      XVII столетие знало не одно крестьянское выступление. Человек того времени, родившись в дни, когда отряды И. И. Болотникова осаждали Москву, в зрелом возрасте мог стать свидетелем крупных городских восстаний, а в старости увидеть отряды С. Т. Разина. Недаром тот век называли «бунташным». Ниже пойдет речь об одном малоисследованном крестьянско-казацком выступлении начала 1630-х годов. В историю оно вошло под названием «балашовщина» (по имени одного из его руководителей, Ивана Балаша)1.
      В декабре 1618 г. в дер. Деулино, неподалеку от Троице-Сергиева монастыря, московские послы заключили с представителями Речи Посполитой долгожданное перемирие. Дорогой ценой досталось оно России. Многие районы страны после польско-шведской интервенции лежали в запустении. Северская земля, а также Смоленск отходили к Польско-Литовскому государству. Однако в Москве не оставляли надежд на возвращение потерянных территорий. Эти настроения усилились в 1619 г., с приездом из польского плена патриарха Филарета — Федора Никитича, отца царя Михаила Романова. Сосредоточив в своих руках почти всю власть, Филарет изменил внешнеполитический курс страны, и правящие круги начали готовиться к новой войне с Речью Посполитой. В Германию, Англию и Швецию для найма ратных людей были направлены русские эмиссары2. Одновременно было решено сформировать полки «нового строя» — воинские соединения, основанные на службе добровольцев. Правительство первоначально верстало в солдаты людей из низших, беспоместных слоев служилого дворянства — кормовых детей боярских. Но последние избегали трудной солдатской службы. Пришлось на рынках «бирючам кричать не один день», призывая «вольных, гулящих людей» писаться в военную службу. Польстившись на царское жалованье, многие соглашались. В результате из 9 тыс. русских солдат около 5 тыс. оказались «гулящими людьми»3. Правительство опасалось этого обстоятельства: «молодчие» посадские и работные люди, беглые и освобожденные холопы, все, кто именовал себя «вольными людьми», отнюдь не питали дружеских чувств к своим угнетателям.
      Весной 1632 г. из добровольцев создали шесть полков «нового строя». По утрам под присмотром иностранных офицеров русские солдаты вышагивали по подмосковным полям, постигая премудрости строевой науки. Рядом располагались шумные и задиристые казаки, а также дворянское ополчение. Картину дополняли толпы понуро бредущих «даточных людей» — крестьян, насильно оторванных от их хозяйства для несения вспомогательной военной службы. А в августе Филарет и его сподвижники после долгих колебаний решились начать боевые действия. Момент, казалось, был выбран подходящий. Речь Посполитая, раздираемая междоусобной борьбой за освободившийся после смерти Сигизмунда III престол, была заинтересована в мире. Письмо польских сенаторов, присланное летом 1632 г. с просьбой не нападать на «осиротевшую» Польшу, было воспринято в Москве как признак слабости западного соседа4. К тому же шведский король Густав-Адольф обещал обрушиться частью своих сил, нанятых на русские деньги, на Польско-Литовское государство5. Обнадеживающие вести приходили и из Турции. В Стамбуле, не без помощи русских послов, воинственно задвигался султан, готовый напасть на Польшу с юга6.
      Для правительства царя Михаила война началась удачно. По свидетельству современника, «города разоряли, как птичьи гнезда»7. К февралю 1633 г. почти во всех крупных селениях, отошедших к Речи Посполитой по Деулинскому перемирию, стояли русские гарнизоны. Только Смоленск не удалось взять с ходу. Пока воеводы во главе с боярином М. Б. Шеиным и окольничим А. В. Измайловым подошли к городу, поляки успели укрепить стены города и подготовить необходимые запасы. Царским полкам пришлось рыть земляные траншеи и возводить лагеря. Делали все добротно и с размахом. «Смоленск был осажден накрепко,— читаем в разрядной книге, принадлежавшей участнику событий воеводе Б. Болтину,— под стенами около города поделаны городки и земляные шанцы накопаны»8. По весеннему бездорожью 1633 г. подтащили из Вязьмы «большой наряд» — осадную артиллерию. 17 марта начался обстрел Смоленска. «Из наряду по городу били беспрестанно и в день, и в ночь»9, и вскоре, воспользовавшись разрушениями в стенах, русские полки двинулись на штурм. Но польский гарнизон отбил атаки. После первых неудач Шеин изменил тактику: подкопы стали вести «даточные люди». Однако из-за ошибки в расчетах взрыв мины произошел не под основанием стены, а между стеной и атакующими войсками. Град камней и земли обрушился на русский авангард и смял его. Неудача постигла воевод и со вторым подкопом. После взрыва, когда штурмующие отряды бросились в образовавшийся пролом, перед ними оказалась возведенная противником новая земляная стена. Не успела осесть пыль, как сверху по полкам ударили пушки. Осаждавшие в беспорядке отошли.

      Осада Смоленска

      Капитуляция войск Михаила Шеина
      Пока Шеин топтался под Смоленском, в тылу польско-литовских войск стали действовать «шиши» (партизаны). Появились они еще до прихода русских войск под Смоленск и на первых порах состояли из местных крестьян, которые с нетерпением ждали начала войны. Дело доходило до того, что накануне столкновения поляки, обеспокоенные враждебными настроениями жителей, отбирали у них даже рогатины. Однако это не помешало русским крестьянам в первые же месяцы войны двинуться на помощь своим. Б. Нагово, один из царских воевод, сообщал в Разрядный приказ: «В прошлом... году, как ты, государь, указал идти под Смоленск своим государевым стольникам и воеводам, и в ту пору были с нами вольные всякие люди, а назывались шишами,.. ваших, государь, городов крестьяне и всякие люди. И нынеча, государь, слыша вашу государеву службу, хотят вам служить многие люди тем же обычаем»10.
      Один из первых партизанских отрядов возглавлял Иван Балаш. О его прошлом нам почти ничего не известно. Был он крестьянином Герасимова Болдинского монастыря в Дорогобужском уезде. После Деулинского перемирия этот уезд отошел к Речи Посполитой. С началом войны Балаш стал принимать активное участие в боевых действиях и, опасаясь репрессий со стороны противника, отправил свою семью «за рубеж», в Вязьму. О его возрасте мы можем судить по косвенным данным. Пот скольку его старшего сына, тоже участника движения и. тоже Ивана, «за воровство» сослали на службу в понизовые города, то казацко-крестьянскому атаману было, по-видимому, далеко за 30.
      Впервые имя Балаша упоминается в отписке боярина Шеина, присланной с сыном боярским И. Растопчиным. Последний рассказывал боярам: «Слышал он в полках, что приходили к боярину к Михайлу Борисовичу Шеину Дорогобужского и Смоленского уезда крестьяне, которые радеют государю, Балаш с товарищами и били челом, чтоб им дозволили, собравшись с вольными людьми, быти в шишах и языков добывать. И тех шишей собралось человек с 400 и стоят ныне в острожке под Смоленском»; вероятно, воевода Шеин с радостью позволил бы Балашу, «собравшись вольными людьми,., радеть государю», если бы не одно обстоятельство: в расспросе Растопчин добавил: «А в тех шишах самовольством от голоду пошли солдаты Фалентинова полка с 200 человек и стоят вместе»11. Через несколько дней, 22 ноября, другой гонец, В. Солнцев, уточнил: «Атаман Балаш стоит по ту сторону Смоленска в Красном селе в острожке и языков посылает часто, а с ним 500 человек»12. Из документов видно, что под Смоленском Балаш появился уже с боеспособным отрядом.
      Как же возник этот отряд? Мы не знаем точно ни того места, где впервые собрались балашовцы, ни тех слов, с которыми обратился к ним Балаш. Но известно, что первоначально вокруг него сплотились крестьяне Дорогобужского, Севского и Смоленского, а возможно, и некоторых других уездов. Правительство называло предводителя партизан не иначе, как «мужицкий атаман», или «Иван Балаш с комарицкими мужиками». В Москве хорошо помнили о «бунташиой» славе «комарицкого мужика», вошедшего даже в фольклор. Именно с этих мест, тогда уже беспощадно разоренных войсками Б. Годунова, начинал свой поход И. И. Болотников. Здесь нашел себе поддержку и Лжедмитрий I. Так что, принимая на службу крестьянского атамана с отрядом партизан, царские воеводы, безусловно, понимали, что эта сила при случае может обернуться и против них, хотя первые известия о действиях «шишей» успокаивали. После присоединения к «комарицким мужикам» бежавших солдат балашовцы совершили успешный налет на с. Кадино. Тогда-то Балаш и установил контакт с воеводами. Затем ему пришлось выдержать трудный бой под с. Красным с отрядом князя Мосальского. Победа вновь досталась «шишам». Когда же подошел большой отряд противника, балашовцы перебрались в Дорогобужский уезд, поближе к шедшим под Смоленск русским полкам.
      Это способствовало усилению бегства ратных людей к партизанам. Покидали они полки по вполне понятным причинам. Казацкая вольница, царившая в партизанских таборах, устраивала их больше, чем палочная дисциплина в войсках Шеина, подкрепленная в лучшем случае копеечным жалованьем. К Балашу шли солдаты, донские казаки, «даточные». Попадали они в отряд иногда своеобразным путем. Так, один из новоприбывших рассказывал, что привез он в Дорогобуж товары, распродал их и ушел к Балашу13. О количестве бежавших можно судить по расспросным речам пленных балашовцев. «Отстало их от Царёво-Займища с 300 человек... Отстало их от Царёво-Займища 250 человек и пришли в Рославль. И в Рославле собралось... кормовых солдат и всяких охотчих людей с 500 человек... Под Смоленск пришел Иван Лесков с 50 кормовыми и вольными людьми»14. Постепенно дело стало принимать для воевод дурной оборот. Оказалось, что «шиши» не только хватали лазутчиков и рассеивали отряды неприятеля, но и способствовали быстрому таянию царских полков.
      Из Дорогобужского уезда балашовцы в декабре 1632 г. перешли в Рославльский. Здесь уже давно полыхало пламя партизанской войны. Многочисленные отряды «шишей» перехватывали польских гонцов и громили гарнизоны. 20 ноября партизаны во главе с выбранным ими «карачевским головой» С. Веревкиным так прочно осадили Трубчевск, что польский гарнизон встретил русские войска как освободителей, и когда к городу подошел голова А. Зиновьев, то «литовский урядник с литовскими людьми говорил ему, что от грабежа комарицких мужиков и карачевских партизан унимал и они де польские и литовские люди государю добьют челом тотчае»15. 2 декабря Трубчевск распахнул ворота. Зиновьев вошел в город, но сдержать «шишей» не смог, ибо свыше 1 тыс. партизан тотчас бросились на обозы противника.
      С появлением отряда Балаша боевые действия в этом районе приобрели еще больший размах. В январе 1633 г. с помощью балашовцев голова В. Яковлев осадил Мстиславль16. Балаш совершил успешный рейд под Кричев. Гарнизон едва успел запереться в остроге. Разграбив город, балашовцы вернулись под Рославль17. Здесь партизаны встретились с Нагово, который старательно делал вид, что не замечает в отрядах «шишей» беглых солдат, и вскоре установилось «взаимопонимание». Балашовцы получали от воеводы свинец и пороховое зелье. Нагово же приписывал себе все победы партизан. В январе 1633 г. обе стороны, закрепив сотрудничество, отметили его совместным походом под Кричев, где им удалось разбить крупный отряд неприятеля и захватить много пленных18.
      Горящие города, толпы пленных, разгромленные отряды противника свидетельствовали о том, что балашовцы становятся значительной военной силой. После второго похода под Кричев они решились на такую сложную операцию, как осада Стародуба. «Да под Стародуб пришел из-под Смоленска атаман Балас и иные атаманы, а было их казаков с две тысячи человек и Стародуб осадили накрепко»19. Вскоре на помощь балашовцам из района Трубчевска прибыли отряды С. Веревкина и В. Рострубаева, из-под Сурожа — отряд И. Коротова20. «Стародубское сидение» балашовцев стало подлинным бедствием для царских воевод. Все чаще и чаще повторялась уже ставшая привычной картина: проснувшись утром, «начальные люди» недосчитывались солдат, ушедших к партизанам. Шеин засыпал Москву жалобами на бегство ратников. «Писали к вам наперед сего, что из полков русские солдаты пошли в воровство, и мы к тем солдатам писали и к ним приказывали многажды, чтоб они от воровства отстали». В отписках воеводы звучали тревожные нотки: «И нынеча, государь, казаки и московские стрельцы, и дети боярские, и татаровя, и иноземцы с твоей государевой службы бегут ежедень беспрестанно. И донские и яицкие казаки, государь, с твоей государевой службы бегут в воровство». Заканчивает Шеин это послание воплем: «Рать твоя, государь, разбежалась»21. При всей своей склонности к преувеличениям на этот раз Шеин был недалек от истины. К концу лета Смоленский лагерь покинуло более 5 тыс. человек, многие из которых свернули в таборы балашовцев22.
      В Москве забеспокоились. Уже в январе 1633 г. правящим кругам стало ясно, что увещевания не помогают. Беглецов не привлекали ни прощение — «наказания им никакого чинить не велено», ни обещания «жалованье давать по-прежнему беспрестанно». Решено было послать к вольнице воеводу В. П. Ляпунова е грамотами. 18 января он получил наказ убедить балашовцев от «дурна отстать» и идти с ними под Смоленск «безо всякого сумнения и опасения». Примечательно, что в черновиках имя Балаша приписано сверху, после правки дьяка. В Москве как бы раздумывали, признавать ли мужицкого атамана. События, одной из движущих сил которых стали комарицкие мужики, складывались так, что нужно было признать предводителя последних. Ляпунов выехал к балашовцам. А через несколько дней в столице вновь заговорили о казацко-крестьянском движении. Нагово писал Филарету: «Подлинно, государь, неведомо, а говорят в мире, что комарицкие мужики и Балаш пошли под Чернигов к Черкасским городкам»23.
      «Черкасы» занимали определенное место в планах московского правительства. Поскольку Филарет вел «большую политику», рассчитывая в случае успеха под Смоленском начать борьбу за освобождение Украины, то было важно заручиться поддержкой местного населения. Но о какой поддержке можно было говорить, если отряды Балаша, состоявшие пусть из беглых, но все же русских солдат и крестьян, опустошат черкасские городки? В столице начался переполох. 31 января вдогонку за Ляпуновым мчится гонец Ф. Щепин с грамотой: строго запретить балашовцам «без нашего царского указу збираться» и войною никуда не ходить24. В начале февраля Щепин, которому было велено «ехать, не мешкая нигде ни часу», появляется в лагере партизан под Стародубом. Здесь уже обосновался Ляпунов. Упавшие, как снег на голову, воевода, царские грамоты, а через несколько дней еще один царский посланник с новыми грамотами поставили беглых в трудное положение. 2 тыс. участников вольницы решали важный вопрос: подчиниться ли требованиям правительства и идти ли к Шеину? — Да,— говорили одни и в знак покорности направили в Москву В. Рострубаева. — Да,— заявил Балаш и послал от себя к Шеину людей выяснить условия объединения. Однако в последний момент часть балашовцев взбунтовалась. Вот что сообщал об этом правительству стародубский воевода И. Еропкин: «Иные воры де послушались, а иные многие воры твоего государева указу не послушались и под Смоленск идти не захотели»25.
      Стародубский лагерь балашовцев стал распадаться. Первыми его покинули «400 охотчих людей из Путивля и иных городов», затем отряд атамана С. Пирога, который ушел с «великим буйством», разгромил обоз и захватил в плен самого Балаша. Б. Ф. Поршнев, как нам кажется, вполне справедливо увидел в этом стремление воспользоваться авторитетным именем мужицкого атамана для дальнейшего развития движения26. 1 марта этот отряд вновь появился у Стародуба. Навстречу ему выехал Еропкин и стал уговаривать отстать «от воровства». Казаки «почали» с ним биться. Правда, задним числом они потом отрицали это: дескать, «не похотели с ним биться и отошли»27. На деле же они просто не выдержали напора ратных людей и, побросав часть имущества, «утекли». Еропкину достались 220 пленных, весь обоз, а в нем на одной из телег — связанный Балаш28. Воевода бросил его в тюрьму. Вскоре Еропкину из приказа отписали, чтобы, «связав и сковав», он отправил Балаша в Москву. Однако в столице так и не увидели мужицкого атамана, ибо в апрельской отписке воевода донес: «А Ивашка Балаш за приставом умер».
      Раскол вольницы облегчил правительству борьбу с казацко-крестьянским движением. В ответ на свои победные реляции Еропкин получил грамоту, в которой ему было приказано окончательно разгромить неподчинившихся балашовцев. «А будут те воры нашего государева указа не послушают, на нашу государеву службу под Смоленск не пойдут,., и ты бы на тех воров посылал голов с нашими ратными людьми»29.
      Но воевода не решился второй раз испытывать судьбу, и вместо ратных людей отправился к казакам голова С. Вощин. Когда последний стал уговаривать их подчиниться царскому указу, балашовцы отклонили его предложение. А в середине марта они объявились на реке Сейм, «промеж Рыльска и Путивля». Здесь произошел новый раскол. Атаман Пирог с донскими казаками пошел на Дон. Остальные, среди которых было много холопов, повернули к Смоленску. 17 марта Ляпунов привел из-под Стародуба участников вольницы к Шеину. А несколько позже подошли остатки отряда Пирога. Казалось, что со смертью Балаша умерла и балашовщина.
      Возникает вопрос: почему царское правительство столь активно боролось против вольницы? Что испугало его? Ведь балашовцы оказали большую помощь его воеводам. Дело, конечно, заключалось в том, что одновременно их лагерь стал центром, притягивавшим всех недовольных, начиная с солдат из смоленских полков и кончая крестьянами и холопами, которые бежали туда уже в первые месяцы движения. Не следует переоценивать в тот период антифеодальный характер выступлений вольницы. Он возрастает и усиливается, однако пока не становится доминирующим. Основной целью казацких отрядов оставалась борьба с Речью Посполитой. Но даже одной антифеодальной тенденции в движении было достаточно, чтобы напугать правящие круги, которые готовы были пойти на любые жертвы для ликвидации партизан.
      Тем не менее мероприятия правительства не погасили пожар народного движения. Балашовцы не сложили оружия. Даже те, кто пришел вместе с Ляпуновым под Смоленск, лишь временно примирились со своим положением. «И те солдаты, кото­рые были с Балашом в воровстве, Александрова полка Лесли Ивашко Рокотов да Тобисова полка Унзина Васька Рокотов, пришли под Смоленск подговаривать с собою солдат в воровство»30. И с осени 1633 г. начался второй этап движения. Новым его центром стал Рославльский уезд. Почти непроходимые леса способствовали партизанским действиям. Отсюда можно было держать в постоянном напряжении коммуникации противника или, забившись в глухую деревню, отсиживаться после дерзких налетов. Рославльский лагерь быстро увеличивался. Из-под Смоленска, не таясь, приходили сюда крупные отряды ратных людей. 2 октября атаман А. Чертопруд привел 1200 человек31. А вот отписка воеводы И. Хилкова: «Ныне побежали с твоей государевой службы из-под Смоленска тысяч полторы»32. Шеин, теснимый со всех сторон поляками, предпринимал отчаянные попытки остановить бегство ратоборцев, но не мог успешно бороться с побегами. И он жаловался в Москву: «Солдаты идут в Рославль, потому что Дмитрий Сеитов их принимает, и на то, государь, смотря, многие солдаты и казаки... от нас, холопов твоих, бегут в воровство в разные места»33.
      После этого из Москвы написали рославльскому воеводе Сеитову «с большим укором», что, принимая смоленских беглецов, он «делает большую смуту». Однако внушение не помогло, ибо дело заключалось не столько в Сеитове, который иногда был не прочь использовать рославльских казаков, сколько в его бессилии воспрепятствовать их приходу. Вольница давно уже не считалась с воеводой и сама решала вопрос о приеме новоприходцев. «Мы де к себе не призываем, но и никого не отсылаем»,— лаконично ответили казацкие атаманы на правительственное требование выдать беглецов. Это было сразу и правдой, потому что балашовцы действительно никого не выдавали, и неправдой, потому что их агитаторы вели пропаганду во многих городах и уездах, особенно же старались в Москве, подбивая «на воровство» холопов и посадских людей.
      Всего в октябре 1633 г. «собралось тех кормовых детей боярских и яицких казаков с три тысячи»34. В боевых действиях, которые вели балашовцы, победы чередовались с поражениями. 10 сентября вместе с Сеитовым они разгромили под Рославлем полк Станислава Сосинского. Зато в октябре в Смоленском уезде потерпел неудачу атаман И. Тесляев. В декабре балашовцы вместе с царскими воеводами взяли Пропойск и Борзу, причем в последнем деле, не поделив с московскими стрельцами трофеев, комарицкие мужики их «побили и казенные пищали поотнимали»35. А летом того же года военное счастье окончательно изменило Шеину. 25 августа к Смоленску подошли полки нового польского короля Владислава IV. Они начали теснить армию Шеина, пока не заперли ее в лагере. 18 ноября Боярская дума вынуждена была принять решение о создании новой армии и посылке ее на выручку смоленских полков. Возглавили ее бояре Д. М. Черкасский и Д. М. Пожарский. Однако военные возможности царского правительства были ограниченны. В январе 1634 г. в Можайске, где должна была расположиться новая армия, вместо намеченных 10—15 тыс. ратных людей стояло всего 357 человек36.
      Не удивительно, что правительство опять вспомнило о балашовцах. Появилась перспектива объединить рославльских казаков с еще не сформированными можайскими полками. Тут же царские воеводы изменили отношение к вольнице: до недавнего времени там были «воры да бунтари», а ныне — «вольные казаки и охочие люди, которые радеют государю». Казацкое посольство Чертопруда и Тесляева, прибывшее в январе 1634 г. с боевыми трофеями, было принято с большой пышностью. Сам царь Михаил «дозволил свои царские очи видеть и вины их простил». Членов посольства пожаловали заграничным сукном и денежным жалованьем, а рославльскую вольницу — царскими знаменами. Но казаки, несмотря на такую встречу, даже в Москве не скрывали своих настроений. Их агитаторы появлялись во всех концах столицы, открыто призывая холопов променять неволю на волю. Народ повалил к балашовцам толпами. И вот в один из дней в Голутвенной слободе, где стояли казаки, появился отряд стрельцов. Служилые люди бросились на толпу холопов. На помощь холопам, размахивая саблями, выскочили казаки. Свалку еле-еле замяли37.
      Еще в декабре 1633 г. в рославльском лагере появился И. Наумов, присланный из Москвы, чтобы возглавить поход к Можайску. Однако воевода не смог поднять таборы балашовцев. Казаки требовали признать вольными крестьян и холопов, примкнувших к движению. Наумов отговаривался, что на этот счет ему в Москве распоряжений не давали и что он «об этом отпишет»38. Казаки не соглашались ждать. Пока что эти противоречия не мешали балашовцам активизировать их действия. 14 января рославльские казаки вместе с Наумовым сражались против польского полка Яна Каминского. Бой был на редкость упорным, бились «с обеда до полуночи», и только темнота разняла сражавшихся. На следующий день поляки, получив подкрепление, вновь устремились на балашовцев, но были разбиты и бежали, оставив 12 знамен, 2 затинные пищали и 230 пленных39. Сталкиваясь с поляками, балашовцы не забывали и о «внутреннем противнике». В октябре духовенство и помещики Брянского уезда стали жаловаться в столицу на Сеитова, что он не может унять казаков, которые «промышляют в брянских лесах»40. Поскольку челобитная осталась без ответа, дворяне взялись за оружие. А в декабре 1633 г. балашовцы, в свою очередь, били челом, что «бренчане дворяне и дети боярские их побивают до смерти, грабят и в воду сажают»41.
      Позиция балашовцев по вопросу о слиянии с можайскими полками все же заставила правительство пойти на уступки. Москва простила все их «вины», а присоединившихся к движению холопов и крестьян велено было «не имать». Только после этого балашовцы согласились подчиниться царскому указу, и 6 февраля 1634 г. рославльские отряды выступили в поход. Однако-прямо на Можайск они не пошли и, ссылаясь на то, что в районе Дорогобужа их может перехватить противник, свернули на брянскую дорогу. 15 февраля к ним примкнул атаман Чертопруд. Из Москвы он вернулся не один. По дороге горсточка казаков успела вырасти в большой отряд. В Вязьме, Можайске, Козельске, где бы ни останавливался Чертопруд, казаки «мутили» и звали людей к себе.
      Чертопруду было поручено передать Наумову знамена, пожалованные казакам в столице. Чертопруд раздал их без ведома Наумова. Когда же воевода предъявил на них свои права, то его попросту вытолкали из казацкого круга. Обиженный Наумов писал в Москву: «Меня, холопа твоего, ни в чем не слушают и дорогою идут на твою службу медленно, неведомо для чего, и вперед, государь, у них неведомо что будет»42. И действительно, оказавшись 22 февраля в Дудинской волости Козельского уезда, балашовцы не проявили желания покинуть ее. Отовсюду к ним устремились ратные люди и крестьяне. 20 марта вернувшийся из Москвы атаман И. Белобородов привел с собой 500 человек; 22 марта из Мещевского уезда подошло еще 150; 28 марта из Калужского уезда — 50 человек43. «Из многих мест холопи боярские, из городов стрельцы и казаки и всякие люди,— сообщал в те дни воевода, — пристают беспрестанно, и всякое воровство чинят, и холопей призывают к себе». Казацкие атаманы стали открыто призывать «идти на север для добычи». И для «воровства» — добавлял тот же воевода44.
      К тому времени в лагере балашовцев произошли некоторые изменения. «Стояние» в Дудинской волости окончательно подорвало влияние Наумова. Оказавшись меж двух огней (и балашовцы угрожали, и Москва требовала), он счел за лучшее внезапно заболеть. 17 марта в лагере вместо Наумова появился воевода И. Бунаков. Но смена воевод не привела к переменам: казаки не считались и с Бунаковым. К марту 1634 г. таборы балашовцев выросли до 8 тыс. человек45. Эта цифра носит приблизительный характер. По словам одного из участников событий, «сколько их, не ведает он, так как в одном месте их никогда не бывает». Действительно, весной отряды балашовцев почти одновременно действовали в Алексинском, Белевском, Воротынском, Епифанском, Калужском, Каширском, Мещевском, Лихвинском, Оболенском и Тарусском уездах. Чтобы обуздать эту силу, в Москве были готовы отказаться от объединения балашовцев с полками Черкасского и Пожарского. Правительство стремилось столкнуть участников движения с поляками. Казакам приказали немедленно напасть на врага, «чтоб в большую войну литовских людей и черкас не допустить». 30 марта 500 балашовцев нагрянули в с. Щелканово Мещевского уезда, где расположился противник. Застигнутые врасплох, польские и литовские люди не смогли оказать сопротивления. Оставив знамена и четыре орудия, они отошли. Но на обратном пути торжествующих балашовцев настигли главные силы неприятеля. В жаркой схватке рославльские казаки были разбиты.
      Нельзя сказать, что с весны 1634 г. балашовцы полностью перешли к борьбе с дворянством46. Поляки по-прежнему оставались для них противниками. Но все чаще народные отряды стали появляться в помещичьих деревнях и селах. После каждого такого налета дворяне недосчитывались значительной части имущества, а по избам — крестьян. Казацко-крестьянское движение начало принимать более ярко выраженный антифеодальный характер. Ранней весной правительство Михаила Федоровича оказалось в затруднительном положении. После капитуляции Шеина под Смоленском сил для дальнейшей борьбы с Речью Посполитой не было. Одновременно назревал внутриполитический кризис: помещики стали высказывать открытое недовольство действиями балашовцев. «А которые в Можайске из Боровска дворяне и дети боярские,— рассказывал в апреле стряпчий И. Бутурлин,— и они сетуют, что от них люди уходят к казакам, поймав лошадей... А казаки де в их поместьях и вотчинах и жен и детей позорят и поместья разоряют. А чают от тех воров тамошних городов служивые люди большого дурна»47. 22 мая воевода Черкасский передал челобитную помещиков-туляков, каширцев и рязанцев, которые жаловались, что «пока на государевой службе стоят в Можайске,., без нас, холопов твоих, нынеча казаки наши поместья и вотчины разоряют без остатку... Нашу братию побивают до смерти». С аналогичными жалобами («А люди наши и крестьяне своровали...») выступили служилые люди полка Ф. Куракина48.
      Опасаясь усиления волнений, правительство заметалось в поисках выхода. Уступая помещикам, надо было разгромить балашовцев. Но для этого необходимо освободить те немногочисленные силы, которые сковала война с Польско-Литовеким государством. Пока же все попытки заключить мир или перемирие успеха не имели. Тем временем армия роптала, теряла боеспособность и разбегалась. В этих условиях правительство вынуждено было тянуть время. И вот в Москве появились остатки капитулировавшей армии Шеина. Свыше 8 тысяч измученных людей ожидали награды за свою службу. Шеин с товарищами был взят под арест. Началось следствие о причинах поражения. Разбирательство дела затянулось. Это вызвало недовольство ратных людей, для которых все неудачи войны воплотились в личности незадачливого воеводы. Стряпчий Бутурлин сообщал: «Да во всех ратных людях сетование большое о том, что по ся лето Михаилу Шеину и Ортемию Измайлову и сыну его за их измену государева указу нет»49. О том же писал архиепископ Пахомий: «В полках же Шеина ропот был велик»50. Документы доносят до нас неясные известия о каких-то волнениях в столице между 25 (пожар в Москве) и 27 мая. Правительство «ради успокоения» ратных людей пошло на казнь Шеина и Измайлова. Секретарь Голштинского посольства Адам Олеарий, оставивший записки о своем путешествии в Московское государство, отмечал, что «в Москве готово было вспыхнуть всеобщее восстание, для утишения которого великий князь вынужден был обещать, что для удовлетворения народа он прикажет Шеина казнить»; это и было сделано, хотя до последней минуты Шеина заверяли, что он будет прощен51.
      Весть о событиях в Москве докатилась и до польской стороны. В мае русские послы Ф. И. Шереметев и А. Л. Львов, которые вели на реке Поляновке переговоры с Речью Посполитой о мире, писали: «Переехал к королю с Москвы сын боярский, Федотом зовут,., а сказывал де, что на Москве Михаила Шеина да Артемия с сыном Измайловых казнили и за то де на Москве учинилось в людях розно»52. Правда, обстановка вскоре разрядилась. Казнь Шеина несколько охладила горячие головы участников Смоленского похода. Свою роль сыграли в этом и пожалования, дарованные в апреле — мае. Награждали всех: помещиков — прибавкой к земельным и денежным дачам, новиков-солдат — верстанием сразу же в первую «новичью статью» (то есть с наивысшим окладом), а «вольным всяким русским людям учинены оклады против статей казаков». Делалось все это только с одной оговоркой: для будущего это «верстание не в образец»53. Но в царском дворце понимали, что затишье носило временный характер. Головою Шеина откупились, однако не ликвидировали причин народного недовольства. По-прежнему в огне балашовщины горели поместья и вотчины. По-прежнему в вольницу бежали холопы и крестьяне. По столице ходили тревожные слухи. Посадские люди рассказывали: «Кузнечный староста Петрушка приказывал им прятать платье и всякую рухлядь, копая ямы для того, что нынешнего дня во вторник, 12 мая или завтра в среду или четверг, мая в 14 будет на Москве замятия великая»54.
      Правительству стало ясно, что долее оттягивать решение о рославльской вольнице нельзя, ибо она грозила новой крестьянской войной и вызывала недовольство дворян. Балашовцы сами дали Москве повод для окончательного разрыва. Их раздражало присутствие воеводы Бунакова. В условиях быстрого роста антифеодального движения он превратился в ненужного и опасного свидетеля, пристально наблюдавшего за каждым шагом мятежных станиц. 5 мая рославльские казаки «самовольством» вскрыли царские письма, адресованные Бунакову, обвинили его «в неправдах» и, чуть не зарубив саблями, выслали вон. А 7 мая Боярская дума приговорила: «На тех воров из городов посылати наших ратных людей... и поиск чинить и в уездах села и деревни воевать»55. Несмотря на столь решительное заявление, правительство не смогло приступить к широким военным действиям. Было неясно, куда повернет Владислав IV,— к войне или миру. 8 мая казаки сообщили кн. Хованскому, что они идут к нему под Калугу. Воевода обратился в столицу с запросом, как быть. 12 мая ему приказали следовать навстречу балашовцам для совместной борьбы с поляками56.
      Внутренняя политика оказалась в прямой зависимости от хода Поляновских переговоров. А дела на них шли плохо. Польские представители выдвигали неприемлемые условия. 4 мая после московских событий и того хуже: свернули шатры и покинули место переговоров. А польский король, которому в дымке московских пожаров вновь стал чудиться царский престол (как в 1610-е годы, когда он был признан «царем» изменниками, членами Семибоярщины), снял осаду с Белой и помчался под Дорогобуж готовить поход на Москву. Переговоры оказались на грани срыва. В те дни царские послы Шереметев и Львов не раз посматривали на противоположную сторону реки: не вернутся ли поляки? Они появились 12 мая. Вопросы войны и мира висели на волоске, и правительство царя Михаила не могло пока послать против балашовцев ни одного человека. Между тем польские представители на сей раз оказались более уступчивыми: внутренние и внешнеполитические трудности подталкивали и их к миру. С обоюдными уступками обе стороны составили проект мирного договора, и 2 июня он был подписан.
      В Москве вздохнули с облегчением. Теперь можно было, не оглядываясь на Речь Посполитую, расправиться с непокорной вольницей. 5 июня воеводам городов, находящихся южнее столицы, было приказано послать ратных людей в Боровск, в полк И. Д. Хованского57. Сюда же из Можайска и Калуги устремились отряды Б. С. Пушкина и Ф. Ф. Волконского. Готовился комбинированный удар: основной — силами Хованского, вспомогательный — гарнизонами городов. Одновременно правящие круги осуществили другую акцию. В лагерь балашовцев, расположенный близ Калуги, они послали грамоту с категорическим требованием прекратить «воровство», сдаться щ составив именной список, выдать холопов В. И. Стрешнева. Эта грамота застала балашовцев в переломный для движения момент. Логика борьбы постоянно подталкивала их к расширению антифеодальной войны. Именно в этом заключался главный источник их сил. Но не все хотели этого. Заявление правительству, сделанное несколько недель назад, что «воруют не они, а воруют де около их боярские холопы и крестьяне и всякие вольные люди, а называются казаками», было не только уловкой атаманов, но и выражением настроения той части участников движения, которые стремились не портить отношений с Москвой58.
      В разных по направленности действиях народных масс отразилась социальная пестрота балашовских таборов, в которых под названием «рославльские казаки» уживались и беглые холопы и дети боярские. Пока шла война, противоречия сглаживались. Но в конце мая 1634 г. ситуация изменилась: борьба с Речью Посполитой шла к концу. Балашовцы попытались убедить правительство в их стремлении продолжать войну с Польшей. Когда 15 мая польские отряды подошли к Калуге, то «после боя, как литовские отряды отошли,., пришло казаков в Калугу 500 человек и того же дни, часу в три, дворяне и дети боярские охотники и те рославльские казаки... пошли в поход за литовскими людьми»59. Одновременно другой отряд балашовцев бросился наперерез противнику60. Но подобные ситуации возникали все реже и реже. И по окончании войны многие балашовцы оказались на распутье: нужно было или прекращать борьбу, или открыто выступить против правительства. Такая обстановка сложилась в лагере вольницы, когда 5 июня гонец привез царскую грамоту.
      Грамота оказалась тем аргументом, который прервал колебания умеренных балашовцев во главе с атаманом Г. Растопчиным. Они (до 1500 человек) «не хотели воровать и стали за то, [чтобы] им государю наряд и зелье отдать и тех Васильевых людей Ивановича Стрешнева, сыскав, отдать». Решающую роль сыграла здесь перемена в соотношении сил. Когда в начале года правительство через Ляпунова потребовало идти под Смоленск, балашовцы знали, что, кроме посулов и церковных проклятий, Москве нечем было подкрепить свои требования. Теперь же правительство обладало реальной силой... Однако не все участники движения оказались напуганными. Вместо капитуляции, предложенной сторонниками Растопчина, «воры Федотко Лях да Анисим Чертопруд, а с ним казаков и боярских людей 6 тысяч учинили с ними бой и ничего не отдали»61. Вольница снова раскололась, что было закономерно: слишком зыбким оказался союз разных по социальному происхождению и устремлениям сил, объединившихся в одном лагере. Не менее закономерно и то, что большая часть участников движения отказалась подчиниться правительству: весной 1634 г. антифеодальные настроения почти возобладали в таборах рославльских казаков.
      Разбитый отряд Растопчина двинулся к Москве сдаваться. Вперед было послано казацкое посольство. Оно должно было признать «все свои вины» и выторговать более мягкие условия капитуляции. Правительство ответило отправкой навстречу балашовцам ротмистра X. Роимского, ибо в столице сомневались, «прямо ли к государю идут и вину свою прямо несут». Однако опасения были напрасными. Перехваченные Роимским 13 июня в Серпухове балашовцы сдались ему. 21 июня сюда же подошел со своим полком Хованский. Царские воеводы решили переписать и разоружить отряд Растопчина, предварительно поставив напротив все царское войско. Немалый интерес представляет именной список сдавшихся балашовцев. Среди 518 человек находим 103 солдата, 89 городовых казаков, 66 крестьян, 47 «вольных людей», 82 посадских человека, 68 стрельцов62. Обращает на себя внимание почти полное отсутствие донских казаков и холопов. Эта наиболее решительная часть балашовцев предпочла другой путь. Относительно высокий процент крестьян среди сдавшихся объясняется тем, что сторонники Чертопруда и Ляха не решились на месте разжечь пламя крестьянской войны и ушли на Дон; это означало, что крестьяне, чтобы последовать за ними, должны были бросить дом и семью. Впрочем, основная масса крестьян не присоединилась ни к тем, ни к другим, а разошлась по домам.
      Иной была судьба тех балашовцев, которые сплотились вокруг донских казаков. Покинув Калужский уезд, они пошли к Дону. После переправы через Оку их отряд двинулся мимо Тулы на Епифань. Трудно сказать, сколько рославльских казаков оказалось на левом берегу Оки. Правительство оценивало их силы на основе слухов и расспросов пленных, которые давали противоречивые показания, называя цифру от двух до 6 тыс. человек. Во всяком случае, под стенами Тулы мятежников оказалось достаточно, чтобы напугать воеводу, и, несмотря на строгий приказ, тульские ратные люди не сделали никакой попытки задержать «воров». Беспрепятственное продвижение балашовцев встревожило правительство. Упускать рославльских казаков, среди которых находились самые опасные для Москвы элементы, было нельзя. Из столицы Хованскому отправили грамоту с приказом «послать в погоню за ворами конные сотни», которые должны идти «наспех, без кошей, чтоб на Дон и Волгу не пропустить». Тогда 9 и 10 июня Хованский из-под Серпухова послал 10 сотен ратных людей для «промысла» над балашовцами63.
      Не сразу удалось царским передовым отрядам настичь казаков. Подвижные и легкие на подъем станицы балашовцев, казалось, были неуловимы для медлительных правительственных войск. Однако, ворвавшись в Епифанский уезд, казаки бросились громить поместья и вотчины. Это задержало их, и 13 июня сотни Хованского настигли балашовцев на реке Проне. Произошло сражение. Казаки, потеряв много убитых и около сотни пленными, отошли64. Впрочем, неудачное для казаков столкновение на Проне еще не было разгромом. Балашовцы, обходя заслоны, упорно продвигались к Дону. В 20-х числах июня их передовые отряды появились в Воронежском уезде. Напрасно местный воевода М. Языков с надеждой посматривал на московскую дорогу: люди Хованского остались далеко позади. Пришлось воеводе принимать осаду, призвав на крепостные стены даже тех, кто жил в 50 верстах от города. Рославльские казаки, простояв там несколько дней, пошли на юг. По дороге им пришлось еще раз столкнуться с государевыми ратными людьми. 23 июня 3 сотни Михеева преградили казакам путь на реке Бетяге, но не сумели надолго задержать былых рославльцев65.
      На этом заканчивается история отряда Чертопруда, ибо. достигнув верхних казачьих городков, балашовцы разошлись, кто куда. С Ляхом и Чертопрудом пошло несколько тысяч человек, а через Бетягу перешло многим меньше. Сдаваться воеводам в Серпухов двинулось около 1500 человек. Когда лее подьячий написал последнее имя в списке, их оказалось 518. Куда же девались остальные? Масса балашовцев в одиночку и группами, минуя заставы и обходя города, попросту разошлась, «где кто живет». Путь всех этих станиц невозможно проследить: ведь в документы попали только те из них, которые были обнаружены. Так, отряд в 500 человек отошел от Чертопруда близ Венева66. Усилились «отходы» после поражения на Проне. «А как нас разбили,— сообщал один из пленных балашовцев,— пошли было по городам». Другой пленный добавил: «А как нас побили, разбежались сразу по разным дорогам»67. Обеспокоенное бегством рославльских казаков, правительство приняло меры. Воеводам городов было приказано ставить на дорогах заставы и «имать воров». В Москве «бирючи кричали не один день», чтобы тайно вернувшихся балашовцев хватали и волокли в приказы. Опасения правительства были по-своему не напрасны. «Как мирный договор учинился,— писали воеводам городов из Разрядного приказа,— и они [балашовцы], прослыша то, пуще того на всякое воровство устремились... Дворян и детей боярских и всяких служилых людей и уездных людей стали побивать»68.
      В июле 1634 г. правящие круги рассчитались с балашовцами. «И от той поры воры казаки разбежались и тех, государь, казаков, имали дворяне и дети боярские и их люди по лесам»,— хвастался веневский воевода У. Хрущов69. По приговору Боярской думы у тех немногих детей боярских, которые приняли участие в движении, были отобраны земельные владения. «Сами у себя тем воровством поместья и вотчины потеряли»,— гласил приговор. Многие балашовцы были брошены в тюрьму, другие отправлены в Сибирь «на пашню». Любопытные события связаны с именем Растопчина. При допросе оказалось, что он был сыном казанского мелкопоместного дворянина. После смерти отца он пришел в Москву «кормиться работой». В конце концов Растопчин дал на себя кабалу И. Челкову. Последний потребовал теперь возвращения своего холопа70. Правительство сначала согласилось удовлетворить иск Челкова, но потом, учитывая видную роль Растопчина в движении, сослало его в Сибирь71. Такова была царская милость за капитуляцию в Серпухове. Некоторых балашовцев «под крепкими поруками» разослали по месту жительства. Одновременно шло награждение тех ратных людей, которые громили рославльские станицы. За двух-трех убитых давалось 50 четей придачи и по рублю «за мужика»; «а узкого один убитый мужик рубль денег, а поместной придачи неуказано»72. Так закончилась балашовщина, одно из самых крупных крестьянско-казацких движений 1630-х годов.
      Балашовщина — сложное по своему составу движение. Оно объединило под своими знаменами крестьян, холопов, донских казаков, посадских и гулящих людей. К нему примкнули низшие слои провинциального дворянства, в основном кормовые дети боярские. Это предопределило противоречивый характер действий балашовцев. На первых порах они активно вели борьбу против польско-литовских отрядов за возвращение потерянных Россией по Деулинскому перемирию уездов. Прослеживаются и «грабительские» тенденции, связанные преимущественно с действиями кормовых детей боярских. В то же время внутри движения вызревало антифеодальное направление. Оно нарастало, крепло и находило свое выражение в непослушании, «воровстве», побегах в вольницу крестьян и холопов, в погромах владений польских, а затем и русских помещиков. С перемещением рославльской вольницы на старую территорию Российского государства открылась и новая страница в истории балашовщины. Хотя участники движения по-прежнему не упускали возможности скрестить оружие с поляками, главным стало другое. Это заметно и по невиданным ранее масштабам бегства к балашовцам крестьян и по реакции господствующего класса, представители которого в своих челобитных жаловались на то, что «казаки без остатку имения разоряют,., их людей на воровство подбивают», а их самих бьют. Не удивительно, что правительство царя Михаила увидело в балашовщине первые признаки новой крестьянской войны73. Об этом свидетельствуют как русские, так и иностранные источники.
      30 декабря 1633 г. шведский резидент в Москве доносил Государственному совету в Стокгольм, что у царя много врагов и изменников и переворот в скором будущем неизбежен74. О внутренних беспорядках, побудивших царя искать мира, сообщают и другие шведские документы75. Перекликается с этими известиями грамота из Посольского приказа, посланная навстречу русским послам после заключения Поляновского мира: «В Литовскую сторону многие городы отдали поневоле, потому что было опричь того сделать нельзя и в отволоку класти нельзя»; с заключением мира «люди побудут в покое и легкости... А кто государство наше смутил и смуту учинил и людей наших поморил, и те за свои дела приняли от бога месть по своим делам»76. Как видим, балашовщина оказалась одной из причин острого внутриполитического кризиса, который существенно повлиял на ход Смоленской войны.
      Примечания
      1. О «балашовщине» можно встретить упоминания в ряде работ (Д. И. Иловайского, Е. Д. Сташевского, А. А. Новосельского и др.). Однако подлинным первооткрывателем этого движения, определившим его характер и роль в событиях 1632—1634 гг., следует считать Б. Ф. Поршнева (Б. Ф. Поршнев. Социально-политическая обстановка в России во время Смоленской войны. «История СССР», 1957, № 5; его же. Развитие «балатонского» движения в феврале — марте 1634 г. «Проблемы общественно-политической истории России и славянских стран». М. 1963).
      2. Е. Д. Сташевский. Смоленская война 1632—1634 гг. Организация и состояние московской армии. Киев. 1919, стр. 68, 71.
      3. Там же, стр. 118, 119, табл. 7.
      4. «Переписка между Россией и Польшей в государствование царя Михаила Федоровича». «Чтения» в Обществе истории и древностей российских при Московском университете (далее — ЧОИДР), 1862, кн. IV, стр. 48.
      5. Б. Ф. Поршнев. Борьба вокруг русско-шведского союза 1631 —1632 гг. «Скандинавский сборник». Выл. I. 1956, стр. 53—55.
      6. ЦГАДА, ф. 89 («Дела с Турцией»), 1632, д. 3, лл. 290—295.
      7. А. Н. Попов. Изборник славянских и русских сочинений и статей. М. 1869, стр. 373.
      8. Там же, стр. 369.
      9. Там же.
      10. ЦГАДА, ф. 210 («Белгородский стол»), д. 42, лл. 14—15.
      11. «Акты Московского государства, изданные имп. Академиею наук под ред. Н. А. Попова». Т. 1. СПБ. 1890, № 442.
      12. Там же, № 447.
      13. Там же, № 504.
      14. Там же.
      15. Там же, № 479.
      16. ЦГАДА, ф. 210 («Белгородский стол»), д. 42, л. 493.
      17. «Акты Московского государства...». Т. 1, №№ 504, 483.
      18. Там же, № 504; ЦГАДА, ф. 210 («Приказный стол»), д. 60, лл. 67—71.
      19. А. Н. Попов. Указ, соч., стр. 371.
      20. «Акты Московского государства...». Т. 1, № 504.
      21. ЦГАДА, ф. 210 («Новгородский стол»), д. 45, лл. 135—136.
      22. Отдел рукописей Государственной публичной библиотеки имени М: Е. Салтыкова-Щедрина (далее — ОР ГПБ), Эрмитажное собрание, № 461, лл. 193—202 об.; ЧОИДР, 1909, кн. 2, «Смесь».
      23. ЦГАДА, ф. 210 («Московский стол»), д. 98, л. 18. Балаш после взятия Стародуба совершил налет на Гомель и Чечерск.
      24. Там же, лл. 21—23.
      25. Там же, л. 77.
      26. Б. Ф. Поршнев. Социально-политическая обстановка в России во время Смоленской войны, стр. 124.
      27. ЦГАДА, ф. 210 («Московский стол»), д. 98, лл. 78, 125.
      28. «Акты Московского государства...». Т. 1, № 505.
      29. ЦГАДА, ф. 210 («Московский стол»), д. 98, л. 88.
      30. «Акты Московского государства...». Т. 1, № 526.
      31. Там же, № 584.
      32. ЦГАДА, ф. 210 («Московский стол»), д. 98, л. 128.
      33. Там же («Новгородский стол»), д. 45, лл. 277—282.
      34. Там же («Московский стол»), д. 98, л. 273.
      35. Там же («Белгородский стол»), д. 53, лл. 6, 132, 296—297.
      36. Там же («Новгородский стол»), д. 45, л. 270.
      37. Там же («Приказный стол»), д. 76, лл. 14—15, 19.
      38. См. подробнее о миссии Наумова: Б. Ф. Поршнев. Социально-политическая обстановка в России во время Смоленской войны, стр. 134.
      39. «Акты Московского государства...». Т. 1, № 707.
      40. ЦГАДА, ф. 210 («Приказный стол»), д. 76, лл. 195—197.
      41. Там же («Московский стол»), д. 90, л. 300.
      42. Там же («Приказный стол»), д. 76, л. 20.
      43. Там же, лл. 98, 120, 99, 116.
      44. Там же, лл. 98, 120.
      45. Там же («Московский стол»), д. 101, л. 268.
      46. Б. Ф. Поршнев. Развитие «балашовского» движения в феврале—марте 1634 г., стр. 235.
      47. ЦГАДА, ф. 210 («Приказный стол»), д. 60, лл. 93—94.
      48. Там же («Белгородский стол»), д. 48, лл. 771—772; «Акты Московского государства...». Т. 1, № 660.
      49. ЦГАДА, ф. 210 («Приказный стол»), д. 60, л. 92.
      50. А. Н. Попов. Указ, соч., стр. 373.
      51. А. Олеарий. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно. СПБ. 1906, стр. 201—202.
      52. ЦГАДА, ф. 79 («Дела с Польшей»), 1634, д. 7, л. 679.
      53. Там же, ф. 210 («Белгородский стол»), д. 48, лл. 863—864; д. 61, л. 14; д. 54, лл. 189—190; ОР ГПБ, Эрмитажное собрание, № 544, лл. 148 об.—150 об.
      54. ЦГАДА, ф. 210 («Белгородский стол»), д. 48, лл. 793—794.
      55. Там же («Приказный стол»), д. 76, лл. 125—128.
      56. Там же, лл. 145, 150—154.
      57. Там же, д. 76, лл. 130—136; Записные книги «Московского стола», кн. 2, лл. 92 об.—93.
      58. Там же («Приказный стол»), д. 76, л. 173.
      59. Там же («Московский стол»), д. 101, л. 537.
      60. «Акты Московского государства...». Т. 1, № 688.
      61. ЦГАДА, ф. 210 («Московский стол»), д. 101, лл. 614—616.
      62. Там же («Приказный стол»), д. 69, лл. 128—263.
      63. Там же, л. 290.
      64. Там же, лл. 96—108.
      65. Там же, л. 365.
      66. Там же, лл. 283, 367—368.
      67. Там же, л. 97.
      68. Там же, л. 313.
      69. Там же, л. 93.
      70. Там же, лл. 468—473.
      71. Государственный исторический музей, Отдел письменных источников, ф. 443, д. 5.
      72. ЦГАДА, ф. 210 («Белгородский стол»), д. 61, лл. 26—27.
      73. Б. Ф. Поршнев. Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства. М. 1976, стр. 424—425.
      74. Г. Форстен. Сношения Швеции с Россией. «Журнал Министерства народного просвещения», 1891, № 1, стр. 355.
      75. Б. Ф. Поршнев. Социально-политическая обстановка в России во время Смоленской войны, стр. 117.
      76. ЦГАДА, ф. 79 («Дела с Польшей), 1634, д. 7А, л. 9.
    • Гараев Э. Второй Эриванский поход российских войск 1808 г.
      Автор: Saygo
      Гараев Э. Второй Эриванский поход российских войск 1808 г. // Вопросы истории. - 2016. - № 7. - С. 148-153.
      Первый Эриванский поход (июнь-сентябрь 1804 г.) по решению российского командования был приостановлен. 2 июня 1806 г. главнокомандующим русскими войсками, расположенными на Кавказе, был назначен генерал-фельдмаршал граф И. В. Гудович, который очень скоро возобновил военные действия на этом направлении. Для того, чтобы весной предпринять поход на Эриванское ханство, в течение зимы 1808 г. российское командование разрабатывало план военных действий, но по непонятным причинам этот поход не состоялся.
      В начале сентября 1808 г. русские войска, двигаясь к границе Эривани, раскинули лагерь в районе Памбака и Шурагель, где граф Гудович сосредоточил значительные военные силы и 25 сентября двинулся к Эриванской крепости с 6-тысячным войском и 12-ю пушками1. Из другого источника известно, что в составе русских войск было 240 военных офицеров и 7506 солдат2.
      Чувствуя, что русские войска в скором времени нападут на Эриванское ханство, Гусейнкули хан (1806—1827) принял меры предосторожности. В частности, начиная с реки Зангичай, углубил окопы вокруг крепости и увеличил состав гарнизона3. После приезда французских инженеров крепость была укреплена по европейским правилам. Граф Гудович писал: «Крепость Иреванская укреплена по всем европейским военным правилам, имея 2 стены и впереди их ров и гласис (небольшая насыпь. — Э. Г.). Во рву поставлены были пушки и действовали картечью, чего прежде никогда иреванцы не делали, также были фугасы и бомбы с подведенными штапенами...»4. В укреплении крепости участвовал также беглый русский подполковник Кочнев5.
      Эриванская власть заботилась и о безопасности имущества крепости. Большая и наиболее ценная его часть была отправлена в город Хой, а оставшаяся сохранена в Эривани6.

      Иван Васильевич Гудович

      Фетх Али шах Каджар

      Аббас Мирза
      Когда Гусейнкули хан узнал о том, русские войска раскинули лагерь в Памбаке, он решил проследить за их перемещением. По его указанию, 600 человек из кавалерийских эскадронов в Абаранской степи и 15 человек в Судакендском селе следили за движением войск. Гусейнкули хан посылал своих приближенных в села и деревни для сбора людей, чтобы пополнить свои вооруженные силы. Каждый местный житель, умеющий держать в руках оружие, призывался в армию. В результате проведенных мероприятий в кавалерийских эскадронах числилось уже 6 тыс. человек. Хан решил пригласить в армию и курдов, занимающихся скотоводством. Однако их глава, хотя вначале и дал согласие Гусейнкули хану, впоследствии решил подождать, а потом занять сторону победителя7.
      Кроме того, Фатали шах Гаджар часть своего войска расположил лагерем в селе Шорлу вблизи Эривани. Сын Фатали шаха Аббас Мирза с 4-тысячным войском прибыл из Хоя в Нахчыван. Гусейнкули хан сообщил о том, что русские войска сосредоточились в Памбаке. Эта новость сильно взволновала местных жителей. Испуганные эриванцы, оставив свои деревни и села, спрятались в крепости, а некоторые ушли в горы или к реке Араз8.
      Чтобы отвлечь внимание шахской армии от Эривани, русское командование подготовило план похода на Нахчыван. План должен был выполнить генерал П. Ф. Небольсин, находившийся на берегу реки Тертер. В его подчинении насчитывалось 78 военных офицеров и 3062 солдата. К ним присоединились также воины Шекинского правителя Джафаркули хана9.
      26 сентября русские войска прибыли в опустошенную Абаранскую деревню. Эриванская дивизия численностью 500 чел. после сожжения нескольких деревень и сельскохозяйственных угодий, повернула назад. Узнав о приближении вражеских сил, Гусейнкули хан решил встретить их у границы Эривани. 29 сентября в Аштаракской деревне началась битва между эриванцами и русскими войсками. В этой битве Гусейнкули хан потерпел поражение и повернул назад. На следующий день русские войска двинулись на Эчмиадзин и без труда его захватили10.
      Проиграв первую битву, Гусейнкули хан вернулся в Эриванскую крепость, где задержался недолго. До прихода русских войск он назначил своего брата Гасан хана комендантом крепости, оставив ему 2 тыс. чел. и один гарнизон шахских войск, а с остальным войском, перейдя реку Гарни, отправился в Вединское ущелье11.
      После двухдневного отдыха в Эчмиадзине граф Гудович оставил там военных, артиллерийские части, телеги с продуктами, а также один гарнизон военных и направился к Эриванской крепости. 3 октября русские войска окружили крепость12.
      Граф Гудович 4 октября написал письма коменданту крепости Гасан хану и жителям, призывая сдаться без боя, обещая в этом случае не трогать их и их имущество. Гудович писал: «Жители Иревани! Не берите пример с давней участи Иреванской крепостью, тогда ситуация была другой, сейчас совершенно другая. Тогда армией руководил не имеющий опыта в военных операциях молодой генерал П. Д. Цицианов. Я счастлив тем, что русскими войсками более 30 лет руковожу я и являюсь командиром непобедимых войск Великого императора. Раньше для победы Иревани было очень мало войск, а сейчас я имею так много войск, что не только могу уничтожить крепость, но и весь Иреван тоже»13. 17 октября было отправлено еще одно письмо лично коменданту крепости Гасан хану. В нем также указывалось на безвыходное положение защитников крепости, на поражение Гусейнкули хана и на то, что на помощь им рассчитывать не приходится, поэтому крепость лучше сдать. В этом случае Гудович обещал обеспечить гарнизону крепости беспрепятственный уход и не трогать имущество жителей. В то же время он старался убедить Гасан хана в том, что эриванцы, которые убежали и скрылись в горах, якобы хотят перейти под юрисдикцию Российской империи. Далее он писал: «...вы, почтенный комендант, если пожелаете вместе с гарнизоном удалиться в Персию, то вам дана будет на сие полная свобода: буде-же захотите остаться, в таком случае я обещаю вам священным именем моего всеавгустейшего и великого Г. И., что я всеподданнейше испрошу вам Высочайше утверждение ханом Иреванским со всеми правами, преимуществами и почестью, сопряженными с сим достоинством, также вся Иреванская область будет отдана под ваше управление, кроме одной Иреванской крепости и города, ибо оные на вечная времена должны будут остаться под владением войск»14.
      В ответном письме Гудовичу Гасан хан написал: «Вы приказываете, что если я добровольно сдам Иреванскую крепость, то дадите мне Иреванское ханство. Если это правильное решение, и вы согласитесь служить Персидскому повелителю (Гаджар. — Э. Г.), то взамен получите Иреван, Табриз и много других ханств... Вы отмечаете, что не надо доводить до гибели людей. Причиной выше указанного будете вы... Затем пишите, чтобы весь иреванский народ и Гусейн ага с курдами пришли к вам, очень хорошо: тогда весь иреванский народ согласен покориться вам. Но для того, чтобы управлять народом, необходимо чтобы они чувствовали заботу и защиту со стороны правителей. Отмечаете, что у вас много войск. Кто может управлять государством, должен иметь сильную и многочисленную армию. Отмечу, что многие государства имеют сильную армию»15. В конце письма хан сообщил, что крепость имеет очень сильный гарнизон и трехгодичный запас продовольствия, и что они не собираются сдаваться.
      Узнав о нежелании эриванцев сложить оружие, русское командование, чтобы занять стратегически важные точки вокруг крепости, разделило свои войска на несколько групп. По указанию Гудовича, один отряд расположился с северной стороны крепости. Отряд Боршовина, перейдя р. Занги, остановился в юго-западной части кургана Махтапа, а отряд майора Бухвостовина должен был захватить Муханнатский курган, окруженный садами. Несмотря на сопротивление местных жителей, в полдень 9 октября указания Гудовича русскими войскам были выполнены. Начался обстрел крепости со всех стратегических высот16.
      Гусейнкули хан повернул назад, раскинув лагерь в крепости Малый Веди, расположенной в 30 верстах от Эривани, где в это же время находился и грузинский шахзаде Александр Мирза17. Цель Гусейнкули хана заключалась в том, чтобы внезапно напасть на русские войска и заставить их отказаться от планов захвата крепости. Чтобы отвлечь внимание русских от крепости, он вместе со своим отрядом устраивал внезапные нападения на их войска, занимавшиеся поисками продовольственных припасов. Для прекращения подобных вылазок граф Гудович решил предпринять решительные меры. По его указанию, отряды под руководством подполковника Подлуцкого были посланы для разгрома армии Гусейнкули хана. К ним примкнула группа, составленная из азербайджанцев Газаха, Шамшаддила и Памбака под руководством генерал-майора князя Орбелянина.
      Рано утром 16 октября русские войска внезапно напали на группу войск Гусейнкули хана, расположившихся на берегу р. Гарни вместе с войсками царевича Александра и персидскими войсками в количестве 2 тыс. чел. с конницей. Гусейнкули хан успел отойти к южной части р. Араз. В послании графу Гудовичу подполковник Подлуцкий сообщал, что в этом сражении весь лагерь хана, его коня и 50 тяжело нагруженных вьючных мулов русские войска забрали себе. В этой битве 30 чел. из войска Гусейнкули хана погибли, а 5 близких к нему людей были взяты в плен18. Но, по сведениям графа Гудовича, «в этой битве погибло очень много людей из войск Гусейнкули хана, а 60 вьючных мул и 600 драгоценных товаров русские забрали себе»19.
      Узнав о поражении Гусейнкули хана, на помощь эриванцам Фатали шах послал 5 тыс. чел. под руководством Фараджулла хана. Для русских войск настали трудные дни. Граф Гудович послал на помощь группе Подлуцкого генерал-майора Портнягина с дополнительным войском, которому и было поручено руководство общими военными силами. Однако Гусейнкули хан уходил от открытого боя. Не встретив сопротивления, генерал-майор Портнягин перешел на левый берег р. Араз и раскинул лагерь в селе Шадлы20.
      Генерал-майор Портнягин получил сведения о том, что под руководством генерал-майора Небольсина русские войска начали атаку на Нахчыванское ханство. 1 ноября с помощью сына Нахчыванского повелителя русские войска без боя захватили Нахчыван21. „Таким образом, первая часть плана графа Гудовича была выполнена.
      Эриванская крепость все еще находилась в окружении русских войск и подвергалась сильным пушечным обстрелам. В результате стенам крепости был нанесен немалый ущерб, а в крепости начался пожар. Однако эриванцы не думали сдаваться. Тогда русское командование решило перекрыть воду, которая поступала в крепость из источника. Эту хитрость русских жители крепости предвидели заранее, поэтому, несмотря на потери, под пушечными ударами ночью смогли взять воду из р. Зангичая22.
      Видя упорство эриванцев, граф Гудович продолжил переговоры с комендантом крепости. В своем письме граф вновь требовал, чтобы они сдали крепость23. Но и эта попытка никаких результатов не дала.
      Как и во время первого похода, встретив сильное сопротивление и, страдая от нехватки продовольствия, русское командование пыталось привлечь местных жителей на свою сторону. 8 и 10 октября в письмах оно сообщало, что в скором времени русская армия захватит Эриванскую крепость и предлагало жителям Веди вместе со своим имуществом и скотом вернуться назад и жить под юрисдикцией Русского государства. Спеша обеспечить русские войска продовольствием, Гудович требовал предоставить ему 500 голов мелко рогатого и 100 крупно рогатого скота24. Но вединцы на его письма не ответили.
      Тогда Гудович начал вести переговоры с руководителями курдов Гусейн беком и Абдуллой беком, предлагая им перейти под подданство России. Но и эта попытка не увенчалась успехом25.
      Тем временем положение жителей крепости с каждым днем ухудшалось. Чтобы вызволить Эриванскую крепость из трудного положения, шахское правительство послало французского агента Лежара к графу Гудовичу, однако русское командование отвергло предложение шахского правительства. Миссия французского агента не имела успеха26.
      Положение русских войск, окруживших Иреванскую крепость, было плачевным. Холодный климат, заканчивающиеся продовольственные запасы и сопротивление эриванцев вынудили графа Гудовича провести еще одну масштабную атаку на крепость. Она была запланирована на утро 17 ноября. Главное командование разбило войска на 5 групп. 4 группы с разных направлений должны были внезапно напасть на крепость, а Гудович с 5-й группой ждать. На эту атаку были брошены 4645 русских воинов27. Однако начав наступление, русские войска встретили сильный пулеметный огонь эриванцев и вынуждены были отойти назад. Не помогли и заготовленные лестницы для проникновения в крепость.
      Граф Гудович вынужден был остановить бой. Русская армия потеряла в бою 17 офицеров и 269 солдат. 64 офицера и 829 солдат были ранены28. По словам П. Буткова, «во время этой военной операции русские войска потеряли 1000 человек»29.
      30 ноября русские войска, отказавшись от захвата крепости, повернули назад. Граф Гудович дал распоряжение генерал-майору Небольсину ехать из Нахчывана в Гянджу. 1 декабря русская армия покинула Нахчыван30.
      Таким образом, во втором эриванском походе эриванцы под руководством Гусейнкули хана и его брата Гасан хана смогли отстоять Эриванское ханство.
      Примечания
      1. ПОТТО В. Кавказская война в отдельных очерках, эпизодах, легендах и биографиях. Т. 3. СПб. 1886, с. 412.
      2. ДУБРОВИН Н. История войны и владычества русских на Кавказе. Т. V. СПб. 1888, с. 20.
      3. Рапорт генерала Розена графу Гудовичу, от 4-го декабря 1806 года, № 1381. АКАК, т. III, д. 424, с. 232; Присоединение восточной Армении к России. Сб. документов. Т. 1 (1801-813). Ереван. 1972, с. 456.
      4. Всеподданнейшее донесение гр. Гудовича от 11 декабря 1808 года, № 13. АКАК, т. III, д. 467, с. 254.
      5. Присоединение восточной Армении к России, с. 463.
      6. Там же, с. 462—463.
      7. Там же, с. 453—454.
      8. Там же.
      9. Письмо гр. Гудовича коменданту Эриванской крепости Хасан хану, от 17-го октября 1808 года, № 458. АКАК, т. III, д. 447, с. 240.
      10. Всеподданнейшее донесение гр. Гудовича, от 29-го октября 1808 года, № 12. Там же, д. 453, с. 243.
      11. Там же, с. 244.
      12. Предложение гр. Гудовича ген. м. Ахвердову, от 25-го октября 1808 года, № 464. АКАК, т. III, д. 450, с. 241.
      13. Прокламация гр. Гудовича начальнику Эриванского гарнизона, старшинам, духовенству и всему народу от 4-го октября 1808 года, № 147. Там же, д. 443, с. 237—238.
      14. Письмо гр. Гудовича коменданту Эриванской крепости Хасан хану, от 17-го октября 1808 года, № 458. Там же, д. 447, с. 240.
      15. Присоединение восточной Армении к России..., с. 473
      16. Всеподданнейшее донесение гр. Гудовича, от 29-го октября 1808 года, № 12. АКАК, т. III, д. 453, с. 244—245; ПОТТО В. Утверждение русского владычества на Кавказе. Т. 1. Тифлис. 1901, с. 296—297.
      17. Присоединение восточной Армении..., с. 463.
      18. Рапорт подполковника Подлуцкого гр. Гудовичу, от 17-го октября 1808 года. АКАК, т. III, д. 874, с. 494.
      19. Письмо гр. Гудовича коменданту Эриванской крепости Хасан хану, от 17-го октября 1808 года, № 458. Там же, д. 447, с. 239.
      20. Всеподданнейшее донесение гр. Гудовича, от 29-го октября 1808 года, № 12. Там же, д. 453, с. 245.
      21. Всеподданнейшее донесение гр. Гудовича, от 11 декабря 1808 года, № 13. Там же, д. 467, с. 253; ЗУБОВ П. Подвиг русских воинов в странах Кавказских с 1800 по 1834 год. Т. 2. СПб. 1836, ч. 3, с. 216; ПОТТО В. Ук. соч., с. 299-300.
      22. Всеподданнейшее донесение гр. Гудовича, от 29-го октября 1808 года, № 12. АКАК, т. III, д. 453, с. 246; ПОТТО В. Ук. соч., с. 300
      23. Письмо гр. Гудовича к коменданту Эриванской крепости Хасан хану, от 14 ноября 1808 года, № 164. АКАК, т. III, д. 459, с. 249.
      24. Прокламация гр. Гудовича Аслан султану, от 8-го октября 1808 года, № 448. Там же, д. 444, с. 238; Письмо гр. Гудовича Аслан султану, от 10-го октября 1808 года, № 455. Там же, д. 446, с. 239.
      25. Письмо гр. Гудовича начальникам куртинского народа, Хусейн are и Абдулла are, от 7-го ноября 1808 года, № 486. Там же, д. 456, с. 247—248; Письмо гр. Гудовича Хусейн aгe Куртинскому, от 8 ноября 1808 года, № 487. Там же, д. 457, с. 248; Письмо гр. Гудовича к Джафар aгe, от 28 ноября 1808 года, № 505. Там же, д. 466, с. 252.
      26. Всеподданнейшее донесение гр. Гудовича, от 11 декабря 1808 года, № 13. Там же, д. 467, с. 253.
      27. Там же, с. 253—256.
      28. Там же, с. 256.
      29. БУТКОВ П.Г. Материалы для новой истории Кавказа с 1722 по 1803 гг. СПб. 1869, с. 390.
      30. ПОТТО В. Кавказская война в отдельных очерках, эпизодах, легендах и биографиях. Т. 3. СПб. 1886, с. 304-305.