Saygo

Николай II

3 сообщения в этой теме

Ананьич Б. В., Ганелин Р. Ш. Николай II

На страницах сочинений о России начала XX в. Николай II занимает место не политика и мыслителя, а скорее последнего представителя покидавшей историческую сцену династии, человека трагической судьбы, проникнутого мистическим чувством обреченности1.

Старший сын цесаревича Александра Александровича, ставшего в 1881 г. императором Александром III, и его жены Марии Федоровны, дочери датского короля Христиана IX, до замужества принцессы Марии-Софии-Фридерики-Дагмары, Николай родился 6 мая 1868 г. в Царском Селе. В этот день был устроен торжественный салют в Петербурге и Царском Селе. По установленной традиции рождение великих князей отмечалось 301 выстрелом, а княжен - 201. На этот раз в Санкт-Петербургской крепости салютовали 40 орудий. 30 мая в Придворной церкви Большого Царскосельского дворца состоялся обряд крещения великого князя. В этот день ему были пожалованы ордена Андрея Первозванного с цепью, Александра Невского, Белого Орла, Анны I степени и Станислава I степени. Со дня рождения начался отсчет воинской службы будущего императора. Приказом Александра II он был зачислен во все полки и отделения лейб-гвардии, в которых состоял его отец, а также назначен шефом 65-го пехотного Московского полка. В 7-летнем возрасте он был произведен в прапорщики лейб-гвардии Преображенского полка. Год спустя в связи со 150- летним юбилеем Академии наук избран ее почетным членом.

 

Nikolay_II-1913.jpg?uselang=ru


Учебные занятия наследника престола начались в 1877 г. под руководством генерал-адъютанта Г. Г. Даниловича, в прошлом инспектора классов кадетского корпуса и директора военной гимназии. Для начального обучения он составил расписание, рассчитанное на 24 урока в неделю: по четыре урока на русский язык, арифметику и чистописание, по три урока на английский и французский языки и по два - на закон божий, историю и рисование. Шесть дней в неделю с 9 часов утра и до 5 часов вечера наследник престола должен был заниматься полных четыре часа с перерывами на завтрак, для прогулки на воздухе, гимнастических упражнений. Это расписание, похоже, оказало влияние и на деловой распорядок дня императора Николая II.

Общий план занятий был рассчитан на 12 лет. Первые восемь отводились курсу гимназии с заменой древних языков основами минералогии, ботаники, зоологии, анатомии и физиологии и расширением изучения политической истории, русской литературы, французского и немецкого языков. Последние четыре года, к которым пришлось добавить еще один, были посвящены "курсу высших наук" - военных, юридических и экономических. Религиозное образование давал цесаревичу протоиерей И. Л. Янышев, духовник царской семьи. Экономические науки преподавал проф. Н. Х. Бунте, министр финансов, мыслитель либерально-реформаторского направления, а юридические - К. П. Победоносцев, ведущий идеолог консерватизма, который обучал праву нескольких великих князей и среди них - будущего Александра III. Международное право вел М. Н. Капустин. Политическую историю преподавал Е. Е. Замысловский, читавший курс русской истории в Петербургском университете и историко-филологическом институте, автор ряда исследований об иностранных известиях о Московской Руси, большой знаток источников. Н. Н. Бекетов читал химию.

Особенно насыщен был военный цикл, предметы которого вели наиболее выдающиеся представители различных отраслей военной науки - Н. Н. Обручев (военная статистика, или военная география, дававшая всестороннее географическое, этнографическое, военно-экономическое и политическое знание возможных театров военных действий), М. И. Драгомиров (боевая подготовка войск), Г. А. Леер (стратегия и военная история), Н. А. Демьяненко (артиллерия), П. Л. Лобко (военная администрация), О. Э. Штубендорф (геодезия и топография), П. К. Гудима-Левкович (тактика), Ц. А. Кюи (фортификация), А. К. Пузыревский (история военного искусства).

В 1884 г., когда Николаю Александровичу исполнилось 16 лет, он был произведен в поручики и стал почетным членом Русского Археологического общества, Петербургского и Московского университетов. Для прохождения строевой службы и ознакомления с военным бытом он дважды проходил лагерные сборы в Преображенском полку, исполняя обязанности сначала субалтерн-офицера ("полуротного", то есть младшего офицера в роте), а затем ротного командира. Два летних сезона он нес кавалерийскую службу в качестве взводного офицера и эскадронного командира в гусарском полку, один лагерный сбор служил в артиллерии и до занятия престола командовал первым батальоном Преображенского полка в чине полковника. Состоящим в этом чине Николай II считал себя и находясь на троне. В полковники он был произведен в 1892 году.

С 1889 г. для ознакомления с управлением государством цесаревич стал участвовать в работе Государственного совета и Комитета министров. В этих же целях он сопровождал отца в поездках по стране, а с октября 1890 до августа 1891 г. совершил путешествие на Дальний Восток - туда морем2, а обратно сухим путем, через Сибирь, приняв участие во Владивостоке в открытии работ по сооружению Транссибирской железной дороги. В связи с этой поездкой наследника престола царским указом была объявлена частичная амнистия отбывавшим наказание в Сибири. В конце 1891 г. Николай Александрович был назначен председателем Особого комитета для помощи нуждающимся в неурожайных местностях, а в 1892 г. возглавил комитет Сибирской железной дороги.

В апреле 1894 г., когда Александр III был уже тяжело болен, Николай был помолвлен с 22-летней принцессой Алисой, дочерью великого герцога Гессенского, внучкой английской королевы Виктории и сестрой великого герцога Гессен-Дармштадтского Эрнста-Людвига. Невеста прибыла в Россию за полторы недели до кончины Александра III, последовавшей 20 октября. На следующий день, 21-го, она приняла православие с именем Александры Федоровны, а 14 ноября состоялось бракосочетание.

Смена царствования в России почти всегда была связана с надеждами в обществе на перемены либерального свойства, на дарование свобод. Печать и общество искали малейшего повода для подобных надежд и готовы были видеть его даже в таком незначительном эпизоде, как покупка Николаем Александровичем для своей невесты перчаток в магазине на Невском проспекте. Это событие стало достоянием не только русской, но и европейской печати и трактовалось как свидетельство демократичности молодого императора3.

Однако Николай II вступил на престол с твердым намерением строго следовать политическому курсу своего отца. Уже на торжественном приеме депутаций, прибывших с поздравлениями на бракосочетание, 17 января 1895 г., Николай II предостерег против "бессмысленных мечтаний об участии представителей земства в делах внутреннего управления". "Пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начало самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой незабвенный покойный родитель", - заявил он. Это был ответ нового царя тверскому земству, намекнувшему на возможность конституционной перспективы. Встреча с царем произвела тягостное впечатление на большинство участников церемонии. Один из присутствовавших на приеме рассказывал: "Вышел офицерик, в шапке у него была бумажка; начал он что-то бормотать, поглядывая на эту бумажку, и вдруг вскрикнул: "бессмысленными мечтаниями" - тут мы поняли, что нас за что-то бранят, ну к чему же лаяться?"4.

Речь царя вызвала не только разочарование, но и недовольство либеральных кругов общества, подтолкнула процесс их консолидации. Выступление Николая II получило полное одобрение только Победоносцева в России и Вильгельма II в Германии. Накануне коронации Победоносцев опубликовал трактат в защиту национального характера самодержавия. Многие страницы этого труда были посвящены обличению буржуазной демократии, механизма "парламентского лицедейства" и доказательству того, что всякая конституция - "великая ложь нашего времени"5.

Сохранение в неприкосновенности самодержавного принципа правления было символом веры царственной четы, искренне убежденной в божественном происхождении своей власти. Вел. кн. Александр Михайлович, подтверждая распространенное мнение о влиянии на царя Победоносцева, писал: "Его циничный ум влиял на молодого императора в том направлении, чтобы приучить его бояться всех нововведений"6. Но в этом немалую роль играла и Александра Федоровна и по свойствам своего характера (близкая к царской семье в течение многих лет А. А. Вырубова считала, что императрица лучше, чем муж, понимала людей и не могла не замечать лести и вероломства лиц из царского окружения7), и как неофитка православия, и вследствие особенностей того положения, которое она заняла в царской фамилии. Вообще подозрительность по отношению к различным даже кажущимся поползновениям против абсолютности царской власти была присуща им обоим. Действия не только демократов или либералов имелись здесь в виду, но и родственников. Впоследствии их стали называть "великокняжеской партией" по саркастической аналогии с оппозиционными монархии политическими партиями. В день смерти Александра III его наследник говорил вел. кн. Александру Михайловичу: "Что будет теперь с Россией? Я еще не подготовлен быть царем. Я не могу управлять империей. Я даже не знаю, как разговаривать с министрами"8.

Император был главой царской фамилии, в которую входило свыше 40 его родственников, в том числе дяди. По словам Александра Михайловича, в течение первых 10 лет Николай II выслушивал их советы и указания "с чувством, скорее всего приближающимся к ужасу". "Он боялся оставаться наедине с ними, - писал Александр Михайлович. - ...Они всегда чего-то требовали. Николай Николаевич воображал себя великим полководцем. Алексей Александрович повелевал морями. Сергей Александрович хотел бы превратить Московское генерал-губернаторство в собственную вотчину. Владимир Александрович стоял на страже искусства. Все они имели каждый своих любимцев среди генералов и адмиралов, которых надо было производить и повышать вне очереди, своих балерин, которые желали бы устроить русский сезон в Париже, своих удивительных миссионеров, жаждущих спасти душу императора, своих чудодейственных медиков, просящих аудиенции, своих ясновидящих старцев, посланных свыше... и т. д."9.

Среди великих князей были, впрочем, люди, пользовавшиеся общественным признанием, такие, как известный историк Николай Михайлович, франкофил и поклонник парламентаризма, боявшийся, однако, что его введение, в России окажется неудачным, поэт Константин Константинович. Александр Михайлович считал весьма опытным в делах государственного управления своего отца Михаила Николаевича, председателя Государственного совета и генерал-инспектора артиллерии, в течение 20 с лишним лет возглавлявшего администрацию на Кавказе, усвоившего, однако, манеру беспрекословного подчинения всему, что говорил и делал царь10.

Один из острых конфликтов внутри царской семьи разразился из-за катастрофы на Ходынском поле в Москве во время коронационных торжеств 1896 г., когда пострадало более 2600 человек, из которых 1389 умерло. Младшие великие князья, четверо сыновей Михаила Николаевича, требовали прекращения торжеств и немедленной отставки Сергея Александровича, которого поддерживали старшие члены императорской фамилии. Николай Михайлович предостерегал царя против поездки на бал к французскому посланнику. Однако Николай II появился на балу. "Сияющая улыбка на лице великого князя Сергея заставляла иностранцев высказывать предположения, что Романовы лишились рассудка", - писал впоследствии Александр Михайлович11.

Николай II вступил на престол, не имея четкой внутриполитической программы. Это вносило дезорганизацию в работу государственного аппарата. Поскольку в России не было объединенного правительства, политический курс вырабатывался в результате соперничества министров и определялся политикой министерств, в первую очередь финансов и внутренних дел как обеспечивавших экономическое могущество и внутреннюю безопасность империи. В начале царствования Николая II влиянием на него пользовались обер-прокурор Синода К. П. Победоносцев, председатель Комитета министров И. Н. Дурново, министр финансов С. Ю. Витте, а также И. Л. Горемыкин, назначенный в 1895 г. министром внутренних дел.

Горемыкин был человек хотя и неглупый, но "до крайности ленивый... легкомысленный и самоуверенный". Он "принялся за дело без определенного плана", руководствуясь общим правилом: "угождать велениям сверху, как бы часто они ни менялись"12. Стремление "удержаться на месте" и угодить уживалось в нем с достаточно циничным отношением не только к другим представителям высшей бюрократии, но и к самому Николаю II. Когда управляющий делами Комитета министров А. Н. Куломзин обвинил Горемыкина в том, что тот не представил вовремя объяснения "по отметкам государя на отчетах" Министерства внутренних дел, Горемыкин заявил: "Да что же нам отвечать на всякую его мазню"13. В конце 1890-х годов Горемыкин открыто жаловался военному министру А. Н. Куропаткину на "внутреннюю неурядицу", обвиняя в ней прежде всего царя. Витте отзывался о царе как о человеке "без твердой еще воли", малоподготовленном, решавшем все "сплеча", не осмыслив "значения подготовительной работы к тому или иному решению".

Великий князь Михаил Николаевич наставлял в декабре 1897 г. Куропаткина, принимавшего от П. С. Ванновского Военное министерство, что "надо все дела улаживать, не доводя до решения государя". "Забот вам будет много, - говорил он Куропаткину, - министры идут вразлад. Каждый стремится обойти в законе указанный путь"14. Куропаткин пользовался расположением царской семьи. Его часто приглашали к завтраку.

Александра Федоровна в первые годы царствования почти не говорила по-русски, хотя хорошо понимала русскую речь. В обучении ее языку принимал участие сам царь. Вечерами он читал жене "Войну и мир" Л. Н. Толстого, "Тараса Бульбу" Н. В. Гоголя или сочинения Н. К. Шильдера о царствовании Александра I. Николай II шутливо приказал Куропаткину разговаривать с Александрой Федоровной только по-русски. Но когда в декабре 1898 г. Куропаткин попытался обратиться к царице по-русски, она ответила ему по- французски, "что ее успехи в русском языке ничтожны, что ей учиться трудно"15. Правда, через несколько лет она говорила по-русски уже свободно.

Описание встреч с царской семьей заняло значительное место в дневнике Куропаткина, а свои доклады Николаю II в качестве начальника Закаспийской области, а затем и военного министра, он воспроизвел не только с существенными подробностями, но и с пересказом диалогов. В них царь выглядит скорее хорошо осведомленным и живым собеседником, чем крупным государственным деятелем, имевшим продуманную военную и внешнеполитическую программу. Впрочем, он определенно держался, по крайней мере, двух принципов: Россия должна наращивать свое влияние на Ближнем, Среднем и Дальнем Востоке и "прав был Николай I", когда говорил, что "где стоит русская нога, оттуда уходить нельзя". Однако царь внимательно выслушивал Куропаткина, предостерегавшего против военных авантюр, и часто соглашался с его доводами.

Когда на вопрос Николая II: "Что нам делать в Афганистане?" Куропаткин решительно заявил, "что... не надо брать ни пяди афганской земли", царь не только согласился с этим, но даже прибавил: "Пойти вперед легко, остановиться трудно". Куропаткин рассказал о "физических и этнографических" особенностях условий войны в Афганистане, "неизбежности борьбы с горским населением... несовпадении границ топографических с этнографическими", отсутствии дорог и неминуемости в случае войны огромных расходов. Николай II отнесся и к этим разъяснениям с полным пониманием, добавив от себя: "Значит, должен будет платить все тот же русский мужик"16.

Куропаткин и царь разошлись, однако, во взглядах на проблему проливов. Царь, как известно, дал втянуть себя осенью 1896 г. в сомнительный проект захвата Босфора. Проект этот был провален только благодаря активному противодействию Витте, поддержанному Победоносцевым. Однако Николая II не покидала заманчивая мысль овладеть "одновременно Босфором и Дарданеллами". Куропаткин принадлежал к числу сторонников захвата Босфора, но убеждал царя, что захват Дарданелл опасен и может привести к европейской войне. Николаю II казалось, что захват проливов - "дело нескольких часов". "Вы убедили меня наполовину в том, что нам пока Дарданеллы не нужны", - возразил он на доводы Куропаткина17.

К концу 1890-х годов в правительственной политике доминирующим стало влияние Витте. Он выступил с программой ускоренной модернизации российской экономики. Министр финансов обещал, что в результате проведения намеченных им реформ в течение ближайших 10 лет Россия догонит развитые в промышленном отношении страны Европы. Он ввел в стране золотое денежное обращение, широко открыл доступ в экономику иностранным капиталам, провел мобилизацию внутренних ресурсов за счет усиления косвенного налогообложения и с помощью казенной винной монополии, обеспечил таможенную защиту русской промышленности. Опираясь в Европе на франко-русский союз, царское правительство начало активную экономическую экспансию на Дальнем и Среднем Востоке с целью захвата рынков для развивавшейся русской индустрии.

В проведении своего курса Витте, конечно, пользовался поддержкой Николая II. Царь принял его экономическую программу потому, что она должна была укрепить экономическое могущество России, не затрагивая основ самодержавной системы государственного управления. Однако попытки Витте в 1898 г. добиться пересмотра аграрного курса правительства встретили решительное противодействие его противников в Министерстве внутренних дел и не получили одобрения Николая II. К 1902 г. с назначением В. К. Плеве на пост министра внутренних дел влияние Витте начало падать. В августе 1903 г. он был отстранен от должности министра финансов и назначен на малозначительный пост председателя Комитета министров. Инициатива в определении политического курса перешла к Министерству внутренних дел. Витте и министр иностранных дел В. Н. Ламздорф стали утрачивать свое влияние и на проведение политики продвижения России на Дальнем Востоке - в Маньчжурии и Корее. Ее рычаги оказались в руках "безобразовской шайки", как называл Витте группу лиц во главе со статс-секретарем А. М. Безобразовым, не занимавших официальных постов, но пользовавшихся влиянием на царя. Необычайно возросшее в царствование Николая II "вневедомственное влияние" было одним из проявлений очевидного кризиса власти.

Уже в самом начале своего правления, когда царь оглядывался на мать, вдовствующую императрицу Марию Федоровну, а императрица Александра Федоровна была этим явно недовольна, возникли неприязненные отношения между нею и многочисленными сторонниками Марии Федоровны. Они обострялись благодаря тому, что Александре Федоровне не удавалось добиться такой популярности, которой продолжала пользоваться ее свекровь. Молодая царица говорила: "Императрицу Марию Федоровну любят потому, что императрица умеет вызывать эту любовь и свободно чувствует себя в рамках придворного этикета; а я этого не умею, и мне тяжело быть среди людей, когда на душе тяжело"18. При этом Александра Федоровна была убеждена во всемогуществе императорской власти. Однажды она потребовала, чтобы в издающемся в Германии знаменитом международном справочнике "Готский альманах" в рубрике "Россия" не печатали: "династия Гольштейн-Готторп-Романовых". В редакцию было послано письмо, но оттуда ответили, что Павел I был сыном герцога Петра Голыптейн-Готторпского. Тогда Александра Федоровна потребовала запретить ввоз альманаха в Россию, несмотря на его самый легитимистский характер, но сделать это - означало вызвать общеевропейский скандал19.

Как и все отношения в царской фамилии, положение в ней Александры Федоровны не могло не отражаться на поведении царя. Однако не только этим определялись его скрытность, уклончивость в решении дел, стремление избегать открытой полемики или политической борьбы, а вместо этого объявить о своем решении тому или тем, кого оно касалось, в самый последний момент, - все те черты, которые давали современникам основания говорить о его византийстве. "Я всегда во всем со всеми соглашаюсь, а потом делаю по- своему", - признался он однажды.

"Николай II, - писал генерал А. А. Мосолов, начальник канцелярии Министерства двора в 1900 - 1917 гг., - не любил спорить, отчасти вследствие болезненно развитого самолюбия, отчасти из опасения, что ему могут доказать неправоту его взглядов или убедить других в этом, а он, сознавая свое неумение защитить свой взгляд, считал это для себя обидным. Этот недостаток натуры Николая II и вызывал действия, считавшиеся многими фальшью, а в действительности бывшие лишь проявлениями недостатка гражданского мужества... Он увольнял лиц, даже долго при нем служивших, с необычайной легкостью. Достаточно было, чтобы... начали клеветать, даже не приводя никаких фактических данных, чтобы он согласился на увольнение такого лица. Царь никогда не стремился сам установить, кто прав, кто виноват, где истина, а где навет... Менее всего склонен был царь защищать кого-нибудь из своих приближенных или устанавливать, вследствие каких мотивов клевета была доведена до его, царя, сведения. Как все слабые натуры, он был недоверчив"20.

Прямое проявление силы характера было для Николая II непростым делом. Вот что писала А. Вырубова о том, как он преодолел "бунт" министров против снятия вел. кн. Николая Николаевича с поста верховного главнокомандующего и принятия им этих обязанностей на себя: "Я обедала у их величеств до заседания, которое назначено было на вечер. За обедом государь волновался, говоря, что какие бы доводы ему ни представляли, он останется непреклонным. Уходя, он сказал нам: "Ну, молитесь за меня!" Помню, я сняла образок и подала ему в руки. Время шло, императрица волновалась... пробило 11 часов, а он все еще не возвращался... Уже подали чай, когда вошел государь, веселый, кинулся в свое кресло и, протянув нам руки, сказал: "Я был непреклонен, посмотрите, как я вспотел!". Передавая мне образок и смеясь, он продолжал: "Я все время сжимал его в левой руке. Выслушав все длинные скучные речи министров, я сказал приблизительно так: Господа! Моя воля непреклонна, я уезжаю в ставку через два дня! Некоторые министры выглядели как в воду опущенные!""21.

Победоносцев считал его не терпящим "общих вопросов", способным оценить "значение факта лишь изолированного, без отношения к остальному, без связи с совокупностью других фактов, событий, течений, явлений". Сам Николай II признался однажды Куропаткину, "что он тяжко мучается, выбирая из всего слышанного нужное", "что ему тяжко приходится напрягать ум" и "он думает, что это усилие ума, если бы могло проходить в лошадь (когда он на ней сидит), то очень встревожило бы ее"22. Такого рода высказывания, утрированные и обобщенные публицистической традицией, создали Николаю II репутацию человека не очень умного.

Однако, по свидетельству многих современников, царь обладал хорошей памятью, имел неплохое гуманитарное образование, интересовался археологией и литературой, знал историю церкви и разбирался в богословских вопросах. "Мои личные беседы с царем, - писал известный русский ученый-правовед А. Ф. Кони, - убеждают меня в том, что это человек несомненно умный, если только не считать высшим развитием ума разум как способность обнимать всю совокупность явлений и условий, а не развивать только свою мысль в одном исключительно направлении. Можно сказать, что из пяти стадий мыслительной способности человека: инстинкта, рассудка, ума, разума и гения, он обладал лишь средним и, быть может, бессознательно первым... Встречи с ним как с полковником Романовым в повседневной жизни могли быть не лишены живого интереса"23.

Особенности поведения и образа действий Николай II, как считали многие из его окружения, в значительной мере определялись сомнениями в своей государственной опытности и отсутствием царственного облика. Он унаследовал от матери невысокий рост. Христосуясь на пасху с солдатами, Николай II "должен был подниматься на цыпочки, чтобы поцеловаться с рослым гвардейцем, а тот бережно нагибался к императору"24. Именно поэтому, вероятно, министр двора В. Б. Фредерикc, по словам Мосолова, всегда настаивал, чтобы Николай II показывался толпе преимущественно на лошади. "Несмотря на свой небольшой рост, - писал Мосолов, - Николай Александрович был замечательным кавалеристом и верхом производил, действительно, более величественное впечатление, нежели пешком"25. Между тем другие Романовы отличались высоким ростом, особенно царственной внешностью обладал Александр III. Этому облику соответствовала и репутация всемогущего государя. Николай II, по словам Александра Михайловича, "с тоской смотрел на портрет своего отца, жалея, что не умел говорить языком этого грозного первого хозяина России"26.

Лучше всего царь чувствовал себя в частной жизни. В царской семье одна за другой рождались дочери: в 1895 г. - Ольга, в 1897 г. - Татьяна, в 1899 г. - Мария ив 1901 г. - Анастасия. Ждали наследника престола. В 1904 г. родился сын Алексей, но оказалось, что он неизлечимо болен гемофилией. Эта наследственная болезнь, которая поражает мужчин, но передается по женской линии, была распространена в английском королевском доме и называлась "викторианской". Семейная трагедия усугубила такие черты характера Александры Федоровны, как истеричность и фанатическая религиозность со склонностью к суевериям, строжайший пуризм27.

По впечатлениям Куропаткина, Александра Федоровна уже в начале царствования принимала активное участие в решении важных государственных дел и выступала советчицей даже по весьма, казалось бы, далеким от ее интересов вопросам. Она оказывала влияние на решения и поступки мужа в различных сферах государственного управления. Об этом свидетельствуют их переписка и воспоминания современников. Важнее было другое - общий для них обоих строй мышления, с психологической опорой на промысел божий, но и, нельзя этого игнорировать, с верой в юродивых и шарлатанов, появлявшихся при дворе - от французского лжеврача Филиппа до Григория Распутина28.

Объясняя свои упования на собственную интуицию в государственных делах, Николай II в 1907 г. написал П. А. Столыпину: "Возвращаю Вам журнал Совета министров по еврейскому вопросу (Совет министров предлагал отмену некоторых ограничений в правах для евреев. - Авт.) не утвержденным... Несмотря на самые убедительные доводы в пользу принятия положительного решения по этому делу - внутренний голос все настойчивее твердит мне, чтобы я не брал этого решения на себя. До сих пор совесть моя никогда меня не обманывала, поэтому и в данном случае я намерен следовать ее велениям. Я знаю, Вы тоже верите, что "сердце Царево в руцех Божиих"... Да будет так. Я несу за все власти, мною поставленные, великую перед Богом страшную ответственность и во всякое время готов дать Ему в том ответ". "Ни в одном из документов, находившихся в моих руках, - писал В. Н. Коковцов, многолетний министр финансов и преемник Столыпина на посту председателя Совета министров, - я не видел такого яркого проявления того мистического настроения в оценке существа своей царской власти, которое выражается в этом письме государя своему председателю Совета министров"29.

Упование на бога сочеталось у Николая II с наивной верой в то, что простой народ бесконечно предан своему царю. Даже события 1905 - 1907 гг. не поколебали этой уверенности сколько-нибудь существенно. При обсуждении летом 1905 г. положения о выборах в Государственную думу один из консервативных сановников предложил исключить грамотность как условие для избрания в Думу. "Неграмотные мужики, - говорил он, - будь то старики или молодежь, обладают более цельным миросозерцанием, нежели грамотные". Несмотря на замечание Коковцова, что неграмотность не предохранит крестьян- депутатов от революционных влияний ("они будут только пересказывать эпическим слогом то, что им расскажут или подскажут другие"), царь предпочел неграмотных крестьян с "цельным мировоззрением"30.

После манифеста 17 октября 1905 г., провозгласившего создание законодательного представительства и предоставление политических свобод, Николай II манифестом 3 ноября уменьшил наполовину на 1906 г. выкупные платежи по реформе 1861 г. и, отменил их вовсе с 1907 года. По его мнению, это было "несравненно существеннее, чем те гражданские свободы, которые на днях дарованы России"{31}. В этом, конечно, было рациональное зерно. Однако вера в крестьянский цезаризм, как и вообще в беззаветную любовь простого народа к царской семье, питалась потоком верноподданнических адресов, по большей части инспирировавшихся властями или общественными организациями монархического толка, а также впечатлениями Александры Федоровны и Николая II от парадных встреч при поездках по стране и особенно посещений святых мест.

Печать как источник, отражающий общественное мнение, не играла для царя большой роли. Но использование ее как средства формирования общественного мнения его интересовало. В 1905 - 1906 гг., по словам А. А. Спасского-Одынца, секретаря председателя Совета министров Витте, Николай II читал консервативные "Новое время" и "Свет", а также, "как это не покажется удивительным", либеральные "Биржевые ведомости". Об остальных он отзывался: "паршивцы", "дряни" и еще крепче... Их кто-то для его величества прочитывал, - вероятнее всего, генерал Трепов. Об этом можно судить по тем отметкам на страницах, которые посылались председателю Совета министров, как, например: "Сергей Юльевич! Неужели мое правительство так беспомощно, что не имеет законных средств посадить на скамью подсудимых эту революционную с...?" - особенно четко выписывалось последнее слово. Все это послужило основанием для выпуска газеты "Русское государство" как вечернего приложения к "Правительственному вестнику"... Это была четвертая газета, которую внимательно читал государь32.

Дворцовый уклад жизни и охрана мешали соприкосновению царской семьи с действительностью. Правительственный аппарат в лице министров и губернаторов да несколько лиц, пользовавшихся особым доверием царя, например, князь В. П. Мещерский, агроном А. А. Клопов, были теми, у кого царь осведомлялся о различных сторонах российской жизни. Ни он, ни члены его семьи не имели сколько-нибудь полного представления о стоимости денег. Только за границей они сами делали покупки, в России все их счета оплачивались казначейством. Царские дети были удивлены, получив однажды в лавке сдачу. Они хотели знать, почему лавочник не взял себе всех денег.

На каждый год Николай II мог получать около 20 млн. рублей. Сумма эта складывалась из ассигнований на содержание императорской семьи из средств казначейства (11 млн. руб.), доходов от удельных земель и процентов с хранившихся за границей капиталов. Но на содержание царской фамилии, многочисленных дворцов-резиденций, а также Гатчинского и Большого Кремлевского дворца в Москве с их многочисленным штатом, на императорские театры, приемы и балы уходило так много средств, что на личные нужды царю оставалось около 200 тыс. руб. в год. Хранившиеся в Англии со времен Александра II 200 млн. руб. Николай II не трогал. Он израсходовал их лишь во время первой мировой войны на нужды пострадавших семей и раненых. Но незадолго до войны министр двора Фредерике перевел в Берлин 7 млн. руб. из оставшихся нетронутыми пенсий царских детей33.

20 тыс. руб. в год составляли "собственные суммы - на комнатные расходы" царя. Эти деньги тратились на гардероб, подарки, награды, разного рода пособия и пожертвования. Кроме того, в личном распоряжении царя находился так называемый экономический капитал. На 1 января 1896 г. он составлял более 2 млн. руб. и 355 тыс. франков{34}. Николай II держал значительное количество облигаций внутренних и железнодорожных займов, 4% ренты и других ценных бумаг. У царя имелся также текущий счет в Волжско-Камском банке35.

Жизнь царской семьи в значительной мере отравляла охрана - в первую очередь из-за того, что главным объектом наблюдения оказывалась именно она. "Государыня в особенности тяготилась и протестовала против этой "охраны"; она говорила, что государь и она хуже пленников, - писала А. Вырубова. - Каждый шаг их величеств записывался, подслушивались даже разговоры по телефону. Ничто не доставляло их величествам большего удовольствия, как "надуть" полицию, когда удавалось избегнуть слежки"{36}. Охрана, которой ведал дворцовый комендант, включала дворцовую полицию, конвой и сводный полк. Велась запись всех проходивших во дворец, о каждом из них докладывали по телефону начальству. Каждый встреченный царем или царицей во время прогулки, с которым они обменялись несколькими словами, подвергался затем агентами охраны опросу.

Считалось, что царя охраняют от террористов. Однако между ними и Департаментом полиции существовала подчас тесная связь. Начальник Петербургского охранного отделения А. В. Герасимов после революции 1905 - 1907 гг. давал согласие на приезд царя из загородной резиденции в столицу лишь получив от Е. Азефа - руководителя боевой организации эсеров и одновременно агента Департамента полиции - заверение, что его боевиков в этот день в Петербурге не будет. Таким образом, безопасность царя в большой степени оказывалась в руках провокатора. Мало того, угроза могла исходить и от руководства охраны.

Директор Департамента полиции А. А. Лопухин вспоминал свой разговор с Витте, состоявшийся в 1903 году. Только что смещенный со своего поста министр финансов говорил, конечно, полунамеками, но вот смысл сказанного: "У директора Департамента полиции, ведь, в сущности, находится в руках жизнь и смерть всякого, в том числе и царя, - так нельзя ли дать какой-нибудь террористической организации возможность покончить с ним; престол достанется его брату (тогда еще у Николая II не было сына. - Авт.), у которого я, С. Ю. Витте, пользуюсь фавором и перед которым могу оказать протекцию и тебе"37. Уже одно то, что Лопухин считал возможным подобный разговор и готов был выслушивать намеки Витте, свидетельствует о нравах, царивших в Департаменте, полиции. Б. В. Никольский, один из лидеров черносотенных организаций, пользовавшийся доверием Николая II, но недовольный его политикой, размышлял не только о возможности его свержения, но и о "чем-нибудь сербском", имея в виду убийство сербского короля Александра Обреновича и его жены Драги 29 мая 1903 г. в результате заговора офицеров38.

Царская чета жила в атмосфере подозрительности и недоверия. Николай II не без основания сомневался в искренности министров, обычно не прочь был столкнуть их лбами, следил за тем, что они говорили или писали. Дневники и другие бумаги министров обычно конфисковывались после их смерти. Часть дневников министра внутренних дел Д. С. Сипягина царь уничтожил, возложив вину за это на своего генерал-адъютанта. Д. П. Святополк-Мирский на посту министра внутренних дел из предосторожности вел свой дневник в форме дневника жены, в сущности диктуя ей почти ежедневные записи39. После смерти Витте в феврале 1915 г. его кабинет в Петербурге был сразу же опечатан, а на даче в Биаррице, на юге Франции, в отсутствие хозяев агенты русской секретной службы за границей произвели обыск. Искали рукопись мемуаров Витте, не зная, что она предусмотрительно спрятана им в сейфе одного из французских банков40. Воспитанный человек, умевший не выдавать своих чувств, царь тем не менее не скрывал своей радости по случаю смерти Витте. После того как тот настоял на издании манифеста 17 октября 1905 г. и первым занял пост главы правительства, царь видел в нем врага самодержавия.

Николай II считал своим долгом передать сыну унаследованную от отца власть в полной ее неприкосновенности. Приверженность самодержавной идее опиралась на многолетнюю традицию, светскую и церковную, консервативную историографию и общественную мысль, наконец, на искреннюю убежденность в необходимости существовавшего строя для всеобщего блага. Царю были глубоко чужды не только принципы народного представительства, но и идея объединенного правительства.

Вплоть до революции 1905 г. в стране не было ни подобия представительного учреждения, ни объединенного правительства: пользуясь исключительным правом созыва существовавшего по закону Совета министров и председательствования в нем, Николай II, как, впрочем, и Александр III, не созывал его, предпочитая принимать министров с глазу на глаз с всеподданнейшими докладами, чтобы не допускать их объединения даже под своим председательством. Революционная угроза заставила царя вступить на путь реформаторства с попытками отказаться от сделанных уступок в периоды спада революционного движения. Очевидно, не отдавая себе отчета в серьезности предупреждения министра внутренних дел Святополк-Мирского о размерах революционной угрозы, царь выхолостил указ 12 декабря 1904 г., собственноручно вычеркнув из него пункт о созыве представительства.

После "Кровавого воскресенья" Николаю II о необходимости государственных преобразований настойчиво твердили с разных сторон. Дважды недвусмысленные беседы на этот счет вел с ним во второй половине января министр земледелия и государственных имуществ А. С. Ермолов, который по характеру и отсутствию политических амбиций не мог быть заподозрен в стремлении покуситься на часть царских прерогатив, в чем обычно обвиняли Витте. Наконец, 3 февраля царь созвал Совет министров. Открывая заседание, он сказал, что разрывается ("мечусь направо и налево") между желанием не делать никаких отступлений от самодержавного образа правления ("отложить до более спокойного времени", что, скорее всего, означало воздерживаться от уступок до последней возможности) и боязнью "потерять все". Упомянув о том, что он вычеркнул из указа 12 декабря 1904 г. пункт о представительстве, Николай II объяснил это "вескими соображениями", которыми он продолжал руководствоваться, сведя их к затейливой формуле: "парламентриляндия адвокатов". Каждый из ее элементов - парламент, Финляндия с ее особым положением и правами, адвокаты - представлял собой раздражавшее его понятие.

Обоснованию ненужности перемен была подчинена и историческая концепция царя ("у нас не было феодализма, всегда было единение и доверие"), соответствовавшая почти общепринятому в дореволюционной историографии представлению о традиционном отсутствии противоречий политических интересов в русском обществе. С самого начала Николай II не скрывал своего отношения к представительству ("представительства не понимаю. Земс[кий] собор никто не понимает")41.

Появление манифеста 17 октября царь всегда объяснял безвыходностью своего положения. Уже 16 октября он писал одному из своих доверенных лиц генералу Д. Ф. Трепову: "Да, России даруется конституция. Немного нас было, которые боролись против нее. Но поддержки в этой борьбе ниоткуда не пришло, всякий день от нас отворачивалось все большее количество людей и в конце концов случилось неизбежное. Тем не менее по совести я предпочитаю давать все сразу, нежели быть вынужденным в ближайшем будущем уступать по мелочам и все-таки придти к тому же"42.

Николай II с ненавистью относился к Государственной думе с момента ее возникновения. Об этом свидетельствуют воспоминания об открытии Думы 26 апреля 1905 года. По словам А. Ф. Кони, сама эта церемония была воспринята представителями царствовавшего дома как похороны самодержавия{43}. Николай II уже тогда определил свое отношение к только что созданному "парламенту". В день роспуска I Думы царь записал в своем дневнике: "Совершилось! Дума сегодня закрыта"44.

Активное участие принял Николай II в подготовке третьеиюньского переворота 1907 года. В письме, доставленном в 2 часа ночи 2 июня 1907 г. из Петергофа в Петербург, где в летней резиденции Столыпина министры ожидали курьера с манифестом о роспуске Думы, царь продемонстрировал, казалось бы, не свойственные ему качества жесткого и решительного политика. "Я ожидал целый день с нетерпением извещения вашего о совершившемся роспуске проклятой Думы, - писал он. - Но вместе с тем сердце чуяло, что дело выйдет не чисто и пойдет взатяжку. Это недопустимо. Дума должна быть завтра, в воскресенье утром, распущена. Твердость и решимость - вот что нужно показать России. Разгон Думы сейчас правилен и насущно необходим. Ни одной отсрочки, ни минуты колебания!"45.

Сотрудничество самодержавия с I и II Государственными думами оказалось невозможным. Напряженные отношения сохранялись у Николая II и с образованным в октябре 1905 г. первым Советом министров и его председателем Витте. Их объединяла только необходимость борьбы с революцией. Совет министров имитировал деятельность буржуазного правительства, а Николай II принимал всеподданнейшие доклады министров в строгом соответствии с установившимся ритуалом.

Сотрудничество, или точнее сосуществование, объединенного правительства и представительного учреждения с самодержавием становится более или менее устойчивым только после переворота 3 июня 1907 года. Столыпин - искусный политик - хотел совместить несовместимое: представительство и самодержавие. Многие его проекты государственных преобразований, связанных с завершением реформ 1860-х годов, как, например, было в случае с введением земств в Западном крае, потерпели неудачу. Политика Столыпина вызывала раздражение Николая II, не желавшего считаться с уже возникшими политическими партиями русской буржуазии. Окружение царя настраивало его против Столыпина, как прежде - против Витте, подогревая подозрительность царской четы по отношению к главе объединенного правительства, который при наличии Думы становился влиятельным носителем власти. И хотя царь и царица с энтузиазмом встретили произнесенные Столыпиным слова: "Вам нужны великие потрясения. Нам нужна великая Россия" и вообще премьер Николаю II нравился, однажды за чаем он заметил: "Столыпин был бы рад занять мое место"46.

Витте и Столыпин были мастерами приспособления феодальной формы правления к развивавшимся буржуазным отношениям и прагматиками в политике. Их преемники даже не пытались им подражать. В канун первой мировой войны правительство уже не имело четкой политической программы - ни буржуазно-либеральной, ни консервативной. Во главе его не было государственных людей с достаточно широкими взглядами. Политический курс диктовался интересами дня и принципами, в основе которых лежало стремление если не к реставрации самодержавных порядков, существовавших до 1905 г., то к сохранению главенства царской власти. Именно это было предметом острого конфликта между царем и министрами в 1915 г., когда Николай II уволил с поста верховного главнокомандующего вел. кн. Николая Николаевича, пользовавшегося расположением думцев, и занял этот пост сам. Он отказался удовлетворить требование общественности о создании не только ответственного перед Думой правительства, но и министерства доверия из пользовавшихся поддержкой Думы министров.

Вступление Николая II в должность верховного главнокомандующего официально объяснялось необходимостью "поднять дух армии". Однако событие это, по свидетельству протопресвитера армии и флота Георгия Шавельского, состоявшего при Ставке верховного главнокомандования в Могилеве, вызвало ликование только в распутинском лагере. Царь "в военном деле представлял, по меньшей мере, неизвестную величину: его военные дарования и знания доселе ни в чем и нигде не проявлялись", а "его общий духовный уклад менее всего был подходящ для верховного военачальника"47.

В Ставке Николай II значительную часть дня проводил в окружении своей свиты. Он вставал в 9-м часу, занимался туалетом и после утренней молитвы выходил в столовую к чаю, где его уже ожидали лица свиты. В 11 часов царь шел в штаб, на доклад, чтобы ознакомиться с оперативной обстановкой, обсудить и решить с начальником штаба генералом М. В. Алексеевым вопросы, касавшиеся армии. После 12 часов Николай II возвращался во дворец. "Собственно говоря, этим часовым докладом, - писал Шавельский, - и ограничивалась работа государя как верховного главнокомандующего. Об участии его в черновой работе, конечно, не могло быть и речи. Она исполнялась начальником штабах участием или без участия его помощников, а государю подносились готовые выводы и решения, которые он волен был принять или отвергнуть. Экстренных докладов начальника штаба почти не бывало. За все пребывание государя в ставке генерал Алексеев один или два раза являлся во дворец с экстренным докладом. Обычно же все экстренные распоряжения и приказания он отдавал самостоятельно, без предварительного разрешения государя и лишь после докладывал о них"48.

В 12.30 начинался завтрак. На высочайших завтраках и обедах присутствовало более 20 человек: великие князья, находившиеся в Ставке, свита, иностранные, военные агенты, могилевский губернатор. Несмотря на военное время, церемония завтраков и обедов была довольно продолжительной. В связи с этим генерал Алексеев попросил освободить его от обязательного присутствия на них. После завтрака царь принимал с докладом министра двора или других министров, если они приезжали в Ставку, а затем, около 3 часов, отправлялся на прогулку в сопровождении дворцового коменданта и некоторых лиц свиты. Обычно отправлялись за город на автомобилях, а затем делали пешком около 10 верст, иногда прогулки совершались на лодках по Днепру.

Между 5 и 6 часами пополудни устраивался чай. Затем Николай II принимал с докладами министров и писал письма. В 7.30 начинался обед. За завтраками и обедами царь обычно выпивал одну-две рюмки водки и один-два стакана вина. После обеда, часто до 9 часов вечера, продолжалась беседа с обедавшими гостями. В 10 часов вечера подавали чай, после чего, если не было спешных дел, играли в кости.

В печать попали сведения о том, что председатель Совета министров Горемыкин (он в "бунте министров" участия не принял) стал ездить в Царское Село к Александре Федоровне с докладами по государственным делам, а она затем в письмах царю в Ставку давала советы, ссылаясь в них еще и на Распутина. В сентябре 1915 г., когда министры выказали свою строптивость на заседании в Могилеве, Николай II произнес: "Что это, забастовка против меня?"49. Смену министров и премьеров он стал производить во все более быстром темпе. Началась "министерская чехарда", а Совет министров стали называть "кувырк-коллегией".

Между тем на фронте и в тылу широко циркулировал и с готовностью распространялся слух о поддерживавшихся Александрой Федоровной, несмотря на войну, связях с ее высокопоставленными германскими родственниками. Она сочла нужным опровергнуть их50. Царь приказал произвести секретное расследование за границей. "Через сеть русских агентов в Швейцарии и Германии" было получено маловероятное объяснение, что слухи эти специально распускались германским Генеральным штабом51.

После того как Николай II принял на себя верховное главнокомандование, "из великокняжеской ставка превратилась в царскую". Кроме Николая Николаевича, в Ставке обычно находились Сергей Михайлович, Георгий Михайлович, наказной атаман казачьих войск Борис Владимирович и его брат Кирилл Владимирович. Появлялись в Ставке Александр Михайлович, заведывавший авиационным делом, верховный начальник санитарной части принц А. П. Ольденбургский и другие члены императорской фамилии. Брат царя, Михаил, находился на фронте. Генерал Алексеев жаловался летом 1916 г. Шавельскому, что великие князья мешали работе Ставки. Борис Владимирович потребовал себе особый поезд, разъезжал по фронту и только "беспокоил войска". Великая княгиня Мария Павловна убедила царя предоставить такой же поезд Кириллу Владимировичу, и только энергичный протест Алексеева, объяснившего Николаю II, что "линии все перегружены", а "каждый вагон на счету", помешал этой затее52.

Отставка Николая Николаевича означала усиление влияния императрицы, свиты и "распутинской партии". В устной и письменной форме великие князья предостерегали Николая II и Александру Федоровну от продолжения старой политики. Речь шла не только об устранении Распутина. Николай Михайлович 1 ноября 1916 г. в самой решительной манере потребовал от царя не поддаваться влиянию "темных сил" и самой императрицы. 26 ноября была предпринята попытка повлиять и на Александру Федоровну. Жена Кирилла Владимировича Виктория Федоровна пыталась внушить ей необходимость привлечь в качестве членов ответственного перед Думой правительства Г. Е. Львова, Н. Н. Покровского, А. Д. Самарина, А. В. Кривошеина. Но царица заявила, что все они - враги династии. "Кто против нас? Петроград, кучка аристократов, играющих в бридж и ничего не понимающих. Я двадцать два года сижу на троне, знаю Россию, объездила ее всю и знаю, что народ любит нашу семью", - с возмущением ответила она53.

В царской фамилии нарастал конфликт. На нем не могли не сказаться и давние осложнения в отношениях Николая II с великими князьями, вызванные его обязанностью следить за матримониальной стороной их жизни, не допускать заключения ими морганатических браков, то есть женитьбы на особах, не принадлежащих к владетельным домам Европы54. Впоследствии, однако, браки эти Николаю II приходилось признавать. Жена Михаила Александровича стала графиней Брасовой (по названию принадлежавшего ему имения). А вел. кн. Павел Александрович приложил к письму царю с просьбой возвести в княжеское достоинство его жену О. В. Пистолькорс записку Распутина в поддержку своего ходатайства.

Именно влияние Распутина на царя и царицу и довело конфликт в семье Романовых до критической отметки 17 декабря 1916 года. Распутин был убит во дворце Феликса Юсупова, женатого на племяннице царя, дочери Александра Михайловича и сестры царя Ксении. В организации убийства принимал участие вел. кн. Дмитрий Павлович. Без суда и следствия Юсупов и Дмитрий Павлович были высланы из столицы. Последний был отправлен в Иран в отряд генерала Баратова. Убийство Распутина оказалось своеобразным предвестником надвигавшейся революции. Среди Романовых произошел раскол. Большинство великих князей встало на защиту Дмитрия Павловича. Под новый, 1917 год, был выслан в имение Грушевку Херсонской губ. и вел. кн. Николай Михайлович.

1 марта 1917 г. он вернулся в Петроград и заявил о своей поддержке Временного правительства. Кирилл Владимирович, кузен Николая II, шафер на его свадьбе и близкий друг Михаила Александровича, в дни Февральской революции первым из великих князей открыто заявил в Таврическом дворце о признании Временного правительства. Через несколько дней он дал интервью корреспонденту газеты "Русская воля". Кирилл Владимирович доволен, сообщал ее корреспондент. "Теперь-то, уж я свободен, - сказал ему Кирилл Владимирович, - и могу спокойно говорить по телефону. А раньше прерывали каждую минуту. Мы ведь жили чуть ли не под гласным надзором полиции"55.

Конфликт в семье Романовых накануне Февральских событий отражал общий кризис власти и его парадоксальный характер. Феодальная система семейного управления не только не принесла благополучия и процветания стране, но и тяготила самих членов императорской фамилии.

Пожалуй, главные черты характера Николая II и его облика как государственного деятеля с наибольшей полнотой проявились в его поведении в февральско-мартовские дни 1917 г. сначала в Ставке в Могилеве, а затем в ставке Северного фронта в Пскове. Сообщения о происходивших тогда в Петрограде событиях оценивались царем в Могилеве с опозданием. Хотя 25 февраля он по телеграфу предложил командующему Петроградским военным округом генералу С. С. Хабалову "прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией" (тот истолковал это как приказ стрелять в народ), тревожная запись о событиях в Петрограде и решении вернуться в Царское Село появилась в дневнике Николая II лишь 27 февраля вместе со словами о прогулке по шоссе на Оршу при солнечной погоде56.

В тот же вечер царь пошел как будто на удовлетворение повторенного председателем Думы М. В. Родзянко требования оппозиции о создании ответственного перед Думой правительства57. С 12 до 2 часов ночи (уже 28 февраля) Николай II разговаривал с генералом Н. И. Ивановым, которого отправлял в Петроград с отрядом для наведения там порядка. Об этом разговоре царский историограф генерал Д. Н. Дубенский писал: "" Я берег не самодержавную власть, а Россию. Я не убежден, что перемена формы правления даст спокойствие и счастье народу", - так выразился государь о своей сокровенной мысли, почему он упорно отказывался дать парламентский строй. Затем государь указал, что теперь он считает необходимым согласиться на это требование Думы, так как волнения дошли до бунта и противодействовать он не в силах"58.

Придворные выражали "надежду, что предуказанный парламентский строй внесет успокоение в общество"59. Но утром выяснилось, что Николай II имел в виду правительство, ответственное не перед Думой, а перед царем. К тому же назначение министра двора, военного, морского и иностранных дел должно было оставаться его прерогативой60. В сущности он опять отказался от изменений в государственном строе. И только поздно вечером 1 марта главнокомандующему Северным фронтом генералу Н. В. Рузскому, в ставке которого в Пскове оказался не пропущенный к Петрограду царский поезд, удалось склонить Николая II к согласию на создание ответственного перед законодательными палатами правительства.

Полтора часа доказывал Рузский царю, "что он должен пойти на компромисс со своею совестью ради блага России и своего наследника". "Основная мысль государя, - излагал Рузский его возражения, - была, что он для себя в своих интересах ничего не желает, ни за что не держится, но считает себя не в праве передать все дело управления Россией в руки людей, которые сегодня, будучи у власти, могут нанести величайший вред родине, а завтра умоют руки, "подав с кабинетом в отставку". "Я ответственен перед богом и Россией за все, что случилось и случится", - сказал государь, - "будут ли министры ответственные перед Думой и Государственным советом - безразлично. Я никогда не буду в состоянии, видя, что делается министрами не ко благу России, с ними соглашаться, утешаясь мыслью, что это не моих рук дело, не моя ответственность".

Рузский (в записи его воспоминаний, сделанной генералом С. Н. Вильчевским, он фигурирует в третьем лице. - Авт.) старался доказать государю, что его мысль ошибочна, что следует принять формулу: "государь царствует, а правительство управляет". Государь говорил, что эта формула ему непонятна, что надо было иначе быть воспитанным, переродиться, и опять оттенил, что он лично не держится за власть, но только не может принять решения против своей совести и, сложив с себя ответственность перед людьми, не может считать, что он сам не ответственен перед богом. Государь перебирал с необыкновенной ясностью взгляды всех лиц, которые могли бы управлять Россией в ближайшие времена в качестве ответственных перед палатами министров, и высказывал свое убеждение, что общественные деятели, которые, несомненно, составят первый же кабинет, - все люди совершенно неопытные в деле управления и, получив бремя власти, не сумеют справиться со своей задачей"61.

Тем временем революционная волна в Петрограде достигла такой силы, что "ответственное министерство" не могло уже стать средством удовлетворения общества, подобным манифесту 17 октября 1905 г., на что рассчитывал Рузский, Необходимо было отречение Николая II от престола, и около 10 часов утра 2 марта генерал доложил об этом царю. Решение об отречении, принятое затем Николаем II, далось ему, казалось, легче, чем дарование "ответственного министерства". Один из авторов 20-х годов объяснял это тем, что для царя власть, ограниченная парламентской ответственностью министров, не имела никакой ценности, "перелицеваться в конституционного монарха на западноевропейский образец" (именно так Рузский оценивал будущее российской государственности) Николай II не мог62.

Во второй половине дня 2 марта царь изменил свое первоначальное решение об отречении в пользу сына при регентстве великого князя Михаила Александровича и решил отречься в пользу брата. "Расстаться со своим сыном я не способен, - сказал он делегатам Временного комитета Государственной думы А. И. Гучкову и В. В. Шульгину, - Вы, это, надеюсь, поймете"63. Торжественно отметив в 1913 г. 300-летие царствования династии Романовых, четыре года спустя Николай II в будничной обстановке подписал манифест об отречении, закрыв тем самым последнюю страницу в ее истории.

По законам о престолонаследии царь мог отречься только за себя, но не имел права отрекаться за сына. Незаконность его решения поняли великие князья. П. Н. Милюков утверждал, что тогда же пришел к выводу, Что этот шаг царя являлся умышленным64. Однако Гучков и Шульгин в Пскове, посовещавшись между собой и не задумываясь о сокровенных замыслах царя, решили с ним согласиться. "Пусть будет неправильность!.. Может быть, этим выиграется время... Некоторое время будет править Михаил, а потом, когда все угомонится, выяснится, что он не может царствовать, и престол перейдет к Алексею Николаевичу", - рассуждал Шульгин65.

Гучков и Шульгин нашли и другие преимущества отречения в пользу Михаила Александровича. Обстановка в Петрограде накалялась с каждым часом, и нужно было думать уже не только о сохранении монархии, но и о спасении жизни членов династии. Во имя этого могли потребоваться присяга нового монарха конституции либо даже его отречение. Сделать то и другое мог лишь Михаил Александрович, но не малолетний Алексей. Кроме того, при воцарении последнего пришлось бы решать вопрос, останутся ли при нем родители или он будет с ними разлучен. В первом случае отречение могли посчитать фиктивным, а во втором - новый царь полагал бы, что у него отняли отца и мать.

Утром 3 марта манифест Николая II об отречении, с трудом спрятанный от разгневанных рабочих, арестовавших на вокзале Гучкова, был доставлен в дом княгини О. Б. Путятиной на Миллионной ул., где скрытно жил Михаил Александрович, пришедший туда еще 27 февраля, переодевшись простолюдином. Здесь-то и происходили переговоры о дальнейшей судьбе престола.

Отчаянную попытку продлить существование монархии предпринял Милюков при поддержке одного только Гучкова, в то время как всем присутствовавшим было ясно, что она погибла безвозвратно. "Белый, как лунь" Милюков, по словам Шульгина, "каркал, как ворон". "Монарх - это ось... Единственная ось страны!", - твердил он, предрекая России гибель без монархии66. "Это" была как бы обструкция! - рассказывал другой очевидец. - Милюков точно не хотел, не мог, боялся кончить... никому не давал говорить, он обрывал возражавших ему, обрывал Родзянко, Керенского, всех"67. Милюков позднее, в сущности, подтвердил эти зарисовки, отметив лишь, что Шульгин "немножко преувеличил". "В моем карканьи была все-таки система", - утверждал Милюков.

Хотя у Милюкова не было ни малейших шансов на успех, в своих мемуарах он рассказал, на что рассчитывал в тот момент. Его план состоял в том, чтобы немедленно выехать в Москву и оттуда вести борьбу за сохранение монархии. "Может быть, тот же Рузский отнесся бы иначе к защите нового императора, при нем поставленного, чем к защите старого", - писал он68. Однако Михаил заявил об отказе от престола. Около 4 часов дня отречение им было подписано. В этом акте упоминалось, правда, о возможности принятия им трона по решению Учредительного собрания. Милюкову это служило своего рода утешением ("таким образом, форма правления все же оставалась открытым вопросом")69.

Николай II реагировал на отречение брата так, что было видно - весь ужас случившегося был для него не в судьбе трона в тот момент, а в необратимом изменении государственного строя. "Оказывается, Миша отрекся. Его манифест кончается четыреххвосткой для выборов через 6 месяцев Учредительного собрания. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость!", - записал бывший царь 3 марта в своем дневнике70.

9 марта для него и его семьи началась жизнь под стражей в Царском Селе в условиях постоянно нараставших антимонархических настроений. Пребывание там оказалось прелюдией к затянувшимся странствиям в Тобольск, а оттуда в Екатеринбург. Опасность, угрожавшую ему вследствие стремительного полевения масс, Николай II сознавал еще до приезда в Царское Село. Он просил у Временного правительства разрешения остаться там до выздоровления своих детей, болевших корью, а затем проследовать в порт Романов для отъезда с семьей в Англию.

Сообщив об этом 6 (19) марта английскому послу Дж. Бьюкенену, Милюков, являвшийся во Временном правительстве министром иностранных дел, сказал, что просьбы бывшего царя будут удовлетворены, и спросил, делаются ли приготовления к путешествию его в Англию. На следующий день Бьюкенен сообщил в Лондон, что Милюков настаивает на отъезде бывшего царя в Лондон и уверен, что Британия пошлет за ним судно. 9 (22) марта английское правительство приняло решение о приглашении Николая II с семьей в Англию, подчеркнув, что инициатива принадлежит правительству России, и запросив об имущественном положении бывшего царя ("Весьма желательно, чтобы Его величество и его семья имели достаточные средства, чтобы жить в соответствии со своим положением членов императорской фамилии")71.

Тем временем протесты революционных организаций против отъезда бывшего царя усиливались и встретили отклик в Англии. Король Георг V, двоюродный брат как Николая II (их матери, датские принцессы, были сестрами), так и Александры Федоровны (ее мать и отец короля были детьми королевы Виктории), испугался революционного влияния российских событий и отрицательного отношения английской общественности к приглашению царской семьи. В категорической форме он потребовал от правительства отмены приглашения. Его секретарь писал 6 апреля н. ст. министру иностранных дел лорду А. Д. Бальфуру: "Бьюкенену следует предписать сказать Милюкову, что возражения против приезда сюда императора и императрицы так сильны, что нам следует позволить себе взять назад согласие, ранее данное на предложение русского правительства"72.

Постоянный заместитель министра иностранных дел лорд Ч. Гардинг частным образом обратился к английскому послу в Париже лорду Берти с запросом, не пустят ли бывшего царя во Францию, подчеркивая затруднительность положения английского правительства. Секретарь короля писал Берти, что Георг V был против приезда царя, но правительство приняло предложение Милюкова, и теперь публика считает, что это с самого начала было идеей короля. Но Берти ответил, что, по его мнению, прибытие царской семьи во Францию не встретит там одобрения ввиду германофильской репутации Александры Федоровны.

Отказ Англии в приеме бывшего царя с семьей был в апреле-мае даже на руку Временному правительству, опасавшемуся общественного возмущения по поводу отправки их из России, точно так же, как боялся Георг V протестов против их прибытия в Англию. Но к лету Временное правительство повторило запрос, и в июне или начале июля, вспоминал А. Ф. Керенский, Бьюкенен со слезами на глазах сообщил министру иностранных дел об окончательном отказе Англии принять бывшего императора73. "Король Георг захлопывает дверь" - так назвали одну из глав своей книги английские авторы, считающие, что это и "решило судьбу Николая II и всей его семьи"74.

Трагическая судьба последнего российского императора породила обширную литературу, преимущественно эмигрантскую. За последние годы к ней добавились и многочисленные статьи отечественных авторов, причем журналисты и писатели опередили здесь историков-профессионалов. Достоянием гласности стали некоторые факты и документы о злодейском убийстве царя, царицы, их детей, доктора Е. С. Боткина и слуг. Общепринятая версия их гибели заключается в том, что все они были расстреляны в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. в доме Ипатьева в Екатеринбурге.

Подтверждающий эту версию следственный материал использован тем из следователей белых властей, который имел возможность довести свои действия до конца75 (другие вынуждены были их прервать по требованию белого командования). Однако полученные в ходе следствия показания, что женская часть царской семьи находилась после 17 июля в Перми, а одна из великих княжен пыталась совершить побег, Н. А. Соколовым не были приняты во внимание. Между тем английские авторы, исследовавшие материал, который оказался в западных архивах, считают, что женщины были убиты лишь в начале сентября76, а до того их судьба была предметом переговоров Советского правительства с Германией, которые вел с советской стороны К. Б. Радек. Никакие документальные данные на сей счет до сих пор не обнаружены.

Саммерс и Мэнгольд подвергли также анализу аргументы Анны Андерсон, которая в течение многих лет претендовала в западных судах на то, чтобы ее признали великой княжной Анастасией, и была даже признана некоторыми членами царской фамилии. Среди этих аргументов представляет интерес утверждение претендентки, что она будто бы видела во время войны приехавшего в Петроград своего дядю, брата матери, герцога Гессенского Эрнста-Людвига. По мнению Саммерса и Мэнгольда, именно это сообщение о деликатнейшей тайной миссии заставило герцога отказаться от участия в опознании.

Английские авторы собрали ряд достоверных подтверждений того, что такая поездка состоялась. По дороге в Россию и в Царском Селе Эрнста-Людвига видели несколько свидетелей, в серьезности которых не было сомнений. Оказалось к тому же, что об этом визите, состоявшемся в 1916 г., рассказывал своим родственникам Вильгельм II, пославший герцога в Россию. Кайзер стремился вывести ее из войны с помощью сепаратного мира, сохранив неприкосновенность царского режима, а не путем разжигания революционного движения, на что уповало и чему содействовало германское правительство. Царь отказался, однако, рассматривать предложения о сепаратном мире77.

Книга Саммерса и Мэнгольда интересна и тем, что авторы исследовали реакцию Антанты и Германии на убийство царской семьи. Что же касается основной мысли авторов, то она, вероятно, не соответствует действительности. Во всяком случае, недавно опубликованная записка руководившего расстрелом в доме Ипатьева Я. Юровского подтверждает, что вся семья и другие лица были убиты там в ночь с 16 на 17 июля 1918 года. Об этом же свидетельствует и рассказ двух братьев, чекистов А. Г. и М. Г. Кабановых, участников расстрела, подтверждающий ранее известные показания. Что же касается сообщения о расстреле в Екатеринбурге одного только царя, которое появилось в некоторых документах советских органов, а затем в их публичных заявлениях и даже в частном письме Я. М. Свердлова78, то его можно объяснить только кровавым характером события, желанием скрыть подлинные его обстоятельства.

Примечания

1. См. его характеристику в статье Л. Г. Захаровой "Кризис самодержавия накануне революции 1905 г." - Вопросы истории, 1972, N 8, с. 119 - 140; УОРТМАН Р. Николай II и образ самодержавия. - История СССР, 1991, N 2.
2. Встретившись в Коломбо с вел. кн. Александром Михайловичем, охотившимся в джунглях на слонов, цесаревич позавидовал ему, а о своей поездке с горечью сказал, что она бессмысленна. "Дворцы и генералы одинаковы во всем мире, - объяснил он, а это единственное, что мне показывают. Я с одинаковым успехом мог бы остаться дома" (Вел. кн. АЛЕКСАНДР МИХАЙЛОВИЧ. Книга воспоминаний. Т. II. Париж. 1933, с. 169).
3. ВЕДЕРНИКОВ В. В. Проблема представительства в русской публицистике рубежа XX столетия. Канд. дисс. Л. 1983, с. 62.
4. ЛАМЗДОРФ В. Н. Дневник. 1894 - 1896. М. 1991, с. 126.
5. Московский сборник. М. 1896, с. 34 - 35, 41 - 42.
6. Вел. кн. АЛЕКСАНДР МИХАЙЛОВИЧ. Ук. соч., с. 178.
7. ВЫРУБОВА А. А. Неопубликованные воспоминания. В кн.: Новый журнал. Т. 131. Нью-Йорк. 1978, с. 178.
8. Вел. кн. АЛЕКСАНДР МИХАЙЛОВИЧ. Ук. соч., с. 171.
9. Там же, с. 174 - 175.
10. Там же, с. 136.
11. Там же, с. 174.
12. КУЛОМЗИН А. Н. Пережитое (Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1642, оп. 1, д. 195, л. 108).
13. Там же, л. 111.
14. Кризис самодержавия в России. 1895 - 1917. Л. 1984, с. 28 - 29.
15. Дневник А. Н. Куропаткина. Копии. 1897 - 1902 гг. (Российский военно- исторический архив (РГВИА), ф. 165, оп. 1, д. 1871, лл. 20, 25, 40).
16. Там же, д. 1769, лл. 170 - 172.
17. Там же, д. 1871, л. 31.
18. ЖЕВАХОВ Н. Л. Воспоминания. Первый том. Мюнхен. 1923, с. 305 (в книге ошибочно 350).
19. МОСОЛОВ А. При дворе последнего императора. СПб. 1992, с. 98 - 99.
20. Там же, с. 72.
21. Фрейлина ее величества. "Дневник" и воспоминания Анны Вырубовой. М. 1990, с. 156 - 159.
22. Цит. по: РОМАНОВ Б. А. Очерки дипломатической истории русско- японской войны. М. - Л. 1955, с. 163 - 164.
23. КОНИ А. Ф. Собр. соч. Т. 2. М. 1966, с. 377.
24. ВЫРУБОВА А. А. Ук. соч. - Новый журнал. Т. 130, с. 136.
25. МОСОЛОВ А. Ук. соч., с. 70.
26. Вел. кн. АЛЕКСАНДР МИХАЙЛОВИЧ. Ук. соч., с. 175 - 176.
27. Дочерям Александра Федоровна не разрешала даже самого легкого флирта (ВЫРУБОВА А. А. Ук. соч. - Новый журнал. Т. 130, с. 141).
28. Г. Е. Распутин (Новых) появился при дворе вскоре после взрыва, произведенного эсерами на даче Столыпина 16 октября 1906 г., в результате которого пострадала его дочь. Николай II писал ему в тот день: "Петр Аркадьевич! На днях я принимал крестьянина Тобольской губернии Григория Распутина, который поднес мне икону Св. Самсона Верхотурского. Он произвел на Ее Величество и на меня замечательно сильное впечатление, так что вместо пяти минут разговор с ним длился более часа. Он в скором времени уезжает на родину. У него сильное желание повидать вас и благословить вашу больную дочь иконою. Очень надеюсь, что вы найдете минутку принять его на этой неделе. Адрес его следующий: СПб. 2-я Рождественская 4. Живет у священника Ярослава Медведя" (Возрождение, 1957, 63, с. 137).
29. КОКОВЦОВ В. Н. Из моего прошлого. Т. 1. Париж. 1933, с. 238 - 239. Покровительство Николая II черносотенным организациям, немало способствовавшим его политической дезориентации, стяжало ему репутацию антисемита. В. Л. Бурцев отчасти приписывает антисемитизм царя влиянию Александра III. Сильное впечатление произвела на Николая II фальшивка "Протоколы сионских мудрецов". Когда же экспертиза, произведенная по поручению Столыпина в Департаменте полиции, доказала подложность "Протоколов", а лидеры черносотенцев тем не менее добивались разрешения на их использование в своей пропаганде, царь написал: "Протоколы изъять. Нельзя чистое дело защищать грязными способами" (БУРЦЕВ В. Л. "Протоколы сионских мудрецов". Доказанный подлог. Париж. 1938, с. 106).
30. Петергофские совещания о проекте Государственной думы. Пг. 1917, с. 156 - 158.
31. Кризис самодержавия в России, с. 249.
32. Воспоминания А. А. Спасского-Одынца находятся в Бахметьевском архиве Колумбийского университета в Нью-Йорке.
33. По-видимому, именно эти деньги пытался получить у гитлеровских властей из банка Мендельсона глава русского "правительства" при вел. кн. Кирилле Владимировиче, а затем руководитель гитлеровского ведомства по делам русской эмиграции генерал В. В. Бискупский. Он ссылался при этом на заключенное им с генералом Людендорфом в начале 20-х годов соглашение о русско-германском разделе Европы, которому предшествовало получение Людендорфом денег из русских эмигрантских источников. И хотя Бискупский подчеркивал, что пакт Молотова - Риббентропа не противоречит этому соглашению, его ходатайства были отклонены (LAQUEUR W. Russia and Germany. Lnd. 1965, pp. 109, 340; WILLIAMS R. C Culture in exile. Itaca - Lnd. 1972, pp. 349 - 350).
34. Государственный архив Российской федерации (ГАРФ), ф. 601, оп. 1, д. 1707, лл. 3 - 5; д. 1718, л. 3.
35. На 1 января 1903 г. "экономический капитал" составлял более 1484 тыс. руб., а на текущем счету Волжско-Камского банка находилось около 85 тыс. рублей (ГАРФ, ф. 601, оп. 1, д. 1732, л. 1 - 6, 9).
36. Фрейлина ее величества, с. 162.
37. ЛОПУХИН А. А. Отрывки из воспоминаний. М. - Пг. 1923, с. 73.
38. НИКОЛЬСКИЙ Б. В. Из дневника 1905 г. - Красный архив, 1934, N 2(63), с. 71 - 83.
39. В октябре 1905 - апреле 1906 г. Витте, будучи на посту председателя Совета министров, собрал коллекцию адресованных ему царских распоряжений, связанных с подавлением революции. Николай II потребовал ("я бы вас очень попросил") у Витте, уходящего в отставку, вернуть адресованные ему свои записки. Витте "потом очень сожалел", что он это сделал, так как "там потомство прочло бы некоторые рисующие характер государя мысли и суждения" (ВИТТЕ С. Ю. Воспоминания. Т. 3. М. 1960, с. 349 - 350).
40. См. ВИТТЕНБЕРГ Б. М. К истории личного архива С. Ю. Витте. В кн.: Вспомогательные исторические дисциплины. Т. XVII. Л. 1985.
41. Археографический ежегодник. 1989. М. 1990, с. 296 - 299.
42. Цит. по: ЧЕРМЕНСКИЙ Е. Д. Буржуазия и царизм в первой русской революции. М. 1970, с. 144.
43. КОНИ А. Ф. Собр. соч. Т. 2, с. 355 - 359.
44. Дневники императора Николая II. М. 1991, с. 323.
45. ЧЕРМЕНСКИЙ Е. Д. Ук. соч., с. 408.
46. ВЫРУБОВА А. А. Ук. соч. - Новый журнал. Т. 130, с. 148.
47. ШАВЕЛЬСКИЙ (отец Георгий). Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. I. Нью-Йорк. 1954, с. 324.
48. Там же, с. 343 - 344.
49. СПИРИДОВИЧ А. И. Великая война и Февральская революция. Т. 1. Нью- Йорк. 1960, с. 208 - 209.
50. ВИНБЕРГ Ф. Крестный путь. Ч. 1. Корни зла. Мюнхен. 1922, с. 181.
51. АНДОЛЕНКО С. Клевета на императрицу- Возрождение, 1968, 204, с. 111.
52. ШАВЕЛЬСКИЙ. Ук. соч., с. 328 - 330.
53. Личность Николая II и Александры Федоровны по свидетельствам их родных и близких. - Исторический вестник, апрель 1917, т. CXLVIII, с. 170 - 175.
54. Пожалуй, самой трагикомической стала женитьба брата царя Михаила на Н. С. Вульферт, дочери московского адвоката (по первому браку Мамонтовой). Николай II запретил этот брак, а властям было приказано оказать противодействие его совершению. В начале 1909 г. дворцовой комендатуре стало известно, что великий князь нашел священника, который согласился его обвенчать. Начальник Петроградского охранного отделения Герасимов вызвал этого священника и пригрозил сгноить его в Петропавловской крепости. Когда же великий князь и Вульферт отправились за границу, министр двора Фредерике послал вслед за ними Герасимова. Ему было предписано в случае, если дело дойдет до венчания, подойти к Михаилу Александровичу в церкви, объявить его арестованным и потребовать немедленного возвращения в Россию. Тем же поездом, что и великий князь, Герасимов выехал в Париж, где в его распоряжение поступили филеры парижского отделения русской заграничной охранки. Но их усилия оказались напрасными. Узнав, что Михаил отправился в Ниццу, где собирается обвенчаться, Герасимов поехал туда, но там получил телеграмму, что великий князь выехал в другом направлении. Через несколько дней выяснилось, что венчание состоялось в Вене (ГЕРАСИМОВ А. В. На лезвии с террористами. Париж. 1985, с. 179 - 180; Брак в. к. Михаила Александровича. Сыскной надзор за братом царя. Док. В кн.: Николай II и великие князья. Л. - М. 1925, с. 127 - 130).
55. Личность Николая II и Александры Федоровны по свидетельствам их родных и близких, с. 177.
56. Отречение Николая И. Воспоминания очевидцев. Док. Изд. 2-е, доп. Л. 1927. Репринт. М. 1990, с. 33.
57. Там же, с. 49 - 52.
58. Там же, с. 53.
59. Там же, с. 52.
60. Там же, с. 98.
61. Там же, с. 153.
62. Там же, с. 17 - 18.
63. Там же, с. 170.
64. МИЛЮКОВ П. Н. Воспоминания. Т. 2. М. 1990, с. 270.
65. Отречение Николая II, с. 183.
66. Февральская революция. Изд. 2-е. М. - Л. 1926, с. 44, 146 - 159.
67. АЛДАНОВ М. Третье марта. В кн.: П. Н. Милюков. Сборник материалов по чествованию его семидесятилетия. 1859 - 1929. Париж. Б. г., с. 31.
68. МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 317 - 318.
69. Там же, с. 319.
70. Дневники императора Николая II, с. 625.
71. SUMMERS A., MANGOLD T. The File of the Tsar. N. Y. - Lnd. 1976, p. 247.
72. Ibid., p. 250.
73. Ibid., p. 252. Когда вышли мемуары Керенского, они вызвали взрыв негодования. И бывший премьер-министр Англии Д. Ллойд Джордж, и Бьюкенен возражали Керенскому, утверждая, что согласие на предоставление царю убежища никогда не отменялось. В 1927 г., в ответ на парламентский запрос, Форин оффис, обвинив Керенского во лжи, представило в качестве "не оставляющего сомнений опровержения" ранние телеграммы о предоставлении царю убежища, опустив поздние с отказом. Когда бывший секретарь британского посольства в Петрограде заявил, что помнит о получении из Лондона депеши с отказом, Форин оффис ответило, что ему изменяет память. Но в 1932 г. дочь Бьюкенена рассказала, что ее отец под угрозой потери пенсии должен был пойти в своих мемуарах на фальсификацию, чтобы скрыть истинную подоплеку дела.
74. Ibid., p. 245.
75. СОКОЛОВ Н. А. Убийство царской семьи. Берлин. 1925.
76. SUMMERS A., MANGOLD T. Op. cit, p. 300.
77. Ibid., pp. 218 - 219.
78. Одному из близких ему по партии людей Я. М. Свердлов сообщил, что убит только царь, а семья его переведена в Алапаевск (Письма из 1918 г. - Октябрь, 1982, N 11, с. 175).

Вопросы истории, 1993, № 2, С. 58-76.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах


Игнатьев А. В. Последний царь и внешняя политика

В литературе о Николае II значительно больше внимания уделяется его роли во внутренней жизни страны, чем во внешней политике. Между тем, как раз в области иностранных и близко связанных с ними военных дел власть последнего царя оставалась неограниченной до самого свержения. На протяжении более чем двух десятилетий во всех принципиально важных вопросах, и особенно в критические моменты, ему принадлежало последнее решающее слово.

Оценивая личное влияние монарха, не приходится, конечно, забывать об объективной обстановке, определявшей общее направление политики России. Обострялось соперничество великих держав, в котором наряду с традиционными силовыми факторами все большую роль играли экономическое и особенно финансовое могущество, колониальные владения, политическое развитие и уровень культуры. Контуры будущего столкновения уже вырисовывались в виде противостояния Тройственного и русско-французского союзов в Европе и обострения отношений России с Японией и другими державами на Дальнем Востоке.

Особенность положения России заключалась в том, что одновременно возросло значение проблемы модернизации страны. Вставал вопрос, сохранится ли она как великая держава, сделав экономический, политический и культурный рывок, или будет относительно слабеть и утрачивать свои позиции. А это в свою очередь зависело от того, удастся ли на длительный срок сохранить внешний покой, избежать международных столкновений.

Выбор правильного курса затрудняла отсталость государственного устройства страны, где не было ни коллегиального правительства, ни законодательных палат, и все решения в конечном счете принимал царь, не имевший какого-либо собственного аппарата. Многое, таким образом, зависело от способностей и личных качеств самодержца.

О роли последнего царя во внешней политике высказаны противоположные мнения. А. М. Зайончковский замечал, что в то время, как при Николае I, Александре II и Александре III было по одному министру иностранных дел и проводился стабильный международный курс, в последнее царствование сменилось восемь глав МИД и политика менялась с каждым новым министром. Он лишь повторяет в этом случае небеспристрастное мнение С. Ю. Витте о Николае как "флюгере", причем не учитывает изменившегося характера международных отношений, обусловливавшего частые повороты во внешнеполитическом курсе. У С. С. Ольденбурга, напротив, Николай II предстает самостоятельным и целеустремленным политиком, который, обходя препятствия, порой отклоняясь в сторону, "в конце концов, с неизменным постоянством, близится к своей цели"1. Позволительно усомниться в том, что политика последнего царя была действительно столь целеустремленной, если, конечно, не понимать под этим ее неизменно имперский и консервативный дух.

Известно, что Николай II не обладал твердостью характера Александра III и поначалу легко поддавался влиянию окружающих, нередко даже меняя под их воздействием свои решения. Но к этому нужно сделать некоторые оговорки. Во-первых, воспитание и пример отца заложили в его сознании тот взгляд на миссию России в мире и свою роль в ее осуществлении, от которого он не отступал. Во-вторых, свою уступчивость Николай сознавал как слабость и со временем разработал ряд приемов, позволявших ему, не вступая в полемику, в которой он был не мастер, проводить собственную точку зрения. Убеждение в своей правоте давала ему вера в то, что Бог не оставит своего помазанника в минуту трудных решений.

Более важным недостатком представляется его неспособность обобщать информацию и предложения, поступавшие от разных ведомств, вырабатывать на этой основе курс политики и следить за его неуклонным проведением.

С самого начала царствования проявился и такой недостаток Николая, как воинственность и самонадеянность. Эта черта правителя была особенно некстати для страны, нуждавшейся в целях модернизации во внешнем спокойствии. Витте уже в 1896 г. приходилось убеждать царя, что каждый год, прожитый Россией в мире, "равносилен выигрышу хорошего и полезного сражения"2.

Воссоздание взглядов и роли Николая II во внешней политике затрудняет характер имеющихся источников. "Дневник" царя малосодержателен. Воспоминаний он не писал, не писал и аналитических записок - последнее было делом подчиненных. Плодом личного творчества Николая II являлась его переписка, к счастью, сохранившаяся и в значительной мере опубликованная, и многочисленные пометы на дипломатических документах. Эти "резолюции" большей частью лаконичны, но взятые вместе они дают определенное представление о взглядах и настроениях царя. Иногда, впрочем, очень редко, он писал коротенькие записки министру иностранных дел, договариваясь о срочных делах.

Николай II царствовал свыше 20 лет, и за это насыщенное событиями время его взгляды в области внешней политики, естественно, эволюционировали. Его реальная роль в решении иностранных дел на протяжении правления также менялась. Она была минимальной в первые годы, когда молодой монарх только осваивался с новыми функциями, значительно возросла на рубеже веков, накануне и во время войны с Японией. Затем последовал период некоторого ослабления личного влияния царя, связанный с неудачами на Дальнем Востоке, некоторой трансформацией государственного аппарата и воздействием П. А. Столыпина и А. П. Извольского, и новая активизация непосредственно накануне и в годы мировой войны.

1. В начале царствования

Ранняя смерть Александра III застала его преемника недостаточно подготовленным к заведованию внешнеполитическими делами. Правда, новый император был неглуп, довольно образован, владел тремя главными европейскими языками, но практическим опытом управления он не обладал. Отец не привлекал его к решению международных вопросов. Наследник не был в курсе даже секретных документов русско-французского союза. Его знакомство с зарубежной жизнью ограничивалось поездкой в ранней молодости по странам Южной и Восточной Азии. По личным склонностям молодой монарх больше тяготел к армии и флоту, чем к дипломатическим делам. Тем не менее к руководству внешней политикой обязывало его не только положение, но и сознание тесной связи ее с международным престижем империи, высоко поднятым при Александре III. И Николай принялся за новое ему дело если не с энтузиазмом, то во всяком случае с прилежанием, избегая первое время каких-либо новаций и следуя рекомендациям министров и советам близких родственников.

Первый же возникший перед ним вопрос - как заявить о себе - Николай решил по совету уже дряхлого министра иностранных дел Н. К. Гирса и энергичного Витте. Зарубежные правительства были оповещены: "Россия пребудет неизменно верна своим преданиям: она приложит старания к поддержанию дружественных отношений ко всем державам, и по-прежнему в уважении к праву и законному порядку будет видеть верный залог безопасности государства". Принципы и начала, которыми руководствовался Александр III, остаются в силе3. Это заявление вполне соответствовало желанию молодого царя следовать заветам "незабвенного отца". В чем же состояли эти заветы?

Александр III порвал с "романтическими" иллюзиями своих предшественников и решительно выдвинул на первый план национальные интересы России, как он их понимал. Царь-"миротворец" предпочитал избегать военных конфликтов в Европе, могущих стимулировать "беспорядки" в его империи. Сказанное распространялось и на Балканы. Это не означает, что Александр III был принципиальным противником войны. Он лишь считал ее крайним средством, применимым в благоприятной ситуации для достижения действительно национальной цели. Такой целью царь считал овладение Константинополем и Черноморскими проливами4 На Азию, расширению влияния в которой Александр III придавал большое значение, его осторожность распространялась лишь отчасти: здесь желательно было не вступать в конфликты с другими великими державами, с собственно же азиатскими народами можно было особенно не церемониться. Наконец, при Александре III проявилась тенденция к изоляции России, проистекавшая как из антирусской политики западных держав, так и великодержавно-националистического курса Петербурга. Царь говорил сыну, что у их страны нет настоящих друзей. Но обстоятельства не позволили удержаться на этой позиции и в конечном счете привели Россию к союзу с Францией, остававшемуся до времени секретным.

Вскоре после вступления Николая на престол Гире скончался. Пост министра иностранных дел достался 70-летнему князю А. Б. Лобанову-Ростовскому - отпрыску одного из древнейших в России дворянских родов. Выбор, кстати, не соответствовавший первоначальному желанию молодого монарха, оказался удачным, если не считать возраста и здоровья (через полтора года после назначения князь умер). Лобанов был умным, опытным и осторожным дипломатом. Его программа развивала наследие Гирса в направлениях укрепления союза с Францией, поддержания статус-кво на Ближнем Востоке, поисков контакта с Австро-Венгрией ради спокойствия на Балканах, активизации политики на Дальнем Востоке. Он также следовал линии равноудаленности от Англии и Германии, используя их противоречия и стремясь не допустить присоединения Альбиона к Тройственному союзу. Министр сумел завоевать доверие и уважение царя, который поддерживал рекомендуемый им курс.

На роль "великого визиря" при молодом монархе, включая область иностранных дел, претендовал также Витте. Излишняя напористость и неаристократические манеры последнего были несимпатичны Николаю II, но царь проявлял терпение, отчасти из уважения к выбору родителя, отчасти потому, что и сам не мог отказать министру финансов в уме и энергии.

В первые же годы правления Николаю II пришлось вырабатывать внешнеполитический курс как на Дальнем Востоке, так и в балканско-ближневосточном регионе. Японо-китайская война и намерение Японии утвердиться в южной Маньчжурии и Корее поставили Россию перед выбором: или совместно с другими державами побудить Японию к умеренности, или не ссориться с победительницей, а постараться получить компенсации для себя. Николаю II показалось, что представляется счастливый случай получить в виде вознаграждения нужный России незамерзающий порт на Тихом океане (в данном случае он думал о Корее). Но созванное по этому поводу особое междуведомственное совещание под влиянием Витте склонилось к иному решению. Царь вызвал главных участников совещания к себе и после обсуждения согласился с мнением большинства5.

Принятое решение, смысл которого состоял в отказе от немедленной компенсации ради будущих выгод, содержало в себе элемент риска. Но расчет на то, что Япония не решится пойти на столкновение с Россией, оказался верным. К тому же Лобанову удалось заручиться поддержкой Франции и Германии. Япония уступила, отказавшись от замысла утвердиться на континенте, но с того времени занялась энергичной подготовкой к войне с Россией.

В Петербурге принимали меры к укреплению позиций на далекой окраине: ускоряли сооружение Великой Сибирской железной дороги, осуществили сближение с Китаем, постепенно наращивали вооруженные силы в регионе. Это соответствовало как заветам Александра III, так и собственным взглядам нового царя, стремившегося укрепить позиции России в Азии и прежде всего на Дальнем Востоке. Ольденбург называет его стремление "большой азиатской программой". Вряд ли, однако, молодой монарх был способен самостоятельно предложить серьезную программу. Ее вырабатывали более знающие и опытные люди, такие как Э. Э. Ухтомский, Д. И. Менделеев и, конечно, Витте. Уже в 1895 г. Витте возбудил вопрос о проведении части Сибирской магистрали через Маньчжурию, что позволяло значительно сократить ее протяженность и потребные расходы, а также сэкономить время. У этого проекта были серьезные противники, указывавшие на его рискованность. Но Николай II, лично возглавлявший Комитет Сибирской железной дороги, поддержал Витте и поручил ему и Лобанову согласовать условия предполагаемой железнодорожной концессии в Маньчжурии6.

Поскольку переговоры на эту тему с Китаем по дипломатическим каналам продвигались слишком медленно, решено было использовать приезд в Россию на коронацию Николая II первого канцлера Китая Ли Хунчжана. По договоренности с Витте царь направил в Порт-Саид для встречи и сопровождения высокого гостя своего личного представителя, в роли которого выступал востоковед, журналист и финансист Э. Э. Ухтомский. В трудных переговорах Лобанова и Витте с Ли Хунчжаном заметную роль сыграло личное воздействие Николая II. На аудиенции он выразил канцлеру твердое желание, чтобы железнодорожная концессия в той или иной форме была предоставлена России7. Успеху дела способствовало заключение 22 мая 1896 г. секретного русско-китайского оборонительного союза, направленного против Японии. Царь оценил заслуги Лобанова и Витте в развитии русско-китайских отношений, наградив их крупными денежными суммами.

В середине 90-х годов возник также ближневосточный кризис, вызванный обострившейся внутренней борьбой в Турции, массовым избиением там армян и вмешательством держав, преследовавших преимущественно своекорыстные цели. В ходе кризиса встал вопрос и о Черноморских проливах. Русский Главный штаб предложил перед лицом угрозы появления иностранных флотов в Дарданеллах подготовиться к занятию Верхнего Босфора. Хотя замысел в таком виде имел объективно оборонительный смысл, он был все же очень рискован, так как мог стимулировать несвоевременный для России раздел Османской империи. Николаю II казалось, однако, что в случае принятия его страной мер по ограждению своих интересов на проливах другие державы не посмеют вмешаться. Он признал скорейшее завершение приготовлений на Черном море необходимым и велел рассмотреть этот вопрос на особом совещании. Началась серия заседаний представителей военного, морского и финансового ведомств, которая не столько продвинула подготовку, сколько констатировала ее недостаточность.

Осенью 1896 г. обстановка на Ближнем Востоке вновь обострилась. Угроза вторжения английского, австрийского и итальянского флотов в Дарданеллы приобрела реальные очертания. Не исключена была перспектива установления коллективной опеки держав над Портой. В правящих кругах России обозначились два направления. Одно из них, возглавляемое Витте, выступало за согласованные действия с остальными европейскими державами. Представители другого считали необходимым предупредить действия соперников занятием Верхнего Босфора силами флота и десантом. Этот проект активно отстаивал, в частности, посол в Турции А. И. Нелидов. Ему симпатизировал и царь. Две точки зрения столкнулись на совещании в Царском Селе 23 ноября 1896 г., где возобладали сторонники единоличных силовых действий. Николай II в дискуссии прямо не участвовал, но согласился с мнением большинства.

Вскоре, однако, от идеи десанта пришлось отказаться. И не только в силу недостаточности морских и сухопутных средств. Выявились расхождения с Францией, касавшиеся принципиального вопроса о применимости при вероятных осложнениях союзных обязательств8.

В конце лета - осенью 1896 г. Николай II, по инициативе Лобанова, совершил поездку по европейским столицам, посетив Вену, Берлин, Лондон и Париж. В трех последних столицах его, после внезапной смерти Лобанова, сопровождал только безликий товарищ министра иностранных дел Н. П. Шишкин, так что царь оказался в большой мере предоставлен самому себе. Перед поездкой он, конечно, получил разъяснения от Лобанова, но повседневного контроля и помощи, в которых молодой монарх нуждался, больше не было.

В Берлине Николай II от участия в переговорах благоразумно уклонился и в беседах с Вильгельмом II ограничился традиционными заверениями в дружбе и выражением недоверия к политике Англии. В следующей стране пребывания Николай повел себя уже более уверенно. Он имел две беседы с премьер-министром и министром иностранных дел Р. Солсбери по широкому кругу конкретных вопросов: о ближневосточном кризисе и судьбах Османской империи, о будущем Египта и статусе Суэцкого канала и, наконец, о Черноморских проливах. По оценке исследователя вопроса, в ходе этих объяснений выявились отсутствие у царя четкой и последовательной позиции и неподготовленность его к самостоятельному ведению дипломатических переговоров. Кое-что из советов Лобанова он, конечно, воспринял, но собственные импровизации оказались малоудачными, и послу Е. Е. Ставлю пришлось задним числом корректировать высказывания монарха9.

То же повторилось в Париже, где Николая II к тому же воодушевили необычайная пышность встречи и льстивая предупредительность собеседника - опытного министра иностранных дел Г. Аното. Последний уговорил царя направить русскому послу в Турции инструкцию (аналогичную направляемой одновременно французскому послу), больше отвечавшую интересам Франции. Проект инструкции предусматривал расширение компетенции Управления оттоманского долга и кооперацию с Англией, если удастся достигнуть соглашения с ней по египетскому вопросу. Проект встретил возражения в Петербурге со стороны старшего советника МИД В. Н. Ламздорфа, а также Витте; запротестовал и посол Нелидов. Николай сначала надеялся переубедить их, но затем пошел на попятную.

Европейская поездка способствовала формированию взглядов молодого царя на отношения России с великими державами. У него сложилось мнение, что Франция очень дорожит союзом с Россией, а с Германией можно ладить. Поэтому целесообразно, не принимая на себя новых обязательств, продолжать играть связующую роль между континентальными державами. Политика "владычицы морей" по-прежнему вызывала у него подозрения.

Из ближневосточного кризиса Николай II извлек урок, что к решению вопроса о проливах его империя пока не готова и предсказать, когда сложится благоприятная ситуация, невозможно. "Нам только можно наметить цели нашей политики в вопросе о проливах, - писал он, - и захват Дарданелл, само собой разумеется, самое желательное. Но когда и как можно достигнуть этой цели - этого теперь сказать нельзя. Это вполне зависит от обстоятельств"10.

А пока желательно было стабилизировать положение на Балканах, и здесь открывалась перспектива соглашения с Австро-Венгрией, тоже заинтересованной тогда в сохранении статус-кво на полуострове. Такое соглашение и было заключено весной 1897 г. в результате ответного визита в Петербург императора Франца-Иосифа. Оно помогло спасти Грецию от последствий поражения в военном конфликте с Турцией и передать остров Крит под опеку "концерта великих держав".

В конце июля 1897 г. Петербург посетили Вильгельм II и германский статс-секретарь по иностранным делам Б. Бюлов. В связи с обсуждением торговых взаимоотношений, немецкая сторона выдвинула идею европейского таможенного союза против США, только что принявших протекционистский тариф. Но ухудшение отношений с Америкой не отвечало интересам России. Витте предложил взамен совместные таможенные меры континентальных государств Европы против всех заокеанских стран, включая Англию. Однако это не устроило германских политиков. Когда некоторое время спустя кайзер прислал царю меморандум "О необходимости образовать против США торгово-политическую коалицию европейских государств", Витте дал об этом предложении категорически отрицательное заключение, и Николай II наложил резолюцию: "Дело сие предать забвению"11.

В августе 1897 г. царю нанес ответный визит президент Франции Ф. Фор. Эта встреча глав двух государств знаменательна тем, что на ней впервые открыто прозвучало слово "союз". Царь, таким образом, шел в общем направлении, очерченном Лобановым.

2. Первые плоды самодержавного руководства

В начале царствования Николая II Витте в доверительной беседе с издателем "Нового времени" А. С. Сувориным высказал предположение, что у молодого императора "дело понемногу пойдет, в лет 35-36 он будет хорошим правителем". Министр финансов ошибся в своих расчетах. Николай "оперился" даже раньше, чем он предполагал, но стал отнюдь не тем идеальным в понятии Витте монархом, который следует советам мудрого "великого визиря". Под влиянием жены и придворных, самодержец проникся убеждением, что он лучше своих министров понимает предначертание России. Представления царя о внешнеполитических задачах империи впечатляли. Новый военный министр А. Н. Куропаткин, с которым Николай был откровенен, передавал их так: "У нашего государя грандиозные в голове планы: взять для России Маньчжурию, идти к присоединению к России Кореи. Мечтает под свою державу взять и Тибет. Хочет взять Персию, захватить не только Босфор, но и Дарданеллы". Царю представлялось, что министры по ведомственным соображениям задерживают исполнение его планов, но он лучше них "понимает вопросы славы и пользы России"12. Авантюристические задатки, проявлявшиеся уже в первые годы нового царствования, переросли в размашистый аннексионизм, доведший вскоре Россию до провала на Дальнем Востоке.

Легковесному скольжению по опасному пути во многом способствовал преемник Лобанова на посту министра иностранных дел граф М. Н. Муравьев - человек, по удачной характеристике И. С. Рыбаченок, скорее хитрый, чем умный, не блиставший в профессиональном отношении, но зато ловкий царедворец, склонный с улыбкой соглашаться на "всякую заявленную государем мысль" и "со всяким мнением, имевшим государево сочувствие"13. Такое поведение Муравьева лишь содействовало росту самоуверенности Николая.

В ноябре 1897 г. Германия захватила китайскую бухту Цзяочжоу на Шаньдунском полуострове. Муравьев, знавший о настроениях царя, предложил не ссориться с Берлином, а и самим захватить какой-либо другой порт, например Таляньвань на Ляодунском полуострове. Николай II охотно согласился с ним: "Я всегда был того мнения, что будущий наш открытый порт должен находиться или на Ляодунском полуострове или в северо-восточном углу Корейского залива"14 Созванное по этому поводу особое совещание при участии Витте высказалось против муравьевского предложения, грозившего подорвать русско-китайский союз и обострить отношения с другими державами. Но прошло лишь немногим более двух недель, как царь по докладу Муравьева приказал русской эскадре войти в Порт-Артур и Таляньвань, чтобы там и остаться (аргументом послужила возможность занятия этих бухт Англией). Союзу с Китаем был нанесен тяжелый удар.

В феврале 1898 г. новое особое совещание высказалось за аренду южной части Ляодунского полуострова с Порт-Артуром и Таляньванем, проведение туда ветки КВЖД и посылку в Порт-Артур отряда русских войск. Царь не только согласился с этой рекомендацией, но и почти одновременно повелел Витте отпустить дополнительно 90 млн. руб. на военное судостроение, имея в виду прежде всего усилить Тихоокеанскую эскадру. При содействии Витте утверждение России на Ляодунском полуострове было вскоре оформлено в виде долгосрочной аренды с концессией на постройку железнодорожной линии (Южно-Маньчжурской железной дороги). Николай II был очень доволен таким исходом дела. "Это так хорошо, что даже не верится", - написал он на докладе Витте о соглашении с Китаем15.

Но эта успешная на первый взгляд акция имперской политики обострила отношения с Англией, Японией и Соединенными Штатами. Англия еще в конце января 1898 г. предложила России войти в соглашение о разделе сфер влияния на Ближнем и Дальнем Востоке. Перед лицом обострения противоречий с Францией и Германией "владычица морей" искала опоры на путях выхода из "блестящей изоляции". В Петербурге к английской инициативе отнеслись с недоверием. Это объяснялось и длительным соперничеством и нежеланием повредить русско-французским отношениям. Николаю II представлялось также, что "нельзя делить существующее независимое государство на сферы влияния". В то же время смягчение русско-английских отношений после занятия Порт-Артура было желательно. И царь дал указание: "Наши переговоры с Англиею в настоящее время могут касаться только дел Дальнего Востока"16.

Более общий вопрос о русско-английском сближении не получил разрешения. Тогда британский кабинет обратился с предложением о союзе к Германии. Берлин на это не пошел, полагая, что ни с Францией, ни с Россией Англия договориться не сможет, и желая сохранить свободу рук. В мае 1898 г. кайзер известил Николая II об английском предложении, откровенно намекая, что хотел бы получить компенсации за свой "благородный" отказ. Царь на этот раз казался на высоте. Он ответил Вильгельму, что Англия еще недавно делала и России "весьма соблазнительные предложения". "Мне очень трудно, а то и невозможно, - продолжал он, - ответить на твой вопрос, полезно ли будет для Германии принять предложения Англии? Я не знаю, какая им цена. Ты должен сам принять решение, что лучше, и что необходимо для твоей страны"17. В английском обращении к Германии царь усмотрел проявление коварства "туманного Альбиона" и утвердился в мнении о невозможности какого-либо соглашения с ним общего характера.

Но соглашение с Англией по частному вопросу - о сферах железнодорожных интересов в Китае - было в апреле 1899 г. заключено. Для смягчения ситуации на Дальнем Востоке потребовались также новые уступки Японии в Корее. С желанием сгладить напряженность международных отношений связана, по-видимому, и инициатива России в созыве 1-й Гаагской конференции мира, которую Ольденбург вряд ли правомерно приписывает лично Николаю II. Царь лишь поддержал идею своих министров, исходя в частности из соображений личного престижа - ему хотелось, подобно отцу, прослыть миротворцем.

Но отношения с Пекином в результате лишь ухудшились. Трезвый расчет подсказывал, что надо остановиться, чтобы закрепиться на достигнутых рубежах. Николая же заносило все дальше. Зловещую роль в этом сыграла печально известная "безобразовская клика".

Еще в феврале 1898 г. В. М. Вонлярлярский и А. М. Безобразов через графа И. Н. Воронцова-Дашкова обратились к царю с предложением при посредстве частной, негласно протежируемой правительством компании утвердиться в Корее и создать преграду на пути японской экспансии в Маньчжурии. Во второй записке, переданной через вел. кн. Александра Михайловича, они рекомендовали создать на пограничной между Китаем и Кореей реке Ялу боевой авангард под видом охранной стражи. Деятели клики маскировали свои корыстные и карьеристские мотивы националистско-патриотической фразеологией, противопоставляя "интернациональному" методу Витте "русское начало". С государствами и народами Востока безобразовцы рекомендовали разговаривать исключительно с позиций силы.

Николаю II все эти рекомендации пришлись по вкусу. Он усмотрел в авантюристических идеях клики "государственную важность". Царь распорядился перекупить облюбованную без образ овцами ялуцзянскую лесную концессию на имя состоявшего при Министерстве двора Н. И. Непорожнего и снарядить в Корею экспедицию, поставив во главе всего дела своего шурина вел. кн. Александра Михайловича и Воронцова- Дашкова, а "исполнительную часть" возложить на Безобразова и Вонлярлярского. Средства на эти первые шаги царь выделил из "кабинетских", то есть личных сумм18. По его указанию был подготовлен проект создания Восточно-Азитской промышленной компании. Концессию Непорожнего переоформили на деятелей клики Н. Г. Матюнина и М. О. Альберта. Первым объектом предпринимательской деятельности компании должна была стать упоминавшаяся ялуцзянская концессия.

Тем временем обстановку на Дальнем Востоке осложнило восстание ихэтуаней. Для Николая оно явилось подтверждением мысли о "желтой угрозе" с Востока. Царь не сомневался, что "азиатов" нужно "проучить". По его указанию Россия приняла участие в походе войск держав на Пекин и оккупировала Маньчжурию. После подавления народного восстания русские войска оставались в Маньчжурии: возник соблазн обусловить вывод их "гарантиями" особого положения России в крае. Инициатива и наиболее далеко идущие запросы исходили от главы военного ведомства Куропаткина. Витте и новый министр иностранных дел В. Н. Ламздорф опасались чрезмерными требованиями осложнить отношения с другими державами. Николай сначала колебался, и Витте писал с досадою: "Нет линии, нет твердости, нет слова, а Куропаткин бесится"19. В конечном счете три министра согласовали между собой условия эвакуации Маньчжурии, которые царь утвердил, но китайское правительство, используя противоречия держав, отказалось принять навязываемые требования. Переговоры с ним то прерывались, то возобновлялись.

Тем временем обострились отношения России с Японией, Англией и США. В январе 1902 г. Англия и Япония заключили союз, имевший откровенно антирусскую направленность. Государственный департамент Соединенных Штатов выступил с заявлением, в котором солидаризировался с целями союза. На Дальнем Востоке запахло порохом. Царской дипломатии пришлось умерить требования на переговорах с Китаем, что позволило в марте 1902 г. заключить соглашение об эвакуации Маньчжурии в течение полутора лет.

Активная политика на Дальнем Востоке требовала обеспечения европейского тыла. В апреле 1899 г. последовало соглашение о подтверждении и конкретизации условий союза с Францией. С этой целью в Россию приезжал французский министр иностранных дел Т. Делькассе, который был принят Николаем II. В сентябре 1901г. царь посетил Францию, где присутствовал на маневрах французского флота в Дюнкерке и армии в Реймсе. В мае 1902 г. в Петербург с ответным визитом прибыл новый президент Франции Э. Лубэ, торжественно встреченный Николаем II. Визиту предшествовала русско-французская декларация по поводу англо-японского союза, с предупреждением о возможности принятия союзниками мер по охране своих интересов на Дальнем Востоке. В целом же Франция, заинтересованная в русской поддержке в Европе, не склонна была поощрять дальневосточные увлечения Петербурга.
 
Противоположную линию проводила Германия, о чем свидетельствовали встречи Николая II с Вильгельмом в Данциге (сентябрь 1901 г.), Ревеле (август 1902 г.) и Висбадене (октябрь 1903 г.). Германский император обещал царю гарантировать в случае конфликта на Дальнем Востоке спокойствие на западной границе России и ее морских рубежах на Балтике. Он коварно советовал Николаю II стать "адмиралом Тихого океана", "скромно" оставляя за собой роль "адмирала Атлантического". В то же время от совместного с Россией и Францией дипломатического выступления на Дальнем Востоке Германия уклонилась.

В марте 1902 г. японское правительство предложило России заключить конвенцию о разграничении сфер интересов на Дальнем Востоке. В ответ были запрошены более конкретные пожелания. Среди царских министров, дипломатов и военных были деятели, сознававшие опасность надвигавшегося конфликта. Николай II не разделял их тревоги. Он был убежден, что маленькая Япония не посмеет напасть на огромную Россию - целый континент, так что решение вопроса, быть или не быть войне, за Петербургом, а не за Токио. Кроме того, царь по впечатлениям ранней молодости полагал, что японское войско это все же не настоящая армия и в случае столкновения с русской от нее останется лишь мокрое место20. В этих заблуждениях Николая поддерживали "безобразовцы" и сомкнувшийся с ними министр внутренних дел В. К. Плеве.

В июне 1901 г. Комитет министров, зная о расположении царя к проекту Восточно-Азиатской промышленной компании, утвердил ее устав. А в январе 1902 г. Николай предписал Витте открыть Безобразову кредит на 2 млн. руб. "для придания веса и значения поручаемому ему мною (царем. - А. И.) делу"21. Царским вниманием и поддержкой предприятие пользовалось и в дальнейшем. В декабре 1902 г. Безобразов по поручению Николая II выехал в Маньчжурию для изучения положения на месте и налаживания лесного дела на Ялу. В Порт-Артуре он нашел общий язык с главным начальником Квантунской области адмиралом Е. И. Алексеевым. По возвращении из поездки Безобразов представил доклад, где расхваливал состояние предпринимательства на Ялу и организованную там военную охрану и одновременно критиковал деятельность ведомства Витте и других причастных к делу министерств. Царь выразил одобрение взглядов Безобразова и подарил ему свой портрет с надписью "Благодарный Николай".

Между тем по окончании первого этапа эвакуации Маньчжурии в царском правительстве вновь возникли разногласия. Куропаткин настаивал на присоединении к России северной части края или превращении ее в протекторат, наподобие Бухары, с чем Витте и Ламздорф не соглашались. Безобразовцы предлагали вести дело к присоединению всей Маньчжурии. Николай, которому казалось, что он "только теперь набирает силу", склонялся к авантюристическому курсу.

26 марта 1903 г. под его председательством состоялось особое совещание по вопросу об образовании, с целью усилить стратегическое положение России в бассейне Ялу, частного общества для эксплуатации русских концессий в Маньчжурии и Корее. Основой для обсуждения послужила записка безобразовца А. М. Абазы о деятельности Восточно-Азиатской компании. Он добивался для общества особых привилегий и государственной поддержки. Идею автора записки поддержали Николай II во вступительном слове, а также, хотя и с некоторыми оговорками, Плеве и вел. кн. Алексей Александрович. Витте и Ламздорф не рискнули прямо противоречить царской воле, но предложили, чтобы деятельность общества велась на строго легальной основе и носила исключительно коммерческий характер. Совещание приняло половинчатые рекомендации, не удовлетворившие ни одну из сторон. Представители обеих групп апеллировали к царю.

После недолгих размышлений Николай II сделал выбор в пользу "решительного метода". В начале мая 1903 г. он направил телеграмму Алексееву и отбывшему на Дальний Восток Куропаткину, предлагая им принять энергичные меры в духе "нового курса", чтобы не допустить проникновения в Маньчжурию иностранного влияния и поднять боеготовность России в регионе. 6 мая царь демонстративно назначил Безобразова статс-секретарем, а другого участника клики К. И. Вогака - генералом свиты. На проведенном новым царем совещании пробезобразовская настроенность царя была настолько очевидна, что противостоять ему было небезопасно. Витте и Ламздорф потерпели полное поражение, а их оппоненты восторжествовали. Вскоре последовало и учреждение Русского лесопромышленного товарищества на Дальнем Востоке, в число пайщиков которого вошли придворные и представители аристократии по личному выбору царя, а также члены безобразовской клики.

Для дальнейшей корректировки политической линии Николай II вновь направил на Дальний Восток Безобразова. Тот провел в Порт-Артуре совещание с участием Алексеева и Куропаткина, которое наметило предъявить Китаю длинный список требований о "гарантиях", обусловливающих постепенный вывод войск из Маньчжурии, завершить меры по укреплению обороноспособности России в регионе и оставить "охранную стражу" на Ялу.

В середине июля 1903 г. Япония сформулировала, наконец, свои притязания в Корее и Маньчжурии, после чего начались длительные переговоры по дипломатическим каналам. 30 июля Николай издал указ о создании на Дальнем Востоке наместничества во главе с Алексеевым, который подчинялся только Особому комитету Дальнего Востока под председательством самого царя. Это решение, принятое по рекомендации безобразовцев, вносило в управление далекой окраиной параллелизм и неразбериху, одновременно затрудняя и тормозя переговоры с Японией. Не способствовало успеху переговоров и длительное пребывание царя в Германии у родственников жены. Витте, еще пытавшийся вставлять палки в колеса "новому курсу", получил в августе отставку.

15 декабря, по возвращении из Германии, Николай II созвал совещание, чтобы обсудить предложение Алексеева: прервать переговоры ввиду неуступчивости японцев. Царь напомнил о событиях 1895 г. когда твердая позиция России заставила Японию отступить. Видно было, что перспектива войны его не очень смущает. Все же совещание, учитывая недостаточную готовность к войне, склонилось к продолжению поисков компромисса.

Следующее особое совещание состоялось 15 января 1904 г., уже после получения от Японии фактически ультимативной ноты. Царь на заседании не присутствовал, но позднее говорил с его участниками по отдельности. Он лично сформулировал некоторые идеи относительно ответа Японии22.

Русские предложения были направлены Японии 22 января. Царь считал их последней уступкой: если не примут, то как Бог даст. 24 января Япония разорвала дипломатические отношения с Россией. Николай впервые за время переговоров стал нервничать: "Воевать так воевать, мир так мир, а эта неизвестность становится томительною"23.

Последнее перед войной особое совещание под царским председательством собралось 26 января. Николай отклонил предложение Ламздорфа прибегнуть к посредничеству третьей державы. Было намечено предписать Алексееву атаковать японцев, если они перейдут в Корее 38-ю параллель. Поздним вечером того же дня поступили известия, что японский флот напал на русские суда в Корее и Маньчжурии.

Наглость Японии, осмелившейся напасть на Россию, да еще нарушив при этом международное право, вызвала раздражение царя. Он заявил Ламздорфу, что будет вести войну до решительного конца - до полной нейтрализации империи микадо, "так чтобы она не могла больше иметь ни войска, ни флота"24. Министру пришлось уговаривать Николая проявить сдержанность, чтобы не столкнуться с враждебной коалицией или конгрессом, как в 1878 году. Царь остался недоволен осторожностью Ламздорфа и решил взять подготовку условий будущего мира в свои руки, опираясь на советы безобразовцев. На междуведомственное совещание при МИД было возложено лишь обсуждение будущего русских экономических предприятий на Дальнем Востоке.

Николай II разделял взгляд безобразовцев, что нужно не только изгнать японцев из Кореи и закрепиться там самим, но и присоединить к России Маньчжурию. В манифесте 18 февраля 1905 г. он сформулировал также задачу установить господство "на своем берегу Тихого океана, как то мировой державе подобает"25. Эти амбициозные прожекты оказались нереальными.

Русско-японская война ускорила процесс перегруппировки великих держав вокруг Англии и Германии, затронувший также Россию. Ее союзница Франция пошла на сближение с Англией. Николай II отнесся к заключению англо-французской Антанты сдержано: "Поблагодарить за любезное сообщение. Нам к этому соглашению присоединяться не следует, так как оно нас не касается непосредственно". Осенью 1904 г. произошел известный "гулльский инцидент", резко обостривший англо-русские отношения. Конфликт постаралась использовать в своих целях германская дипломатия. Вильгельм по телеграфу предложил царю парализовать угрозу войны, создав комбинацию двух империй и потребовав от Франции также присоединиться. Николай ответил кузену Вилли, что целиком разделяет его чувства и согласен с рекомендуемым средством "уничтожить англо-японское высокомерие и нахальство". Ламздорфу не без труда удалось тогда настоять на приоритете союза с Францией и невыгодности переориентации внешней политики. В июле 1905 г. Николай II в тайне от своих министров все же заключил союз с Германией26, рассчитывая не столько улучшить международное положение России, сколько укрепить позиции самодержавия перед лицом революции. Но его новацию постигла неудача. Франция не хотела и слышать о союзе с Германией, а на разрыв с Францией не решился и сам царь. В конечном счете Ламздорф вместе с вел. кн. Николаем Николаевичем и Витте сумели переубедить императора, и Бьеркский договор с Германией не вступил в силу.

Еще ранее Николаю пришлось признать бесперспективность и опасность продолжения войны с Японией перед лицом революции. Царь принял добрые услуги президента США Т. Рузвельта в организации встречи русских и японских уполномоченных и, хотя с большой неохотой, согласился поставить во главе русской делегации нелюбимого Витте. Николай настаивал на таких условиях мира, которые не ущемили бы великодержавного достоинства России. Его инструкции Витте и телеграфные указания из Петербурга не облегчили задачи первого уполномоченного.Все же Витте удалось справиться с трудной задачей, заключив мир "почти благопристойный". За это он заслужил весьма своеобразную монаршую благодарность. Николай возвел Витте в графское достоинство. В то же время в придворных, светских и военных кругах, не без молчаливого поощрения царя, распространялась версия, будто Витте уступил японцам Южный Сахалин без согласия самодержца. Недоброжелатели злорадно именовали его теперь "графом Полусахалинским".

3. Накануне мировой войны

Поражение на Дальнем Востоке и революция поколебали международный престиж России и побудили ее внести существенные коррективы во внешнюю политику. Новый курс - политика соглашений и балансирования - должен был обеспечить внешнюю передышку, необходимую для успокоения и реформ внутри страны и возрождения ее военной мощи. Проводниками его стали способный и энергичный министр иностранных дел А. П. Извольский и твердый властный председатель Совета министров П. А. Столыпин. Николай II, обескураженный неудачами своей во многом личной политики последних лет, на время стушевался и предоставил Извольскому и Столыпину осуществлять необходимые перемены. Но это не означало ни отказа его от своих прерогатив, ни кардинального пересмотра собственных взглядов.

Когда Извольский попытался сделать шаг в сторону европейской практики и разграничить заключаемые Россией соглашения на подлежащие предварительному рассмотрению законодательными палатами и поступающие непосредственно на ратификацию царю, Совет министров с ним не согласился и Николай II поддержал мнение большинства министров, охранявшее его прерогативы. Еще раньше с согласия царя был отклонен проект члена Государственного совета, в прошлом известного дипломата П. А. Сабурова о создании совещательного собрания, наподобие Комитета финансов, для предварительного рассмотрения важнейших внешнеполитических дел. Николай II, как и Ламздорф, предпочитал по-прежнему созывать особые междуведомственные совещания по своему усмотрению27. Ему пришлось, правда, мириться с обсуждением некоторых вопросов иностранной политики в Совете министров, но царь, как показали дальнейшие события, не отказался от старой практики принятия важных решений с глазу на глаз с министром иностранных дел.

Николай II не внес заметного конструктивного вклада в заключение соглашений 1907 г. с Японией, Англией и Германией. Его личная позиция в регулируемых этими соглашениями вопросах была скорее жесткой, но он не стремился навязывать ее творцам новой политики. При обсуждении вопроса о соглашении с Англией он солидаризовался с мнением офицеров Генерального штаба, что в прошлом она выступала "самым энергичным, беспощадным и вредным" политическим противником России. Это не помешало ему дать согласие на подписание конвенции 1907 г. с Англией. Когда Япония предъявила финансовые претензии в 50 млн. иен по содержанию военнопленных, Николай реагировал возмущенной репликой "Не может быть", но у него хватило здравого смысла не срывать урегулирование из-за престижного, но второстепенного вопроса28.

В ходе переговоров с великими державами в 1906-1907 гг. проявились симпатии царя к консервативным Центральным империям. Беседуя с австрийским министром иностранных дел А. Эренталем осенью 1906 г., Николай II поддержал его идею о необходимости дружбы трех империй в интересах отстаивания общих монархических интересов. Об этом же говорилось при встрече царя с Вильгельмом II летом 1907 г. в Свинемюнде. И когда последовал Балтийский протокол с Германией, Николай не скрыл своего удовлетворения: "Очень рад достигнутому соглашению"29. В то же время на него неприятно подействовала попытка Германии сорвать заграничный заем России 1906 года.

Заметную роль сыграл Николай II во время Боснийского кризиса, подвергшего испытанию политику соглашений и балансирования. Тогда в правящих кругах России обозначились две "партии": сторонников строго оборонительной политики (Столыпин, В. Н. Коковцов и их единомышленники) и тех, кто считал возможным добиться внешнеполитического успеха в контакте с Англией дипломатическими или малыми военными средствами (Извольский, Ф. Ф. Палицын). Николай II поддержал авантюристический замысел министра иностранных дел, переоценив достижения российской политики за последнее время. Переговоры Извольского - Эренталя и их сделка в Бухлау последовали с ведома царя и заслужили его одобрение. Когда же единоличные действия министра иностранных дел вызвали протест правительства Столыпина, Николай II занял промежуточную позицию. На словах открестившись от сделки в Бухлау, он в то же время позволил Извольскому продолжать поездку по европейским столицам, то есть попытался довести до конца его дипломатическую игру.

При дальнейшем развитии кризиса Николай, по своей инициативе, попробовал вмешаться. Когда в конце ноября 1908 г. пришло письмо от австрийского императора Франца Иосифа, он подумал, что, быть может, еще не все шансы упущены. 29 ноября царь встретился с личным представителем Вильгельма II. Гинце. Император стал убеждать его, что можно найти взаимоприемлемый выход из кризиса: достаточно договориться об открытии для русского флота Черноморских проливов - больше ему ничего не нужно. В Берлине подумали, что настал подходящий момент вбить клин между Россией и Англией, и 6 декабря последовал ответ, что кайзер готов оказать поддержку русским притязаниям. Но тут Николаю пришлось под влиянием своих министров скорректировать позицию, и он заявил, что не хочет усложнять задачи предполагаемой международной конференции по вопросу об аннексии Боснии и Герцеговины внесением в ее повестку этого нового вопроса, его можно будет поставить позже и решить сообразно нормам международного права путем переговоров со всеми заинтересованными державами30. Стало ясно, что Россия не намерена отказываться от своих требований о международной конференции и компенсациях для Турции и балканских стран, то есть дело вернулось к исходной точке.

Теперь правящие круги Германии утвердились в своем намерении наказать "неблагодарную" Россию. В начале марта 1909 г. ей был предъявлен фактический ультиматум. Телеграфное обращение Николая II к кайзеру не помогло. Совещание министров под председательством царя признало вмешательство в вероятный австро-сербский вооруженный конфликт невозможным, что предопределило отступление. В письме матери 18 марта 1909 г. Николай II откровенно объяснил это сознанием военной слабости: "Раз вопрос был поставлен ребром - пришлось отложить самолюбие в сторону и согласиться... Тем более, что нам со всех сторон было известно, что Германия совершенно готова к мобилизации". На следующий день он сделал многозначительную приписку, что форма и метод германских действий были просто грубыми, "и мы этого не забудем". Если целью было отделить нас от Франции и Англии, то она, конечно, не достигнута. "Подобные способы склонны привести к противоположному результату". В обращении к Вильгельму II царь предупреждал, что "окончательное расхождение между Россией и Австрией неизбежно отразится на наших отношениях с Германией"31.

Все же и после Боснийского кризиса политика соглашений и балансирования в силу необходимости продолжалась, а Николай II вносил свой вклад в ее осуществление. По его инициативе в июне 1909 г. состоялось свидание с Вильгельмом II в финских шхерах, позволившее улучшить накалившиеся было отношения с Германией. В следующем месяце Николай II отдал визиты президенту К. Фальеру, а затем королю Георгу V, во время которых подтвердил верность союзу с Францией и согласию с Англией. Сложнее складывались отношения с Австро-Венгрией, которые по личному указанию царя носили строго официальный характер. В Петербурге Двуединую монархию подозревали в намерении развивать экспансию на Балканах. Правда, формально отношения с Веной были в начале 1910 г. нормализованы, но опасения оставались. Выхода искали в разных направлениях - создания балканского союза, соглашения с Италией, а также улучшения отношений с Германией в надежде, что она удержит союзницу от неосторожных шагов.

Одна из последних серьезных попыток улучшить отношения России с Германией относится к 1910-1911 годам. Инициатива Потсдамского свидания двух императоров принадлежала Николаю II, хотя решение о переговорах было принято русской стороной под явным нажимом Германии. При беседах с кайзером в Потсдаме Николай II просил его об умеряющем воздействии на Австро-Венгрию на Балканах, пообещав со своей стороны не поддерживать враждебной Германии политики Англии. Вильгельм II в общих словах выразил согласие. Но попытки германских политиков добиться письменного соглашения в смысле этих заверений успеха не имели. Практическим результатом длительных последующих переговоров стала не общеполитическая, а региональная сделка, по условиям которой Россия обязалась не препятствовать сооружению Багдадской железной дороги и даже содействовать в будущем соединению ее с персидской железнодорожной сетью, а Германия признала северную Персию областью специальных интересов России. Николай II одобрил это соглашение, хотя и не выразил по поводу его заключения какого-либо энтузиазма32. Да условия сделки и не давали к тому основания.

В последние предвоенные годы роль царя в определении внешнеполитического курса стала снова возрастать. Постепенное восстановление военной мощи России придавало ему уверенности. Тяжелые воспоминания о дальневосточном фиаско слабели. Сошли со сцены и политики, способные контролировать его направляющую деятельность, прежде всего Столыпин.

Сазонов оказался податливей, во всяком случае более гибким, чем самоуверенный Извольский. Императрица и Распутин тоже немало преуспели, стараясь внушить царю веру в его провиденциальную миссию. Личностные моменты переплетались с действием объективных тенденций. В то время Россия достигла определенных успехов как в деле военной подготовки, так и в экономическом развитии. С другой стороны, столыпинская политика "успокоения и реформ" не принесла ожидаемого результата. В правящих кругах столыпинский курс стал подвергаться сомнению, включая его внешнеполитический аспект. Осторожность, балансирование между Англией и Германией постепенно уступали место поискам иных средств обеспечения интересов России. Она идет на укрепление и развитие франко-русских обязательств (морская конвенция) и стремится заручиться английской поддержкой на случай европейского конфликта (поездка Сазонова в Англию). В борьбе внутриправительственных группировок Николай проявлял склонность поддержать сторонников более решительного курса.

Обострение ситуации на Ближнем Востоке в 1912-1913 гг. побудило царя конкретнее определить свою позицию в делах региона. Николай II не принадлежал к числу панславистов. В центре его внимания здесь всегда стоял вопрос о Черноморских проливах. Он вполне разделял мысль отца, что пришла пора не России таскать каштаны из огня для балканских народов, а наоборот, балканским народам послужить интересам России. Николай выступил за скорейшее окончание Итало-турецкой войны в результате совместных примирительных усилий пяти великих европейских держав. Создание Балканского союза его первоначально не тревожило ("Мы сделали все, что необходимо, для того, чтобы они сидели спокойно, и нечего опасаться"), пока итальянцы не переносили войну на европейскую территорию. Когда же Балканская война приблизилась вплотную, царь сформулировал свою позицию в следующих словах: "Я настаиваю на полном невмешательстве России в предстоящие военные действия. Но, конечно, мы обязаны принять все меры для ограждения своих интересов на Черном море"33. Эти слова определенно свидетельствуют о приоритете, отдаваемом Николаем II интересам России в проливах по сравнению с возможными переменами на Балканском полуострове. Царь придерживался этой линии на протяжении обеих Балканских войн. Конфликты Сербии и Черногории с державами Тройственного союза беспокоили его все же меньше, нежели опасность изменения статуса проливов и Стамбула к невыгоде России.

Это не означает, конечно, что он равнодушно относился к военным приготовлениям Австро-Венгрии, направленным отчасти против самой России. В ноябре 1912г., в разгар австро-сербского конфликта, царь даже согласился с предложением военного министра В. А. Сухомлинова провести частичную мобилизацию против Австро-Венгрии, но затем под влиянием Коковцова и Сазонова пошел на попятный, заменив эту меру на менее вызывающую - задержку демобилизации солдат последнего года службы. Военно-подготовительные меры России провоцировались значительно более широкими мобилизационными мероприятиями Двуединой монархии. 5 (18) декабря Николай констатировал по поводу донесения своего представителя в Вене: "Сам посол признает, что мобилизация всей армии почти закончена. Это крайне серьезно"34. В дальнейшем назревавший конфликт с Австро-Венгрией все же удалось урегулировать, в чем Николай II принял личное участие, приняв доверенное лицо императора Франца Иосифа князя Гогенлоэ.

В мае 1913 г. Николай II предпринял последнюю перед мировой войной попытку улучшить отношения с Германией. Он использовал для этой цели свое пребывание на свадьбе дочери Вильгельма II с принцем Кумберлэндским. В беседе с кайзером царь заявил, что удовлетворен существующим положением на Балканах и готов отказаться от прежних русских притязаний на Константинополь, оставив Турцию в роли "привратника" на проливах, если Германия, со своей стороны, удержит Австрию от политики захватов, чтобы балканские государства могли сами устраивать свою судьбу. Вильгельм уклонился от принятия этого предложения35.

Если в ходе 1-й Балканской войны "европейский концерт" великих держав удавалось хотя бы формально поддерживать (лондонская конференция послов), то 2-я Балканская война знаменовала собой его очевидный крах. Русская дипломатия приложила все усилия, чтобы предотвратить столкновение вчерашних союзников. 26 мая (8 июня) Николай обратился с личным письмом к болгарскому царю и сербскому королю, настаивая на необходимости сохранить мир и союз. Он предупредил их об ответственности перед славянством и о том, что Россия сохраняет за собой свободу действий в отношении возможных последствий непримиримых шагов. Вспыхнувшую войну между Болгарией и ее вчерашними союзниками осложнило вмешательство Турции. Побудить державы коллективными усилиями остановить Турцию России не удалось. Николай II с раздражением писал матери: "Европа тоже хороша, дозволяя туркам открыто смеяться и нарушать ее решение относительно турецко-болгарской границы! Все это потому, что нет никакого concert europeenne, а существуют не доверяющие друг другу державы. Это грустно, но верно!"36

Царь был недоволен как позицией партнеров по Согласию, так и в особенности линией Германии, которая не сдерживала Австро-Венгрию, а напротив, поощряла ее к неуступчивости. Новое мирное урегулирование в регионе не сгладило и внутрибалканских противоречий. Чувствовалось, что достигнутая передышка недолговечна. Николай II говорил французскому послу Т. Делькассе, что мир продлится 3-4 года, максимум 5 лет37. Его оценка оказалась чрезмерно оптимистичной.

В конце 1913 - начале 1914 г. серьезный удар по русско-германским отношениям нанесла посылка миссии Лимана фон Сандерса, свидетельствовавшая о намерении Германии занять в Стамбуле такое положение, которое позволило бы ей окончательно запереть Россию в Черном море. Для Николая II она оказалась тем более неприятной, что компрометировала его лично: германские политики уверяли, будто он был предуведомлен о посылке миссии и не возражал против нее, что только формально соответствовало истине. Болезненность эффекта от германской акции усиливалась и тем обстоятельством, что она совпала по времени с очередной тревогой по поводу вероятного перехода в близком будущем превосходства на Черном море к турецкому флоту. Николай II считал, что с этим примириться нельзя и необходимо предпринять чрезвычайные меры для сохранения русского преобладания в Черноморском бассейне38.

Усилия, приложенные русской дипломатией, чтобы договориться с Германией о пересмотре условий контракта Сандерса, а также воздействовать при поддержке партнеров на Турцию, не привели к существенным результатам. Хотя Сандерс перестал командовать корпусом в Стамбуле, влияние его миссии в Турции не уменьшилось. Русскому правительству пришлось проглотить горькую пилюлю, и царь расписался в бессилии, наложив резолюцию: "Не следует более настаивать"39.

В ходе борьбы вокруг миссии Сандерса произошел важный психологический перелом в настроении руководства МИД России и самого Николая II. 23 декабря Сазонов представил царю записку, в которой утверждал, что поражение России в этом кризисе "может иметь самые гибельные последствия". С одной стороны, очередное отступление не предохранит Россию "от возрастающих притязаний Германии и ее союзников, начинающих усваивать все более неуступчивый и непримиримый тон во всех вопросах, затрагивающих их интересы. С другой стороны, во Франции и Англии укрепится опасное убеждение, что Россия готова на какие угодно уступки ради сохранения мира. Раз такое убеждение укоренится в наших друзьях и союзниках, без того не очень сплоченное единство держав Тройственного согласия может быть окончательно расшатано, и каждая из них будет стараться искать обеспечении своих интересов в соглашениях с державами противоположного лагеря". Сазонов высказался в пользу совместных с Францией и Англией решительных мер давления на Турцию, не взирая на риск вмешательства Германии и серьезных международных осложнений. Министр просил о созыве особого междуведомственного совещания, которое обсудило бы его предложения40.

Николай II согласился с инициативой Сазонова. На особом совещании 31 декабря / 13 января под воздействием председательствовавшего Коковцова была все же намечена более осторожная линия - продолжать настояния в Берлине и лишь в случае неудачи перейти к предлагаемым МИД мерам воздействия на Турцию, при обязательном условии участия не только Франции, но и Англии. Вскоре после этого царь отправил излишне осторожного Коковцова в отставку, и на первое место в правительстве вышла группа А. В. Кривошеина, Сухомлинова и присоединившегося к ним Сазонова.

Из конфликта вокруг миссии Сандерса царь сделал и другой вывод: Европа окончательно разделилась на два враждебных лагеря, и пытаться восстановить европейский концерт безнадежно. Оставалось сделать то, что еще возможно - укрепить связи между Россией, Францией и Англией, превратив Тройственное согласие в открытый оборонительный союз. Предпринимать усилия в этом направлении русская дипломатия начала уже в феврале 1914 года. В объяснениях с французским и английским послами Николай II принял личное участие41. Но Англия идею союза отклонила, хотя только такое открытое присоединение ее к Франции и России могло охладить Центральные державы. На Даунинг стрит предпочитали, исходя прежде всего из внутренних соображений, сохранить видимость свободы рук. Взамен с английской стороны была предложена форма секретных условных соглашений, уже принятых в отношениях между Францией и Англией. Русская дипломатия и царь уступили.

Таким образом, политика соглашений и балансирования претерпела дальнейшую эволюцию. Если от лавирования между Англией и Германией отказались раньше, то вплоть до начала 1914 г. проводилась линия на отсрочку большой войны в интересах лучшей подготовки, что требовало уступок. Теперь русское правительство и царь настроились не отступать более под нажимом Центральных держав, хотя обещания поддержки со стороны Англии носили пока лишь общий, неконкретный характер.

Была ли уступчивость Петербурга Англии в данном вопросе оправданна? Думается, что нет. Руководители русского МИД и сам царь явно недооценили значение русской военной мощи в расчетах британских политиков. Это значение было столь велико, что позволяло добиться если не открытого союза, то по крайней мере заверений в солидарности в случае очередного международного кризиса. Как известно, ни того, ни другого не было достигнуто. Хуже того, русская дипломатия позволила партнеру превратить само сближение двух стран в предмет торга вокруг позиций в зависимых странах Среднего Востока, и в ходе этих переговоров Николай обращался с письмом к королю Георгу42. Последняя стадия переговоров с Англией проходила уже на фоне июльского кризиса, закончившегося мировой войной.

4. "Великая война" и падение самодержца

Николай II вступил в 1914 г. хотя и не в воинственном настроении, но в сознании возможности близкого конфликта и необходимости встретить вероятные грозные события с твердостью. Иллюзий в отношении Германии и возможности оторвать ее от Австрии у него больше не было. Отношения с партнерами по Антанте так или иначе упрочивались. Казалось, сильнее могло тревожить его неспокойное внутреннее положение страны. Верный П. Н. Дурново подал ему записку с предупреждениями об угрозе социальной революции. Царь полагал, однако, что лучше знает свой народ, его верность трону и патриотизм в случае военных испытаний.

Известия об убийстве Франца Фердинанда огорчили царя, но сначала мало встревожили. Николаю представлялось, что дипломаты и министры излишне паникуют. Он давно лично знал действующих лиц развертывавшейся драмы и рассчитывал на их здравый смысл и добрую волю. Впрочем, мысль выдать Сербию на милость Австрии ему в голову тоже не приходила. Когда стали поступать тревожные слухи о готовившемся неприемлемом ультиматуме Белграду, царь дал этому вполне определенную оценку: "По-моему никаких требований одно государство не должно предъявлять другому, если, конечно, оно не решилось на войну". В такой ситуации важно было выработать единую линию поведения с Францией, чему способствовали переговоры Николая с президентом Р. Пуанкаре и главой французского правительства А. Вивиани во время их визита в Петербург. Дипломаты подготовили текст соглашения о скоординированных действиях, а в тостах, которыми обменялись царь и президент, подтверждалось намерение двух держав отстаивать мир "в сознании своей силы", с честью и достоинством.

Едва французские гости покинули берега России, как австрийские политики предъявили Сербии заранее согласованный с Берлином ультиматум. Николай узнал о нем от Сазонова утром 11/24 июля. Царь нашел австрийский демарш "возмутительным", дал согласие на созыв чрезвычайного заседания правительства и велел держать его в курсе дальнейших событий.

На состоявшемся в тот же день заседании Совет министров высказался за дальнейшие усилия в пользу мира, но одновременно наметил серьезные военно-подготовительные меры, включая частичную антиавстрийскую мобилизацию. Николай II одобрил эти рекомендации, собственноручно добавив к числу подлежащих мобилизации Балтийский флот 43. Эта последняя мера не представляла серьезной угрозы для Германии, но показывала, что царь не очень верит в ее нейтралитет.

12/25 июля царь собрал заседание Совета министров под своим личным председательством, что свидетельствовало о чрезвычайной важности дела. Решено было, не начиная пока даже частичной мобилизации, ввести в действие на всей территории империи "Положение о подготовительном к войне периоде". В то же время военный министр получил полномочия принимать иные необходимые меры, с согласия царя и с последующим доведением до сведения Совета министров. Тем самым военные приготовления приобретали общероссийский характер, а дальнейшие решения по их развитию сосредоточивались в руках царя и военного министра. Правительство отступало на второй план, зато возрастало влияние военных.

14/27 июля Николай II, еще не утративший надежды на мир, поручил Сазонову попробовать договориться с другими державами о передаче австро-сербского спора на рассмотрение Гаагского трибунала. Но в Париже и Лондоне не поддержали этой инициативы, видимо, считая, что она не имеет шансов на успех и уповая на английское предложение о посредничестве четырех держав (Англии, Франции, Германии и Италии)44.

Русская дипломатия продолжала добиваться привлечения на сторону России и Франции британского партнера, солидаризируясь с английскими инициативами. 15/28 июля от А. К. Бенкендорфа из Лондона поступили обнадеживающие сведения, но в тот же вечер Австро-Венгрия объявила Сербии войну. Оставалась надежда на Германию. В ночь на 16-е царь вступил в обмен телеграммами с Вильгельмом, продолжавшийся до самого объявления Германией войны России. Возникшая у Николая II в ходе телеграфной переписки надежда на компромисс даже побудила его на которое время отменить собственное решение об общей мобилизации. Колебания Николая объяснялись, думается, не только и не столько верой в Вильгельма, сколько осознанием тяжелой ответственности за принимаемое решение. Последний шанс он, вероятно, видел в применении к австро-сербскому конфликту арбитража в соответствии с Гаагской конвенцией. Но Вильгельм II даже не обратил внимания на этот призыв, смертельно обидев этим царя - формального инициатора Гаагских конференций.

Телеграфировал Николай II и королю Георгу, призывая его открыто поддержать Францию и Россию в борьбе за сохранение европейского равновесия45. Августейший кузен отвечал доброжелательными, но слишком общими фразами. Впрочем, вскоре нарушение Германией нейтралитета Бельгии решило вопрос о вступлении в схватку Англии. Война приобрела общий характер.

Шовинистические манифестации, которыми встретили объявление войны Петербург и Москва, ободрили царя после тревог и переживаний предыдущих дней. Особенно большое впечатление произвела на него демонстрация думского единства. По мнению Николая II, Дума на этот раз оказалась не только достойной своего назначения, но и верно выразила волю нации, так как весь русский народ почувствовал нанесенное Германией оскорбление. "Я думаю, - писал он, - что мы увидим теперь в России нечто подобное тому, что произошло во время войны 1812 года"46. Этот оптимизм оказался чрезмерным, что, правда, выяснилось не сразу.

Одним из первых дипломатических вопросов, возникших с началом войны, стал польский. Потребность привлечь симпатии поляков определялась их положением на границах трех соседних империй. Российский МИД подготовил проект манифеста, в котором ставилась задача объединения всех польских земель "под скипетром русского царя" с предоставлением "целокупной Польше" свободы "в своей вере, в языке, в самоуправлении", то есть автономии в пределах России. Документ предполагалось опубликовать от имени императора, но И. Л. Горемыкин и министр внутренних дел Н. А. Маклаков убедили его в несвоевременности личного обращения, и с ним от имени царя выступил верховный главнокомандующий вел. кн. Николай Николаевич. В дальнейшем борьба в русском правительстве вокруг польского вопроса продолжалась, причем Николай II симпатизировал более консервативному крылу, отстаивавшему предоставление полякам куцей автономии.

Будущее поляков являлось лишь частью более общего вопроса о целях войны. Инициатива его широкой постановки принадлежала Сазонову, сообщившему еще 1/14 сентября М. Палеологу и Дж. Бьюкенену свой "эскиз" картины будущего передела мира, который вскоре был дополнен требованием свободы прохода русских военных судов через Черноморские проливы. Эти первые наметки делались, разумеется, не без ведома царя, но лично он вступил в игру несколько позднее, когда почва уже была подготовлена.

8/21 ноября Николай пригласил к себе французского посла Палеолога, перед которым развил свои взгляды на условия предстоящего мира. Они обсудили возможности, связанные с победоносным исходом войны, когда противник будет принужден просить пощады. Царь считал главной задачей союзников уничтожение германского милитаризма, устранение кошмара германской гегемонии в Европе и исключение всякой возможности реванша со стороны побежденного соперника. Палеолог также настаивал на необходимости гарантий и возмещений. Затем Николай в основном повторил проекты, которые уже развивали перед союзниками Сазонов и Кривошеий: это "исправление границы" с Восточной Пруссией, присоединение Познани и части Силезии к "целокупной Польше", переход к России Галиции и Северной Буковины, что позволило бы империи достигнуть "естественных пределов". Предстояло решить судьбу армян в Малой Азии, освободив их от турецкого ига, изгнать турок из Европы и решить в пользу России проблему проливов. Царь предлагал также сократить германскую территорию на Западе путем возвращения Франции Эльзас-Лотарингии и, быть может, передачи ей рейнских провинций. Бельгия получила бы в виде компенсации область Аахена, Дания - Шлезвиг с Кильским каналом, а на границе Голландии возник бы свободный Ганновер. Сама Германия должна была получить иное устройство, во всяком случае с исключением доминирования Пруссии и правления Гогенцоллернов. Большие перемены планировал царь на Балканах. Сербия получила бы Боснию, Герцеговину, Далмацию и северную часть Албании, Греция - южную Албанию, а Италия- Баллону. Болгария могла бы получить от Сербии компенсации в Македонии. Царь думал положить конец австро-венгерскому союзу, отделив от империи Габсбургов Чехию, так что Австрия свелась бы в конце концов к старым наследственным владениям - Немецкому Тиролю и Зальцбургской области.

Царь, как ранее Сазонов, соглашался на все, что Франция и Англия сочтут нужным потребовать в обеспечение их интересов, в частности, на раздел между ними германских колоний. Он выступил за то, чтобы условия мира вырабатывали только Франция, Россия и Англия, и настаивал на сохранении их союза после войны. Прочный и длительный мир могло дать лишь сохранение сплоченности этих держав47.

Обращение Николая II именно к представителю Франции объяснялось не только старыми союзническими отношениями. Зондаж, предпринятый ранее Сазоновым и Кривошеиным, показал, что позиция Франции, особенно в европейских вопросах, ближе России, чем английская.

По-иному, неожиданно для русских правящих кругов, повернулась ситуация в ближневосточном регионе, в вопросе о судьбе проливов. Здесь Англия проявила больше гибкости и дальновидности, чем Франция. Вступление Турции в войну на стороне Центральных держав и нападение германо-турецкого флота на черноморское побережье позволили России поставить этот вопрос перед союзниками "в полном объеме", то есть предложить радикальное решение.

Общий подход Николая II к разделу империи султана определился сразу после турецкого выступления. В специальном царском манифесте говорилось, что "безрассудное вмешательство Турции... откроет России путь к разрешению завещанных ей предками исторических задач на берегах Черного моря". Некоторое время он еще продумывал формы реализации замысла. Но уже в начале 1915 г. при обсуждении вопроса в правительстве он имел вполне сложившуюся точку зрения. Царь заявил, что признает "только одно решение этого вопроса: присоединение обоих проливов". Сазонов привлек Николая к давлению на менее уступчивую Францию. 3/16 марта в беседе с Палеологом он заявил: "Я радикально разрешу проблему Константинополя и проливов... Город Константинополь и Южная Фракия должны быть присоединены к моей империи". 4 марта царь утвердил пределы территорий, на которые претендовала Россия при решении вопроса о проливах48. В тот же день Бьюкенену и Палеологу был передан меморандум, где эти требования излагались со ссылкой на волю царя. Переговоры с союзниками были, как известно, доведены до успешного конца, хотя Франция сопротивлялась на месяц дольше Англии.

Заметим, что союзники пошли навстречу России в вопросе о проливах в 1915г., когда Германия перенесла центр тяжести военных усилий на Восток, вынудив русскую армию отойти из Галиции, отдать противнику Царство Польское с Варшавой и часть Прибалтики. В этой тяжелой ситуации Николай II 23 августа 1915 г. принял на себя верховное командование русской армией, что способствовало общему ухудшению правительственного управления, усилению влияния на государственные дела императрицы и Распутина, "министерской чехарде". В законодательных учреждениях сплотилась оппозиция; "Прогрессивный блок" обвинял власть в неспособности вести победоносную войну. Замена царем дряхлого Горемыкина на распутинца Штюрмера не улучшила положение. Позиции Сазонова, участвовавшего в "министерской стачке" против смены главковерха, оказались подорванными.

Он еще успел принять участие в выработке соглашения о разделе Азиатской Турции. Согласие союзников на присоединение к России проливов было обусловлено обещанием Петрограда поддержать осуществление их планов "как в Оттоманской империи, так и в других местах". Конкретизируя свою часть сделки, Англия и Франция разработали и в 1916 г. сообщили России свой проект раздела азиатских владений Турции. Его условия были не вполне приемлемы для России. Сазонов воспользовался успехами русской армии на Кавказском фронте, чтобы сформулировать некоторые поправки к соглашению. Царь поддержал своего министра, указав, что если русской армии "удастся дойти до Синопа, то там и должна будет пройти наша граница"49. Союзникам пришлось учесть русские пожелания. А в июле 1916 г. царь отправил Сазонова в отставку. Возражения Парижа и Лондона, видевших в Сазонове залог следования России прежним внешнеполитическим курсом, не были приняты во внимание. Новым министром иностранных дел стал тот же Штюрмер, которого Англия и Франция не без некоторого основания подозревали в склонности к сепаратному миру.

Настроения в пользу примирения с Германией действительно проявлялись в то время в среде правых и в придворных кругах. Царь держался более стойко. 12 декабря 1916 г. он издал приказ по армии и флоту, в котором заявил о преждевременности мира, коль скоро "враг еще не изгнан из захваченных им областей", а "обладание Царьградом и проливами, равно как создание свободной Польши из всех трех ее, ныне разрозненных, областей еще не обеспечено"50.

Все же западные союзники были настолько встревожены возможностью выхода России из войны, что принимали предупредительные меры, то воздействуя на русское правительство и лично на царя, то заигрывая с оппозицией. Николай II реагировал на непрошеные советы довольно резко, потребовав даже отзыва Бьюкенена.

Февральская революция не только изменила соотношение сил внутри России, но и существенно повлияла на ее отношение к войне. Последний царь внес свою лепту в развернувшуюся сразу после революции борьбу вокруг этого вопроса. В акте об отречении он призвал армию и народ продолжать войну до победного конца. Но его личная роль во внешней политике России была уже сыграна.

Заключение

Николай II и по законам, и по традиции, и по убеждению являлся полновластным руководителем внешней политики России на протяжении всего своего царствования. В этой деятельности он следовал принципам самодержавия как основы могущества страны, ее великодержавия, веры в божественную поддержку помазанника и его православной империи.

Историческая обстановка николаевского правления была сложна и противоречива. С одной стороны, обострение противоречий между великими державами вело к столкновениям как в Европе, так и на Дальнем Востоке. С другой - приобрела особую остроту проблема модернизации страны, успех же ее зависел от сохранения на более-менее длительный срок внешнего покоя.

Руководство политикой империи осложнялось отсталостью ее государственного аппарата, включая ту его часть, которая ведала иностранными делами; в этой области управления особое значение приобретали личные качества самодержца. Николай II был, как представляется, политическим деятелем средних государственных способностей, тогда как обстановка была весьма неординарной.

В первое десятилетие царствования он отличался воинственностью, склонностью преувеличивать силы России, стремлением в некоторых важных вопросах выйти из-под опеки министров. Николай решительно поддержал "безобразовцев" и Плеве против Ламздорфа, Витте и Куропаткина и принял на себя ответственность за "новый курс" на Дальнем Востоке, ускоривший злосчастное столкновение с Японией.

После тяжелой неудачной войны и революции царь примирился с политикой соглашений и балансирования, преследовавшей цель отсрочить решение важных внешнеполитических вопросов до восстановления сил страны, хотя его авантюристическая жилка изредка давала о себе знать.

В 1912-1914 гг. политика соглашений и балансирования под влиянием сдвигов в международной и внутренней обстановке серьезно эволюционировала. Россия по своей инициативе стала на путь укрепления отношений с Францией и Англией. Русская дипломатия и лично Николай II не сумели заручиться открытым или хотя бы определенным обязательством Англии поддержать франко-русский союз в случае столкновения с Германией и Австро-Венгрией. Во внутриправительственной борьбе в России царь стал на сторону группировки, считавшей нецелесообразным и опасным дальнейшие уступки Центральным державам. В результате Россия вступила в мировую войну, не завершив ни модернизации, ни уже намеченных военных программ.

Наконец, Николай II несет личную ответственность за несовершенство аппарата принятия внешнеполитических решений в России, так как последовательно выступал против попыток внести изменения, хоть отчасти ограничивающие прерогативы царской власти.

Примечания

1. ЗАЙОНЧКОВСКИЙ А. М. Подготовка России к мировой войне в международном отношении. М. 1926; ОЛЬДЕНБУРГ С. С. Царствование императора Николая II. T. I. М. 1992, с.39.
2. ЛАМЗДОРФ В.Н. Дневник. 1894-1896. М. 1991, с. 405; Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1622, оп. 1, д. 4, л. 1-3.
3. ОЛЬДЕНБУРГ С. С. Ук. соч., т. 1, с. 46.
4. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. Политархив, д. 3048а, л. 46- 47.
5. Первые шаги русского империализма на Дальнем Востоке. - Красный архив, 1932, т. 3 (52), с. 76; ВИТТЕ С. Ю. Воспоминания. Т. 2. М. 1960, с. 583.
6. ОЛЬДЕНБУРГ С. С. Ук. соч., т. 1, с. 214-215; НАРОЧНИЦКИЙ А. Л. Колониальная политика капиталистических держав на Дальнем Востоке. 1860-1895. М. 1956, с. 791-792.
7. РГИА, ф. 1622, oп. 1, д. 936, л. 40 об.; Пролог русско- японской войны. СПб. 1916, с. 36.
8. РЫБАЧЕНОК И. С. Союз с Францией во внешней политике России в конце XIX в. М. 1993, с.139.
9. ПОНОМАРЕВ В. И. Свидание в Бальморале и русско- английские отношения 90-х годов XIX в. - Исторические записки, т. 99. М. 1977.
10. РЫБАЧЕНОК И. С. Орудие, направленное против России. - Источник, 1995, N 1.
11. ВИТТЕ С. Ю. Ук. соч. Т. 2, с. 121-124; ФУРСЕНКО А. А. Борьба за раздел Китая и американская доктрина открытых дверей. М.-Л. 1956, с. 209-215.
12. Дневник А. С. Суворина. М. 1923, с. 339; Красный архив, 1922, т. 2, с. 31-32.
13. Красный архив, 1931, т. 3 (46), с. 130, 127.
14. Там же, 1932, т. 3 (52), с. 102.
15. РГИА, ф. 1622, oп. 1, д. 133, л. 2-3; д. 19, л. 1 об; ВИТТЕ С. Ю. Ук. соч., т. 2, с. 142.
16. АВПРИ, ф. Секретный архив министра, д. 163/165, л. 3.
17. ОЛЬДЕНБУРГ С. С. Ук. соч., т. 1, с. 95, 96.
18. РГИА, ф. 1622, оп. 1, д. 706, л. 1-16.
19. Красный архив, 1926, т. 5 (18), с. 39-41.
20. РЫБАЧЕНОК И. С. Николай Романов и К. Путь к катастрофе. - Российская дипломатия в портретах. М. 1992, с. 313.
21. РГИА, ф. 1622, oп. 1, д. 681, л. 1.
22. РЫБАЧЕНОК И. С. Николай Романов и К с. 317-318.
23. Красный архив, 1922, т. 2, с. 106.
24. АВПРИ, ф. Личный архив А. А. Савинского, оп. 834, д. 20, л. 67 об., 70.
25. РОМАНОВ Б. А. Очерки дипломатической истории русско- японской войны, с. 282; АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905г., д. 40, л. 24-26.
26. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1904г., д. 35, л. 29; Красный архив, 1924, т. 5, с. 9; Сб. договоров России с другими государствами, 1856-1917. М. 1952, с. 335-336.
27. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1906 г., д. 54, л. 272-274; 1905 г., д. 81, л. 102-104 об.
28. Российский государственный военно-исторический архив, ф. 2000, on. 1, д. 155, л. 54; МАРИНОВ В. А. Россия и Япония перед первой мировой войной. М. 1974, с. 27.
29. CARLGREN W. М. Iswolsky und Aehrenthal vor der bosnischen Annexionkrise. Uppsala. 1955, S. 103-104, 108; АВПРИ, ф. Секретный архив, д. 380/387, л. 75, 76, 79 об.
30. БЕСТУЖЕВ И. В. Борьба в России по вопросам внешней политики. 1906-1910. М. 1961, с. 260-261; Die Grosse Politik der Europaischen Kabinette. Bd. 26/1, S. 380-382.
31. Красный архив, 1932, т. 1-2 (50-51), с. 188; ОЛЬДЕНБУРГ С. С. Ук. соч., т. 2, с. 38.
32. Международные отношения в эпоху империализма (МОЭИ). Сер. 2, т. 18, ч. 1, с. 173, 174.
33. МОЭИ, т. 20, ч. 1, с. 236; ПИСАРЕВ Ю. А. Великие державы и Балканы накануне первой мировой войны. М. 1985, с. 108.
34. КОКОВЦОВ В. Н. Из моего прошлого. Кн. 2. М.1991, с. 181- 186; АВПРИ, ф. Комиссии по изданию документов "Международные отношения в эпоху империализма", д. 196, л.202-204.
35. ОЛЬДЕНБУРГ С. С. Ук. соч., т. 2, с. 102-103.
36. АВПРИ, ф. Секретный архив, д. 318/321. л. 20-21; ф. Комиссии, д. 329, л. 887.
37. Там же, ф. Комиссии, д. 420, л. 1024.
38. Там же, ф. Секретный архив, д. 461/480, л. 20.
39. Там же, ф. Политархив, д. 3310, л. 42.
40. АВПРИ, ф. Политархив, д. 33096, л. 2-6.
41. LIEVEND. Nicholas II. Twilight of the Empire. N. Y. 1994, p. 197; Documents diplomutiques francais. 3e Ser. T. 9, p. 234-235, 414-417; t. 10, p. 113-114.
42. МОЭИ. Сер. 3, т. 5,-с. 64-65.
43. Там же, т. 4, с. 299; т. 5, с. 4, 5, 45, 38-40.
44. Там же, с. 59-60; Письмо Государя Императора Николая II от 14/27 июля 1914г. на имя С. Д. Сазонова. Белград. 1941.
45. МОЭИ. Сер. 3, т. 5, с. 359-361.
46. LIEVEN D. Op. cit., p. 204.
47. ПАЛЕОЛОГ М. Царская Россия во время войны. М. 1991, с. 126-130.
48. Европейские державы и Турция во время мировой войны. Т. 1. М. 1925, с. 364, примеч. 4; т. 2. М. 1926, с. 124; ПАЛЕОЛОГ М. Ук. соч., с. 168; МОЭИ. Сер. 3, т. 7, ч. 1, с. 392- 393.
49. Сб. договоров России, с. 453.
50. МАРТЫНОВ Е. И. Царская армия в Февральском перевороте. Л. 1927, с. 48.

Вопросы истории. - 2001. - № 6. - С. 3 - 24.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас

  • Похожие публикации

    • Грунт А.Я. Могла ли «Москва» начать! (В.И. Ленин о возможности начала восстания в Москве в 1917 г.) // История СССР. 1969. №2. С. 5-28.
      Автор: Военкомуезд
      А.Я.ГРУНТ
      МОГЛА ЛИ МОСКВА «НАЧАТЬ»!
      (В. И. Ленин о возможности начала восстания в Москве в 1917 г.)

      Нет буквально ни одной работы об Октябрьском вооруженном восстании в Москве, в которой бы авторы не цитировали замечаний В.И. Ленина из его письма ЦК, ПК и МК РСДРП (б) «Большевики должны взять власть» или статьи «Кризис назрел» о том, что «Москва может начать» [1], но нет также ни одной работы, где бы эти замечания всесторонне анализировались. Большинство авторов ограничивается самыми общими соображениями насчет того, что Ленин придавал огромное значение одновременному взятию власти в обеих столицах [2]. Сами по себе эти соображения, конечно, верны и не вызывают сомнений, но в них не содержится ответа на ряд возникающих в этой связи конкретных вопросов [3].

      Как известно, Москва не только не «начала», но взятие власти Советами в ней оказалось связанным с огромными трудностями, длительной и кровопролитной борьбой. Между тем Ленин, среди прочего, в начале октября, т. е. меньше чем за месяц до восстания, высказал предположение, что «в Москве победа обеспечена и воевать некому» [4], т. е. отмечал легкость, с которой можно взять власть. Таким образом, первый вопрос о том, могла ли Москва «начать», влечет за собой второй, еще более существенный вопрос о причинах затяжки взятия власти во второй столице. Лежат ли они в плоскости объективных обстоятельств или зависели прежде всего от субъективных позиций и действий революционных сил и, в первую голову, их руководящего ядра? Ведь как раз по этому вопросу среди историков нет единства мнений. /5/

      1. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 241, 282.
      2. См., напр., «1917 год в Москве», М., 1957, стр. 115—116; Г. Костомаров. Революционные традиции. В сб. «Москва в двух революциях», М., 1958, стр. 34; его же. Московские большевики в борьбе за Октябрь. В сб. «Великий Октябрь», М., 1958, стр. 253; С. Кукушкин. Московский Совет в 1917 году, М., 1958, стр. 149; Т. А. Логунова. Московская Красная гвардия в 1917 году, М., 1960, стр. 69; А. Я. Грунт. Победа Октябрьской революции в Москве, М., 1961, стр. 138; «Очерки истории Московской организации КПСС. 1883—1965», М., 1966, стр. 266; А. В. Качурина. Партия большевиков — вдохновитель и организатор Московского вооруженного восстания в октябре 1917 г. (историографический очерк), М., 1967, стр. 9—10.
      3. Определенный шаг вперед в этом направлении сделан в монографии Г. А. Трукана «Октябрь в Центральной России», М., 1967 и коллективной работе «Октябрь в Москве»; М., 1967.
      4. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 341.

      Для ответа на поставленные вопросы первостепенное значение имеет тщательное изучение высказываний В. И. Ленина по этому поводу. Только за период с 4 марта по 7 ноября 1917 г, В. И. Ленин возвращался к вопросу о развитии революции в Москве не менее 100 раз более чем в 40 трудах [5]. Замечу сразу, что в большинстве случаев высказывания эти сводятся к беглым упоминаниям. Тех же, по которым хоть сколько-нибудь полно можно судить о позиции Ленина по тому или иному вопросу, несравненно меньше, но они представляют огромный интерес и имеют большое значение для всякого, кто занимается историей революции в Москве.

      Впервые к мысли о том, что Москва может «обогнать» Петроград и стать во главе движения, Ленин пришел во второй половине августа 1917 г. В статье «Слухи о заговоре» (кстати, в то время не опубликованной) он писал: «...именно Москва теперь, после Московского совещания, после забастовки, после 3—5 июля, приобретает или может приобрести значение центра» [6]. Основанием для такого вывода могли служить как прошлый опыт, так и события самого последнего времени. Как известно, Москва имела за плечами декабрь 1905 г., когда именно она взяла на себя почин вооруженного восстания и стала играть ведущую роль в революции. Конечно, сам по себе, так сказать, в «чистом виде» этот опыт никак не мог быть перенесен в 1917 г., но он вполне позволял допустить возможность того, что Москва может стать всероссийским центром движения и застрельщиком вооруженной борьбы за власть.

      Однако ни опыт первой русской революции, «и ход событий весной 1917 г. не давали еще основания для предположения, высказанного Лениным в августе 1917 г. Для этого нужны были совершенно конкретные причины. И, конечно, одной из них было мощное выступление московского пролетариата 12 августа, равного которому в то время не было ни в одном из городов России, включая и Петроград. Если же учесть, что русский и европейский опыт прошлых революций показывал, что пролетарским восстаниям, как правило, предшествовала массовая политическая стачка, то станет понятным, какое значение придавал Ленин таким фактам. Стачка 12 августа показала и доказала, что «активный пролетариат за большевиками несмотря на большинство, при голосованиях в Думу, у эсеров» [7].

      Действительно, несмотря на то, что 10 августа эсеро-меньшевистскому блоку на объединенном заседании исполкомов Советов рабочих и солдатских депутатов, а 11 августа на пленарном заседании Советов удалось провести решение о воспрещении каких-либо выступлений, не санкционированных. Советом [8], несмотря на обращение Совета к рабочим с призывом воздержаться от забастовки, пролетарская Москва пошла за большевиками. «Уже самый характер стачки — знамение лучших дней, прообраз нового победного движения, — писал "Социал-демократ". — Кончилось время стихийных «вспышек бессознательно-доверчивой массы. Масса ясно и глубоко поняла свои пути. Машина пролетарско-крестьянской революции становится на верную дорогу. И в этом грозное предостережение силам контрреволюции» [9]. Быть может, большевистская газета несколько преувеличила степень и уровень сознательности масс в данный момент, но шаг на этом пути, и несомненно серьезный, был /6/

      5. Ф. Л. Курлат. Рабочие Москвы в борьбе за власть Советов (февраль — ноябрь 1917 года). Автореф. канд. дисс, М., 1961, стр. 3.
      6. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 77.
      7. Там же, стр. 78.
      8. «Известия МСРД», 11 и 12 августа 1917 г.
      9. «Социал-демократ», 15 августа 1917 г.

      сделан. Отмечая это обстоятельство, Ленин писал, что ситуация <в Москве напоминает ситуацию в Петрограде перед 3—5 июля, но в то же время подчеркивал, что «разница гигантская: тогда Питер не мог бы взять власти даже физически, а если бы взял физически, то политически не мог бы удержать, ибо Церетели и К° еще не упали до поддержки палачества» [10]. Таким образом, главный итог развития после июльских дней Ленин видел в саморазоблачении лидеров соглашательства и в потере ими доверия масс. «Тогда (т. е. до июля. — Л. Г.) даже у большевиков не было и быть не могло сознательной решимости трактовать Церетели и К°, как контрреволюционеров. Тогда ни у солдат, ни у рабочих не могло быть опыта, созданного месяцем июлем.

      Теперь совсем не то. Теперь в Москве, если вспыхнет стихийное движение, лозунг должен быть именно взятие власти» [11].

      Конечно, процесс изживания мелкобуржуазных иллюзий после июльских дней носил всероссийский характер, приметы его были видны повсюду, но Москва своим августовским выступлением вышла на передний край борьбы, что и позволило Ленину сделать вывод о том, что она приобретает или может приобрести значение центра.

      Заметим сразу, что в обоих выводах Ленин крайне осторожен. Он совсем не утверждал, а лишь допускал, что развитие событий могла превратить Москву в главный центр всероссийской борьбы за пролетарскую власть. Но, допустив такую возможность, Ленин не мог пройти мимо вытекающих отсюда практических выводов: «Крайне важно, чтобы в Москве "у руля" стояли люди, которые бы не колебались вправо, не способны были на блоки с меньшевиками, которые бы в случае движения понимали новые задачи, новый лозунг взятия власти, новые пути и средства к нему» [12]. Мысль выражена предельно отчетливо. В благоприятно сложившихся для выступления объективных условиях решающее значение приобретает субъективный фактор, способность руководящего ядра действовать решительно и смело, направляя стихийное движение масс по нужному пути.

      Поводом же для этого замечания послужило беспокойство Ленина, вызванное заметкой в «Новой жизни», в которой говорилось о том, что в Москве готовится контрреволюционное выступление, и местные военные власти вместе с Московским Советом принимают меры для его предотвращения. «К этим приготовлениям, — говорилось в заметке, — были привлечены и представители московских большевиков, пользующиеся влиянием во многих воинских частях, куда им на этот случай был открыт доступ» [13]. В распоряжении Ленина, очевидно, не было других сведений о событиях в Москве, но и одно это сообщение позволяло думать о наличии известного политического блока между большевиками и оборонцами на предмет «защиты от контрреволюции». И это было действительно так [14]. Ленин требовал официального расследования этого факта и от-/7/-

      10. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 78.
      11. Там же.
      12. Там же, стр. 77.
      13. «Новая жизнь», 17 августа 1917 г. v.
      14. После Государственного совещания при Московских Советах рабочих и солдатских депутатов был организован временный революционный комитет («шестерка»), в который вошло по два представителя меньшевиков, эсеров и большевиков, а также представитель штаба МВО. Об этом докладывал на заседании ЦК РСДРП (б) 14 августа приехавший из Москвы Юровский (см. «Протоколы ЦК РСДРП (б)», М., 1958, стр. 21). Вхождение в «шестерку» на условиях «свободного доступа» в казармы и без четкого определения своей политической линии было серьезной тактической ошибкой со стороны руководства МК РСДРП (б), так как являлось косвенным выражением доверия Временному правительству.

      странения от работы членов ЦК и МК, виновных в блокизме [15]. Таким образом, решающим условием того, что Москва сможет сыграть роль центра, Ленин выдвигал наличие там такого руководства, которое бы в нужный момент действовало решительно и без колебаний.

      Прошло совсем немного времени — менее месяца, но революция шагнула далеко вперед. Страна находилась в состоянии глубокого общенационального кризиса. Перед пролетариатом не было иного выхода, как силой оружия завоевать политическую власть и вырвать страну из грозящей ей катастрофы. «Большевики должны взять власть» — вот генеральный вывод, к которому приходит вождь революции на основе анализа российской действительности. Но ведь взятие власти через восстание — вопрос не только политический, но и военный: тут нужно решать, когда начать и где начать. И в этой связи Ленин вновь обращается к Москве. В середине сентября для него очевидно одно: «Взяв власть сразу и в Москве и в Питере (неважно, кто начнет; может быть, даже Москва может начать), мы победим безусловно и несомненно» [16]. Спустя две недели он писал: «Мы имеем техническую возможность взять власть в Москве (которая могла бы даже начать, чтобы поразить врага неожиданностью)...

      Если бы мы ударили сразу, внезапно, из трех пунктов, в Питере, в Москве, в Балтийском флоте, то девяносто девять сотых за то, что мы победим с меньшими жертвами, чем 3—5 июля, ибо не пойдут войска против правительства мира» [17].

      В письме в ЦК, питерским и московским большевикам развивается та же мысль: «Очень может быть, что именно теперь можно взять власть без восстания: например, если бы Московский Совет сразу тотчас взял власть и объявил себя (вместе с Питерским Советом) правительством. В Москве победа обеспечена и воевать некому. В Питере можно выждать. Правительству нечего делать и нет спасения, оно сдастся...

      Необязательно "начать" с Питера. Если Москва "начнет" бескровно, ее поддержат наверняка: 1) армия на фронте сочувствием, 2) крестьяне везде, 3) флот и финские войска идут на Питер» [18].

      Последний раз о возможности «начать» в Москве Ленин писал в письме Питерской городской конференции 7 октября: «Надо обратиться к московским товарищам, убеждая их взять власть в Москве, объявить правительство Керенского низложенным и Совет рабочих депутатов в Москве объявить Временным правительством в Россия для предложения тотчас мира и для спасения России от заговора. Вопрос о восстании в Москве пусть московские товарищи поставят на очередь» [19].

      Больше к этой идее он не возвращался. Случайно это или нет, вопрос особый и о нем пойдет речь ниже. Сейчас же представляется необходи-/8/-

      15. См. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 77. Как видно из протоколов ЦК, вопрос о Москве стоял на заседании ЦК 31 августа (см. «Протоколы...», стр. 39). Однако о решении ЦК по этому вопросу сведений нет. Судя по тому, что никто из руководящих работников Московской парторганизации отозван не был, организационных решений не принималось. Сказалось, видимо, и то, что московские товарищи к этому времени выправили ошибку и заняли правильную позицию. Когда 29 августа пленум Московских Советов р. и с. депутатов совместно с исполкомом Совета крестьянских депутатов постановил создать орган «революционного действия для подавления контрреволюции» («девятку»), представитель большевистской фракции заявил, что большевики входят в нее не для выражения доверия Временному правительству, не для его защиты или охраны, а исключительно в целях «технического соглашения по борьбе с надвигающейся диктатурой Корнилова» («Социал-демократ», 31 августа 1917 г.).
      16. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 241.
      17. Там же, стр. 282.
      18. Там же, стр. 341.
      19. Там же, стр. 348.

      мым проанализировать приведенные высказывания и выяснить, на какие явления и факты опирался Ленин, делая столь далеко идущие выводы [20].

      В. И. Ленин ни разу не ставил вопроса о восстании в Москве как об отдельном изолированном акте. Наоборот, во всех случаях последовательно проводится мысль о необходимости одновременного выступления, одновременного удара в главных решающих пунктах страны. Необходимость этого не только вытекала - из соображений здравого смысла, но и прямо диктовалась тяжелым опытом 1905 г., когда разрозненные выступления позволили правительству свободно маневрировать своими резервами. Очевидно, что постановка вопроса об одновременном выступлении ни в коей степени не противоречила тому, что кто-то должен начать, дав тем самым сигнал к общему восстанию.

      Как и в августе, вопрос о возможности «начать» в Москве ставится Лениным отнюдь не категорично, а лишь, в качестве возможного варианта, хотя нельзя не заметить, что сравнительно с половиной сентября в конце первой недели октября он высказывается за этот вариант гораздо более определенно. Обращает на себя внимание и то, что в качестве доводов за начало восстания в Москве появляются соображение как тактического свойства («поразить врага неожиданностью»), так и оценивающие соотношение борющихся сил (в Москве «воевать некому», Москва может «начать» бескровно и Совет «объявит себя правительством» и т. д.). Последние соображения, на мой взгляд, представляют наибольший, интерес в связи с вопросом о причинах затяжки вооруженного восстания в Москве.

      На какие же факты опирался Ленин? Само собой разумеется, что в данном случае придется ограничиться рассмотрением лишь московского материала, не забывая, конечно, о том, что бурное нарастание революционного кризиса по всей стране явилось общим и необходимым условием самой возможности победоносного восстания в обеих столицах.

      Разгром корниловщины принес осязаемые результаты с точки зрения роста революционной сознательности масс. Эсеро-меньшевистским лидерам, отмежевавшимся от Корнилова, так и не удалось поднять свой пошатнувшийся авторитет. Страна вступила в полосу большевизации Советов. Вслед за Питерским Советом 5 сентября объединенный пленум Московских Советов рабочих и солдатских депутатов 355 голосами против 254 принял большевистскую резолюцию по основному вопросу, заявив, что единственным ответом на контрреволюционную политику правительства Керенского «может быть лишь решительная борьба за завоевание власти из представителей пролетариата и революционного крестьянства» [21].

      Еще более определенно пролетарии Москвы высказались за большевиков при выборах руководящих органов Московского Совета рабочих депутатов. 9 сентября председатель Совета меньшевик Л. М. Хинчук заявил о сложении им полномочий «ввиду невозможности для себя осуществить принятое в последнем заседании Совета решение» [22]. 19 сентября состоялись перевыборы исполкома и президиума Моссовета, в результате которых соглашательские партий потерпели сокрушительное поражение. За большевиков голосовало 246 депутатов, что давало им /9/

      20. Находясь с 10 августа в Финляндии, Ленин вплоть до возвращения в Петроград, судя по различным биографическим материалам, ни с кем из «москвичей» лично не встречался. Информация о положении в Москве, видимо, ограничивалась сведениями, которые он мог почерпнуть из прессы, и тем, что сообщалось из ЦК.
      21. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», М., 1957, стр. 301.
      22. Имеется в виду принятие резолюции 5 сентября (ГАМО, ф. 66, оп. 12, д. 2, л. 99).

      32 места в исполкоме, меньшевики получили 125 голосов и 16 мест, эсеры соответственно — 65 и 9 и, наконец, объединении — 26 и З [23]. В президиум оказались избранными 5 большевиков (П. Г. Смидович, В. П. Ногин, А. И. Рыков, В. А. Аванесов и Е. Н. Игнатов), 2 меньшевика (Л. М. Хинчук, Б. С. Кибрик), 1 эсер (В. Ф. Зита) и 1 объединенец (Л. Е. Гальперин) [24]. Таким образом, большевики получили устойчивое большинство в исполкоме и президиуме Совета даже при объединении голосов всех соглашательских партий. Обращает на себя внимание и то, что эсеры, влияние которых в Совете ранее было довольно основательным, на этот раз оказались далеко сзади даже своих собратьев по соглашательскому блоку — меньшевиков.

      Несколько иначе обстояло дело при перевыборах исполкома Совета солдатских депутатов, состоявшихся в тот же день. Эсеры получили 208 голосов и 26 мест в исполкоме, большевики — 127 и 16, меньшевики — 65 и 9. 9 мест досталось и беспартийным [25]. Совет солдатских депутатов, состав которого сложился еще в весенние месяцы, как и раньше, отдал предпочтение эсерам. Однако действительных настроений солдатской массы Московского гарнизона он не отражал. Это подтвердили события самых ближайших дней. 24 сентября состоялись выборы в районные думы Москвы. Совсем немного времени прошло с июньских выборов в городскую думу. Тогда эсеры получили абсолютное большинство (58%) голосов. Не было ни одного избирательного участка, где они они получили менее 41% голосов. Большевики же получили в целом 11,6% голосов, уступив не только эсерам, но и меньшевикам. Одержали тогда эсеры победу и среди солдат. Так, в Петровско-Пресненском участке, где находились летние лагеря и Николаевские казармы, эсеры получили более 16 тыс., а большевики немного более 7 тыс. голосов [26]. В сентябре же картина решительно изменилась. Большевистский список № 5 завоевал абсолютное большинство избирателей — 51,47%. В 11 думах из 17 большевики имели абсолютное преобладание перед любым блоком других политических партий. Из 17 819 голосовавших солдат гарнизона 14 467 человек отдали свои голоса большевикам [27]. Вот почему с уверенностью можно говорить о том, что старый состав солдатского Совета, избравший своими руководителями эсеров, не отражал реального положения вещей. Вопрос о перевыборах Совета солдатских депутатов назрел и был поставлен в порядок дня [28]. Однако события развертывались так, что провести перевыборы до восстания не удалось, что наложило определенный отпечаток на сам его ход.

      Результаты сентябрьских выборов В. И. Ленин расценивал как факт исключительного значения, являвшийся «одним из наиболее поразительных симптомов глубочайшего поворота в общенациональном настрое-/10/-

      23. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 110. В публикации содержатся лишь сводные данные. В подлиннике, на который ссылаются составители, имеется и поименный список избранных по фракциям (см. ГАМО, ф. 66, оп. 2, д. 37, лл. 30—31).
      24. ГАМО, ф. 66, оп. 2, д. 37, л. 31.
      25. «Социал-демократ», 20 сентября 1917 г.
      26. «Известия Московской городской думы», июль—август 1917 г., стр. 2—4, 7—8.
      27. «Известия МСРД», 30 сентября 1917 г.; «Подготовке и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 317.
      28. 16 октября большевистская фракция Совета солдатских депутатов, насчитывавшая более 100 человек, выступила с требованием перевыборов Совета. Сославшись на результаты голосования в районные думы, фракция указывала, что перевыборы. Совета «...могли бы указать точно, соответствует ли политика Совета в настоящем его составе интересам массы или нет и дали бы уверенность всем мероприятиям Совета» («Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 368).

      нии» [29]. Но ведь, выборы в Москве были не только симптомом поворота в общенациональном настроении масс, но и важнейшим конкретным показателем положения в самой Москве. Ленин специально останавливается на деталях московских выборов, подчеркивая победу большевиков вообще, несмотря на большую, в сравнении с Питером, «мелкобуржуазность» Москвы, и среди солдат гарнизона в особенности [30]. И позднее, 8 октябре, настаивая на скорейшей подготовке восстания, Ленин вновь ссылается на результаты выборов в Москве, как на один из решающих показателей благоприятно сложившейся обстановки [31].

      Теперь становятся очевидными истоки ленинской мысли о том, что Москва может «начать», что в Москве «воевать некому» и что взять власть там возможно бескровно. Она, эта мысль, опиралась на три генеральных факта: августовскую стачку, большевизацию Московского Совета р. д. и итоги сентябрьских выборов в районные думы, особенно среди солдат.

      Таким образом, следует признать правильность ленинской оценки объективного положения вещей в Москве, благоприятности обстановки, позволявшей рассчитывать на возможность начала восстания в Москве и быстрого его успеха. Все зависело от того, как руководители революционных сил используют эту благоприятную обстановку, насколько последовательными и решительными будут их действия, направленные на завоевание власти пролетариатом. Обратимся к этой стороне дела, заметив сразу, что Ленину она, видимо, известна, во всяком случае в деталях, не была.

      Выше уже говорилось о беспокойстве Ленина насчет колебаний руководящей группы московских партийных работников накануне корниловского мятежа. Позиция и действия Московской партийной организации в конце августа — начале сентября, казалось, давали основание думать, что «зигзаг», допущенный ее руководством, не более чем случайный эпизод и в дальнейшем его политическая линия будет соответствовать задачам, поставленным перед пролетариатом и его партией самой историей [32]. Однако дальнейшие события показали, что эти колебания окончательно изжиты не были и пагубным образом сказались в момент начала открытой борьбы за власть.

      В письмах Центральному Комитету «Большевики должны взять власть» и «Марксизм и восстание», написанных 12—14 сентября, Ленин решительно и определенно формулировал главную задачу партии: «на очередь дня посташитъ вооруженное восстание в Питере и в Москве (с областью), завоевание власти, свержение правительства»83 По документам нельзя установить, обсуждались ли эти письма (первое из которых прямо адресовалось, наряду с ЦК и Петроградским комитетом, .Московскому комитету РСДРП (б)) московскими руководящими партийными органами. Но что они, как и «Кризис назрел», а также «Письмо в ЦК, МК, ПК и членам Совета Питера и Москвы большевикам», в Москве были получены и обсуждались неофициально явствует из воспоминаний /11/

      29. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 278.
      30. См. там же, стр. 278—279.
      31. Си. там же, стр. 344.
      32. Правда, еще 1 сентября вопрос о вхождении в «девятку» обсуждался на заседании МК и, судя по протоколу, единства между членами комитета не было. Только после оживленного обмена мнениями было решено оставаться в «девятке» на «старых условиях», т. е. с информационными целями (см. «Революционное движение в России в августе 1917 г. Разгром корниловского мятежа», М., 1959, стр. 100).
      33. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 240.

      активных участников Октября [34]. Из мемуаров не видно, сколько было таких обсуждений и на каком из них какие письма обсуждались. Однако общую картину и основные вопросы, о которых шла речь, все же восстановить можно. Выглядит это следующим образом. В конце сентября или в первых числах октября на квартире большевика В. А. Обуха состоялось одно из таких совещаний. На нем присутствовали руководящие работники Московского областного Бюро (МОБ) и МК партии: В. Н. Яковлева, И. А. Пятницкий, М. Ф. Владимирский, Н. И. Бухарин, А. И. Гусев, Н. Н. Зимин, Е. М. Ярославский, Г. И. Ломов-Оппоков, В. М. Лихачев, В. А. Обух, В. В. Осинский-Оболенский, В. М. Смирнов, П. Г. Смидович, А. И. Рыков, В. И. Соловьев, Н. Норов и, видимо, некоторые другие, которых мемуаристы не называют. Обсуждался, в сущности, один главный вопрос, поставленный Лениным: может ли Москва «начать»? Один лишь Н. Норов рисует картину почти полного единства взглядов участников совещания: «...все, кроме Рыкова, согласились с письмом Владимира Ильича и было решено оказать самое энергичное давление на МК. Участники совещания разошлись только в лозунгах и средствах, посредством которых следовало сдвинуть массы» [35].

      Однако свидетельство Норова давно сомнительно. Не говоря уже о том, что оно не совпадает с сообщениями других мемуаристов, в нем самом содержится внутреннее противоречие. О каком, спрашивается, «энергичном давлении на МК» могла идти речь, если руководители МК (И. А. Пятницкий, М. Ф. Владимирский, Е. М. Ярославский, В. М. Лихачев, В. А. Обух, В. М. Смирнов, П. Г. Смидович), присутствовавшие на совещании, согласились с письмом Ленина? На самом же деле картина совещания выглядела иначе. Прав, очевидно, Пятницкий, когда пишет: «На совещании выявились две точки зрения. Одна из них, поддерживаемая О. А. Пятницким [36], заключалась в том, что Москва не может взять на себя почин выступления, но она может и должна поддержать выступление, когда оно начнется в Петрограде. Сторонники этого мнения приводили в основном следующие аргументы: во-первых, рабочие Москвы слабо вооружены; во-вторых, у Московского комитета слишком слаба связь с гарнизоном, в то время как президиум и исполнительный комитет Совета солдатских депутатов находятся в руках эсеров я меньшевиков: наконец, сам гарнизон недостаточно вооружен.

      Противоположного взгляда придерживались члены Областного бюро Г. И. Ломов-Оппоков, В. В. Осинский-Оболенский, В. Н. Яковлева и др. Они исходили из того, что при расхлябанности московских военных органов достаточно небольшого боевого кулака, чтобы обеспечить успех восстания.

      Большинство собрания согласилось с мнением, что начать выступление в Москве невозможно» [37]. Авторитетное свидетельство одного из основных работников Московской партийной организации заслуживает внимания тем более, что оно подтверждается и другими мемуаристами.

      Пятницкий, не называет всех сторонников той или иной точки зрения. Но и из его высказываний видно, что «умеренную» позицию в споре /12/

      34. См. К. Т. Свердлова. Яков Михайлович Свердлов, М., 1957, стр. 334; И. А. Пятницкий. Из моей работы в Московском комитете. В сб. воспоминаний «Великая Октябрьская социалистическая революция», М., 1957, стр. 372; его же. Подготовка большевиками Октябрьского восстания в Москве. «Историк-марксист», 1935, кн. 10, стр. 25—26; М. Ф. Владимирский. Октябрьские дни в Москве. В кн. «Очерки по истории Октябрьской революции в Москве», М., 1927, стр. 262—264 и др.
      35. П. Норов. Накануне. Сб. «Москва в Октябре», М., 1919, стр. 14.
      36. Различие в инициалах объясняется просто: Иосифа Ароновича Пятницкого в партийных кругах часто называли Осипом.
      37. О. Пятницкий. Подготовка большевиками Октябрьского восстания в Москве..., стр. 27. Примерно то же пишет Пятницкий и в своих мемуарах (см. сб. воспоминаний «Великая Октябрьская социалистическая революция», стр. 372).

      занимали члены МК, в то время как члены МОБ отстаивали решительность действий.

      В. Н. Яковлева, тогдашний секретарь МОБ, пишет об этих расхождениях еще более определенно. «Областное бюро совершенно единодушно стояло на такой точке зрения: переворот близок, все к тому идет; рост революционного настроения огромен; надо им овладеть возможно скорее, не дать ему вылиться в стихийные формы, надо не упустить момента. В Московском комитете не было такого единства. Колебания были значительны. Большинство, однако, стояло за то, что к решительным действиям перейти можно будет лишь тогда, когда мы получим большинство в Московском Совете и притом также и в солдатской секции [38]. Окружной комитет, под каковым названием работал Комитет Московской губернии (без Москвы), занимал позицию неопределенную, и мы в Областном бюро считали, что в решительную минуту он колебнется в сторону МК» [39].

      О другом совещании, имевшем место в конце сентября, сообщает в своих воспоминаниях член президиума Совета солдатских депутатов Н. И. Муралов. Это совещание организовала военная комиссия МК. «Заседали в Белом зале Московского Совета. Председательствовал П. Н. Мостовенко, докладчиком выступил А. Я. Аросев. После дебатов и прений никакой резолюции не приняли. Но общее мнение о необходимости захвата власти было единодушное. Попытка решить вопрос конкретно, как этот захват произвести, осталась нерешенной. Но все присоединились к мнению, что нужно захватить аппараты управления, особенно военные (штаб округа, бригады запасных войск, комендатуры и т. п.) и создать свои ... В конечном итоге мы разошлись с совещания с твердым намерением, но без конкретного плана» [40].

      Это свидетельство интересно прежде всего тем, что очень убедительно характеризует слабости в военно-технической подготовке восстания, т. е. как раз того необходимого элемента, обеспечивающего успех выступления, на который неоднократно и настойчиво указывал Ленин. Тот же Муралов вспоминает о том, как, не найдя брошюры «Тактика уличного боя», изданной партией еще в 1905 г., он принялся штудировать полевой устав, но «не нашел там того, что необходимо». Военные же товарищи, к которым он обращался с вопросами, знали «это дело скверно, отделывались общими фразами» [41]. Мысли руководителей будущего восстания неизменно возвращались к боевому опыту 1905 г., чтобы извлечь из него все жизненное и оправдавшее себя [42]. Таковы были положение и настроение внутри руководящих партийных органов в конце сентября — начале октября [43]. /13/

      38. Это ошибка. Совет солдатских депутатов в Москве существовал как самостоятельный, а не как секция единого Совета рабочих и солдатских депутатов. Между тем в мемуарах он часто называется секцией. Это, видимо, объясняется тем, что объединенные заседания двух Советов происходили очень часто и в памяти участников событий Совет сохранился как единый с двумя секциями — рабочей и солдатской.
      39. В. Яковлева. Подготовка Октябрьского восстания в Московской области. «Пролетарская революция», 1922, № 10, стр. 302. О наличии двух течений — «решительных» и «умеренных» среди московских партийных руководителей пишет в своих воспоминаниях и Г. И, Ломов. «Пролетарская революция», 1927, № 10, стр. 166—167.
      40. Н. Муралов. Из впечатлений о боевых днях в Москве. «Пролетарская революция», 1922, № 10, стр. 307—308.
      41. Там же.
      42. См. об этом А. Я. Грунт. «Новая баррикадная тактика» и вооруженные восстания 1906 и 1917 гг. «Вопросы истории», 1966, № 11.
      48. В этой связи нельзя не отметить странною оценку, данную МОБ и его деятельности Г. С. Игнатьевым: «Областное бюро стремилось к самостоятельной деятельности,

      Несмотря на то, что письма Ленина в официальном порядке не обсуждались, вопросы оценки (положения в стране и ближайших перспектив развития революции стояли в центре внимания руководящих партийных органов Москвы и Московской области.

      На протяжении двух дней — 27—28 сентября — заседал пленум МОБ. Главным был вопрос о текущем моменте. В докладе В. В. Осинского, прениях и принятых решениях нашли отражение опоры, шедшие тогда в партии, о путях развития революции, формах и способах завоевания власти [44]. Позиция докладчика сводилась к тому, что «Российская революция подошла к своей последней ступени и превращается на наших глазах в революцию социальную», что пролетариат, поддержанный беднейшим крестьянством, поставлен перед необходимостью решительного вмешательства «в ход производства и обращения», что тесно связано с «завоеванием ими политической власти». Что же касается способа взятия власти, то докладчик, отметив ненужность отвлечения сил участием «в заведомо подтасованных говорильнях» (имеется в виду Демократическое совещание. — А. Г.), такое средство усмотрел в созыве съезда Советов, «на котором партия поставит вопрос о провозглашении перехода всей власти в руки Советов» [45].

      Как известно, Ленин неоднократно и настойчиво предупреждал партию об опасности конституционных иллюзий, слепой веры в съезд Советов, который якобы без восстания провозгласит переход власти к пролетариату [46]. Именно эта опасная точка зрения проявилась в докладе и была поддержана частью членов пленума. Другие же считали, «что-связывать борьбу за власть Советов с созывом Всероссийского съезда неправильно, ибо он имеет в этом отношении лишь формальное значение» [47].

      В проект резолюции были внесены поправки и в результате в ней нашли отражение обе точки зрения. С одной стороны, признавалось, что партия должна немедленно приступить к оформлению массового стихийного движения «в решительный революционный акт», для чего необходимо создание боевых центров на местах. С другой же, выдвигался! лозунг созыва съезда Советов, «на котором партия потребует провозглашения перехода всей власти в руки Советов» [48]. /14/

      чему всячески способствовали пробравшиеся туда меньшевики, стремившиеся превратить бюро в свой орган» (Г. Игнатьев. За народную власть, М., 1961, стр. 19—20). Не говоря уже о фактической ошибке — никаких меньшевиков в МОБ не было и быть не могло — сама оценка совершенно не соответствует действительности. Еще более искажает факты Т. А. Логунова. Она пишет, что при обсуждении ленинских писем «поддержанные руководством Окружного комитета некоторые члены Московского областного бюро выступали против вооруженного восстания. Вместо захвата власти они предлагали начать декретную кампанию» (Т. А. Логунова. Указ. соч., стр. 69—70).
      44. Составители публикации «Революционное движение в России в сентябре 1917 г. Общенациональный кризис» (М., 1961) исключили из протокола заседаний МОБ 27—28 сентября проект резолюции В. В. Осинского, являющийся тезисами его доклада. Поэтому я пользуюсь более ранней и полной публикацией в «Пролетарской революции», 1928, № 10.
      45. «Пролетарская революция», 1928, № 10, стр. 178—179.
      46. См. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 279, 280—281, 340, 343 и др.
      47. «Пролетарская революция», 1928, № 10, стр. 181.
      48. Там же, стр. 182. В этой связи нельзя согласиться с точкой зрения Г. А. Трукана, который полагает, что «в такой постановке требование созыва съезда Советов уже звучало иначе, чем в первоначальном варианте резолюции. Оно теперь отвечало требованиям Ленина подчинить борьбу партии за созыв II Всероссийского съезда Советов главной задаче — организации победоносного вооруженного восстания, в ходе которого завоеванная власть передается съезду Советов». (Г. А. Т рук а и. Указ. соч., стр, 332), Такое категорическое утверждение никак не вытекает из текста резолюции.

      Я остановился на решениях пленума так подробно потому, что они позволяют в определенной степени понять и прояснить вопрос о возможности «начать» в Москве. Если первая из указанных точек зрения предполагала форсирование военно-технической подготовки восстания и, следовательно, возможность его начала во второй столице, то друга(я была, очевидно, рассчитана на мирный ход событий и ограничивала практические действия агитацией за передачу власти Советам на съезде.

      Еще более отчетливо эта вторая точка зрения проявилась и дала о себе знать в руководящих кругах Московской городской организации. 3 октября состоялась городская партийная конференция. По заранее (намеченной повестке ей среди прочего предстояло обсудить отчет Московского комитета и вопрос о текущем моменте. Однако при открытии конференции по предложению И. А. Пятницкого, сославшегося на «недостаток времени», именно эти вопросы с повестки дня были сняты [49]. Дело, конечно, как правильно замечают авторы книги об Октябре в Москве, было в том, что «Московский Комитет еще не выработал к тому времени твердой и ясной линии в определении задач, стоявших перед партией в связи с подготовкой вооруженного восстания» [50].

      О том, что для членов МК вопрос о конкретных формах взятия власти оставался неясным, свидетельствует и резолюция, принятая МК 7 октября. Признав в общей форме необходимость «немедленно начать борьбу за власть», МК в качестве главной меры предложил «открыть массовые кампании—жилищную, продовольственную и общехозяйственную. Массы должны требовать от Советов конкретных революционных мер для разрешения насущных вопросов. Советы должны проводить эти меры явочным путем, путем декретов, захватывая таким образом власть» [51]. Ни одного слова о восстании, о формировании его боевых органов в резолюции сказано не было. Объяснить это случайностью или соображениями конспирации никак нельзя. Резолюция эта для опубликования не предназначалась, а «декретная кампания» стала одним из главных направлений в работе Московской партийной организации в целом и ее фракции в Московском Совете рабочих депутатов.

      Во исполнение решения МК большевистская фракция Московского Совета рабочих депутатов 18 октября внесла на объединенное заседание исполкомов рабочего и солдатского Советов проекты декретов, касающиеся взаимоотношений рабочих с предпринимателями. Большевистские предложения были встречены в штыки соглашательской частью исполкомов. Используя преимущество в голосах, сложившееся за счет солдатского Совета, эсеро-меньшевистский блок 46-ю голосами против 33 при одном воздержавшемся провалил большевистскую, резолюцию и провел свою, предлагавшую Временному правительству «в срочном порядке урегулировать взаимоотношения между предпринимателями и рабочими по возникшим конфликтам» [52]. На следующий же день вопрос об экономическом положении обсуждался на пленуме Советов. Соотношение сил здесь оказалось иным. 332 голосами против 207 при 13 воздержавшихся /15/

      Правильнее было бы сказать, что в ней сосуществовали две точки зрения, два взгляда на способы завоевания власти.
      Но вот другое постановление МОБ, принятое примерно в то же время, действительно, не оставляет сомнения в решительности настроений руководителей областной организации. В>нем сам созыв съезда и его действия поставлены в прямую зависимость от успеха вооруженного восстания (см. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 327—328).
      49. Протокол конференции см. «Пролетарская революция», 1922, № 10, стр. 481—485,
      50. «Октябрь в Москве», М., 1967, стр. 287.
      51. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 343.
      52. «Известия МСРД», 20 октября 1917 г.

      была принята большевистская резолюции, провозглашавшая декретирование экономических требований рабочих в их борьбе с капиталистами [53].

      О «декретной кампании» в литературе имеются различные оценки — от безусловно положительной [54] до резко отрицательной [55]. Очевидно, следует согласиться с Г. А. Труканом в том, что при всем положительном значении декретной кампании она сама по себе не решила и не могла решить вопроса о власти [56]. В плане же интересующего нас вопроса ставка на декретную кампанию отражала тот взгляд, что Москва «начать» не может и к восстанию не готова. Если вспомнить замечание Ленина, относящееся к 1 октября, о том, что Московский Совет мог бы объявить себя властью, и тем самым победить бескровно и легко [57], то становится особенно понятным, какого главного, центрального пункта не хватало резолюции, принятой Моссоветом 19 октября. Без него заявление об аресте капиталистов, саботирующих производство [58], оставалось не более чем пожеланием. «...Совет рабочих и солдатских депутатов реален лишь как орган восстания, лишь как орган революционной власти. Вне этой задачи Советы пустая игрушка, неминуемо приводящая к апатии, равнодушию, разочарованию масс, коим вполне законно опротивели повторения без конца резолюций и протестов», — подчеркивал Ленин два дня спустя, ссылаясь на опыт двух русских революций 1905 и 1917 гг. [59].

      Слабости организационного характера, на которые ссылались товарищи из МК — плохая вооруженность рабочих, недостаточная cвязь с гарнизоном и т. д., — доказывая неготовность к восстанию, действительно имели место. Но меры, предпринимавшиеся МК в этот период, направлялись скорее не на то, чтобы эти слабости возможно быстрее ликвидировать, а строились на вере в возможность взять власть с помощью декретов и постановлений. Однако мирный период развития революции ушел в прошлое. Теперь взятие власти Советами могло свершиться только силой, в открытой борьбе.

      Есть еще одно обстоятельство психологического характера, которое не учитывается в современной литературе и на которое в свое время справедливо указал И. А. Пятницкий [60]. Это — определенная «патриархальность» отношений, установившаяся в Московском Совете между большевиками и лидерами эсеро-меньшевистского блока. Она не могла не тормозить дела окончательного разрыва с соглашателями и ослабляла степень решительности действий против них.

      Выше уже отмечалось, что последний раз к мысли о том, что Москва «может начать», Ленин обратился 7 октября. Уже в «Советах постороннего» я в «Письме к товарищам большевикам, участвующим на областном съезде Советов Северной области», написанных 8 октября, главное его внимание сосредоточено на Питере. В «Письме» Москва, правда, упоминается, но уже после Петрограда и без отведения ей какой-либо особой роли [61]. Ни у самого Ленина, ни в других источниках объяснения этому факту мы не находим. Можно лишь предполагать, /16/

      53. «Известия МОРД», 20 октября 1917 г.
      54. См. А. Я. Грунт. Победа Октябрьской революции в Москве, стр. 132-134.
      55. См. Т. А. Логунова. Указ. соч., стр. 69—70.
      56. Г. А. Трукан. Указ. соч., стр. 236.
      57. См. В.И.Ленин. ПСС, т. 34, стр. 341.
      58. «Известия МСРД», 20 октября 1917 г.
      59. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 343.
      60. О. Пятницкий. Из истории Октябрьского восстания в Москве, «Историк-марксист», 1936, № 4, стр. 29.
      61. См. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 390.

      что, вернувшись в Петроград и ознакомившись с обстановкой, Ленин пришел к выводу о том, что она складывается достаточно благоприятно для начала восстания в столице. Да и само его присутствие во много раз повышало вероятность успеха всего дела. В дальнейшем же, видимо, сыграла определенную роль и информация, полученная им от московских товарищей.

      На заседании ЦК 10 октября из «москвичей» присутствовали Г. И. Ломов-Оппоков как член ЦК, и В. Н. Яковлева, специально вызванная Я. М. Свердловым [62]. Это, очевидно, была первая встреча московских товарищей с Лениным после июльских дней и ухода Ленина в подполье. В ходе заседания Ломов взял слово «для информации о позиции Московского областного бюро и МК, а также и о положении в Москве вообще» [63]. Краткая протокольная запись не дает возможности судить о деталях выступления Ломова. Не раскрывает их в своих воспоминаниях и сам Ломов, ограничившийся кратким замечанием о том, что «мы, москвичи, решительно настаивали на резкой линии на восстание» [64]. Однако можно полагать, что Ломов сообщил о разногласиях, имевших место среди московских руководящих работников.

      В отличие от членов МОБ, опоздавший на заседание ЦК и приехав-ший в Петроград позже, И. А. Пятницкий, по его собственному признанию, «изложил мнение активных работников Московской организации о том, что Москва начать выступление не может, но что Москва поддержит сейчас же выступление; если оно где-нибудь начнется» [65]. Пятницкий ничего не сообщает о реакции Ленина на это заявление. Но так или иначе оказывалось, что не все стоящие «у руля» в Москве достаточно готовы к решительному выступлению. Оправдывались и опасения Ленина, высказанные в письме к И. Т. Смилге о том, что «систематической работы большевики не ведут, чтобы подготовить се о а военные силы для свержения Керенского» [66], в то время, когда военный вопрос выдвинулся историей как коренной политический вопрос.

      Резолюция ЦК о восстании и настоятельные требования Ленина активизировали работу московских большевиков. 14 октября узкий состав МОБ, заслушав доклад вернувшейся из Петрограда В. Н. Яковлевой, без прений присоединился к решению ЦК и принял ряд конкретных решений. Одним из них было постановлено создать партийный боевой центр из 5 человек (2 — от МОБ, 2 — от МК и 1 — от МОК) для того, «чтобы руководить работами и действиями наших товарищей, входящих в советский боевой центр Московского Совета, и чтобы объединить всю работу в момент выступления во всей области. Центр этот должен обладать диктаторскими полномочиями» [67].

      В постановлении обращают на себя внимание по меньшей мере два момента: во-первых, устанавливается характер взаимодействия между партийным и советским руководством восстанием с утверждением ведущей роли в нем партийного центра. И, во-вторых, указывается на «диктаторские полномочия» партийного центра. Обычно в литературе это последнее обстоятельство упоминается без каких-либо комментариев, /17/

      62. «Протоколы ЦК РСДРП (б), август 1917 — февраль 1918 гг.», М., 1968, стр. 83; «Пролетарская революция», 1922, № 10, стр. 304; 1927, № 10, стр. 167.
      63. «Протоколы ЦК РСДРП (б)...», стр. 85.
      64. «Пролетарская революция», 1927, № 10, стр. 167.
      65. «Великая Октябрьская социалистическая революция. Сб. воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве», М., 1957, стр. 373.
      66. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 264.
      67. «Революционное движение в России накануне Октябрьского вооруженного восстания», М., 1962, стр. 83.

      просто как свидетельство решительности действий МОБ. На мой взгляд, это указание имело более определенный и конкретный смысл. Ранее уже говорилось, что между руководящими работниками московских партийных организаций имелись серьезные разногласия в вопросе о восстании, сроках и месте его начала и т. д. К середине октября эти разногласив еще более обострились и вылились в организационные столкновения между МОБ и МК. Понимая опасность подобных расхождений в момент выступления и стремясь предотвратить их, МОБ, очевидно, и настаивал на создании органа, которому бы беспрекословно подчинялись. В этом и состоит, как мне кажется, реальный смысл упоминания о «диктаторских полномочиях».

      Великий исторический опыт декабря 1905 г. показал и доказал, что Советы и другие подобные массовые учреждения, сыграв огромную роль в деле революционного сплочения масс, оказались «недостаточны для организации непосредственно боевых сил, для организации восстания в самом тесном значении слова» [68]. К этому выводу Ленин пришел сразу после декабрьских боев 1905 г. В другом месте он подчеркивал: «когда объективные условная порождают борьбу масс в виде массовых политических стачек и восстаний, партия пролетариата должна иметь "аппараты" для "обслуживания" именно этих форм борьбы» [69].

      Осенью 1917 г. создались именно такие объективные условия, когда организация «аппаратов» для обслуживания восстания выдвинулась в качестве первоочередной задачи. Партии учла прошлый опыт и заблаговременно приступила к их формированию. Московские же большевики, приняв по этому вопросу правильные принципиальные решения, непростительно затянули их практическую реализацию. Боевые органы восстания — Партийный центр и Военно-революционный комитет — сформировались только 25 октября, т. е. тогда, когда уже нужно было действовать, а не обсуждать вопросы их организации. Отставала от событий организация красногвардейских отрядов, их вооружение, обучение и т. д. Недаром В. Н. Яковлева в докладе на расширенном пленуме МОБ 9 ноября отмечала, что «настоящей широкой подготовки развить не удалось» [70].

      Таким образом, приходится признать, что, при наличии объективно благоприятных условий для взятия власти в Москве, главным из которых было революционное настроение масс и их политическая готовность к выступлению, руководящие партийные органы не использовали всех возможностей, особенно в деле военно-технической подготовки восстания, которая серьезно отставала от бурного нарастания массового движения в сентябре и октябре 1917 г. Уже в этом таилась одна из причин затяжки восстания в Москве.

      Обратимся теперь к событиям 25 и 26 октября и попытаемся выяснить обстоятельства, обусловившие длительную и кровавую борьбу на улицах Москвы.

      Одно из основных правил восстания гласит: «Раз восстание начато, надо действовать с величайшей решительностью и непременно, безусловно переходить в наступление...

      Надо стараться захватить врасплох неприятеля, уловить момент, пока его войска разбросаны» [71]. Только такие действия московских пролетариев могли оказать реальную поддержку восставшему Петрограду. Речь шла о том, чтобы не дать контрреволюции сорганизоваться, собрать /18/

      68. В. И. Ленин. ПСС, т. 13, стр. 321.
      69. В. И. Ленин. ПСС, т. 14, стр. 162.
      70. «Триумфальное шествие Советской власти», ч. 1, М., 1963, стр. 312.
      71. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 383.

      силы и разгромить восстание в самом его зачатке. Понимая это, только что избранный Партийный центр еще до формирования Военно-революционного комитета предпринял ряд шагов, направленных к взятию власти.
      Материалов, характеризующих действия Партцентра и Совета на протяжении дня 25 октября, крайне мало. Но все же они позволяют восстановить общий ход событий и сделать некоторые выводы.

      Вскоре после своего избрания Партийный центр поручил А. С. Ведерникову и А. Я. Аросеву «предпринять все необходимые шаги по занятию телеграфа, телефона и почтамта революционными войсками в целях охраны». В. И. Соловьеву было поручено «принять меры к недопущению выпуска буржуазной прессы и занятию типографий буржуазных газет». А. П. Розенгольцу поручалось «принять все меры для охраны Совета революционными войсками» п. Для реализации последнего постановления Партцентр обратился с просьбой к самокатному батальону прислать на Скобелевскую площадь 1 тыс. самокатчиков, 3 пулемета и 1 грузовой автомобиль, а к Политехническому музею, где должен был собраться объединенный пленум Советов рабочих и солдатских депутатов, 100 самокатчиков [73]. На дневном заседании МОБ было постановлено, что, «ввиду решительного выступления в Петрограде и захвата там власти, необходимо осведомить провинцию» путем рассылки условных телеграмм, заготовленных заранее [74]. Тогда же, во вояком случае в первой половине дня, по районным Советам из Моссовета (судя по подписи, от имени бюро фракции) была разослана телефонограмма: «Борьба за власть в Петрограде началась. Правительство сопротивляется. Город в руках революционного центра.

      Московским Советом принимаются соответствующие меры. Немедленно на местах поставить на ноги весь боевой аппарат. Без директив из Центра никаких действий не предпринимать. Восстановить дежурство круглые сутки членов исполнительного комитета...

      Созвать пленарное собрание Советов по возможности быстро, в крайности завтра 26.Х.

      Сегодня в 3 часа [75] пленум Центрального Совета в Политехническом музее» [76]

      Московский губернский Совет рабочих депутатов обратился ко всем уездным и районным Советам рабочих депутатов губернии с извещением о том, что в Петрограде рабочие восстали и «Временное правительство будет низложено», а «в Москве Советы принимают меры к взятию всей власти». Губернский Совет предлагал: создать на местах пятерки, обладающие всей властью, образовать Красную гвардию, реквизировать для вооружения последней все частное оружие, реквизировать все автомобили, организовать охрану телеграфа, телефона, казначейства и станций; разоружить ненадежные милицейские части, завязать тесную связь с войсками, а о ненадежных донести губернскому Совету. Вместе с тем губернский Совет рабочих депутатов настаивал на том, чтобы работы на заводах ни в коем случае не прекращались [77].

      72. «Октябрь в Москве. Материалы и документы», М.— Л., 1932, стр. 143—144.
      73. Там же, стр. 144.
      74. «Триумфальное шествие Советской власти», ч. 1, стр. 253. Вызывает удивление, что в коллективной работе «Октябрь в Москве» (М., 1967, стр. 317—318) сообщение об этих фактах дается со ссылками на ЦПА ИМЛ, хотя все эти документы давно опубликованы.
      75. Это указание и послужило основанием для некоторых исследователей называть время созыва пленума — 3 часа дня, хотя на самом деле он собрался в 6 часов вечера.
      76. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 384.
      77. Там же, стр. 384—385.

      Военному бюро МК поручалось «поднять во всех частях политическую кампанию, чтобы части заявили, что они никаким решениям без Совета не подчиняются» [78].

      Таковы основные решения, принятые партийными и советскими органами на протяжении дня 25 октября до созыва пленума Советов рабочих и солдатских депутатов. Я умышленно изложил их с максимальной подробностью, поскольку анализ этих документов позволяет с достаточной точностью квалифицировать намерения и действия партийного и советского руководства. Что же они выясняют?

      Прежде всего выявляется определенная разница в действиях Партцентра, МОБ и губернского Совета, с одной стороны, и Московского Совета и МК РСДРП (б) — с другой. В самом деле, если Партцентр и губернский Совет дают распоряжения с целью занятия определенных пунктов и объектов, то бюро большевистской фракции Совета и МК ограничиваются рекомендацией «поставить на ноги весь боевой аппарат», «поднять политическую кампанию», но «без директив из центра никаких действий не предпринимать». Казалось бы, незначительное различие в формулировках на самом деле является, на мой взгляд, отражением разногласий, имевших место внутри московских руководящих организаций, давших о себе знать в дальнейшем. В цитированной выше телефонограмме Моссовета бросаются в глаза, по крайней мере, два момента:

      1. Сама формулировка о событиях в Петрограде, как бы оставляющая сомнение насчет исхода борьбы в столице («правительство сопротивляется»).

      2. Указание на то, чтобы районы никаких действий не предпринимали и возможно быстро собрали пленум Совета. Оба указания в общем явно были рассчитаны на «парламентский» ход событий, на попытку мирным путем договориться с противной стороной. Фраза же насчет приведения в готовность боевого аппарата скорее отражала опасение выступления со стороны контрреволюции, чем призыв к восстанию.

      Обращает также на себя внимание указание губернского Совета на то, чтобы «работы на заводах ни в коем случае не прекращались». Если иметь в виду, что ни в одном документе этого и двух последующих дней мы не находим призыва к стачке, то становится очевидным, что руководящие органы в Москве не рассматривали всеобщую забастовку, во всяком случае в эти дни, как возможный и желательный элемент начала восстания. Уже опыт 1905 г. показал, а опыт февраля 1917 г. подтвердил, что всеобщая политическая забастовка как самостоятельное средство свержения существующего строя результатов дать не может. Она служила лишь средством революционной раскачки масс для нанесения решительного удара отжившему режиму с помощью вооруженного восстания. В этом смысле стачка всегда играла подчиненную, вспомогательную роль по отношению к вооруженному восстанию, даже тогда, когда она была чуть ли не единственным средством подведения масс к решительному бою.

      Октябрь 1917 г. не мог повторить и не повторил «схем» декабря 1905 и февраля 1917 гг. как раз в смысле перехода от стачки к восстанию. После свержения царизма в арсенале пролетариата появились новые средства перевода борьбы в самую высшую фазу и роль стачки стала еще более подчиненной. Показательно, что в известной резолюции ЦК от 10 октября 1917 г., написанной В. И. Лениным, стачки не фигурируют в качестве фактора, свидетельствующего о том, что восстание на-/20/-

      78. «От Февраля к Октябрю», М., 1923, стр. 278.

      зрело [79]. Наоборот, на заседаниях ЦК 10 и 16 октября отмечались определенный абсентеизм и равнодушие масс [80]. В то время как Каменев и Зиновьев считали, что раз нет «рвущегося на улицу настроения», идти на восстание нельзя, Ленин и большинство ЦК полагали, что это есть лишь свидетельство того, что сознательные, рабочие не хотят выходить на улицу только для. частичной борьбы, потому что безнадежность «отдельных стачек, демонстраций, давлений испытана, и сознана вполне» [81]. Речь теперь шла о решительном бое за власть и этим боем могло быть только вооруженное восстание. Что же касается всеобщей стачки, начавшейся в Москве 28 октября, то и она отнюдь не повторила московской декабрьской формулы 1905 г. «объявить всеобщую политическую стачку и стремиться перевести ее в вооруженное восстание», а, наоборот, подкрепила уже начавшееся, но перешедшее к обороне восстание.

      Но вернемся к событиям 25 октября. Выше говорилось о принятых решениях. Теперь остается выяснить, как они были практически реализованы. Выполняя решение Партцентра, 11-я и 13-я роты 56-го запасного полка во втором часу дня. установили охрану почтамта, телеграфа и междугородней телефонной станции у Мясницких ворот, не встретив какого-либо сопротивления со стороны стоявших там юнкерских караулов. Внутрь зданий солдаты не вводились. Что касается городской телефонной станции в Милютинском переулке, то ее вообще не заняли. Таким образом, занятие указанных объектов носило весьма условный характер, В. Н. Яковлева в докладе расширенному пленуму МОБ 9 ноября отмечала, что «никакого контроля над работой телеграфа фактически не было» [82]. Фактическое оставление средств связи в руках контрреволюции сыграло весьма отрицательную роль в дальнейшем.

      Была предпринята попытка выполнить и другое постановление Партцентра — с 26 октября по 8 ноября буржуазные газеты «Русское слово», «Утро России», «Русские ведомости» и «Раннее утро» не выходили. Но эсеровский «Труд» и меньшевистская газета «Вперед» выпускались беспрепятственно. Это тоже не способствовало успеху восстания, поскольку названные органы вели открытую контрреволюционную агитацию. Любопытно отметить, что рабочие и солдаты отбирали у продавцов номера «социалистических» газет и тут же уничтожали их. Что касается охраны Моссовета и Политехнического музея, то она, судя по заявлению Розенгольца на пленуме Совета, к моменту его открытия выставлена еще не была [83].

      Этим, в сущности, и ограничились шаги, предпринятые Партийным центром на протяжении дня до открытия пленума Советов. Каких-либо попыток действительно взять власть в это время предпринято не было. А. П. Розенгольц, выступая на пленуме Советов, объяснил необходимость этих «решительных предупредительных мер» со стороны большевиков тем, «чтобы мы сами не оказались сейчас арестованными» [84].

      В советской исторической литературе давно уже ведется спор о времени начала восстания в Петрограде. Относительно Москвы такого спора нет. Все как будто согласились на том, чтобы считать временем начала Московского восстания первую половину дня 25 октября. Между тем возникает вопрос: можно ли считать действия, описанные выше, началом восстания? И дело не в том, что в этот и следующий день на /21/

      79. См. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 393.
      80. См. «Протоколы ЦК РСДРП (б)», М., 1958, стр. 85, 98—99.
      81. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 412.
      82. «Триумфальное шествие Советской власти», ч. 1, стр. 256, 312.
      83. Там же, стр. 257.
      84. Там же.

      улицах не стреляли и оружие не применялось, а в том, что на протяжении этого дня не было сделано ничего такого; что могло бы квалифицироваться как восстание — занятие главных стратегических пунктов, арест или хотя бы попытка ареста руководителей контрреволюции и т. д. Дума — главный центр контрреволюции — продолжала заседать, штаб МВО — другой главный центр контрреволюции — оставался в неприкосновенности. Между прочим, сами организаторы борьбы с Советами, не имея в этот момент реальных сил для сопротивления, вполне допускали и боялись, что большевики, воспользовавшись выгодностью положения, именно в этот день возьмут власть. Как свидетельствует один из активных участников борьбы на стороне контрреволюции А. Н. Вознесенский, «по предложению Руднева, во избежание ареста в постели, решено было не ночевать дома» [85].

      Но ничего подобного не случилось. В центре событий дня оказалось не восстание, не действия, ему сопутствующие, а пленум Московских Советов рабочих и солдатских депутатов. Здесь нет нужды подробно разбирать, что на нем произошло [86]. Главное же состояло в том, что решение вопроса о власти из сферы непосредственной борьбы масс было перенесено в иную плоскость. В Москве произошло как раз то, против чего предостерегал Ленин в. Питере. Настаивая на взятии власти до открытия съезда Советов, он подчеркивал;. «Взяв власть сегодня, мы берем ее не против Советов, а для них.

      Взятие власти есть дело восстания; его политическая цель выяснится после взятия.

      Было бы гибелью или формальностью ждать колеблющегося голосования 25 октября, народ вправе и обязан решать подобные вопросы не голосованиями, а силой; народ вправе и обязан в критические моменты революции направлять своих представителей, даже своих лучших представителей, а не ждать их» [87].

      Именно такой критический момент революции наступил 25 октября в Москве. Но то, что было бесспорным и ясным для Ленина, оставалось неясным для московских партийных руководителей. Для них оказалось невозможным переступить через «формальность», взять фактическую власть до пленума Советов и уж затем передать ее им.

      Первый благоприятный момент для взятия власти был упущен. Контрреволюционные силы получили время и возможность, чтобы сорганизоваться и дать бой революционному народу. Дальнейшее показало, что попытка «мирного» решения вопроса о власти не более чем призрак.

      Избранный вечером 25 октября ВРК приступил к работе в ту же ночь. Не касаясь всего, что произошло на его первом заседании (оно достаточно хорошо известно), остановлюсь лишь на первом приказе ВРК и примыкающих к нему документах. Приказ этот гласил:

      «Революционные рабочие и солдаты т. Петербурга во главе с Петербургским Советом рабочих и солдатских депутатов начали решительную борьбу с изменившим революции Временным правительством. Долг московских солдат и рабочих поддержать петербургских товарищей в этой борьбе. Для руководства его (ею? — А. Г.) Московский Совет рабочих и солдатских депутатов избрал Военно-Революционный Комитет, который и приступил к исполнению своих обязанностей. /22/

      85. А. Н. Вознесенский. Москва в 1917 году, М.—П., 1928, стр. 152.
      86. См. по этому поводу А. Я. Грунт. Из истории Московского Военно-революционного комитета. «Исторические записки», т. 81.
      87. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 436.

      Военно-Революционный Комитет объявляет:

      1) Весь Московский, гарнизон немедленно должен быть приведен в боевую готовность. Каждая воинская часть должна быть готова выступить по первому приказанию Военно-Революционного Комитета.

      2) Никакие приказы и распоряжения, не исходящие от Военно-Революционного Комитета или не скрепленные его подписью, исполнению не подлежат» [88].

      Это был документ большой политической важности. Из него видно, что МВРК с первых же часов своего существования прямо противопоставил себя контрреволюционному Комитету общественной безопасности, призывавшему население и солдат не подчиняться ВРК [89].

      И все же в этом первом приказе не было главного, что позволило бы характеризовать действия ВРК как наступательные и решительные, не было прямого заявления о взятии власти и призыва к рабочим и солдатам эту власть брать, хотя именно такие действия диктовались всей обстановкой.

      ВРК принял также решение опубликовать воззвания «К товарищам солдатам», «К товарищам крестьянам», «К товарищам железнодорожникам», «К почтово-телеграфным служащим». В этих воззваниях, опубликованных в «Социал-демократе» в тот же день, разъяснялся смысл происходящих событий [90].

      Обращает на себя внимание тот факт, что и в приказе, и в упомянутых обращениях события в Петрограде рассматриваются как оборонительные действия Совета против изменившего революции Временного правительства. В обращении к железнодорожникам прямо говорится: «B лице Петербургского Совета вся российская революция обороняется от соединенных сил контрреволюции» [91].

      Этот «оборонительный» мотив звучал не только в приказе и воззваниях, выпущенных ВРК в первые часы своего существования, но и в самих его действиях. Но даже при таких настроениях необходимо было принять какие-то меры, чтобы не дать контрреволюции самой перейти в наступление. Между тем, симптомы такого перехода уже обнаруживались. В ночь на 26 октября было получено сообщение о том, что юнкера заняли Манеж и здание городской думы, где заседал Комитет общественной безопасности. Можно было ожидать их нападения на Кремль с его арсеналом и сокровищницами.
      В течение всей войны охрану Кремля нес 56-й запасный пехотный батальон, впоследствии переформированный в полк. В октябре в охране состояли пять рот (1-й батальон и 8-я рота 2-го батальона) [92]. В целом полк был настроен по-большевистски. Об этом сообщают. О. Варенцова, О. Берзин, С. Шоричев [93]. Однако, по свидетельству того же Берзина, как раз в ротах, расположенных в Кремле, кроме самого Берзина, «не было ни одного большевика (эсеров было порядочно)» [94]. Было очевидно, что имевшихся там сил для охраны Кремле явно недостаточно. Решением ВРК комиссаром Кремля был назначен Е. М. Ярославский, а комендантом — прапорщик 8-й роты 56-го запасного полка О. М. Берзин [95]. Ран-/23/-

      88. «Известия МСРД», 26 октября 1917 г.
      89. «Октябрь в Москве», М.—Л., 1932, стр. 181.
      90. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 387—391.
      91. Там же, стр. 388.
      92. «Красный архив», 1934, т. 5—6 (65—66), стр. 182.
      93. См. О. Варенцова. Военное бюро при МК РСДРП (б). В сб. «От Февраля к Октябрю», М„ 1923, стр. 79; О. Берзин. Октябрьские дни в Москве. «Пролетарская революция», 1927, №.12, стр. 172—173; С. Шоричев. 56-й полк в Октябрьских боях. В сб. «За власть Советов», М., 1957, стр. 181.
      94. «Пролетарская революция», 1927, № 12, стр. 179.
      95. «Красный архив», 1934, т. 5—6 (66—66), стр. 175.

      ним утром 26 октября оба они в сопровождении роты 193-го полка вступили в Кремль [96]. Вслед за этим юнкера оцепили Кремль снаружи,и воспрепятствовали вывозу оттуда оружия для красногвардейских отрядов. Первой реакцией ВРК на эти враждебные действие было вступление в переговоры с командующим Московским военным округом К. Н. Рябцевым о ликвидации возникшего конфликта. История этих переговоров сама по себе представляет большой интерес для понимания хода событий, однако здесь приходится ограничиться их конечными результатами, смысл которых сводился к тому, что юнкера будут отведены, а ВРК также отведет свои части (имелась в виду рота 193-го полка) [97]. Дальнейшее показало, что действия Рябцева были лишь уловкой, рассчитанной на затяжку времени. И «все же действия ВРК в эти часы нельзя признать совершенно однозначными, направленными исключительно на достижение договоренности с противной стороной. Переговоры с Рябцевым еще продолжались, а по районам была разослана телефонограмма. Этот документ заслуживает того, чтобы привести его полностью:

      «Штаб во главе с Рябцевым переходит в наступление. Задерживаются наши автомобили, есть попытки задержать Военно-Революционный Комитет. На митингах, по фабрикам и заводам, надо выяснить это положение, и массы должны немедленно призываться к тому, чтобы показать штабу действительную силу. Для этого массы должны перейти к самочинному выступлению под руководством районных центров по: пути осуществление фактической власти Советов районов. Занимать комиссариаты.

      Радиограмма из Питера. 10 часов утра. Правительство низвергнуто. Впредь до организации власти, власть принадлежит Военно-Революционному Комитету, который обращается ко всем рабочим и солдатам и действующей армии с призывом стать на его сторону. Солдаты призываются сменять командный состав, если он против новой власти. Все части на фронте, оставшиеся верными революции, призываются не наступать на Петербург и удерживать от этого другие части, действовать в этой области путем убеждений и уговоров, если не поможет, переходить к насильственным действиям. Военно-Революционный Комитет видит единственное спасение революции в передаче власти Советам, земли — народу и в объявлении немедленного демократического мира.

      Сообщено в 12 часов из Московского Комитета» [98]. /24/

      96. О. Берзин в своих мемуарах ошибочно указывает, что это произошло утром 27 октября.
      97. «Документы пролетарской революции», т. II, М., 1948, стр. 12.
      98. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 386. Подлинник этого документа не датирован и это послужило поводом для высказывания самых разноречивых мнений относительно времени его написания. Так, М. Ф. Владимирский (см. «Очерки по истории Октябрьской революции в Москве», стр. 279) относит его к вечеру 27 октября, т. е. видит в нем ответ на ультиматум Рябцева. Согласиться с этим нельзя. В отчете меньшевиков, опубликованном 27 октября («Вперед», № 193), содержится их заявление по поводу воззвания, распространявшегося по районам 26 октября, и приводится текст, совпадающий с приведенным выше. Меньшевики требовали отменить решение ВРК о движении к Кремлю частей 251-го и 192-го запасных полков, принятое ВРК по получение известий об оцеплении Кремля юнкерами («Красный архив», 1934, т. 5—6, стр. 176) и послать делегацию к Рябцеву «для того, чтобы столковаться с ним о мерах, могущих предотвратить кровопролитие» («Вперед», № 193). Уже из этого следует, что указанный документ относится к 26, а не к 27 октября. Нельзя согласиться и с мнением составителей сб. «Документы пролетарской революции», т. II и повторенным мною, что воззвание это было разослано по районам около 5 час. вечера (см. указ. сб.» стр. 314 и А. Я. Грунт. Победа Октябрьской революции в Москве, стр. 160). Ведь совершенно очевидно, что это воззвание написано если не до начала переговоров Ногина с Рябцевым, то уж во всяком случае до их

      Прежде всего о фактах, упоминаемых в документе. О задержке автомобилей в Кремле упоминалось выше. Что же касается попыток «задержать Военно-Революционный Комитет», т. е. очевидно, имеется в виду следующее: когда В. П. Ногин, И. Н. Стуков и солдат 56-го полка в сопровождении посредников в переговорах — членов президиума Совета солдатских депутатов эсера Урнава и меньшевика Маневича — направились в Кремль для переговоров, они были задержаны юнкерами у Никольских ворот, отведены в Манеж, где подверглись оскорблениям и угрозам. Лишь спустя некоторое время их освободили и впустили в Кремль [99].

      Наконец, обращает на себя внимание изложение радиограммы из Петрограда. Это совершенно очевидно ленинское обращение «К гражданам России», достигшее Москвы, вероятно, только 26 октября. Во всяком случае Ногин об этом сообщении в своей телефонограмме 25 октября не упоминал.

      Такова фактическая сторона. Основываясь на ней, приходится утверждать, что указанная телефонограмма является первым документом, исходящим от ВРК или от Партийного центра, в котором содержится «прямой призыв к самочинному взятию власти, не завуалированный никакими оборонительными мотивами. И еще одно примечательное обстоятельство: ссылка на то, что в Питере до момента организации власти таковой является Военно-революционный комитет. Из этого следует, что большевистская часть ВРК стала понимать, что вопрос взятия власти в сложившейся обстановке мог и должен быть решен не голосованиями, а силой, борьбой масс.

      Противоречивость действий, ВРК отражала различие позиций его членов в вопросе о восстании, степень колебаний руководителей в критический момент.

      Объем статьи не позволяет детально изложить ход событий по районам. Отмечу лишь, что документы дают основание утверждать, что призыв ВРК «перейти к самочинному выступлению» послужил им сигналом к переходу от выжидательной позиции к активным действиям, направленным к взятию власти. Вот почему можно говорить о начале восстания не 25-го, а во второй половине дня 26 октябре. Что же касается центральных руководящих органов, то в это время с колебаниями внутри них отнюдь не было покончено. Более того, во второй половине дня вновь возобладала линия на мирное соглашение с городской думой и штабом МВО. Как видно из доклада В. Н. Яковлевой на ноябрьском пленуме МОБ, на совместном заседании Партийного центра и большевистской части ВРК, состоявшемся во второй половине дня 26 октября, столкнулись две точки зрения. Одни настаивали на развитии наступательных действий, указывая на то, что «при таких условиях передышка в гражданской войне несет выгоды не нам, а нашим противникам, которые во время нее стягивают и организуют свои силы». Другие предлагали продолжать переговоры с Рябцевым. 9-ю голосами против 5 вторая точка зрения получила одобрение и стала проводиться в жизнь [100].

      По районам из центра была разослана новая телефонограмма с указанием «занять строго выжидательную позицию» [101]. Так был сделан

      окончания и до выступления Ногина на заседании исполкома, а все это происходило, видимо, в первой половине дня. Скорее всего заключительная фраза документа и говорит о времени его рассылки по районам, т. е. 12 час дня.

      99. И. Стуков. Областное бюро и Военно-революционный комитет. В сб. «Октябрьское восстание в Москве», М., 1922, стр. 42.
      100. «Триумфальное шествие Советской власти», ч. 1, стр. 313.
      101. «Красный архив», 1934, т. 4—5, стр. 167, 179.

      еще один шаг по пути потери инициативы и передачи ее противнику, поставивший под угрозу все дело восстания. Поэтому нельзя не согласиться с В. Н. Яковлевой, давшей этому факту очень резкую, но совершенно точную оценку: «Это было решительное, в известном смысле историческое голосование, ибо оно предопределило затяжной характер октябрьской борьбы» [102]. В этой связи должен заметить, что существует весьма интересная группа материалов, которую исследователи как-то избегают использовать при оценке октябрьских событий в Москве. Сразу же после восстания вопрос о деятельности ВРК обсуждался рядом организаций — президиумом Совета рабочих депутатов, объединенным заседанием исполкомов Советов рабочих и солдатских депутатов, пленумом этих Советов, пленумом 2-го областного съезда Советов и т. д. [103] Здесь нет возможности процитировать все высказывания и оценки по интересующему нас вопросу, но они не оставляют сомнения в одном: главную причину затяжки восстания его руководители видели в своей собственной нерешительности и колебательности действий в самые критические моменты.
      Есть еще один вопрос, безусловно, требующий выяснения. Это вопрос о соотношении боевых сил революции и контрреволюции. Исследователи отмечают, что Красная гвардия Москвы, насчитывавшая к началу событий около 6 тыс. человек [104], в ходе восстания выросла до 30 тысяч. Это чрезвычайно важный элемент анализа, дающий возможность видеть сам процесс возрастания сил революции. О том, что солдатская масса была настроена по-большевистски, говорилось выше. Н. И. Муралов, свидетельству которого можно доверять, писал: «За эти 6 суток в борьбу втянут весь гарнизон. Не было полков, как московских, так и ближайших к Москве (Серпухов, Клязьма, Павловская слобода и пр.), которые бы не дали нам роты или батальона» [105]. И здесь также отражается динамика втягивания солдат гарнизона в борьбу. Но вот к оценке сил противника подход совсем иной. Во всех, без исключения, работах они показываются в статичном состоянии. Обычно указывается, что в распоряжении Рябцева имелось 2 военных училища, 6 школ прапорщиков (1-я из которых совсем не участвовала в боях, а 6-я сдалась без боя), воспитанники старших курсов кадетских корпусов да сотня казаков, которые тоже активно в борьбу не включились. Кроме того, называют еще несколько тысяч офицеров, находившихся в отпусках и на излечении, и, наконец, буржуазную домовую охрану. Общую численность контрреволюционных сил определяют в 10—20 тыс. человек [106]. Но сами по себе эти подсчеты далеко не все объясняют. Вопрос, видимо, должен быть поставлен так: в какой степени к 25 октября эти силы были отмобилизованы и готовы вступить в дело? Отрывочные документальные свидетельства дают основание полагать, что в этот и последующий день боевой готовности у них не было. В самом деле: 25 октября городской голова В. В. Руднев, выступая в думе, откровенно признал, что она «не располагает физической силой»107. И это действительно было так. Ни Комитет /26/

      102. «Триумфальное шествие Советской власти», ч. 1, стр. 313.
      103. См. там же, стр. 308—309; 311—316. «Документы пролетарской революции». т. II, стр. 244—258; «Советы в Октябре», М., 1928, стр. 35-72; ГАМО, ф. 66, оп. 12, д. 39; ф. 683, оп. 1, д. 19-Б.
      104. В литературе встречаются и другие данные (3 тыс., 10—12 тыс и т. д.), но, очевидно, следует согласиться с Г. А. Цыпкиным, доказательства которого в пользу приведенной цифры представляются наиболее убедительными. См. Г. А. Цыпкин. Красная гвардия в борьбе за власть Советов, М., 1967, стр. 104—106.
      105. «Пролетарская революция», 1922, № 10, стр. 312.
      106. Г. С. Игнатьев. Указ. соч., стр. 54—55; А. Я. Грунт. Указ. соч., стр. 152; Г. А. Цыпкин. Указ. соч., стр. 121; «Октябрь в Москве», стр. 324—326 и др.
      107. «Известия МСРД», 26 октября 1917 г.

      общественной безопасности, ни его военный аппарат — штаб МВО готовых к бою, организованных сил не имели. Недаром московский городской комиссар Григорьев и московский губернский комиссар Эйлер 26 октября сообщали в Ставку, что «Московский штаб округа бессилен оказать противодействие мятежникам» и что «необходима срочная помощь фронта» [108]. О неуверенности Руднева в своих силах сообщает также А. Н. Вознесенский [109]. На солдат гарнизона Руднев и Рябцев ни в коей степени рассчитывать не могли. Юнкерские части и школы прапорщиков к немедленному выступлению, очевидно, готовы не были. Что касается тысяч офицеров, то и их еще надо было собрать и организовать. Только неготовностью контрреволюции к бою можно объяснить стремление Рябцева вступить в переговоры с ВРК, протянуть время, чтобы получить передышку для мобилизации своих сил. И этой цели он достиг. Как только эти силы были собраны, а с фронта получены обнадеживающие обещания прислать подмогу, командующий МВО перешел от языка переговоров на язык ультиматума и открыл боевые действия. И если 26-го ВРК еще имел возможность исправить допущенные ранее ошибки и наверстать потерянное, то 27-го было уже поздно. Длительная и. кровопролитная борьба выступила как неизбежный результат отхода от основных законов восстания.

      Известие о победоносном восстании в Петрограде, полученное в Москве около 12 часов дня 25 октября, делало беспредметным обсуждение вопроса о том, что Москва могла бы «начать». С этого времени в такой постановке он стал достоянием истории. Теперь вопрос стоял иначе: как и какими средствами пролетарская Москва поддержит своих братьев по классу, поднявшихся в последний и решительный бой против антинародного правительства Керенского? Будет ли она выжидать развития событий, и провозглашения власти Советов на съезде или, не дожидаясь этого, сама перейдет в решительное наступление. Ведь то, что Москва не «начала», ни в коей степени не отменяло ленинского утверждения о том, что одновременное взятие власти в Питере и Москве безусловно обеспечит победу. Наоборот, восстание в Петрограде выдвигало выступление в Москве как задачу, не терпящую отлагательства не только на дни, но даже и на часы. Первые действия московских руководителей, как говорилось выше, как будто не оставляли сомнений в понимании этого обстоятельства. Об этом же свидетельствовала и резолюция, принятая пленумом Советов рабочих и солдатских депутатов вечером 25 октября, в которой прямо говорилось, что Военно:революционный комитет ставит своей задачей «оказывать всемерную поддержку Революционному комитету Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов» [110].

      Однако события развернулись иначе. Борьба за власть, в силу указанных выше обстоятельств, приняла затяжной и тяжелый характер. В этих условиях вопрос о Москве и ее роли в победе социалистической революции трансформировался еще раз. Если 25 октябре он стоял как вопрос о помощи Петрограду, то после 27 октября сам Петроград был поставлен перед необходимостью помочь московским товарищам.

      В нашем распоряжении очень мало зафиксированных письменно высказываний Ленина о положении в Москве в эти дни. Это — упоминание в докладе о текущем моменте на совещании полковых представителей Петроградского гарнизона 29 октября, три кратких замечания на заседании ЦК РСДРП (б) 1 ноября и, наконец, такое же краткое замечание /27/

      108. «Красный архив», 1933, т. 6, стр. 29.
      109. А. Н, Вознесенский. Указ. соч., стр. 160.
      110. «Известия МСРД», 26 октября 1917 г.

      в выступлении на заседании СНК 3 ноября. Но и эти отрывочные высказывания, а главное работа, проделанная Петроградским ВРК по оказанию помощи Москве по прямым указаниям Ленина, не оставляют никаких сомнений в том, что, как и прежде, Ленин был полон решимости максимально быстро довести дело восстания во второй столице до победоносного завершения. «Нужно прийти на помощь москвичам, и победа наша обеспечена» [111] — говорил Ленин 1 ноября. Это та же мысль, которую он высказывал еще в сентябре, только скорректированная реальной действительностью, выдвинувшей вопрос о помощи одного важного центра другому не так, как это предполагалось в предварительных наметках. И еще одно обращает на себя внимание в этих кратких высказываниях Ленина: горячая вера в творческую инициативу масс, в их способность довершить начатое дело. «В Москве они (корниловцы. — А. Г.) взяли Кремль, а окраины, где живут рабочие и вообще беднейшее население, не в их власти» [112]. Это говорилось 29 октября в один из самых трудных для Москвы дней, говорилось с уверенностью в победе. Здесь не место излагать конкретные меры, предпринятые Петроградским. ВРК для помощи Москве, это особая тема. Следует только заметить, что положение самого Петрограда в эти дни: было не из легких. Каждый боец, каждая винтовка, каждый патрон были на счету. И несмотря на то, что столица находилась в очень опасном положении, Петроградский ВРК не останавливался перед посылкой в Москву сводных отрядов матросов и солдат, ибо дело победы в Москве было делом победы революции в России.

      Таким образом, факты, последовательность и связь событий позволяют утверждать, что объективная обстановка, сложившаяся в Москве с конца сентября 1917 г., открывала реальную» возможность взятия власти в ней большевиками. Весь московский пролетариат и подавляющая -часть гарнизона шли за ними. Однако вера в то, что переход власти к Советам может произойти путем простого провозглашения ее на съезде, повела к тому, что военно-техническая подготовка восстания, ставшая главным вопросом дня, отстала от бурного нарастания событий. В момент начала решительной борьбы это отставание усугубилось нерешительностью действий руководителей восстания, склонностью их к переговорам с противной стороной, что позволило контрреволюции сорганизоваться и привело в конечном счете к длительной и кровопролитной борьбе.

      111. В. И. Ленин. ПСС, т. 35, стр. 43.
      112. Там же, стр. 36.

      История СССР. 1969. №2. С. 5-28.
    • Точеный Д.С. Банкротство политики эсеров Поволжья в аграрном вопросе (март-октябрь 1917 г.) // История СССР. №4. 1969. С. 106-117.
      Автор: Военкомуезд
      Д.С.ТОЧЕНЫЙ
      БАНКРОТСТВО ПОЛИТИКИ ЭСЕРОВ ПОВОЛЖЬЯ В АГРАРНОМ ВОПРОСЕ (МАРТ — ОКТЯБРЬ 1917 Г.)

      В последние годы заметен сдвиг в освещении истории мелкобуржуазных партий России в период подготовки и проведения Великой Октябрьской социалистической революции [1]. Наибольший интерес у историков вызвали вопросы тактики борьбы КПСС с меньшевиками и эсерами. Менее изучена динамика изменения позиций, взглядов и тактики партий мелкой буржуазии. Между тем без тщательной разработки указанных вопросов нельзя в полном объеме представить всей сложности процесса установления Советской власти в центре и на местах, глубины стратегии и гибкости тактики Коммунистической партии в момент свершения первой в мире социалистической революции.

      В данной статье сделана попытка проанализировать причины краха политики эсеровских организаций Поволжья в аграрном вопросе. В основу исследования этих проблем положены материалы Самарской, Пензенской, Саратовской и Симбирской губерний, где влияние эсеров в 1917 г. было очень сильным [2].

      Февральская буржуазно-демократическая революция пробудила у миллионов крестьян России надежду на получение из рук Временного правительства помещичьих земель. Этим в основном можно объяснить тот факт, что в марте 1917 г. земельные конфликты между крестьянами и помещиками были явлением сравнительно редким [3].

      1. См., напр., К. В. Гусев. Крах партии левых эсеров. М., 1963; Р. М. Илюхина. К вопросу о соглашении большевиков с левыми эсерами. «Исторические записки», т. 73; В. В. Гармиза. Банкротство политики «третьего пути» в революции. «История СССР», 1965, № 6; В. В. Комин. Банкротство буржуазных и мелкобуржуазных партий России в период подготовки и победы Великой Октябрьской социалистической революции, М., 1965; П. И. Соболева. Борьба большевиков против меньшевиков и эсеров за ленинскую политику мира, М., 1965; Л. М. Спирин. Классы и партии в гражданской войне в России. М., 1969; М. И. Стишов. Распад мелкобуржуазных партий в Советской России. «Вопросы истории», 1968, № 2, и др.
      2. Если в целом по России в конце апреля 1917 г. эсеры превышали по численности большевиков в 5 раз (80 тыс. большевиков и 400 тыс. членов ПСР), то в Самарской, Пензенской и Симбирской губерниях их было больше в 10 раз (3 тыс членов РСДРП (б) и около 30 тыс. эсеров). Подсчеты сделаны нами по следующим источникам: «Седьмая (Апрельская) Всероссийская конференция РСДРП (б). Протоколы», М., 1968, стр. 7, 359; «Переписка Секретариата ЦК РСДРП (б) с местными партийными организациями», т. 1, М., 1957, стр. 498; «Земля и воля» (Сызрань), б мая 1917 г.; «Чернозем» (Пенза), 7 июля 1917 г.; «Власть народа» (Москва), 11 июля 1917 г.; «Третий съезд партии социалистов-революционеров». Стеногр. отчет, Петроград, 1917 (списки делегатов съезда).
      3. Так, в Пензенской губернии в марте 1917 г. было зарегистрировано лишь 3 крестьянских выступления. (М. Андреев. Борьба за землю в Пензенской губернии в 1917 г. «Уч. зап. Пензенского пед. ин-та», вып. 16, 1966, стр. 75).

      «Эпохой аграрно-/106/-го покоя» «назвал этот период член Самарского губкома ПСР П. Д. Климушкин [4].

      Но прошел март 1917 г., а мечты крестьян о земле не стали явью; Временное правительство ничего о земле не говорило, ссылаясь на то, что аграрную проблему может решить только Учредительное собрание. Между тем приближалось время весеннего сева и крестьяне проявляли все большее беспокойство по поводу медлительности в решении вопроса о земле. Корреспондент реакционного «Нового времени» сообщал 26 марта 1917 г.: «В Самарской губернии царит тревожное настроение... Крестьяне заявляют, что, не дожидаясь Учредительного собрания, весной приступят к отчуждению земель». Петроградская газета «Земля и воля» 1 апреля писала, что крестьяне в Карсунском уезде Симбирской губернии обсуждают вопрос «как поделить землю, не дожидаясь его разрешения законодательным путем». Во второй половине апреля центральные и местные газеты запестрели сообщениями о том, что в отдельных селах поволжских губерний крестьяне начали самовольный раздел и запашку частновладельческих земель [5].

      Какую позицию занять по отношению к крестьянскому движению за землю? Этот вопрос тревожил руководителей эсеровских организаций Поволжья. Они видели, что декларативно-напыщенные ссылки на то, что аграрную проблему может решить только «великий хозяин земли русской — Учредительное собрание», — не могли успокоить крестьян. Член Самарского губиома ПСР И. Д. Панюжев писал, что языком посулов и обещаний нельзя было говорить с губерниями, в которых веял «вольный дух Стеньки Разина» и «исстари бродила вольница в вольных степях» [6]. Под давлением революционного движения крестьянства часть самарских эсеров стала приходить к мысли о том, что агитационную работу нельзя сводить к призывам подождать созыва Учредительного собрания, что нужно быстрее встать «на путь изыскания новых взаимоотношений» между «помещиками и крестьянами, ибо в «противном случае «настроение деревни может вылиться в нежелательные резкие формы» [7].

      Настроение крестьянства убедительно проявилось на I съезде крестьян Самарской губернии, открывшемся 24 марта 1917 г. Съезд принял резолюцию о прекращении в губернии сделок по купле-продаже земли и снижении арендных цен на нее. В Пензенской губернии I съезд крестьян 8 апреля 1917 г. постановил передать в распоряжение волисполкомов пустующие помещичьи земли и отменил арендную плату [8].

      Однако широкие слои трудящегося крестьянства Самарской и Пензенской губерний не были полностью удовлетворены резолюциями своих первых съездов, поскольку они не решали радикальным образом вопроса о земле [9]. Пример пролетарских масс, установивших на многих предприятиях 8-часовой рабочий день явочным порядком, толкал крестьян на более решительные действия. «Рабочее движение, — отмечал П. Климушкин, — сыграло в повышении требований крестьян большую роль. Видя, что рабочие не ожидают разрешения своих экономических нужд /107/

      4. П. Климушкин. История аграрного движения в Самарской губернии. В кн. «Революция 1917—1918 гг. в Самарской губернии», изд. «Комуча», Самара, 1918. стр. 7. (Книга написана правыми эсерами и меньшевиками).
      5. См., напр., «Утро России» (Москва), 29 апреля 1917 г.; «Симбирская народная газетам 11 апреля 1917 г.; «Дело народа» (Петроград), 22 апреля 1917 г.
      6. «Революция 1917—1918 гг. в Самарской губернии», стр. 17.
      7. П. Климушкин. Указ. соч., стр. 8.
      8. Подробнее о событиях в Пензенской губ. см. А. С. Смирнов. Крестьянские съезды Пензенской губернии в 1917 г. «История СССР», 1967, № 3.
      9. Климушкин, Указ. соч., стр. 13.

      никакими законодательными учреждениями и берут вce с боя, крестьяне приходили к заключению, что и им нужно поступать так же» [10].

      Действительно, доверие крестьянства к центральным правительственным учреждениям падало. Временное правительство, защищая интересы помещиков, рассылало циркуляры, в которых подчеркивало незыблемость принципа неприкосновенности частной собственности. Руководство эсеровской партии, с которой крестьяне сначала связывали надежды на получение «земли и воли», предлагало ждать решения аграрной проблемы Учредительным собранием. Меньшевики вместо оказания помощи крестьянам в их движении за раздел помещичьих земель призывали к борьбе против «анархической агитации большевиков» в вопросе о земле [11].

      Только партия большевиков показала себя истинным защитником интересов крестьянства, выдвигая требования конфискации помещичьей и национализации всей земли. Осуществление этой программы не только удовлетворяло вековую мечту крестьянства, но и подрывало основы господства помещиков и буржуазии, наносило сильнейший удар по крепостническим пережиткам и частной собственности вообще. РСДРП (б) призывала крестьян брать помещичьи земли немедленно в организованном порядке [12].

      16 мая Самарский Совет рабочих депутатов по предложению большевистской фракции принял следующую резолюцию: «Принимая во внимание, что земельный вопрос является жизненным... для крестьян и страны в данный момент, Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов должны немедленно приступить к решению этого вопроса до Учредительного собрания» [13]. К большевистским депутатам при голосовании данной резолюции присоединились эсеры-максималисты, которые так же, как и члены РСДРП (б), убеждали крестьян немедленно начать раздел частновладельческих земель.

      Крестьяне Самарской и других губерний Поволжья, не ожидая созыва Учредительного собрания, сами взялись за разрешение аграрного вопроса [14]. Во второй половине апреля и первой половине мая 1917 г. количество крестьянских выступлений против помещиков и кулаков увеличилось здесь более чем в 5 раз по сравнению с мартом и первой половиной апреля [15].

      10. Там же.
      11. См. резолюцию майской общероссийской Конференции меньшевиков по аграрному вопросу. «Новая жизнь» (Петроград), 13 мая 1917 г.
      12. См. В. И. Ленин. ПСС, т. 31, стр. 167.
      13. К. Наякшин. Очерки истории Куйбышевской области, Куйбышев, 1962, стр. 305.
      14. Грабительская реформа 1861 г., а затем столыпинские преобразования способствовали обезземеливанию крестьян Поволжья. В 1914 г. в Самарской губернии помещики и кулаки, составлявшие 6,3% населения, владели 65% частновладельческой земли. В Пензенской губернии помещикам и кулакам принадлежало 74,9% всей земли. Председатель Симбирского земельного комитета эсер К. Воробьев писал в августе 1917 г., что в Поволжье наблюдается картина «вопиющей несправедливости в распределении земли» (К. Воробьев. Аграрный вопрос в Симбирской губернии, Симбирск, 1917, стр. 19).
      15. И. М. Ионенко. Борьба крестьян Казанской, губернии на землю накануне Великой Октябрьской социалистической революции, Казань, 1957, стр. 6.
      16. «Революция 1917—1918 гг. в Самарской губернии», стр. 84.

      Для обсуждения земельной проблемы в связи с ростом числа аграрных конфликтов между помещиками и крестьянами был созван 20 мая 1917 г. II съезд тружеников земли Самарской губернии. Как отмечал эсер И. М. Брушаит, среди членов фракции ПСР возникли разногласия относительно подхода к решению аграрного вопроса [16]. Эсеры-максима-/108/-листы предлагали в основу резолюций съезда положить крестыяиские наказы с мест [17]. Эсеры-минималисты, а их оказалось большинство во фракции ПСР на съезде, считали, что лучше всего занять выжидательную позицию и постараться убедить крестьян в необходимости сохранения «статус-кво» в земельных отношениях до созыва Учредительного собрания. Немногочисленная фракция меньшевиков блокировалась с эсерами-минималистами.

      Первое выступление представителя минималистов С. А. Волкова крестьянские делегаты встретили настороженно. Не помогла ему и ссылка на то, что «теперь министр земледелия Чернов — социалист-революционер, следовательно, вопрос решится в пользу крестьян». Когда же оратор попытался доказать, что земли не так много по сравнению с нуждой в ней, в зале заседания поднялся такой шум, что ему пришлось покинуть трибуну [18]. Криками возмущения встретили крестьяне и речь меньшевика Игаева, который хотел было уговорить делегатов отложить решение аграрной проблемы до окончания войны с Германией. «Опять все ждать! Смутьян! Зачем смущаешь нас?», — неслись возгласы крестьян [19].

      Для выхода из затруднительного положения эсеры-минималисты предложили принять резолюцию о земле I Всероссийского съезда крестьянских депутатов, но и та была отвергнута крестьянами как не указывающая конкретного решения вопроса о земле. 40 крестьян в своих выступлениях отстаивали резолюцию о немедленном проведении в жизнь уравнительного распределения всех земель. Эсеры колебались, не зная, что предпринять. «Настроение съезда было неровно,— рассказывал-его участник И. Д. Панюжев. — Совет крестьянских депутатов [20] опасался, что крестьяне, разъехавшись, на местах кликнут клич, что им земли дать не хотят» [21].

      В этот критический момент работы съезда часть эсеров-минималистов во главе с П. Д. Климушкиным и И. М. Брушвитом пришла к выводу, что не стоит подвергать дальнейшему риску свое влияние на делегатов деревень и что нужно пойти навстречу требованиям крестьян. В кратчайший срок они выработали проект «Временного пользования землей», в котором предлагалось частновладельческие, казенные, банковские, удельные и церковные земли в Самарской губернии передать волостным комитетам для распределения по потребительной норме до созыва Учредительного собрания. Делегаты поддержали «Временные правила». Казалось, что маневр эсеров удался и посланцы самарских деревень и сел успокоились. Но тишина оказалась недолгим гостем в зале заседаний. Когда И. М. Брушвит и П. Д. Климушкин предложили внести во «Временные правила» пункт о сохранении арендной платы, страсти вспыхнули с новой силой. Вот как сам П. Д. Климушкин описывает ту ярость, с которой встретили крестьяне-делегаты параграф «Временных правил» о сохранении арендной платы: «А — а, вот они какие..., наши защитники-то,— говорили крестьяне о руководителях съезда, — на словах /109/

      17. 200 наказов привезли с собой делегаты и в каждом из них излагались требования немедленного раздела помещичьих земель.
      18. Е. И. Медведев. Аграрные преобразования в Самарской деревне в 1917— 1918 гг., Куйбышев, 1958, стр. 15.
      19. «Советы крестьянских депутатов и другие крестьянские организации», док. и мат-лы, т 1, ч. 1, М., 1929, стр. 104.
      20. В состав Самарского губернского Совета крестьянских депутатов входили в основном эсеры-минималисты.
      21. «Земля и воля» (Самара), 28 июля 1917 г.

      только хороши, а как до дела дошло, так за помещиков... Вон изменников!"

      Нам было опасно показаться... Сколько их ни уговаривали, не могли убедить их в необходимости арендной платы. Так арендная плата и была провалена» [22].

      В последние дни работы съезда, когда волнения и тревоги крестьянских делегатов, казалось, остались позади, в адрес Самарского губернского Совета крестьянских депутатов пришел циркуляр министра Временного правительства А. И. Шингарева о недопущении самовольных захватов частновладельческих земель. Телеграмма А. И. Шингарева ошеломила, вызвала негодование крестьянских делегатов II съезда: «Долой циркуляр! Ишь чего захотел!» [23]. Правительственная депеша тем не менее заставила заколебаться некоторых меньшевиков и эсеров-минималистов, которые предложили послать решения съезда о земле на утверждение Временному правительству. Однако большинством голосов эта резолюция была отвергнута. «Временные правила пользования землей» вступили в силу с момента их принятия на съезде.

      Аналогичная обстановка сложилась 14—15 мая на II съезде крестьян Пензенской губернии, который также принял (постановление о передаче всех частновладельческих, церковных и прочих земель в распоряжение волостных комитетов для распределения их между крестьянами до созыва Учредительного собрания [24].

      Под влиянием массового движения крестьян за землю, члены отдельных организаций эсеров Поволжья выступали с критикой аграрной политики ЦК ПСР. На городской конференции социалистов-революционеров Петрограда в мае 1917 г. представитель-наблюдатель от саратовской организации (фамилия неизвестна) заявил: «На Поволжье недовольны уступчивостью партии. Солдаты не хотят идти на фронт, не получив гарантии земли. Упрекают, говорят: когда знамя "Земли и Воли" склонилось над нами, неужели отказываться взять его» [25]. На I Всероссийском съезде крестьянских депутатов представитель делегации Поволжья (эсер) обратился к делегатам с трибуны: «Дайте возможность трудовому крестьянину спокойно заниматься делом, не боясь, что земля может уплыть из его рук... Дайте нам гарантию... Созидайте же твердой рукой и не идите кадетской дорогой» [26].

      Курс на раздел «помещичьей земли до созыва Учредительного собрание противоречил аграрной Политике Временного правительства и ЦК ПСР. 20 июня 1917 г. Временное правительство объявило решения II съезда крестьян Самарской губернии незаконными и потребовало от губернского комиссара эсера С. А. Волкова принять решительные меры к прекращению самочинных действий крестьян. «Лица, допускающие захват какой бы то ни было чужой собственности, инвентаря, хлеба или земли, — гласила телеграмма из министерства внутренних дел, — подлежат законной ответственности по суду» [27]. Еще ранее, 31 мая 1917 г., министр земледелия В. М. Чернов отменил постановления II съезда крестьян Пензенской губернии [28].

      22. П. Климушкин. Указ. соч., стр. 21.
      23. «Наш голос» (Самара), 2 июня 1917 г.
      24. А. С. Смирнов. Указ. соч., стр. 25.
      25. Н. Я. Быховский. Всероссийский Совет крестьянских депутатов 1917 г. М., 1929, стр. 109.
      26. Там же, стр. 110.
      27. «Самарские ведомости», 28 июня 1917 г.
      28. В. Кураев. Октябрь в Пензе. Воспоминания, Пенза, 1957, стр. 42.

      /110/

      Перед лидерами самарской и пензенской организаций эсеров стояла дилемма: либо пойти против Временного правительства и ЦК своей партии в аграрном вопросе, поддержав крестьянское движение за раздел частновладельческих земель до созыва Учредительного собрания, или следовать в фарватере линии руководства партии и потерять всякое влияние в массах. Между тем, вожди ПСР и Всероссийского Совета крестьянских депутатов, в частности Н. Быковский и Г. Покровский, критикуя самарскую и пензенскую организации, прилагали все усилия к. тому, чтобы искоренить «крамолу» в своем поволжском отряде [29].

      В мае 1917 г. в Пензенскую губернию прибыл член исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов эсер К. Лунев. На крестьянских митингах он внушал слушателям, что в аграрном вопросе надо ждать решений Учредительного собрания и поступать пока на основе добровольных уступок и соглашений с помещиками. Крестьяне с изумлением внимали словам посланца партии из Петрограда, ибо у них «возникло сомнение, не за помещиков ли... приехал заступаться» К. Лунев [30].

      Лидер партии эсеров В. М. Чернов, обеспокоенный ростом оппозиционных настроений в организациях Поволжья, послал в этот район в начале июня 1917 г. своего личного представителя Акселя. 9 июня последний прибыл в Пензу и потребовал от эсеровского губернского руководства перемены курса по отношению к самочинным захватам крестьянами помещичьей земли. В свою очередь лидеры пензенских социалистов-революционеров во главе с губернским комиссаром Ф. Ф. Федоровичем были вызваны в Петроград, где им рекомендовали исправить «ошибки» в аграрной политике. Нажима из Петрограда оказалось достаточно, чтобы эсеровское руководство в Пензенской губернии отступило с позиций, которые оно занимало на II съезде крестьян [31].

      Сложнее обстояло дело с самарской организацией эсеров. После получения циркуляра Временного правительства о запрещении самовольных захватов земель делегаты Самарского губернского Совета крестьянских депутатов В. Голубков и Горшков направились во второй половине июня 1917 г. в Петроград, в министерство внутренних дел, где заявили, что будут и впредь проводить в жизнь решения II съезда крестьян о земле. Временное правительство также не собиралось идти на какие-либо уступки. В июле 1917 г. в Самару пришла от министра внутренних, дел телеграмма, в которой вновь предлагалось отдавать под суд тех, кто попытается отбирать землю у помещиков [32]. Тогда за разъяснениями уже к министру земледелия и лидеру ПСР Чернову отправились руководители самарской организации И. М. Брушвит и П. Д. Климушкин. Они хотели доказать ему, что решения II съезда крестьян Самарской губернии нисколько не выходят за рамки программы партии о социализации земли и уравнительном землепользовании. Но самым главным их доводом была ссылка на то, что нет никакой возможности воспрепятствовать крестьянской борьбе за землю: только в июне и начале июля Самарский Совет крестьянских депутатов рассмотрел 370 земельных конфликтов, из них 45 — между общинниками и отрубщиками и 49 — между крестьянами и помещиками [33]. Сначала от товарища министра

      29. См. Г. Покровский. Очерк истории Всероссийского Совета крестьянских депутатов. В сб. «Год русской революции», М., 1918, стр. 46; Н. Я. Быховский. Указ. соч., стр. 109—110.
      30. О. Н. Моисеева. Советы крестьянских депутатов в 1917 г., М., 1967, стр. 75.
      31. Подробнее об этом см. А. С. Смирнов. Указ. соч.
      32. «Революция 1917—1918 гг. в Самарской губернии», стр. 33—34.
      33. ЦГАОР СССР, ф. 6978, оп. 1, д. 423, лл. 14, 35 (протоколы III съезда крестьян Самарской губернии); П. Климушкин. Указ. соч., стр. 33—35.

      /111/

      земледелия Вихляева Климушкин и Брушвит получали весьма уклончивые советы, и, наконец, В. М. Чернов и председатель, исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов Н. Авксентьев прямо заявили им, что постановления II съезда крестьян губернии нельзя признать законными [34].

      Самарская организация эсеров, испытывая давление крестьянских масс, и после встреч ее делегатов с министрами Временного правительства попыталась проводить прежнюю линию в вопросе о земле. На совещании представителей губернских Советов крестьянских депутатов 11—12 июля в Петрограде самарский губернский комиссар выступил против предложения члена ЦК партии эсеров Н. Быховского о сохранении арендной платы за землю [35].

      Далеко не гостеприимно был встречен «в Самаре и личный представитель В. Чернова Аксель. 18 июля 1917 г. на совместном заседании Комитета народной власти и Самарского губернского Совета крестьянских депутатов он потребовал отмены решений II съезда крестьян о распределении частновладельческих, церковных и прочих земель между крестьянами. Акселя поддержал заместитель губернского комиссара меньшевик У. Шамании. Некоторые члены Совета -крестьянских депутатов, возмущенные выступлениями Акселя и Шамашша, демонстративно покинули зал заседаний. После короткого совещания члены самарского губкома эсеров в качестве основного оратора выставили И. М. Брушвита, который заявил о невозможности выполнить требования правительства [36]. Аксель вынужден был покинуть зал заседаний [37].

      Позицию самарской организации эсеров можно объяснить несколькими причинами. Прежде всего нужно иметь в виду социально-экономические особенности этого района, бывшего на протяжении столетий одним из очагов мощных крестьянских восстаний. Не случайно, что даже представители некоторых кадетских организаций Поволжья ратовали за немедленную передачу части помещичьей земли крестьянам без всякого выкупа [38]. На позицию эсеров Поволжья в аграрном вопросе накладывала отпечаток также и борьба с большевиками за влияние среди крестьянства, вынуждая иногда брать известный кран влево. Степень воздействия на эсеров партийно-конъюнктурных соображений борьбы с большевиками не была одинаковой в различных губерниях Поволжья. Несомненно, что соображения конкурентного характера у эсеров Самарской губернии сказывались больше, чем у их коллег в Пензенской или Симбирской губерниях. Самарская организация большевиков в июле 1917 г. насчитывала около 4 тыс. человек и представляла большую политическую силу.

      Так, в июне—июле 1917 г. Самарский губком РСДРП (б) послал для агитации и пропаганды только в села одного Бузулукского уезда свыше 300 большевистски настроенных солдат [39]. Это очень беспокоило и нервировало эсеров. 5 июля 1917 г. на заседании Самарского губернского Совета крестьянских депутатов В. М. Голубков с тревогой и досадой го-/112/-ворил: «...большевики идут в деревню и начинают работать. Поверьте, товарищи, что они знают, что борются не на жизнь, а на смерть. Этого мы не должны забывать» [40].

      34. ЦГАОР СССР, ф. 6978, оп. 1, д. 423, л. 55 (текст речи П. Климушкина на Самарском общегубернском съезде (всесословном) в августе 1917 г.).
      35. «Советы крестьянских депутатов и другие крестьянские организации», т. 1, ч. 1, стр. 274.
      36. А. С. Соловейчик. Борьба за возрождение на востоке (Поволжье, Урал, Сибирь в 1918 г.), Ростов-на-Дону, 1919, стр. 12—13. (Автор книги — белогвардеец).
      37. «Волжский день» (Самара), 20 июля 1917 г.
      98. «Речь» (Петроград), 12 мая 1917 г.; «Вестник партии народной свободы», 19 августа 1917 г., №11 и 13, стр. 19,
      39. «Краеведческие записки» (Воспоминания И. С. Бородина), Куйбышев, 1963, стр. 38.

      Однако, оставаясь на словах сторонниками демократического решения аграрного вопроса, самарские эсеры очень скоро обнаружили на практике свою истинную сущность, нежелание удовлетворить требования масс. Внутри самарской эсеровской организаций обострилась борьба между левыми и правыми элементами, которая к концу июня — началу июля 1917 г. закончилась открытым расколом между максималистами и минималистами [41]. В середине июля максималисты окончательно отмежевались от минималистов и избрали свой самостоятельный партийный комитет.

      П. Д. Климушкин, И. М. Брушвит, В. М. Голубков и другие творцы «Временных правил пользования землей» колебались, не зная, к кому примкнуть. В аграрном вопросе они решили искать «золотую середину» путем лавирования между крестьянскими требованиями и политикой Временного правительства. Как признал сам П. Д. Климушкин в конце августа 1917 г., циркуляры министров Временного правительства, в которых осуждались самовольные захваты помещичьих земель, поставили его в тупик: «С одной стороны — постановления II крестьянского съезда, с другой — телеграммы министров» [42]. Как отмечал В. И. Ленин, «меньшевики и эсеры все время революции 1917 года только и делали, что колебались между буржуазией и пролетариатом, никогда не могли занять правильной позиции и, точно нарочно, иллюстрировали положение Маркса о том, что мелкая буржуазия ни на какую самостоятельную позицию в коренных битвах неспособна» [43].

      Поисками «третьего пути» в аграрном вопросе была отмечена деятельность эсеровской фракции и на III съезде крестьян Самарской губернии, начавшем свою работу 20 августа 1917 г. В этот решительный момент борьбы крестьянства за землю самарские большевики заявили о своей поддержке «Временных правил пользования землей», принятых на II съезде крестьян. 20 августа 1917 г. самарская большевистская газета «Приволжская правда» писала: «Мы уверены в том, что съезд останется на своей прежней позиции по вопросу о земле, несмотря на тучу циркуляров, которые сыпятся на революционное крестьянство сверху... Партия рабочего класса поддержит вас, товарищи, в отстаивании постановлений 2-го съезда».

      На III съезде крестьян Самарской губернии, в отличие от предыдущих, впервые присутствовала в качестве полноправных делегатов группа большевиков, что наложило заметный отпечаток на его работу [44]. Делегат Николаевского уезда большевик Ермощенко после отчетного доклада о деятельности губернского Совета крестьянских депутатов сразу предложил члену исполкома В. М. Голубкову доложить о результатах переговоров делегаций из Самары с представителями Временного правительства В. Черновым и Н. Авксентьевым по поводу решений II съезда крестьян о земле. Со всех сторон посыпались вопросы: «Что от-/113/-ветил Чернов относительно утверждения "Временных правил"? Когда санкционирует их Временное правительство?» [45]

      40. «Земля и воля» (Самара), 9 июля 1917 г.
      41. «Волжский день» (Самара), б июля 1917 г.
      42. «Волжский день», 26 августа 1917 г.
      43. В. И. Ленин. ПСС, т. 37, стр. 210.
      44. Эсеровская газета «Волжское слово» 23 августа отметила: «Губернский съезд крестьян для большевиков слишком заманчивое поле деятельности, чтобы они не попытались на нем нанести удар и Временному правительству и Совету крестьянских депутатов».

      Именно в этот момент отчетливо обнаружилось стремление лидеров самарской организации эсеров примирить делегатов-крестьян с аграрной политикой Временного правительства. Как представители правого крыла организации (С. А. Волков), так и эсеры так называемого центра (П. Климушкин, И. Брушвит) старались скрыть тот факт, что министр земледелия В. М. Чернов отказался утвердить «Временные правила пользования землей». В ответ на многочисленные просьбы рассказать о переговорах с В. М. Черновым И. М. Брушвит раздраженно бросил: «Я поражаюсь, когда здесь двадцать раз стараются поднимать этот вопрос. Деятельность Совета крестьянских депутатов — одно, а отношение Временного правительства к земельному вопросу — совсем другое» [46].

      Основной докладчик по вопросу о земле от эсеровской фракции К. Г. Глядков пытался обелить действия Временного правительства в аграрном вопросе, призывал пойти ему на уступки, заменив отдельные положения «Временных правил пользования землей» [47]. Вот что писал корреспондент одной из кадетских газет Самарской губернии о реакции крестьян на его речь: «Глядков был заподозрен в буржуазных симпатиях и крепостнических тенденциях землевладельца-собственника, в чем должен был оправдываться, выдвинув для этого такой веский аргумент, как свое участие в железнодорожной забастовке 1905 г. В большей части присутствовавших на съезде крестьян тотчас определилось настроение крайнего недоверия к руководителям съезда; между этими последними и крестьянской массой обнаружилась явная брешь... Крестьянская масса чутко насторожилась, и партийным деятелям для борьбы с подобными настроениями пришлось выдвинуть все силы, нажать все пружины» [48].

      Политику эсеров в аграрном вопросе критиковал в своем выступлении максималист Гецольд, который говорил о том, что ПСР, встав у руля государственной власти, изменила своим революционным принципам и не хочет теперь дать землю крестьянам без выкупа [49]. Крестьянские делегаты с огромным интересом слушали и речи большевиков [50]. Местный орган партии народной свободы констатировал, что лозунги большевистских и максималистских ораторов «оказались очень родственными миросозерцанию большинства участников съезда, это, несомненно, наложило свою печать на вынесенные им решения» [51].

      Социалисты-революционеры (правые и представители так называемого "центра") в обстановке возрастающего влиянии большевиков не решились больше настаивать на каких-либо изменениях положений «Временных правил пользования землей»: III съезд подтвердил, что для Самарской губернии они являются законом.

      Однако, как показали дальнейшие события, это была лишь временная уступка революционному крестьянству со стороны эсеров, вызванная /115/ стремлением сохранить влияние в массах. Нельзя признать случайным появление в середине октября 1917 г. на страницах печатного органа Самарского Губкома ПСР статей, в которых лозунги «Вся земля должна быть собственностью народа!» и «Не должно быть купли и продажи земли» осуждались как анархо-большевистские [52]. Разумеется, что несколько газетных заметок еще не могут являться убедительным доказательством измены эсерами своей прежней политике. Посмотрим, как же выполняли решения III съезда местные организации эсеров.

      8 сентября 1917 г. общее собрание эсеров Николаевского уезда Самарской губернии приняло постановление, обязывавшее каждого члена организации приложить все силы в борьбе за передачу земли крестьянам [53]. Выполняя это постановление, фракция эсеров Николаевского уездного Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов в начале октября 1917 г. проголосовала за резолюцию большевиков и максималистов о конфискации частновладельческих земель. Однако уже 19 октября эта фракция потребовала пересмотра резолюции, а затем добилась ее отмены, решив, что лучше подождать созыва Учредительного собрания [54]. Всячески старались воспрепятствовать разделу помещичьих земель эсеровские организации в Бузулукском и Бугульминском уездах Самарской губернии [55]. Симбирские эсеровские газеты убеждали крестьян прекратить захват помещичьих земель и положить все свои надежды на Учредительное собрание [56].

      Осенью 1917 г. крестьянство Поволжья, разуверившееся в пустых обещаниях эсеров, взялось за топоры и вилы: резко увеличилось число погромов дворянских имений, кровопролитные схватки между деревенской беднотой и кулацко-помещичьей элитой стали обычным явлением в Поволжье. 19 октября представитель Саратовской губернии левый эсер Устинов говорил на заседании исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов, что крестьянство теряет веру «не только в центральную власть, но и в руководящие органы демократии», и по вопросу о земле рассуждает следующим образом: «...раз вы там ничего не делаете, то мы будем делать сами...» [57]. Левый эсер В. Алгасов, объехав в сентябре губернии Поволжья, пришел к выводу, что политика социалистов-революционеров вызывает глубокое недовольство в деревнях и селах. «Посуди сам, — говорили не раз крестьяне В. Алгасову, — 6 месяцев прошло, а с землей — ни вперед, даже как будто назад идет... Но всякому терпению конец бывает» [58].

      52. «Земля и воля», 1917 г., Wfc 123, 126, 127.
      53. «Известия Николаевского Совета крестьянских, рабочих и солдатских депутатов», 17 сентября 1917 г.
      54. «Известия Николаевского Совета крестьянских, рабочих и солдатских депутатов», 17, 22 октября 1917 г.
      55. «Победа Великой Октябрьской социалистической революции в Самарской губернии», док. и мат-лы, Куйбышев, 1957, стр. 442; ЦГВИА СССР, ф. 1720, оп. 1, д. 37, л. 189.
      56. «Земля и воля» (Симбирск), 18 октября 1917 г.; «Известия Симбирского Совета рабочих и солдатских депутатов», 13 августа 1917 г.; «Известия Симбирского Совета крестьянских депутатов», 2 октября 1917 г.
      57. Н. Я. Быховский. Указ. соч., стр. 247.
      58. «Знамя труда» (Петроград), 30 сентября, 6 октября 1917 г.

      В этот момент партия большевиков предлагала реальный выход из положения, указывая, что в противном случае земельная проблема приведет к самым тяжелым последствиям: «Опыт показал, что середины нет, — писал В. И. Ленин. — Либо вся власть Советам и в центре и на местах, вся земля крестьянам тотчас, впредь до решения Учредительно-/116/-го собрания, либо помещики и капиталисты тормозят вес, восстановляют помещичью власть, доводят крестьян до озлобления и доведут дело до бесконечно свирепого крестьянского восстания» [59].

      В сентябре 1917 г. во многих районах России развернулась крестьянская война за землю. Восстание крестьян в Тамбовской губернии всполошило и руководство партии социалистов-революционеров. В. М. Чернов в статье «Единственный выход» признал: «Дождались начала крупных массовых крестьянских волнений». Признавая факт крестьянских волнений, лидер партии эсеров высказывал сожаление о том, что после Февральской революции в деревнях не были созданы некие полицейского характера земельные комитеты, которые бы могли «властными и решительными мерами предотвращать вспышки неудовлетворенных потребностей масс» [60].

      С подобных же позиций оценили крестьянские выступления и местные эсеровские организации: Пензенский губком партии эсеров в октябре 1917 г. отозвался та крестьянское восстание в Тамбовской губернии обращением к членам партии, в котором им предлагалось приложить все усилия к тому, чтобы прекратить всякие попытки крестьян разделить земли помещиков и их имущество и ждать решений Учредительного собрания [61].

      Подождать Учредительного собрания советовали, как мы отмечали, и эсеры Симбирской губернии. А крестьянство, окончательно изверившись в эсерах, с каждым днем усиливало наступление на помещичье-кулацкое землевладение. Если в сентябре 1917 г. в Пензенской губернии было 80 крестьянских выступлений, то в октябре — 185. По подсчетам С.А. Крупнова, в Симбирской губернии в октябре 1917 г. только против кулаков крестьяне поднимались 267 раз [62].

      Оценивая политику эсеров, В. И. Ленин говорил: «Преступление совершало то правительство, которое свергнуто, и соглашательские партии меньшевиков и с.-р., которые под разными предлогами оттягивали разрешение земельного вопроса и тем самым привели страну к разрухе и к крестьянскому восстанию» [63].

      59. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 205.
      60. «Дело народа» (Петроград), 30 сентября 1917 г.
      61. См. обращение Пензенского губкома ПСР. «Рассвет» (Чембар), 19 ноября 1917 г.
      62. М. Андреюк. Указ. соч., стр. 76; С. А. Крупнов. Борьба большевиков Симбирской губернии за крестьянство в период подготовки и проведения Великой Октябрьской социалистической революции. Канд. дисс, М., 1950, стр. 43.
      63. В. И. Ленин. ПСС, т. 35, стр. 23.

      * * *
      Итак, мы рассмотрели одно из интересных явлений в цепи сложных событий периода подготовки Великого Октября — неудачную попытку эсеров Поволжья провести в жизнь программу уравнительного землепользования. Опыт показал, что эсеры не способны были возглавить крестьянское движение, удовлетворить требования трудящихся масс деревни. Маневры эсеровских лидеров, могли лишь на время оттянуть политическое прозрение трудового крестьянства, которое под влиянием агитации большевиков все больше и больше убеждалось в том, что выход надо искать на пути пролетарской революции. Партия эсеров, поте-/117/-ряв опору в массах, была обречена на неминуемую политическую гибель [64].

      В сентябре-октябре 1917 г. усилился процесс разложения эсеровских организаций Поволжья. Так, число членов ПСР в Сызранском уезде Симбирской губернии уменьшилось с 900 человек в июне 1917 г. до 40—60 в сентябре [65]. В Астраханской губернской организации эсеров в июле 1917 г. было 3 тыс. членов, а к концу октября стало 350, причем 200 из них заняли левоинтернационалистические позиции [66].

      Процесс распада эсеровских организаций Поволжья еще более усилился после Октябрьской революции, принесшей крестьянам декрет Советской власти о земле. В начале ноября 1917 г. 250 эсеров Николаевского уезда подали коллективное заявление о выходе из партии [67]. В феврале 1918 г. распалась и прекратила существование самая крупная в Самарской губернии в 1917 г. бугурусланская организация [68]. К 1919 г. от пензенской губернской организации эсеров, насчитывавшей в июле 1917 г. 10 тыс. человек, осталась группка из 10—15 человек [69].

      Член ЦК ПСР Н. Я. Быковский на съезде ПСР говорил: «Если мы провалимся в аграрном вопросе, то тогда нам будет крышка» [70]. «Экзамена» по аграрному вопросу эсеры не выдержали; политика соглашения с буржуазией, которую они проводили, неизбежно должна была привести и привела их к союзу с контрреволюцией против революционного крестьянства. Крах эсеров (явился закономерным результатом чих политики соглашательства с буржуазией.

      64. Характерна деградация творцов «Временных правил пользования землей» П. Д. Климушкина и И. М. Брушвита. Оба они являлись участниками кровавых расправ над крестьянством Самарской губернии в 1918 г., когда занимали посты министров контрреволюционного правительства «Комуча». Оба потом эмигрировали за границу, причем Брушвит выступал за рубежом одним из организаторов антисоветской эмиграции. (См. «Работа эсеров за границей. По материалам Парижского архива эсеров», М., 1922).
      65. «Солдат, рабочий и крестьянин» (Сызрань), 17 июня 1917 г.; «Земля и воля» (Сызрань), 1З сентября 1917 г.
      66. «Протоколы первого съезда партии левых социалистов-революционеров (интернационалистов)», Петроград, 1918, стр. 7.
      67. И. Блюменталь. Революция 1917—1918 гг. в Самарской губернии. Хроника событий, т. 1, Самара, 1927, стр. 294.
      68. «Народное дело» (белогвардейская газета, Бугуруслан), 12 июля 1918 г.
      69. «День» (Петроград), 16 июля 1917 г.; «Чернозем» (Пенза), 7 июля 1917 г.; ЦПА ИМЛ, ф. 274, оп. 1, ед. хр. 25, л. 45 (Письмо членов пензенской группы эсеров в ЦК ПСР).
      70. См. Л. М. Спирин. Указ. соч., стр. 36.

      История СССР. №4. 1969. С. 106-117.
    • Кострикин В.И. Маневры эсеров в аграрном вопросе накануне Октября // История СССР. №1. 1969. С. 102-112
      Автор: Военкомуезд
      В. И. КОСТРИКИН
      МАНЕВРЫ ЭСЕРОВ В АГРАРНОМ ВОПРОСЕ НАКАНУНЕ ОКТЯБРЯ

      Сентябрь 1917 г. был переломным моментом в подготовке социалистической революции: прокатилась волна рабочих стачек, шире развернулось национально-освободительное движение, отвернулись от эсеров и меньшевиков солдатские массы, большевизировались Советы рабочих и солдатских депутатов. Одним из важнейших объективных показателей перехода народа на сторону большевиков был - рост крестьянских восстаний. В статье «Кризис назрел» В. И. Ленин писал: «В России переломный момент революции несомненен.

      В крестьянской стране, при революционном, республиканском правительстве, которое пользуется -поддержкой партий эсеров и меньшевиков имевших вчера еще господство среди мелкобуржуазной демократии, растет крестьянское восстание» [1].

      В этой обстановке, когда ни уговоры, ни карательные отряды уже не могли успокоить крестьян, эсеры решили пойти на новый обман — провозгласить передачу помещичьей земли в ведение земельных комитетов. Они пустили в ход очередной проект земельного закона, разработанный министром земледелия эсером С. Масловым. Законопроект Маслова был новым маневром в старой политике сохранения помещичьего землевладения. Рост крестьянского движения, самодеятельность местных земельных комитетов толкали эсеровские верхи на дальнейшие поиски выхода из тупика, в который завело их соглашательство с кадетами в коалиционном Временном правительстве.

      Примечательна в этом отношении докладная записка министру-председателю, подготовленная президиумом Главного земельного комитета и изложенная членом комитета эсером С. Масловым. на заседании Совета комитета 4 августа 1917 г. Совет обращал внимание правительства на тот факт, что в деревне в области земельных отношений произошли и происходят весьма значительные изменения, осуществляемые стихийным стремлением крестьян к удовлетворению своей земельной нужды. В сознании «подавляющих масс сельского населения,— подчеркивалось в записке, — глубоко коренится мысль о его праве на землю и о том, что старые нормы закона, регулирующие доселе поземельные отношения, с момента революции стали уже недействительными». Авторы записки вынуждены были признать, что местные органы государственной власти и, в частности, земельные комитеты бессильны воспрепятствовать этому, они, при отсутствии определенных руководящих указаний от высших и правительственных органов, «теряются перед стихийным движением, направляя иногда свою деятельность по совершенно ложному пути». И привлечение таких комитетов к ответственности за их действия, выходящие за рамки старых законов, может; только вызвать новые осложнения. «Для комитета ясно также, — говорилось далее в записке, — что /102/

      1. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 275.

      промедление с изданием норм, регулирующих эти (земельные. — В. С.) отношения, и неопределенность той точки зрения, на которой стоит в данной области верховная власть в целом, содействует не устранению, а обострению конфликта» [2].

      Выход из создавшегося положения Совет видел в немедленном издании постановлений, направленных на регулирование земельных отношений. Другие работники Министерства земледелия считали, что все беды исходят от земельных комитетов. Товарищ министра земледелия эсер Вихляев в своей речи на съезде губернских комиссаров 7 августа признавал, что население теряет веру в закон и все более убеждается в том, что незаконными действиями можно быстрее получить те материальные выгоды, которые оно ждет от земельной реформы. В результате «закон гнется под напором масс населения и земельные комитеты, быть может, юридически совершенно неправильно стараются внести преобразующее, начало в этот стихийный напор земледельческого населения» [3].

      Вихляев даже не осуждал решительно земельные комитеты, так как, по его мнению, им по закону (имеется в виду постановление от 21 апреля) было предоставлено право издавать обязательные постановления. Отсюда напрашивался вывод — лишить земельные комитеты этого права, а еще лучше ликвидировать их. Эта тенденция нашла свое отражение в разработанном Вихляевым в середине сентября проекте положения о регулировании земельных отношении.

      Как видно из докладной записки управляющего земским отделом А. Станкевича министру внутренних дел, Вихляев в упомянутом проекте предлагал ликвидировать волостные земельные комитеты, а их функции передать волостным земским управам. В ходе обсуждения проекта его поддержал представитель МВД, который при этом указывал, что согласно постановлению от 21 апреля волостные земельные комитеты являются факультативными исполнительными органами. Вихляев и его сторонники доказывали, что сохранение земельных комитетов приведет к параллелизму в деятельности местных органов, к распылению интеллигентных сил и умалению вновь созданных волостных земских управ, если они не будут заниматься земельным вопросом. Не надеясь на успех данного предложения, они допускали сохранение волостных земельных комитетов, но при условии, если последние не будут иметь права разрешать земельные споры между помещиками и крестьянами и издавать обязательные постановления. За ними оставлялись только исполнительные функции (проведение в жизнь распоряжений Временного «правительства, губернских и уездных земельных комитетов). С другой стороны, земельные комитеты обязаны были принимать предупредительные меры против нарушения прав владения и пользования земельными угодьями, по охране сельскохозяйственного производства, садов, виноградников, конных заводов и т. п. [4]

      Проект Вихляева был внесен на рассмотрение Совета Главного земельного комитета. Здесь он был переработан, причем Совет восстановил в главных чертах свой проект, одобренный в июле 2-й сессией Комитета.

      Пока в министерских канцеляриях разрабатывались многочисленные проекты, земельные комитеты на местах вынуждены были под напором крестьянских масс издавать постановления, регулирующие земельные отношения.

      2. ЦГАОР СССР, ф. 930, оп. 1, д. 70, лл. 98—99.
      3. Там же, ф. 984, оп. 1, д. 7, л. 5.
      4. Там же, ф. 930, оп. 1, д. 7, лл. 32—36.

      Стремлением не допустить стихийного захвата частновладельческих земель руководствовались участники 2-й сессии Харьковского губернского земельного комитета, проходившей 13—15 июля 1917 г. Сессия приняла в качестве официального документа и направила в Главный земельный комитет на утверждение тезисы доклада «Арендный фонд, порядок и условия распределения этого фонда и арендные цены». Для удовлетворения земельных нужд населения образовывался земельный фонд. В него включались некоторые частновладельческие земли, в основном не обрабатываемые самим владельцем. Не затрагивались земельные владения до 40 десятин. Сохранялись за владельцами земли племенных хозяйств, посевы свекловицы — они могли передаваться в арендный фонд только по постановлению губернского земельного комитета. При сдаче земли из этого фонда в аренду крестьянам учитывались хозяйственные возможности арендатора [5].

      Аналогичные постановления для «успокоения» крестьян путем ничтожных уступок, сохранявших помещичье землевладение, принимались и другими губернскими земельными комитетами. Именно такую цель преследовало принятое тамбовскими эсерами «Распоряжение № 3» [6]. В связи с начавшимся в Козловском уезде восстанием в Тамбове 12 сентября было созвано объединенное заседание губернских правительственных и общественных организаций для выработки мер борьбы с аграрными беспорядками. Наряду с посылкой карательных отрядов, было решено обратиться с воззванием к населению губернии взять на учет земельных и продовольственных комитетов всё частновладельческие земли [7]. Как результат этого совещания 13 сентября в тамбовских газетах было опубликовано «Распоряжение № 3. Всем земельным и продовольственным комитетам Тамбовской губернии». Оно было подписано исполнительными комитетами Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, губернской земельной, продовольственной и земской управами, бюро губернского исполнительного комитета, в которых большинство принадлежало эсерам. Поставили свои подписи прокурор Тамбовского окружного суда и губернский комиссар Временного правительства.

      Распоряжение убеждало крестьян, что созываемое Учредительное собрание «несомненно передаст всю землю трудовому народу, отменит частную собственность на землю». Одновременно эсеры решительно выступали против немедленных земельных захватов, а крестьянские выступления против помещиков именовали «позорным, безумным преступлением, бессовестным грабежом», «гнусным делом».

      Важнейший пункт распоряжения гласил: «Земельные и продовольственные комитеты совместно должны немедленно произвести полный и точный учет всем находящимся в их районе частновладельческим имениям со всеми угодьями и всем сельскохозяйственным имуществом и, согласно инструкциям, которые будут даны губернской земельной управой, взять имения под свое ведение» [8]. Вторая Часть этого документа определяла порядок учета, который более детально был изложен в инструкции земельным комитетам. Вмешательство в хозяйственную жизнь имений без ведома губернской земельной управы не допускалось. Все управляющие, служащие и рабочие имений должны были оставаться на /104/

      5. ЦГАОР СССР, ф. 930, оп. 1, д, 102, лл. 54—55.
      6. История этого документа изложена в одноименной статье Е. А. Луцкого. См. «Ученые записки Московского городского пед. ин-та им. В. П. Потемкина», т. XXII, тыл. 3, М., 1953, стр. 75—401.
      7. «Советы крестьянских депутатов и другие крестьянские организации», т. I, ч. II, М., 1929, стр. 94.
      8. Там же, стр. 89, 91.

      местах и продолжать вести дело. «Всякие действия, — говорилось в инструкции,— вносящие изменения в имении, если они будут проведены без разрешения губернской земельной управы, будут считаться самочинным своевольством и повлекут привлечение к серьезной ответственности» [9].

      Таким образом, тамбовские эсеры под видом учета хотели передать имения под охрану земельных комитетов и тем самым спасти помещичью собственность.

      Тем не менее тамбовские помещики, а вслед за ними и другие, выступили против «Распоряжения № 3». Они считали, что лишь решительные военные меры могут остановить крестьянские восстания. Губернский предводитель дворянства в телеграмме, отправленной 15 сентября председателю Временного правительства, подчеркивал, что одно опубликование распоряжения «вызовет дальнейшее проявление насильственных и преступных действий крестьян против землевладельцев и послужит сигналом к общему окончательному разгрому их имений» [10]. Он просил срочно отменить означенное постановление и немедленно по телеграфу приостановить проведение его в жизнь. Одновременно помещики требовали привлечь весь состав губернского земельного комитета к уголовной ответственности и сохранить как можно дольше военное положение в губернии [11].

      Эсеровские руководители губернии поспешили выступить с разъяснениями, которые могли бы успокоить помещиков. Губернский земельный комитет в письме, разосланном 23 сентября уездным комитетам, писал, что выражение «Распоряжения № 3» «взять имения под свое ведение» означает лишь «взять на учет». Комитет указывал, что «никакого передела земли до Учредительного собрания и возвращения с фронта солдат не может быть... и потому считает всякие земельные переделы незаконными и их не утверждает» [12]. С такими же разъяснениями в тот же день выступила местная эсеровская газета «Крестьянское дело». Тактика эсеров по отношению к крестьянскому движению более откровенно была раскрыта губернским комиссаром при объяснении министру внутренних дел причин издания «Распоряжения № 3». «В Козловском уезде, — писал он, — десятки усадеб были разгромлены и сожжены, толпы беспощадно уничтожали все, что встречалось на их пути... Рисовалась возможность, что этой же участи подвергнутся все имения всех уездов, всей губернии. Не было ни малейшего сомнения в том, что с беспорядками в таком масштабе не справятся те ничтожные по численности кавалерийские части, на которые можно было положиться, что они не перейдут на сторону погромщиков» [13].

      Не надеясь в этих условиях одними военными мерами подавить начавшееся крестьянское восстание, эсеры и пошли на новый маневр.

      Временное правительство, хотя и приостановило «Распоряжение № 3», но формально его не отменило. Объясняется это тем, что в Министерстве земледелия быстро уяснили подлинный смысл затеи с этим распоряжением.

      9. Там же, стр. 93.
      10. ЦГАОР СССР, ф. 3, оп. 1, д. 344, л. 6.
      11. Е. А. Луцкий. Указ. соч., стр. 85.
      12. Там же, стр. 86. 18 Там же, стр. 89.

      По поводу приводимой ранее телеграммы губернского предводителя дворянства управляющим делами Главного земельного комитета и товарищем министра земледелия эсером Ракитниковым 20 сентября была составлена докладная записка на имя председателя Временного прави-/105/-тельства и верховного главнокомандующего. В ней обращалось внимание на то, что еще до принятия «Распоряжения № 3», Тамбовский губернский земельный комитет направил в Главный земельный комитет телеграмму, в которой предлагал «ввиду переживаемого момента... в срочном порядке провести закон о передаче земель сельскохозяйственного назначения в распоряжение земельных комитетов» для сохранения крупных частновладельческих хозяйств. «Изложенная телеграмма, — говорилось далее в записке, — доказывает, что вынесенное впоследствии в разгар аграрных беспорядков постановление губернского земельного комитета о передаче всех частновладельческих имений в распоряжение и под охрану земельных комитетов вызвано было единственно стремлением губернского комитета внести успокоение в крестьянскую массу, взять под свою защиту... частновладельческие имения и локализировать, затушить вспыхнувший пожар» [14].

      Ракитников высказывал и свое отношение к действиям тамбовских эсеров. «По долгу совести, — писал он, — должен признать, что мера, принятая Тамбовским губернским земельным комитетом, правильна и является единственным выходом из создавшегося положения». Поэтому он предлагал не отменять постановление губернского земельного комитета (отмена «усилит раздражение и озлобление в крестьянской среде»), а использовать его как принятие частновладельческих имений под охрану земельных комитетов, «ни в коем случае не стесняя собственников в ведении хозяйства, и взять лишь под контроль комитета использование и распределение земель, не обрабатываемых владельцами и сдаваемых ими в аренду» [15].

      Правящие круги вынуждены были задуматься над тамбовскими событиями еще и потому, что подобные явления имели место и в других губерниях. Нарастающая волна крестьянских выступлений заставляла местные органы власти искать выхода из создавшегося положения. Ввиду резкого обострения отношений между крестьянами и землевладельцами Киевский губернский земельный комитет 22 сентября принял решение просить Временное правительство немедленно издать закон о переходе всей земли в распоряжение земельных комитетов для передачи во временное пользование крестьянству по справедливым арендным ценам [16]. Такое же постановление принял 23 сентября Казанский губернский земельный комитет, не надеясь, впрочем, на положительное отношение к нему со стороны правительства. Не случайно поэтому председатель.комитета в своем докладе заявил: «Если на местах губернские земельные комитеты сами не будут действовать самостоятельно и.ждать распоряжений из Петрограда, чего они при настоящем положении дел не дождутся, то создастся такая анархия, которую трудно будет ликвидировать» [17].

      О росте аграрного движения сообщал 13 октября в телеграмме Керенскому Нижегородский губернский земельный комитет, считая, что единственной мерой борьбы с беспорядками будет предоставление губернским организациям права издания постановления о передаче всех земель земельным комитетам. В противном случае, говорилось в телеграмме, «губернские организации вынуждены будут самостоятельно издать такое постановление» [18]. /106/

      14. ЦГАОР СССР, ф. 3, оп. 1, д. 344, л. 1.
      15. Там же, л. 2.
      16. Там же, ф. 406, оп. 6, д. 19.
      17. Tам же, ф. 930, оп. 1, д. 60, лл. 44—45.
      18. Там же, д. 72, л. 6.

      Именно так поступил Тульский губернский земельный комитет, приняв 13 октября обязательное постановление о передаче частновладельческих земель в ведение земельных комитетов [19]. В вводной части постановления загадочно говорилось о «различных темных силах», которые «озлобливают крестьянство зажигательными словами», о земельных беспорядках, о разгроме частновладельческих хозяйств в губернии. И вот «в целях прекращения беспорядков, в интересах водворения мира и спокойствия», губернский земельный комитет и вынес названное постановление, по которому все земли сельскохозяйственного назначения, в том числе и помещичьи, не обрабатываемые самими владельцами, поступали в ведение земельных комитетов для учета, наблюдения и целесообразного использования впредь до издания окончательного закона о земле Учредительным собранием. Комитет при этом учитывал, что большинство владельцев все равно не могло обработать всех земель из-за недостатка рабочих рук.

      Земли, перешедшие в ведение земельных комитетов, составляли фонд «запаса» на весенний посев 1918 г., из которого удовлетворялись на условиях аренды в первую очередь потребности малоземельной, части крестьянства. Земли, снятые крестьянами в аренду до данного постановления, оставались за их владельцами, а земельные комитеты брали их только на учет. Сохранялись в неприкосновенности и переходили под охрану комитетов опытные поля, усадьбы-огороды, свеклосахарные плантации и т. п. Не разрешалась запашка земель под многолетними кормовыми травами. При определении количества земли, оставляемой владельцу, принималось во внимание содержание племенного и молочного скота, который комитеты брали под свою охрану. Под учет земельных комитетов переходил сельскохозяйственный инвентарь и рабочий скот. Арендная плата за землю и пользование инвентарем устанавливалась волостными земельными комитетами под контролем уездных комитетов.

      Подлинный смысл и назначение постановления были те же, что и тамбовского «Распоряжения № 3». Но губернские власти опасались, что рассматриваемое постановление может еще более осложнить обстановку в губернии. 14 октября Тульский окружной суд приостановил исполнение постановления земельного комитета. Губернский комиссар направил 15 октября циркуляр уездным комиссарам, в котором отмечал, что резолюция Ефремовского Совета крестьянских депутатов, аналогичная постановлению губернского комитета, вызвала в уезде самочинные захваты земель и разгром имений. Поэтому в целях предупреждения таких же действий со стороны крестьян по всей губернии, когда до них дойдут сведения о постановлении губернского земельного комитета, он предлагал уездным комиссарам немедленно «принять меры к оповещению населения о приостановлении судом исполнения постановления губернского земельного комитета, а затем наблюсти, чтобы означенное постановление... в исполнение не приводилось» [20].

      Опыт местных земельных комитетов эсеры использовали при подготовке общего законопроекта о земле. Товарищ министра земледелия Ракитников в упоминавшейся ранее записке убеждал Временное правительство в том, что «для спасения революции и предотвращения крестьянской анархии проведение временных аграрных законов, регулирующих арендные и иные сельскохозяйственные отношения, не терпит дальнейших отсрочек» [21].

      19. Государственный архив Тульской области (ГАТО), ф. 2260, оп. 1, д. 106, лл. 27—68.
      20. ГАТО, ф. 3271, оп. 4, д. 1, л. 121.
      21. ЦГАОР СССР, ф. 3, оп. 1, д. 344, л. 2.

      Эсеры широко пропагандировали «Распоряжение № 3», полный текст которого был перепечатан во всех главнейших мелкобуржуазных газетах. Центральный орган эсеров «Дело народа» опубликовал статью В. М. Чернова «Приказ № 3». Чернов призывал помещиков и буржуазию принять «немедленные героические меры», последовать тамбовскому примеру, чтобы остановить крестьянское движение.

      И бывший министр земледелия Чернов и ближайший помощник нового министра С. Маслова Ракитников призывали повторить маневр тамбовских эсеров во всероссийском масштабе. Именно таково было назначение нового положения о земельных комитетах, подготовленного Главным земельным комитетом и земельного законопроекта эсера С. Маслова.

      Как уже говорилось выше, Совет Главного земельного комитета при переработке проекта Вихляева взял за основу свой проект, составленный еще в июле и отклоненный Временным правительством. Этот проект в новой редакции обсуждался на заседании комитета 13 октября [22]. Прения развернулись в основном по статье 26, согласно которой все земли сельскохозяйственного назначения должны были поступить, впредь до разрешения земельного вопроса Учредительным собранием, в ведение земельных комитетов. Сторонник проекта эсер Н. Я. Быховский заявлял,, что отстаивать текст статьи 26 его заставляет не программа социалистов-революционеров, а то, что «передача земли в ведение земельных комитетов есть единственное средство против расхищения ее до Учредительного собрания. Ведь земля отдается земельным комитетам на хранение» [23]. Повторяя доводы Быховского в защиту названной статьи, Н. Н. Соколов добавлял: «Один факт передачи уже внесет успокоение в умы» [24].

      Провозглашение передачи земли в ведение земельных комитетов позволило бы остановить стихийные захваты помещичьих земель крестьянами — таково было назначение статьи 26. По мнению большинства членов комитета, эта мера давала земельным комитетам возможность при сохранении частной собственности на землю более гибко регулировать земельные отношения. Практика показала, что, как заявил один из участников заседания, «там, где земельные комитеты не приняли мер, предусматриваемых настоящей статьей, крестьянские волнения перекатились через головы земельных комитетов и выродились в анархию» [25].

      С другой стороны, рассматриваемая статья была направлена против тех комитетов, которые в своей деятельности зашли слишком далеко, «забирая и распоряжаясь землей по собственному усмотрению» [26].

      Были и противники «расширения прав» земельных комитетов. Такк Гернгорсс предлагал исключить статью [26], обвиняя в аграрных беспорядках земельные комитеты, которые, по его словам, присвоили себе законодательные функции27. С некоторой оговоркой его поддержал Н. Е. Озерецковский. Наконец, были предложения отложить рассмотрение вопроса до обсуждения проекта С. Маслова.

      22. ЦГАОР СССР, ф. 930, оп. 1, д. 7, л. 32.
      23. Там же, д. 70, л. 138.
      24. Там же.
      25. Там же, л. 141.
      26. Там же, л. 140.
      27. Там же.

      Проект нового положения о земельных комитетах в. основном был одобрен. Он являлся как бы предысторией, «добавлением», по выражению председателя комитета, к обширному проекту «Правил об урегули-/109/-ровании земельными комитетами земельных и сельскохозяйственных отношений» (проект Маслова).

      Что же представлял собой земельный проект Маслова, который ЦК эсеров называл «крупным шагом к осуществлению аграрной программы партии» [28]. Он исходил из полукадетского плана реформы, который предлагался Главным земельным комитетом. Основным и главным в этой эсеровской затее было образование «временного арендного фонда» и регулирование арендных отношений. Согласно проекту в арендный фонд передавалась только часть помещичьих земель, не обрабатываемых самими владельцами. В него не могли быть зачислены сады, виноградники, плантации, посевы свекловицы и т. п. При зачислении земель в арендный фонд за владельцами сохранялось такое количество земли, которое необходимо «для удовлетворения потребностей самого владельца, его семьи, служащих и рабочих, а также для обеспечения содержания наличного скота». Значит, помещики- по-прежнему могли вести крупное хозяйство с применением наемной рабочей силы.

      За полученную из арендного фонда землю крестьяне должны были вносить плату, которая, как и раньше, попадала в карман помещика. Арендная плата, гласил эсеровский проект, вносится в комитеты, которые за вычетом налогов и платежей с этих земель передают ее владельцу. «Земельные комитеты,— писал В. И. Ленин,— превращаются в сборщиков арендной платы для господ благородных землевладельцев!!» [29].

      Большевики решительно разоблачили план эсеровской партии использовать земельные комитеты для защиты помещичьего землевладения. В статье «Новый обман крестьян партией эсеров» Ленин писал: «Этот законопроект господина С. Л. Маслова есть полная измена партии эсеров крестьянам, полный переход этой партии к привержничеству помещикам» [30].

      Помещичий характер законопроекта Маслова еше более выясняется при рассмотрении материалов по его обсуждению.
      «Правила об урегулировании земельными комитетами земельных и сельскохозяйственных отношений» рассматривались на расширенном заседании Совета Главного земельного комитета 16 октября. Из 11 разделов проекта были обсуждены семь: I — общие положения, II — об учете земель, III — контроль над изменением землевладения, IV — об охране имений от обесценения, V — о контроле над сельскохозяйственным производством, VI — об образовании временного арендного фонда, VII — о распределении арендного земельного фонда [31].

      Разногласия выяснились уже при обсуждении первой статьи, которая гласила: «Все земли сельскохозяйственного пользования поступают, впредь до разрешения земельного вопроса Учредительным собранием, в ведение земельных комитетов...» [32]. Она была повторением 26 статьи проекта Главного земельного комитета. На этот раз не было предложений вообще снять статью. Однако противники ее хотели добиться этого путем внесения различных поправок. Некоторые члены комитета и представитель Министерства финансов предлагали передавать земли не «в ведение», а «на учет» земельных комитетов. Необходимость принятия данной поправки они доказывали тем, что понятие «в ведение» на ме-/109/-

      28. Проект был частично опубликован в газете «Дело народа» 18 и 19 октября 1917 г.
      29. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 432.
      30. Там же, стр. 428.
      31. Разделы III—V толковали и развивали законы об охране посевов, о земельных комитетах, об ограничении земельных сделок.
      32. ЦГАОР СССР, ф. 930, оп. 1, д. 7, л. 2.

      стах толкуется очень широко и может быть чревато большими последствиями [33].

      На первый взгляд может показаться, что речь шла о редакционных разногласиях. В действительности дело обстояло далеко не так. Это понимали и сами участники заседания. Один из них — П. М. Кочетков, не соглашаясь с предложенной «поправкой», прямо заявлял, что учет «не даст им (земельным комитетам. — В. К.) никаких прав распоряжаться землей, учитывать землю можно сколько угодно и без этого. Отвергать статью, значит отвергнуть весь законопроект» [34]. Однако следует иметь в виду, что Кочетков и другие, отстаивавшие первоначальную редакцию* статьи, не допускали и мысли о ликвидации частной собственности и видели в передаче земли в ведение комитетов лишь «средство, предохраняющее от аграрных беспорядков», т. е. захвата помещичьих земель.

      Та же линия сохранения обанкротившейся аграрной политики проводилась при обсуждении и других статей «Правил». Раздел IV проекта: предусматривал следующие меры по охране имений от обесценения: если действия владельца могли привести к обесценению имения, то уездные и волостные комитеты имели право приостанавливать такие действия, а при систематических злоупотреблениях владельца могли принимать постановления об изъятии хозяйств. После утверждения постановления об изъятии имение передавалось в распоряжение комитета и зачислялось в арендный фонд.

      Совет принял внесенную представителем Министерства внутренних дел «поправку»: изъятые имения передаются во временное управление (а не распоряжение) уездных комитетов (волостные, как наиболее демократические, отстранялись от этого дела). Исходя из этого, Совет снял пункт о зачислении изъятых имений в арендный фонд [35]. Как видим, и в данном случае частная собственность оставалась незыблемой. Изъятые имения всего лишь поступали во временное управление земельных комитетов, а точнее под их охрану.

      Разделы VI—VII — об образовании и распределении временного арендного земельного фонда — обсуждались одновременно. Они были наиболее важными и вызвали бурные прения.

      Присутствовавшие при обсуждении проекта кадет Черненков и Станкевич выступали против создания земельного фонда — против какой-либо передачи земли земельным комитетам. Первый из них, явно преувеличивая значение законопроекта Маслова, утверждал, что в рассматриваемых разделах предлагается все частновладельческие земли в раздробленном виде передать в хозяйственное распоряжение комитетов, а через, них крестьянам, т. е. законопроект, якобы, фактически осуществлял реформу. А проведение реформы, заявлял Черненков, дело Учредительного собрания, а не «небольшой группы людей мало культурных, а иногда и мало заслуживающих доверия». Пока же, до Учредительного собрания, предлагал этот защитник помещиков, «следует указать границы деятельности земельных комитетов», функции которых сводятся к регулированию земельных отношений, без изменения «существующих форм землевладения» [36]. Он считал, что самое большее, что можно было позволить земельным комитетам — это регулирование арендных цен, а не распределение арендного земельного фонда.

      Другие члены Главного земельного комитета и центральных ведомств рассматривали откровенно пропомещичью политику как опасную. Они /110/

      33. ЦГАОР СССР, ф. 930, оп. I, д. 70, л. 149.
      34. Там же.
      35. Там же, д. 7, л. 21, д. 70, лл. 155-157.
      36. Там же, д. 70, лл. 158, 160.

      руководствовались принципом «наименьшего зла» и готовы были пойти на некоторые временные уступки крестьянам. Представитель этой группы Н. Я. Быховский разделял опасения Черненкова, как бы регулирование земельных отношений, хотя и временное, не повредило будущей реформе. «Но нельзя же, — говорил он, — совершенно отрицать необходимость передачи земли земельным комитетам, ведь это повлечет за собой дальнейшие захваты крестьянами земли и сделает невозможной самую реформу». Более откровенно и ясно не скажешь. Осуществление проекта Маслова могло, по расчетам эсеров, остановить дальнейшие захваты земли, так как земельные комитеты, по выражению Быховского, «будут сберегательной кассой в отношении сохранения земли» [37].

      Наконец, третья группа занимала как бы срединную позицию между двумя первыми, но больше тяготела к мнению Черненкова. Выступавшие вслед за Быховским товарищ министра внутренних дел Леонтьев и И. М. Тютрюмов, не отвергая идеи создания арендного фонда, предлагали передавать в этот фонд те частновладельческие земли (наряду с казенными и удельными), которые «не эксплуатируются самими владельцами земли, спорные и еще добровольные». Земли, уже сданные помещиками в аренду, не должны были включаться в арендный фонд. При этом под включением земель в арендный фонд имелась в виду передача их в управление земельных комитетов, а не распределение между крестьянами [38].

      Вызвал разногласия и вопрос о порядке внесения арендной платы. Одни предлагали вносить деньги помещикам, другие — земельным комитетам. Но и в этом случае споры шли из-за меры уступок, из-за того, как. старое землевладение приспособить к новым условиям. Тот же Быхов-ский откровенно заявлял, что «правило это (внесение арендной платы земельным комитетам. — В. К.) введено во избежание обострения отношений между арендаторами и землевладельцами; это есть зло, но лучше мириться с меньшим злом». «Плата должна вноситься в комитеты, — поддерживал его Кочетков,— так как иначе они никуда не будет вноситься» [39]. Расчет был прост: земельные комитеты, как государственные учреждения, могли стать «сберегательной кассой» в отношении сохранения не только частновладельческих земель, но и арендных платежей.

      Как видим, даже этот явно помещичий законопроект встретил сопротивление со стороны защитников частного землевладения, в том числе и со стороны самих эсеров. Совет Главного земельного комитета признал, что разделы VI—VII проекта требуют коренной переработки и что-«мысль, положенная в их основание, о немедленном приступе к осуществлению, хотя и частично, земельной реформы настолько с государственной точки зрения ответственна, что требует всестороннего освещения» и обсуждения не только во Временном правительстве, но и во Временном совете республики [40].

      Разговоры об ответственности прикрывали тот факт, что проект Маслова, хотя он и был новым обманом крестьян, являлся признанием несостоятельности земельной политики Временного правительства. По поводу обсуждения правил регулирования земельных отношений А. Станкевич писал, что он выступал против VI—VII разделов, так как они противоречат декларации Временного правительства от 25 сентября и пред-/111/-

      37. Там же, л. 159.
      38. Там же, д. 7, л. 22; д. 70, л. 160.
      39. Там же, д. 70, лл. 159, 160.
      40. Там же, д. 7, л. 40.

      восхищают прерогативу Учредительного собрания [41]. В указанной декларации правительство только обещало издать «особый закон», который позволил бы земельным комитетам заняться упорядочением поземельных отношений, «но без нарушения существующих форм землевладений». Станкевич, как и многие другие, считал, что проект министра земледелия нарушал существовавшие формы землевладения, т. е. помещичьего землевладения.

      Во Временном правительстве законопроект Маслова впервые рассматривался 17 октября. Правительство сочло необходимым в срочном порядке проект доработать (разумеется, с учетом прежде всего замечаний противников проекта) и представить его на очередное заседание правительства 20 октября [42]. Комиссия во главе с министром земледелия еще больше урезала проект. При повторном обсуждении проекта 24 октября Временное правительство так и не успело рассмотреть весь текст закона [43].

      Законопроект эсеровского министра земледелия и его обсуждение в Главном земельном комитете и Временном правительстве со всей очевидностью убеждали, что партия эсеров, войдя в соглашение с буржуазией и помещиками, предала крестьян, отказалась от. своей аграрной программы и сползла на кадетский план «справедливой оценки» и сохранения помещичьей собственности на землю. Эсеровский земельный проект был предназначен «для спасения помещиков, для "успокоения" начавшегося крестьянского восстания путем ничтожных уступок, сохраняющих главное за помещиками» [44].

      41 ЦГАОР СССР, ф. 930, оп. 1, д. 7, л. 40.
      42. Там же, ф. 6, оп. 1, д. 092, л. 22.
      43. Б. А. Луцкий. Указ. соч., стр. 99.
      44. В. И. Ленин. ПСС, т. 84, стр. 433.

      История СССР. №1. 1969. С. 102-112.
    • О трансформациях религий
      Автор: Чжан Гэда
      Для ряда народов "приватизация" бога позволила сохранить самоидентификацию.
      Если брать по порядку - практически все балканские народы, сохранившие христианство, не были отуречены. Балканские мусульмане (помаки, бошняки и т.п.) отуречились очень сильно.
      На Кавказе грузины и армяне не стали турками и персами только из-за того, что удерживали верность традициям. Ачарлеби (как я смотрю по событиям весны) в глазах остальных грузин до сих пор = татреби.
      Кстати, возможно, болгарское слово "кърджали" (разбойник) - это производное от имени турецкого военачальника Гюрджу Али (Грузин Али), воевавшего на Балканах в XVII веке. Кърджалии были настолько могущественны, что в свое время брали города в горах (например, Велико Тырново), поскольку обычно состояли из бывших турецких войск, распущенных после окончания войны, и недовольных разделом добычи.
      Про евреев и говорить нечего.
      Можно привести очень интересные наблюдения за "деприватизацией" бога - те русские, что остались на оккупированных после Смуты территориях под властью Швеции, стали верными служаками шведской короны и очень сильно изменились психологически. Подданство православного населения Белоруссии и Украины католическим странам также сильно изменило их с точки зрения самоосознания, да еще и породило униатство. 
    • Цены в России
      Автор: Nslavnitski
      Здесь все же речь идет о небольшой части населения, которая мозгом нации отнюдь не является.
      А проблемы да, очень схожие.