Saygo

Николай II

3 сообщения в этой теме

Ананьич Б. В., Ганелин Р. Ш. Николай II

На страницах сочинений о России начала XX в. Николай II занимает место не политика и мыслителя, а скорее последнего представителя покидавшей историческую сцену династии, человека трагической судьбы, проникнутого мистическим чувством обреченности1.

Старший сын цесаревича Александра Александровича, ставшего в 1881 г. императором Александром III, и его жены Марии Федоровны, дочери датского короля Христиана IX, до замужества принцессы Марии-Софии-Фридерики-Дагмары, Николай родился 6 мая 1868 г. в Царском Селе. В этот день был устроен торжественный салют в Петербурге и Царском Селе. По установленной традиции рождение великих князей отмечалось 301 выстрелом, а княжен - 201. На этот раз в Санкт-Петербургской крепости салютовали 40 орудий. 30 мая в Придворной церкви Большого Царскосельского дворца состоялся обряд крещения великого князя. В этот день ему были пожалованы ордена Андрея Первозванного с цепью, Александра Невского, Белого Орла, Анны I степени и Станислава I степени. Со дня рождения начался отсчет воинской службы будущего императора. Приказом Александра II он был зачислен во все полки и отделения лейб-гвардии, в которых состоял его отец, а также назначен шефом 65-го пехотного Московского полка. В 7-летнем возрасте он был произведен в прапорщики лейб-гвардии Преображенского полка. Год спустя в связи со 150- летним юбилеем Академии наук избран ее почетным членом.

 

Nikolay_II-1913.jpg?uselang=ru


Учебные занятия наследника престола начались в 1877 г. под руководством генерал-адъютанта Г. Г. Даниловича, в прошлом инспектора классов кадетского корпуса и директора военной гимназии. Для начального обучения он составил расписание, рассчитанное на 24 урока в неделю: по четыре урока на русский язык, арифметику и чистописание, по три урока на английский и французский языки и по два - на закон божий, историю и рисование. Шесть дней в неделю с 9 часов утра и до 5 часов вечера наследник престола должен был заниматься полных четыре часа с перерывами на завтрак, для прогулки на воздухе, гимнастических упражнений. Это расписание, похоже, оказало влияние и на деловой распорядок дня императора Николая II.

Общий план занятий был рассчитан на 12 лет. Первые восемь отводились курсу гимназии с заменой древних языков основами минералогии, ботаники, зоологии, анатомии и физиологии и расширением изучения политической истории, русской литературы, французского и немецкого языков. Последние четыре года, к которым пришлось добавить еще один, были посвящены "курсу высших наук" - военных, юридических и экономических. Религиозное образование давал цесаревичу протоиерей И. Л. Янышев, духовник царской семьи. Экономические науки преподавал проф. Н. Х. Бунте, министр финансов, мыслитель либерально-реформаторского направления, а юридические - К. П. Победоносцев, ведущий идеолог консерватизма, который обучал праву нескольких великих князей и среди них - будущего Александра III. Международное право вел М. Н. Капустин. Политическую историю преподавал Е. Е. Замысловский, читавший курс русской истории в Петербургском университете и историко-филологическом институте, автор ряда исследований об иностранных известиях о Московской Руси, большой знаток источников. Н. Н. Бекетов читал химию.

Особенно насыщен был военный цикл, предметы которого вели наиболее выдающиеся представители различных отраслей военной науки - Н. Н. Обручев (военная статистика, или военная география, дававшая всестороннее географическое, этнографическое, военно-экономическое и политическое знание возможных театров военных действий), М. И. Драгомиров (боевая подготовка войск), Г. А. Леер (стратегия и военная история), Н. А. Демьяненко (артиллерия), П. Л. Лобко (военная администрация), О. Э. Штубендорф (геодезия и топография), П. К. Гудима-Левкович (тактика), Ц. А. Кюи (фортификация), А. К. Пузыревский (история военного искусства).

В 1884 г., когда Николаю Александровичу исполнилось 16 лет, он был произведен в поручики и стал почетным членом Русского Археологического общества, Петербургского и Московского университетов. Для прохождения строевой службы и ознакомления с военным бытом он дважды проходил лагерные сборы в Преображенском полку, исполняя обязанности сначала субалтерн-офицера ("полуротного", то есть младшего офицера в роте), а затем ротного командира. Два летних сезона он нес кавалерийскую службу в качестве взводного офицера и эскадронного командира в гусарском полку, один лагерный сбор служил в артиллерии и до занятия престола командовал первым батальоном Преображенского полка в чине полковника. Состоящим в этом чине Николай II считал себя и находясь на троне. В полковники он был произведен в 1892 году.

С 1889 г. для ознакомления с управлением государством цесаревич стал участвовать в работе Государственного совета и Комитета министров. В этих же целях он сопровождал отца в поездках по стране, а с октября 1890 до августа 1891 г. совершил путешествие на Дальний Восток - туда морем2, а обратно сухим путем, через Сибирь, приняв участие во Владивостоке в открытии работ по сооружению Транссибирской железной дороги. В связи с этой поездкой наследника престола царским указом была объявлена частичная амнистия отбывавшим наказание в Сибири. В конце 1891 г. Николай Александрович был назначен председателем Особого комитета для помощи нуждающимся в неурожайных местностях, а в 1892 г. возглавил комитет Сибирской железной дороги.

В апреле 1894 г., когда Александр III был уже тяжело болен, Николай был помолвлен с 22-летней принцессой Алисой, дочерью великого герцога Гессенского, внучкой английской королевы Виктории и сестрой великого герцога Гессен-Дармштадтского Эрнста-Людвига. Невеста прибыла в Россию за полторы недели до кончины Александра III, последовавшей 20 октября. На следующий день, 21-го, она приняла православие с именем Александры Федоровны, а 14 ноября состоялось бракосочетание.

Смена царствования в России почти всегда была связана с надеждами в обществе на перемены либерального свойства, на дарование свобод. Печать и общество искали малейшего повода для подобных надежд и готовы были видеть его даже в таком незначительном эпизоде, как покупка Николаем Александровичем для своей невесты перчаток в магазине на Невском проспекте. Это событие стало достоянием не только русской, но и европейской печати и трактовалось как свидетельство демократичности молодого императора3.

Однако Николай II вступил на престол с твердым намерением строго следовать политическому курсу своего отца. Уже на торжественном приеме депутаций, прибывших с поздравлениями на бракосочетание, 17 января 1895 г., Николай II предостерег против "бессмысленных мечтаний об участии представителей земства в делах внутреннего управления". "Пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начало самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой незабвенный покойный родитель", - заявил он. Это был ответ нового царя тверскому земству, намекнувшему на возможность конституционной перспективы. Встреча с царем произвела тягостное впечатление на большинство участников церемонии. Один из присутствовавших на приеме рассказывал: "Вышел офицерик, в шапке у него была бумажка; начал он что-то бормотать, поглядывая на эту бумажку, и вдруг вскрикнул: "бессмысленными мечтаниями" - тут мы поняли, что нас за что-то бранят, ну к чему же лаяться?"4.

Речь царя вызвала не только разочарование, но и недовольство либеральных кругов общества, подтолкнула процесс их консолидации. Выступление Николая II получило полное одобрение только Победоносцева в России и Вильгельма II в Германии. Накануне коронации Победоносцев опубликовал трактат в защиту национального характера самодержавия. Многие страницы этого труда были посвящены обличению буржуазной демократии, механизма "парламентского лицедейства" и доказательству того, что всякая конституция - "великая ложь нашего времени"5.

Сохранение в неприкосновенности самодержавного принципа правления было символом веры царственной четы, искренне убежденной в божественном происхождении своей власти. Вел. кн. Александр Михайлович, подтверждая распространенное мнение о влиянии на царя Победоносцева, писал: "Его циничный ум влиял на молодого императора в том направлении, чтобы приучить его бояться всех нововведений"6. Но в этом немалую роль играла и Александра Федоровна и по свойствам своего характера (близкая к царской семье в течение многих лет А. А. Вырубова считала, что императрица лучше, чем муж, понимала людей и не могла не замечать лести и вероломства лиц из царского окружения7), и как неофитка православия, и вследствие особенностей того положения, которое она заняла в царской фамилии. Вообще подозрительность по отношению к различным даже кажущимся поползновениям против абсолютности царской власти была присуща им обоим. Действия не только демократов или либералов имелись здесь в виду, но и родственников. Впоследствии их стали называть "великокняжеской партией" по саркастической аналогии с оппозиционными монархии политическими партиями. В день смерти Александра III его наследник говорил вел. кн. Александру Михайловичу: "Что будет теперь с Россией? Я еще не подготовлен быть царем. Я не могу управлять империей. Я даже не знаю, как разговаривать с министрами"8.

Император был главой царской фамилии, в которую входило свыше 40 его родственников, в том числе дяди. По словам Александра Михайловича, в течение первых 10 лет Николай II выслушивал их советы и указания "с чувством, скорее всего приближающимся к ужасу". "Он боялся оставаться наедине с ними, - писал Александр Михайлович. - ...Они всегда чего-то требовали. Николай Николаевич воображал себя великим полководцем. Алексей Александрович повелевал морями. Сергей Александрович хотел бы превратить Московское генерал-губернаторство в собственную вотчину. Владимир Александрович стоял на страже искусства. Все они имели каждый своих любимцев среди генералов и адмиралов, которых надо было производить и повышать вне очереди, своих балерин, которые желали бы устроить русский сезон в Париже, своих удивительных миссионеров, жаждущих спасти душу императора, своих чудодейственных медиков, просящих аудиенции, своих ясновидящих старцев, посланных свыше... и т. д."9.

Среди великих князей были, впрочем, люди, пользовавшиеся общественным признанием, такие, как известный историк Николай Михайлович, франкофил и поклонник парламентаризма, боявшийся, однако, что его введение, в России окажется неудачным, поэт Константин Константинович. Александр Михайлович считал весьма опытным в делах государственного управления своего отца Михаила Николаевича, председателя Государственного совета и генерал-инспектора артиллерии, в течение 20 с лишним лет возглавлявшего администрацию на Кавказе, усвоившего, однако, манеру беспрекословного подчинения всему, что говорил и делал царь10.

Один из острых конфликтов внутри царской семьи разразился из-за катастрофы на Ходынском поле в Москве во время коронационных торжеств 1896 г., когда пострадало более 2600 человек, из которых 1389 умерло. Младшие великие князья, четверо сыновей Михаила Николаевича, требовали прекращения торжеств и немедленной отставки Сергея Александровича, которого поддерживали старшие члены императорской фамилии. Николай Михайлович предостерегал царя против поездки на бал к французскому посланнику. Однако Николай II появился на балу. "Сияющая улыбка на лице великого князя Сергея заставляла иностранцев высказывать предположения, что Романовы лишились рассудка", - писал впоследствии Александр Михайлович11.

Николай II вступил на престол, не имея четкой внутриполитической программы. Это вносило дезорганизацию в работу государственного аппарата. Поскольку в России не было объединенного правительства, политический курс вырабатывался в результате соперничества министров и определялся политикой министерств, в первую очередь финансов и внутренних дел как обеспечивавших экономическое могущество и внутреннюю безопасность империи. В начале царствования Николая II влиянием на него пользовались обер-прокурор Синода К. П. Победоносцев, председатель Комитета министров И. Н. Дурново, министр финансов С. Ю. Витте, а также И. Л. Горемыкин, назначенный в 1895 г. министром внутренних дел.

Горемыкин был человек хотя и неглупый, но "до крайности ленивый... легкомысленный и самоуверенный". Он "принялся за дело без определенного плана", руководствуясь общим правилом: "угождать велениям сверху, как бы часто они ни менялись"12. Стремление "удержаться на месте" и угодить уживалось в нем с достаточно циничным отношением не только к другим представителям высшей бюрократии, но и к самому Николаю II. Когда управляющий делами Комитета министров А. Н. Куломзин обвинил Горемыкина в том, что тот не представил вовремя объяснения "по отметкам государя на отчетах" Министерства внутренних дел, Горемыкин заявил: "Да что же нам отвечать на всякую его мазню"13. В конце 1890-х годов Горемыкин открыто жаловался военному министру А. Н. Куропаткину на "внутреннюю неурядицу", обвиняя в ней прежде всего царя. Витте отзывался о царе как о человеке "без твердой еще воли", малоподготовленном, решавшем все "сплеча", не осмыслив "значения подготовительной работы к тому или иному решению".

Великий князь Михаил Николаевич наставлял в декабре 1897 г. Куропаткина, принимавшего от П. С. Ванновского Военное министерство, что "надо все дела улаживать, не доводя до решения государя". "Забот вам будет много, - говорил он Куропаткину, - министры идут вразлад. Каждый стремится обойти в законе указанный путь"14. Куропаткин пользовался расположением царской семьи. Его часто приглашали к завтраку.

Александра Федоровна в первые годы царствования почти не говорила по-русски, хотя хорошо понимала русскую речь. В обучении ее языку принимал участие сам царь. Вечерами он читал жене "Войну и мир" Л. Н. Толстого, "Тараса Бульбу" Н. В. Гоголя или сочинения Н. К. Шильдера о царствовании Александра I. Николай II шутливо приказал Куропаткину разговаривать с Александрой Федоровной только по-русски. Но когда в декабре 1898 г. Куропаткин попытался обратиться к царице по-русски, она ответила ему по- французски, "что ее успехи в русском языке ничтожны, что ей учиться трудно"15. Правда, через несколько лет она говорила по-русски уже свободно.

Описание встреч с царской семьей заняло значительное место в дневнике Куропаткина, а свои доклады Николаю II в качестве начальника Закаспийской области, а затем и военного министра, он воспроизвел не только с существенными подробностями, но и с пересказом диалогов. В них царь выглядит скорее хорошо осведомленным и живым собеседником, чем крупным государственным деятелем, имевшим продуманную военную и внешнеполитическую программу. Впрочем, он определенно держался, по крайней мере, двух принципов: Россия должна наращивать свое влияние на Ближнем, Среднем и Дальнем Востоке и "прав был Николай I", когда говорил, что "где стоит русская нога, оттуда уходить нельзя". Однако царь внимательно выслушивал Куропаткина, предостерегавшего против военных авантюр, и часто соглашался с его доводами.

Когда на вопрос Николая II: "Что нам делать в Афганистане?" Куропаткин решительно заявил, "что... не надо брать ни пяди афганской земли", царь не только согласился с этим, но даже прибавил: "Пойти вперед легко, остановиться трудно". Куропаткин рассказал о "физических и этнографических" особенностях условий войны в Афганистане, "неизбежности борьбы с горским населением... несовпадении границ топографических с этнографическими", отсутствии дорог и неминуемости в случае войны огромных расходов. Николай II отнесся и к этим разъяснениям с полным пониманием, добавив от себя: "Значит, должен будет платить все тот же русский мужик"16.

Куропаткин и царь разошлись, однако, во взглядах на проблему проливов. Царь, как известно, дал втянуть себя осенью 1896 г. в сомнительный проект захвата Босфора. Проект этот был провален только благодаря активному противодействию Витте, поддержанному Победоносцевым. Однако Николая II не покидала заманчивая мысль овладеть "одновременно Босфором и Дарданеллами". Куропаткин принадлежал к числу сторонников захвата Босфора, но убеждал царя, что захват Дарданелл опасен и может привести к европейской войне. Николаю II казалось, что захват проливов - "дело нескольких часов". "Вы убедили меня наполовину в том, что нам пока Дарданеллы не нужны", - возразил он на доводы Куропаткина17.

К концу 1890-х годов в правительственной политике доминирующим стало влияние Витте. Он выступил с программой ускоренной модернизации российской экономики. Министр финансов обещал, что в результате проведения намеченных им реформ в течение ближайших 10 лет Россия догонит развитые в промышленном отношении страны Европы. Он ввел в стране золотое денежное обращение, широко открыл доступ в экономику иностранным капиталам, провел мобилизацию внутренних ресурсов за счет усиления косвенного налогообложения и с помощью казенной винной монополии, обеспечил таможенную защиту русской промышленности. Опираясь в Европе на франко-русский союз, царское правительство начало активную экономическую экспансию на Дальнем и Среднем Востоке с целью захвата рынков для развивавшейся русской индустрии.

В проведении своего курса Витте, конечно, пользовался поддержкой Николая II. Царь принял его экономическую программу потому, что она должна была укрепить экономическое могущество России, не затрагивая основ самодержавной системы государственного управления. Однако попытки Витте в 1898 г. добиться пересмотра аграрного курса правительства встретили решительное противодействие его противников в Министерстве внутренних дел и не получили одобрения Николая II. К 1902 г. с назначением В. К. Плеве на пост министра внутренних дел влияние Витте начало падать. В августе 1903 г. он был отстранен от должности министра финансов и назначен на малозначительный пост председателя Комитета министров. Инициатива в определении политического курса перешла к Министерству внутренних дел. Витте и министр иностранных дел В. Н. Ламздорф стали утрачивать свое влияние и на проведение политики продвижения России на Дальнем Востоке - в Маньчжурии и Корее. Ее рычаги оказались в руках "безобразовской шайки", как называл Витте группу лиц во главе со статс-секретарем А. М. Безобразовым, не занимавших официальных постов, но пользовавшихся влиянием на царя. Необычайно возросшее в царствование Николая II "вневедомственное влияние" было одним из проявлений очевидного кризиса власти.

Уже в самом начале своего правления, когда царь оглядывался на мать, вдовствующую императрицу Марию Федоровну, а императрица Александра Федоровна была этим явно недовольна, возникли неприязненные отношения между нею и многочисленными сторонниками Марии Федоровны. Они обострялись благодаря тому, что Александре Федоровне не удавалось добиться такой популярности, которой продолжала пользоваться ее свекровь. Молодая царица говорила: "Императрицу Марию Федоровну любят потому, что императрица умеет вызывать эту любовь и свободно чувствует себя в рамках придворного этикета; а я этого не умею, и мне тяжело быть среди людей, когда на душе тяжело"18. При этом Александра Федоровна была убеждена во всемогуществе императорской власти. Однажды она потребовала, чтобы в издающемся в Германии знаменитом международном справочнике "Готский альманах" в рубрике "Россия" не печатали: "династия Гольштейн-Готторп-Романовых". В редакцию было послано письмо, но оттуда ответили, что Павел I был сыном герцога Петра Голыптейн-Готторпского. Тогда Александра Федоровна потребовала запретить ввоз альманаха в Россию, несмотря на его самый легитимистский характер, но сделать это - означало вызвать общеевропейский скандал19.

Как и все отношения в царской фамилии, положение в ней Александры Федоровны не могло не отражаться на поведении царя. Однако не только этим определялись его скрытность, уклончивость в решении дел, стремление избегать открытой полемики или политической борьбы, а вместо этого объявить о своем решении тому или тем, кого оно касалось, в самый последний момент, - все те черты, которые давали современникам основания говорить о его византийстве. "Я всегда во всем со всеми соглашаюсь, а потом делаю по- своему", - признался он однажды.

"Николай II, - писал генерал А. А. Мосолов, начальник канцелярии Министерства двора в 1900 - 1917 гг., - не любил спорить, отчасти вследствие болезненно развитого самолюбия, отчасти из опасения, что ему могут доказать неправоту его взглядов или убедить других в этом, а он, сознавая свое неумение защитить свой взгляд, считал это для себя обидным. Этот недостаток натуры Николая II и вызывал действия, считавшиеся многими фальшью, а в действительности бывшие лишь проявлениями недостатка гражданского мужества... Он увольнял лиц, даже долго при нем служивших, с необычайной легкостью. Достаточно было, чтобы... начали клеветать, даже не приводя никаких фактических данных, чтобы он согласился на увольнение такого лица. Царь никогда не стремился сам установить, кто прав, кто виноват, где истина, а где навет... Менее всего склонен был царь защищать кого-нибудь из своих приближенных или устанавливать, вследствие каких мотивов клевета была доведена до его, царя, сведения. Как все слабые натуры, он был недоверчив"20.

Прямое проявление силы характера было для Николая II непростым делом. Вот что писала А. Вырубова о том, как он преодолел "бунт" министров против снятия вел. кн. Николая Николаевича с поста верховного главнокомандующего и принятия им этих обязанностей на себя: "Я обедала у их величеств до заседания, которое назначено было на вечер. За обедом государь волновался, говоря, что какие бы доводы ему ни представляли, он останется непреклонным. Уходя, он сказал нам: "Ну, молитесь за меня!" Помню, я сняла образок и подала ему в руки. Время шло, императрица волновалась... пробило 11 часов, а он все еще не возвращался... Уже подали чай, когда вошел государь, веселый, кинулся в свое кресло и, протянув нам руки, сказал: "Я был непреклонен, посмотрите, как я вспотел!". Передавая мне образок и смеясь, он продолжал: "Я все время сжимал его в левой руке. Выслушав все длинные скучные речи министров, я сказал приблизительно так: Господа! Моя воля непреклонна, я уезжаю в ставку через два дня! Некоторые министры выглядели как в воду опущенные!""21.

Победоносцев считал его не терпящим "общих вопросов", способным оценить "значение факта лишь изолированного, без отношения к остальному, без связи с совокупностью других фактов, событий, течений, явлений". Сам Николай II признался однажды Куропаткину, "что он тяжко мучается, выбирая из всего слышанного нужное", "что ему тяжко приходится напрягать ум" и "он думает, что это усилие ума, если бы могло проходить в лошадь (когда он на ней сидит), то очень встревожило бы ее"22. Такого рода высказывания, утрированные и обобщенные публицистической традицией, создали Николаю II репутацию человека не очень умного.

Однако, по свидетельству многих современников, царь обладал хорошей памятью, имел неплохое гуманитарное образование, интересовался археологией и литературой, знал историю церкви и разбирался в богословских вопросах. "Мои личные беседы с царем, - писал известный русский ученый-правовед А. Ф. Кони, - убеждают меня в том, что это человек несомненно умный, если только не считать высшим развитием ума разум как способность обнимать всю совокупность явлений и условий, а не развивать только свою мысль в одном исключительно направлении. Можно сказать, что из пяти стадий мыслительной способности человека: инстинкта, рассудка, ума, разума и гения, он обладал лишь средним и, быть может, бессознательно первым... Встречи с ним как с полковником Романовым в повседневной жизни могли быть не лишены живого интереса"23.

Особенности поведения и образа действий Николай II, как считали многие из его окружения, в значительной мере определялись сомнениями в своей государственной опытности и отсутствием царственного облика. Он унаследовал от матери невысокий рост. Христосуясь на пасху с солдатами, Николай II "должен был подниматься на цыпочки, чтобы поцеловаться с рослым гвардейцем, а тот бережно нагибался к императору"24. Именно поэтому, вероятно, министр двора В. Б. Фредерикc, по словам Мосолова, всегда настаивал, чтобы Николай II показывался толпе преимущественно на лошади. "Несмотря на свой небольшой рост, - писал Мосолов, - Николай Александрович был замечательным кавалеристом и верхом производил, действительно, более величественное впечатление, нежели пешком"25. Между тем другие Романовы отличались высоким ростом, особенно царственной внешностью обладал Александр III. Этому облику соответствовала и репутация всемогущего государя. Николай II, по словам Александра Михайловича, "с тоской смотрел на портрет своего отца, жалея, что не умел говорить языком этого грозного первого хозяина России"26.

Лучше всего царь чувствовал себя в частной жизни. В царской семье одна за другой рождались дочери: в 1895 г. - Ольга, в 1897 г. - Татьяна, в 1899 г. - Мария ив 1901 г. - Анастасия. Ждали наследника престола. В 1904 г. родился сын Алексей, но оказалось, что он неизлечимо болен гемофилией. Эта наследственная болезнь, которая поражает мужчин, но передается по женской линии, была распространена в английском королевском доме и называлась "викторианской". Семейная трагедия усугубила такие черты характера Александры Федоровны, как истеричность и фанатическая религиозность со склонностью к суевериям, строжайший пуризм27.

По впечатлениям Куропаткина, Александра Федоровна уже в начале царствования принимала активное участие в решении важных государственных дел и выступала советчицей даже по весьма, казалось бы, далеким от ее интересов вопросам. Она оказывала влияние на решения и поступки мужа в различных сферах государственного управления. Об этом свидетельствуют их переписка и воспоминания современников. Важнее было другое - общий для них обоих строй мышления, с психологической опорой на промысел божий, но и, нельзя этого игнорировать, с верой в юродивых и шарлатанов, появлявшихся при дворе - от французского лжеврача Филиппа до Григория Распутина28.

Объясняя свои упования на собственную интуицию в государственных делах, Николай II в 1907 г. написал П. А. Столыпину: "Возвращаю Вам журнал Совета министров по еврейскому вопросу (Совет министров предлагал отмену некоторых ограничений в правах для евреев. - Авт.) не утвержденным... Несмотря на самые убедительные доводы в пользу принятия положительного решения по этому делу - внутренний голос все настойчивее твердит мне, чтобы я не брал этого решения на себя. До сих пор совесть моя никогда меня не обманывала, поэтому и в данном случае я намерен следовать ее велениям. Я знаю, Вы тоже верите, что "сердце Царево в руцех Божиих"... Да будет так. Я несу за все власти, мною поставленные, великую перед Богом страшную ответственность и во всякое время готов дать Ему в том ответ". "Ни в одном из документов, находившихся в моих руках, - писал В. Н. Коковцов, многолетний министр финансов и преемник Столыпина на посту председателя Совета министров, - я не видел такого яркого проявления того мистического настроения в оценке существа своей царской власти, которое выражается в этом письме государя своему председателю Совета министров"29.

Упование на бога сочеталось у Николая II с наивной верой в то, что простой народ бесконечно предан своему царю. Даже события 1905 - 1907 гг. не поколебали этой уверенности сколько-нибудь существенно. При обсуждении летом 1905 г. положения о выборах в Государственную думу один из консервативных сановников предложил исключить грамотность как условие для избрания в Думу. "Неграмотные мужики, - говорил он, - будь то старики или молодежь, обладают более цельным миросозерцанием, нежели грамотные". Несмотря на замечание Коковцова, что неграмотность не предохранит крестьян- депутатов от революционных влияний ("они будут только пересказывать эпическим слогом то, что им расскажут или подскажут другие"), царь предпочел неграмотных крестьян с "цельным мировоззрением"30.

После манифеста 17 октября 1905 г., провозгласившего создание законодательного представительства и предоставление политических свобод, Николай II манифестом 3 ноября уменьшил наполовину на 1906 г. выкупные платежи по реформе 1861 г. и, отменил их вовсе с 1907 года. По его мнению, это было "несравненно существеннее, чем те гражданские свободы, которые на днях дарованы России"{31}. В этом, конечно, было рациональное зерно. Однако вера в крестьянский цезаризм, как и вообще в беззаветную любовь простого народа к царской семье, питалась потоком верноподданнических адресов, по большей части инспирировавшихся властями или общественными организациями монархического толка, а также впечатлениями Александры Федоровны и Николая II от парадных встреч при поездках по стране и особенно посещений святых мест.

Печать как источник, отражающий общественное мнение, не играла для царя большой роли. Но использование ее как средства формирования общественного мнения его интересовало. В 1905 - 1906 гг., по словам А. А. Спасского-Одынца, секретаря председателя Совета министров Витте, Николай II читал консервативные "Новое время" и "Свет", а также, "как это не покажется удивительным", либеральные "Биржевые ведомости". Об остальных он отзывался: "паршивцы", "дряни" и еще крепче... Их кто-то для его величества прочитывал, - вероятнее всего, генерал Трепов. Об этом можно судить по тем отметкам на страницах, которые посылались председателю Совета министров, как, например: "Сергей Юльевич! Неужели мое правительство так беспомощно, что не имеет законных средств посадить на скамью подсудимых эту революционную с...?" - особенно четко выписывалось последнее слово. Все это послужило основанием для выпуска газеты "Русское государство" как вечернего приложения к "Правительственному вестнику"... Это была четвертая газета, которую внимательно читал государь32.

Дворцовый уклад жизни и охрана мешали соприкосновению царской семьи с действительностью. Правительственный аппарат в лице министров и губернаторов да несколько лиц, пользовавшихся особым доверием царя, например, князь В. П. Мещерский, агроном А. А. Клопов, были теми, у кого царь осведомлялся о различных сторонах российской жизни. Ни он, ни члены его семьи не имели сколько-нибудь полного представления о стоимости денег. Только за границей они сами делали покупки, в России все их счета оплачивались казначейством. Царские дети были удивлены, получив однажды в лавке сдачу. Они хотели знать, почему лавочник не взял себе всех денег.

На каждый год Николай II мог получать около 20 млн. рублей. Сумма эта складывалась из ассигнований на содержание императорской семьи из средств казначейства (11 млн. руб.), доходов от удельных земель и процентов с хранившихся за границей капиталов. Но на содержание царской фамилии, многочисленных дворцов-резиденций, а также Гатчинского и Большого Кремлевского дворца в Москве с их многочисленным штатом, на императорские театры, приемы и балы уходило так много средств, что на личные нужды царю оставалось около 200 тыс. руб. в год. Хранившиеся в Англии со времен Александра II 200 млн. руб. Николай II не трогал. Он израсходовал их лишь во время первой мировой войны на нужды пострадавших семей и раненых. Но незадолго до войны министр двора Фредерике перевел в Берлин 7 млн. руб. из оставшихся нетронутыми пенсий царских детей33.

20 тыс. руб. в год составляли "собственные суммы - на комнатные расходы" царя. Эти деньги тратились на гардероб, подарки, награды, разного рода пособия и пожертвования. Кроме того, в личном распоряжении царя находился так называемый экономический капитал. На 1 января 1896 г. он составлял более 2 млн. руб. и 355 тыс. франков{34}. Николай II держал значительное количество облигаций внутренних и железнодорожных займов, 4% ренты и других ценных бумаг. У царя имелся также текущий счет в Волжско-Камском банке35.

Жизнь царской семьи в значительной мере отравляла охрана - в первую очередь из-за того, что главным объектом наблюдения оказывалась именно она. "Государыня в особенности тяготилась и протестовала против этой "охраны"; она говорила, что государь и она хуже пленников, - писала А. Вырубова. - Каждый шаг их величеств записывался, подслушивались даже разговоры по телефону. Ничто не доставляло их величествам большего удовольствия, как "надуть" полицию, когда удавалось избегнуть слежки"{36}. Охрана, которой ведал дворцовый комендант, включала дворцовую полицию, конвой и сводный полк. Велась запись всех проходивших во дворец, о каждом из них докладывали по телефону начальству. Каждый встреченный царем или царицей во время прогулки, с которым они обменялись несколькими словами, подвергался затем агентами охраны опросу.

Считалось, что царя охраняют от террористов. Однако между ними и Департаментом полиции существовала подчас тесная связь. Начальник Петербургского охранного отделения А. В. Герасимов после революции 1905 - 1907 гг. давал согласие на приезд царя из загородной резиденции в столицу лишь получив от Е. Азефа - руководителя боевой организации эсеров и одновременно агента Департамента полиции - заверение, что его боевиков в этот день в Петербурге не будет. Таким образом, безопасность царя в большой степени оказывалась в руках провокатора. Мало того, угроза могла исходить и от руководства охраны.

Директор Департамента полиции А. А. Лопухин вспоминал свой разговор с Витте, состоявшийся в 1903 году. Только что смещенный со своего поста министр финансов говорил, конечно, полунамеками, но вот смысл сказанного: "У директора Департамента полиции, ведь, в сущности, находится в руках жизнь и смерть всякого, в том числе и царя, - так нельзя ли дать какой-нибудь террористической организации возможность покончить с ним; престол достанется его брату (тогда еще у Николая II не было сына. - Авт.), у которого я, С. Ю. Витте, пользуюсь фавором и перед которым могу оказать протекцию и тебе"37. Уже одно то, что Лопухин считал возможным подобный разговор и готов был выслушивать намеки Витте, свидетельствует о нравах, царивших в Департаменте, полиции. Б. В. Никольский, один из лидеров черносотенных организаций, пользовавшийся доверием Николая II, но недовольный его политикой, размышлял не только о возможности его свержения, но и о "чем-нибудь сербском", имея в виду убийство сербского короля Александра Обреновича и его жены Драги 29 мая 1903 г. в результате заговора офицеров38.

Царская чета жила в атмосфере подозрительности и недоверия. Николай II не без основания сомневался в искренности министров, обычно не прочь был столкнуть их лбами, следил за тем, что они говорили или писали. Дневники и другие бумаги министров обычно конфисковывались после их смерти. Часть дневников министра внутренних дел Д. С. Сипягина царь уничтожил, возложив вину за это на своего генерал-адъютанта. Д. П. Святополк-Мирский на посту министра внутренних дел из предосторожности вел свой дневник в форме дневника жены, в сущности диктуя ей почти ежедневные записи39. После смерти Витте в феврале 1915 г. его кабинет в Петербурге был сразу же опечатан, а на даче в Биаррице, на юге Франции, в отсутствие хозяев агенты русской секретной службы за границей произвели обыск. Искали рукопись мемуаров Витте, не зная, что она предусмотрительно спрятана им в сейфе одного из французских банков40. Воспитанный человек, умевший не выдавать своих чувств, царь тем не менее не скрывал своей радости по случаю смерти Витте. После того как тот настоял на издании манифеста 17 октября 1905 г. и первым занял пост главы правительства, царь видел в нем врага самодержавия.

Николай II считал своим долгом передать сыну унаследованную от отца власть в полной ее неприкосновенности. Приверженность самодержавной идее опиралась на многолетнюю традицию, светскую и церковную, консервативную историографию и общественную мысль, наконец, на искреннюю убежденность в необходимости существовавшего строя для всеобщего блага. Царю были глубоко чужды не только принципы народного представительства, но и идея объединенного правительства.

Вплоть до революции 1905 г. в стране не было ни подобия представительного учреждения, ни объединенного правительства: пользуясь исключительным правом созыва существовавшего по закону Совета министров и председательствования в нем, Николай II, как, впрочем, и Александр III, не созывал его, предпочитая принимать министров с глазу на глаз с всеподданнейшими докладами, чтобы не допускать их объединения даже под своим председательством. Революционная угроза заставила царя вступить на путь реформаторства с попытками отказаться от сделанных уступок в периоды спада революционного движения. Очевидно, не отдавая себе отчета в серьезности предупреждения министра внутренних дел Святополк-Мирского о размерах революционной угрозы, царь выхолостил указ 12 декабря 1904 г., собственноручно вычеркнув из него пункт о созыве представительства.

После "Кровавого воскресенья" Николаю II о необходимости государственных преобразований настойчиво твердили с разных сторон. Дважды недвусмысленные беседы на этот счет вел с ним во второй половине января министр земледелия и государственных имуществ А. С. Ермолов, который по характеру и отсутствию политических амбиций не мог быть заподозрен в стремлении покуситься на часть царских прерогатив, в чем обычно обвиняли Витте. Наконец, 3 февраля царь созвал Совет министров. Открывая заседание, он сказал, что разрывается ("мечусь направо и налево") между желанием не делать никаких отступлений от самодержавного образа правления ("отложить до более спокойного времени", что, скорее всего, означало воздерживаться от уступок до последней возможности) и боязнью "потерять все". Упомянув о том, что он вычеркнул из указа 12 декабря 1904 г. пункт о представительстве, Николай II объяснил это "вескими соображениями", которыми он продолжал руководствоваться, сведя их к затейливой формуле: "парламентриляндия адвокатов". Каждый из ее элементов - парламент, Финляндия с ее особым положением и правами, адвокаты - представлял собой раздражавшее его понятие.

Обоснованию ненужности перемен была подчинена и историческая концепция царя ("у нас не было феодализма, всегда было единение и доверие"), соответствовавшая почти общепринятому в дореволюционной историографии представлению о традиционном отсутствии противоречий политических интересов в русском обществе. С самого начала Николай II не скрывал своего отношения к представительству ("представительства не понимаю. Земс[кий] собор никто не понимает")41.

Появление манифеста 17 октября царь всегда объяснял безвыходностью своего положения. Уже 16 октября он писал одному из своих доверенных лиц генералу Д. Ф. Трепову: "Да, России даруется конституция. Немного нас было, которые боролись против нее. Но поддержки в этой борьбе ниоткуда не пришло, всякий день от нас отворачивалось все большее количество людей и в конце концов случилось неизбежное. Тем не менее по совести я предпочитаю давать все сразу, нежели быть вынужденным в ближайшем будущем уступать по мелочам и все-таки придти к тому же"42.

Николай II с ненавистью относился к Государственной думе с момента ее возникновения. Об этом свидетельствуют воспоминания об открытии Думы 26 апреля 1905 года. По словам А. Ф. Кони, сама эта церемония была воспринята представителями царствовавшего дома как похороны самодержавия{43}. Николай II уже тогда определил свое отношение к только что созданному "парламенту". В день роспуска I Думы царь записал в своем дневнике: "Совершилось! Дума сегодня закрыта"44.

Активное участие принял Николай II в подготовке третьеиюньского переворота 1907 года. В письме, доставленном в 2 часа ночи 2 июня 1907 г. из Петергофа в Петербург, где в летней резиденции Столыпина министры ожидали курьера с манифестом о роспуске Думы, царь продемонстрировал, казалось бы, не свойственные ему качества жесткого и решительного политика. "Я ожидал целый день с нетерпением извещения вашего о совершившемся роспуске проклятой Думы, - писал он. - Но вместе с тем сердце чуяло, что дело выйдет не чисто и пойдет взатяжку. Это недопустимо. Дума должна быть завтра, в воскресенье утром, распущена. Твердость и решимость - вот что нужно показать России. Разгон Думы сейчас правилен и насущно необходим. Ни одной отсрочки, ни минуты колебания!"45.

Сотрудничество самодержавия с I и II Государственными думами оказалось невозможным. Напряженные отношения сохранялись у Николая II и с образованным в октябре 1905 г. первым Советом министров и его председателем Витте. Их объединяла только необходимость борьбы с революцией. Совет министров имитировал деятельность буржуазного правительства, а Николай II принимал всеподданнейшие доклады министров в строгом соответствии с установившимся ритуалом.

Сотрудничество, или точнее сосуществование, объединенного правительства и представительного учреждения с самодержавием становится более или менее устойчивым только после переворота 3 июня 1907 года. Столыпин - искусный политик - хотел совместить несовместимое: представительство и самодержавие. Многие его проекты государственных преобразований, связанных с завершением реформ 1860-х годов, как, например, было в случае с введением земств в Западном крае, потерпели неудачу. Политика Столыпина вызывала раздражение Николая II, не желавшего считаться с уже возникшими политическими партиями русской буржуазии. Окружение царя настраивало его против Столыпина, как прежде - против Витте, подогревая подозрительность царской четы по отношению к главе объединенного правительства, который при наличии Думы становился влиятельным носителем власти. И хотя царь и царица с энтузиазмом встретили произнесенные Столыпиным слова: "Вам нужны великие потрясения. Нам нужна великая Россия" и вообще премьер Николаю II нравился, однажды за чаем он заметил: "Столыпин был бы рад занять мое место"46.

Витте и Столыпин были мастерами приспособления феодальной формы правления к развивавшимся буржуазным отношениям и прагматиками в политике. Их преемники даже не пытались им подражать. В канун первой мировой войны правительство уже не имело четкой политической программы - ни буржуазно-либеральной, ни консервативной. Во главе его не было государственных людей с достаточно широкими взглядами. Политический курс диктовался интересами дня и принципами, в основе которых лежало стремление если не к реставрации самодержавных порядков, существовавших до 1905 г., то к сохранению главенства царской власти. Именно это было предметом острого конфликта между царем и министрами в 1915 г., когда Николай II уволил с поста верховного главнокомандующего вел. кн. Николая Николаевича, пользовавшегося расположением думцев, и занял этот пост сам. Он отказался удовлетворить требование общественности о создании не только ответственного перед Думой правительства, но и министерства доверия из пользовавшихся поддержкой Думы министров.

Вступление Николая II в должность верховного главнокомандующего официально объяснялось необходимостью "поднять дух армии". Однако событие это, по свидетельству протопресвитера армии и флота Георгия Шавельского, состоявшего при Ставке верховного главнокомандования в Могилеве, вызвало ликование только в распутинском лагере. Царь "в военном деле представлял, по меньшей мере, неизвестную величину: его военные дарования и знания доселе ни в чем и нигде не проявлялись", а "его общий духовный уклад менее всего был подходящ для верховного военачальника"47.

В Ставке Николай II значительную часть дня проводил в окружении своей свиты. Он вставал в 9-м часу, занимался туалетом и после утренней молитвы выходил в столовую к чаю, где его уже ожидали лица свиты. В 11 часов царь шел в штаб, на доклад, чтобы ознакомиться с оперативной обстановкой, обсудить и решить с начальником штаба генералом М. В. Алексеевым вопросы, касавшиеся армии. После 12 часов Николай II возвращался во дворец. "Собственно говоря, этим часовым докладом, - писал Шавельский, - и ограничивалась работа государя как верховного главнокомандующего. Об участии его в черновой работе, конечно, не могло быть и речи. Она исполнялась начальником штабах участием или без участия его помощников, а государю подносились готовые выводы и решения, которые он волен был принять или отвергнуть. Экстренных докладов начальника штаба почти не бывало. За все пребывание государя в ставке генерал Алексеев один или два раза являлся во дворец с экстренным докладом. Обычно же все экстренные распоряжения и приказания он отдавал самостоятельно, без предварительного разрешения государя и лишь после докладывал о них"48.

В 12.30 начинался завтрак. На высочайших завтраках и обедах присутствовало более 20 человек: великие князья, находившиеся в Ставке, свита, иностранные, военные агенты, могилевский губернатор. Несмотря на военное время, церемония завтраков и обедов была довольно продолжительной. В связи с этим генерал Алексеев попросил освободить его от обязательного присутствия на них. После завтрака царь принимал с докладом министра двора или других министров, если они приезжали в Ставку, а затем, около 3 часов, отправлялся на прогулку в сопровождении дворцового коменданта и некоторых лиц свиты. Обычно отправлялись за город на автомобилях, а затем делали пешком около 10 верст, иногда прогулки совершались на лодках по Днепру.

Между 5 и 6 часами пополудни устраивался чай. Затем Николай II принимал с докладами министров и писал письма. В 7.30 начинался обед. За завтраками и обедами царь обычно выпивал одну-две рюмки водки и один-два стакана вина. После обеда, часто до 9 часов вечера, продолжалась беседа с обедавшими гостями. В 10 часов вечера подавали чай, после чего, если не было спешных дел, играли в кости.

В печать попали сведения о том, что председатель Совета министров Горемыкин (он в "бунте министров" участия не принял) стал ездить в Царское Село к Александре Федоровне с докладами по государственным делам, а она затем в письмах царю в Ставку давала советы, ссылаясь в них еще и на Распутина. В сентябре 1915 г., когда министры выказали свою строптивость на заседании в Могилеве, Николай II произнес: "Что это, забастовка против меня?"49. Смену министров и премьеров он стал производить во все более быстром темпе. Началась "министерская чехарда", а Совет министров стали называть "кувырк-коллегией".

Между тем на фронте и в тылу широко циркулировал и с готовностью распространялся слух о поддерживавшихся Александрой Федоровной, несмотря на войну, связях с ее высокопоставленными германскими родственниками. Она сочла нужным опровергнуть их50. Царь приказал произвести секретное расследование за границей. "Через сеть русских агентов в Швейцарии и Германии" было получено маловероятное объяснение, что слухи эти специально распускались германским Генеральным штабом51.

После того как Николай II принял на себя верховное главнокомандование, "из великокняжеской ставка превратилась в царскую". Кроме Николая Николаевича, в Ставке обычно находились Сергей Михайлович, Георгий Михайлович, наказной атаман казачьих войск Борис Владимирович и его брат Кирилл Владимирович. Появлялись в Ставке Александр Михайлович, заведывавший авиационным делом, верховный начальник санитарной части принц А. П. Ольденбургский и другие члены императорской фамилии. Брат царя, Михаил, находился на фронте. Генерал Алексеев жаловался летом 1916 г. Шавельскому, что великие князья мешали работе Ставки. Борис Владимирович потребовал себе особый поезд, разъезжал по фронту и только "беспокоил войска". Великая княгиня Мария Павловна убедила царя предоставить такой же поезд Кириллу Владимировичу, и только энергичный протест Алексеева, объяснившего Николаю II, что "линии все перегружены", а "каждый вагон на счету", помешал этой затее52.

Отставка Николая Николаевича означала усиление влияния императрицы, свиты и "распутинской партии". В устной и письменной форме великие князья предостерегали Николая II и Александру Федоровну от продолжения старой политики. Речь шла не только об устранении Распутина. Николай Михайлович 1 ноября 1916 г. в самой решительной манере потребовал от царя не поддаваться влиянию "темных сил" и самой императрицы. 26 ноября была предпринята попытка повлиять и на Александру Федоровну. Жена Кирилла Владимировича Виктория Федоровна пыталась внушить ей необходимость привлечь в качестве членов ответственного перед Думой правительства Г. Е. Львова, Н. Н. Покровского, А. Д. Самарина, А. В. Кривошеина. Но царица заявила, что все они - враги династии. "Кто против нас? Петроград, кучка аристократов, играющих в бридж и ничего не понимающих. Я двадцать два года сижу на троне, знаю Россию, объездила ее всю и знаю, что народ любит нашу семью", - с возмущением ответила она53.

В царской фамилии нарастал конфликт. На нем не могли не сказаться и давние осложнения в отношениях Николая II с великими князьями, вызванные его обязанностью следить за матримониальной стороной их жизни, не допускать заключения ими морганатических браков, то есть женитьбы на особах, не принадлежащих к владетельным домам Европы54. Впоследствии, однако, браки эти Николаю II приходилось признавать. Жена Михаила Александровича стала графиней Брасовой (по названию принадлежавшего ему имения). А вел. кн. Павел Александрович приложил к письму царю с просьбой возвести в княжеское достоинство его жену О. В. Пистолькорс записку Распутина в поддержку своего ходатайства.

Именно влияние Распутина на царя и царицу и довело конфликт в семье Романовых до критической отметки 17 декабря 1916 года. Распутин был убит во дворце Феликса Юсупова, женатого на племяннице царя, дочери Александра Михайловича и сестры царя Ксении. В организации убийства принимал участие вел. кн. Дмитрий Павлович. Без суда и следствия Юсупов и Дмитрий Павлович были высланы из столицы. Последний был отправлен в Иран в отряд генерала Баратова. Убийство Распутина оказалось своеобразным предвестником надвигавшейся революции. Среди Романовых произошел раскол. Большинство великих князей встало на защиту Дмитрия Павловича. Под новый, 1917 год, был выслан в имение Грушевку Херсонской губ. и вел. кн. Николай Михайлович.

1 марта 1917 г. он вернулся в Петроград и заявил о своей поддержке Временного правительства. Кирилл Владимирович, кузен Николая II, шафер на его свадьбе и близкий друг Михаила Александровича, в дни Февральской революции первым из великих князей открыто заявил в Таврическом дворце о признании Временного правительства. Через несколько дней он дал интервью корреспонденту газеты "Русская воля". Кирилл Владимирович доволен, сообщал ее корреспондент. "Теперь-то, уж я свободен, - сказал ему Кирилл Владимирович, - и могу спокойно говорить по телефону. А раньше прерывали каждую минуту. Мы ведь жили чуть ли не под гласным надзором полиции"55.

Конфликт в семье Романовых накануне Февральских событий отражал общий кризис власти и его парадоксальный характер. Феодальная система семейного управления не только не принесла благополучия и процветания стране, но и тяготила самих членов императорской фамилии.

Пожалуй, главные черты характера Николая II и его облика как государственного деятеля с наибольшей полнотой проявились в его поведении в февральско-мартовские дни 1917 г. сначала в Ставке в Могилеве, а затем в ставке Северного фронта в Пскове. Сообщения о происходивших тогда в Петрограде событиях оценивались царем в Могилеве с опозданием. Хотя 25 февраля он по телеграфу предложил командующему Петроградским военным округом генералу С. С. Хабалову "прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией" (тот истолковал это как приказ стрелять в народ), тревожная запись о событиях в Петрограде и решении вернуться в Царское Село появилась в дневнике Николая II лишь 27 февраля вместе со словами о прогулке по шоссе на Оршу при солнечной погоде56.

В тот же вечер царь пошел как будто на удовлетворение повторенного председателем Думы М. В. Родзянко требования оппозиции о создании ответственного перед Думой правительства57. С 12 до 2 часов ночи (уже 28 февраля) Николай II разговаривал с генералом Н. И. Ивановым, которого отправлял в Петроград с отрядом для наведения там порядка. Об этом разговоре царский историограф генерал Д. Н. Дубенский писал: "" Я берег не самодержавную власть, а Россию. Я не убежден, что перемена формы правления даст спокойствие и счастье народу", - так выразился государь о своей сокровенной мысли, почему он упорно отказывался дать парламентский строй. Затем государь указал, что теперь он считает необходимым согласиться на это требование Думы, так как волнения дошли до бунта и противодействовать он не в силах"58.

Придворные выражали "надежду, что предуказанный парламентский строй внесет успокоение в общество"59. Но утром выяснилось, что Николай II имел в виду правительство, ответственное не перед Думой, а перед царем. К тому же назначение министра двора, военного, морского и иностранных дел должно было оставаться его прерогативой60. В сущности он опять отказался от изменений в государственном строе. И только поздно вечером 1 марта главнокомандующему Северным фронтом генералу Н. В. Рузскому, в ставке которого в Пскове оказался не пропущенный к Петрограду царский поезд, удалось склонить Николая II к согласию на создание ответственного перед законодательными палатами правительства.

Полтора часа доказывал Рузский царю, "что он должен пойти на компромисс со своею совестью ради блага России и своего наследника". "Основная мысль государя, - излагал Рузский его возражения, - была, что он для себя в своих интересах ничего не желает, ни за что не держится, но считает себя не в праве передать все дело управления Россией в руки людей, которые сегодня, будучи у власти, могут нанести величайший вред родине, а завтра умоют руки, "подав с кабинетом в отставку". "Я ответственен перед богом и Россией за все, что случилось и случится", - сказал государь, - "будут ли министры ответственные перед Думой и Государственным советом - безразлично. Я никогда не буду в состоянии, видя, что делается министрами не ко благу России, с ними соглашаться, утешаясь мыслью, что это не моих рук дело, не моя ответственность".

Рузский (в записи его воспоминаний, сделанной генералом С. Н. Вильчевским, он фигурирует в третьем лице. - Авт.) старался доказать государю, что его мысль ошибочна, что следует принять формулу: "государь царствует, а правительство управляет". Государь говорил, что эта формула ему непонятна, что надо было иначе быть воспитанным, переродиться, и опять оттенил, что он лично не держится за власть, но только не может принять решения против своей совести и, сложив с себя ответственность перед людьми, не может считать, что он сам не ответственен перед богом. Государь перебирал с необыкновенной ясностью взгляды всех лиц, которые могли бы управлять Россией в ближайшие времена в качестве ответственных перед палатами министров, и высказывал свое убеждение, что общественные деятели, которые, несомненно, составят первый же кабинет, - все люди совершенно неопытные в деле управления и, получив бремя власти, не сумеют справиться со своей задачей"61.

Тем временем революционная волна в Петрограде достигла такой силы, что "ответственное министерство" не могло уже стать средством удовлетворения общества, подобным манифесту 17 октября 1905 г., на что рассчитывал Рузский, Необходимо было отречение Николая II от престола, и около 10 часов утра 2 марта генерал доложил об этом царю. Решение об отречении, принятое затем Николаем II, далось ему, казалось, легче, чем дарование "ответственного министерства". Один из авторов 20-х годов объяснял это тем, что для царя власть, ограниченная парламентской ответственностью министров, не имела никакой ценности, "перелицеваться в конституционного монарха на западноевропейский образец" (именно так Рузский оценивал будущее российской государственности) Николай II не мог62.

Во второй половине дня 2 марта царь изменил свое первоначальное решение об отречении в пользу сына при регентстве великого князя Михаила Александровича и решил отречься в пользу брата. "Расстаться со своим сыном я не способен, - сказал он делегатам Временного комитета Государственной думы А. И. Гучкову и В. В. Шульгину, - Вы, это, надеюсь, поймете"63. Торжественно отметив в 1913 г. 300-летие царствования династии Романовых, четыре года спустя Николай II в будничной обстановке подписал манифест об отречении, закрыв тем самым последнюю страницу в ее истории.

По законам о престолонаследии царь мог отречься только за себя, но не имел права отрекаться за сына. Незаконность его решения поняли великие князья. П. Н. Милюков утверждал, что тогда же пришел к выводу, Что этот шаг царя являлся умышленным64. Однако Гучков и Шульгин в Пскове, посовещавшись между собой и не задумываясь о сокровенных замыслах царя, решили с ним согласиться. "Пусть будет неправильность!.. Может быть, этим выиграется время... Некоторое время будет править Михаил, а потом, когда все угомонится, выяснится, что он не может царствовать, и престол перейдет к Алексею Николаевичу", - рассуждал Шульгин65.

Гучков и Шульгин нашли и другие преимущества отречения в пользу Михаила Александровича. Обстановка в Петрограде накалялась с каждым часом, и нужно было думать уже не только о сохранении монархии, но и о спасении жизни членов династии. Во имя этого могли потребоваться присяга нового монарха конституции либо даже его отречение. Сделать то и другое мог лишь Михаил Александрович, но не малолетний Алексей. Кроме того, при воцарении последнего пришлось бы решать вопрос, останутся ли при нем родители или он будет с ними разлучен. В первом случае отречение могли посчитать фиктивным, а во втором - новый царь полагал бы, что у него отняли отца и мать.

Утром 3 марта манифест Николая II об отречении, с трудом спрятанный от разгневанных рабочих, арестовавших на вокзале Гучкова, был доставлен в дом княгини О. Б. Путятиной на Миллионной ул., где скрытно жил Михаил Александрович, пришедший туда еще 27 февраля, переодевшись простолюдином. Здесь-то и происходили переговоры о дальнейшей судьбе престола.

Отчаянную попытку продлить существование монархии предпринял Милюков при поддержке одного только Гучкова, в то время как всем присутствовавшим было ясно, что она погибла безвозвратно. "Белый, как лунь" Милюков, по словам Шульгина, "каркал, как ворон". "Монарх - это ось... Единственная ось страны!", - твердил он, предрекая России гибель без монархии66. "Это" была как бы обструкция! - рассказывал другой очевидец. - Милюков точно не хотел, не мог, боялся кончить... никому не давал говорить, он обрывал возражавших ему, обрывал Родзянко, Керенского, всех"67. Милюков позднее, в сущности, подтвердил эти зарисовки, отметив лишь, что Шульгин "немножко преувеличил". "В моем карканьи была все-таки система", - утверждал Милюков.

Хотя у Милюкова не было ни малейших шансов на успех, в своих мемуарах он рассказал, на что рассчитывал в тот момент. Его план состоял в том, чтобы немедленно выехать в Москву и оттуда вести борьбу за сохранение монархии. "Может быть, тот же Рузский отнесся бы иначе к защите нового императора, при нем поставленного, чем к защите старого", - писал он68. Однако Михаил заявил об отказе от престола. Около 4 часов дня отречение им было подписано. В этом акте упоминалось, правда, о возможности принятия им трона по решению Учредительного собрания. Милюкову это служило своего рода утешением ("таким образом, форма правления все же оставалась открытым вопросом")69.

Николай II реагировал на отречение брата так, что было видно - весь ужас случившегося был для него не в судьбе трона в тот момент, а в необратимом изменении государственного строя. "Оказывается, Миша отрекся. Его манифест кончается четыреххвосткой для выборов через 6 месяцев Учредительного собрания. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость!", - записал бывший царь 3 марта в своем дневнике70.

9 марта для него и его семьи началась жизнь под стражей в Царском Селе в условиях постоянно нараставших антимонархических настроений. Пребывание там оказалось прелюдией к затянувшимся странствиям в Тобольск, а оттуда в Екатеринбург. Опасность, угрожавшую ему вследствие стремительного полевения масс, Николай II сознавал еще до приезда в Царское Село. Он просил у Временного правительства разрешения остаться там до выздоровления своих детей, болевших корью, а затем проследовать в порт Романов для отъезда с семьей в Англию.

Сообщив об этом 6 (19) марта английскому послу Дж. Бьюкенену, Милюков, являвшийся во Временном правительстве министром иностранных дел, сказал, что просьбы бывшего царя будут удовлетворены, и спросил, делаются ли приготовления к путешествию его в Англию. На следующий день Бьюкенен сообщил в Лондон, что Милюков настаивает на отъезде бывшего царя в Лондон и уверен, что Британия пошлет за ним судно. 9 (22) марта английское правительство приняло решение о приглашении Николая II с семьей в Англию, подчеркнув, что инициатива принадлежит правительству России, и запросив об имущественном положении бывшего царя ("Весьма желательно, чтобы Его величество и его семья имели достаточные средства, чтобы жить в соответствии со своим положением членов императорской фамилии")71.

Тем временем протесты революционных организаций против отъезда бывшего царя усиливались и встретили отклик в Англии. Король Георг V, двоюродный брат как Николая II (их матери, датские принцессы, были сестрами), так и Александры Федоровны (ее мать и отец короля были детьми королевы Виктории), испугался революционного влияния российских событий и отрицательного отношения английской общественности к приглашению царской семьи. В категорической форме он потребовал от правительства отмены приглашения. Его секретарь писал 6 апреля н. ст. министру иностранных дел лорду А. Д. Бальфуру: "Бьюкенену следует предписать сказать Милюкову, что возражения против приезда сюда императора и императрицы так сильны, что нам следует позволить себе взять назад согласие, ранее данное на предложение русского правительства"72.

Постоянный заместитель министра иностранных дел лорд Ч. Гардинг частным образом обратился к английскому послу в Париже лорду Берти с запросом, не пустят ли бывшего царя во Францию, подчеркивая затруднительность положения английского правительства. Секретарь короля писал Берти, что Георг V был против приезда царя, но правительство приняло предложение Милюкова, и теперь публика считает, что это с самого начала было идеей короля. Но Берти ответил, что, по его мнению, прибытие царской семьи во Францию не встретит там одобрения ввиду германофильской репутации Александры Федоровны.

Отказ Англии в приеме бывшего царя с семьей был в апреле-мае даже на руку Временному правительству, опасавшемуся общественного возмущения по поводу отправки их из России, точно так же, как боялся Георг V протестов против их прибытия в Англию. Но к лету Временное правительство повторило запрос, и в июне или начале июля, вспоминал А. Ф. Керенский, Бьюкенен со слезами на глазах сообщил министру иностранных дел об окончательном отказе Англии принять бывшего императора73. "Король Георг захлопывает дверь" - так назвали одну из глав своей книги английские авторы, считающие, что это и "решило судьбу Николая II и всей его семьи"74.

Трагическая судьба последнего российского императора породила обширную литературу, преимущественно эмигрантскую. За последние годы к ней добавились и многочисленные статьи отечественных авторов, причем журналисты и писатели опередили здесь историков-профессионалов. Достоянием гласности стали некоторые факты и документы о злодейском убийстве царя, царицы, их детей, доктора Е. С. Боткина и слуг. Общепринятая версия их гибели заключается в том, что все они были расстреляны в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. в доме Ипатьева в Екатеринбурге.

Подтверждающий эту версию следственный материал использован тем из следователей белых властей, который имел возможность довести свои действия до конца75 (другие вынуждены были их прервать по требованию белого командования). Однако полученные в ходе следствия показания, что женская часть царской семьи находилась после 17 июля в Перми, а одна из великих княжен пыталась совершить побег, Н. А. Соколовым не были приняты во внимание. Между тем английские авторы, исследовавшие материал, который оказался в западных архивах, считают, что женщины были убиты лишь в начале сентября76, а до того их судьба была предметом переговоров Советского правительства с Германией, которые вел с советской стороны К. Б. Радек. Никакие документальные данные на сей счет до сих пор не обнаружены.

Саммерс и Мэнгольд подвергли также анализу аргументы Анны Андерсон, которая в течение многих лет претендовала в западных судах на то, чтобы ее признали великой княжной Анастасией, и была даже признана некоторыми членами царской фамилии. Среди этих аргументов представляет интерес утверждение претендентки, что она будто бы видела во время войны приехавшего в Петроград своего дядю, брата матери, герцога Гессенского Эрнста-Людвига. По мнению Саммерса и Мэнгольда, именно это сообщение о деликатнейшей тайной миссии заставило герцога отказаться от участия в опознании.

Английские авторы собрали ряд достоверных подтверждений того, что такая поездка состоялась. По дороге в Россию и в Царском Селе Эрнста-Людвига видели несколько свидетелей, в серьезности которых не было сомнений. Оказалось к тому же, что об этом визите, состоявшемся в 1916 г., рассказывал своим родственникам Вильгельм II, пославший герцога в Россию. Кайзер стремился вывести ее из войны с помощью сепаратного мира, сохранив неприкосновенность царского режима, а не путем разжигания революционного движения, на что уповало и чему содействовало германское правительство. Царь отказался, однако, рассматривать предложения о сепаратном мире77.

Книга Саммерса и Мэнгольда интересна и тем, что авторы исследовали реакцию Антанты и Германии на убийство царской семьи. Что же касается основной мысли авторов, то она, вероятно, не соответствует действительности. Во всяком случае, недавно опубликованная записка руководившего расстрелом в доме Ипатьева Я. Юровского подтверждает, что вся семья и другие лица были убиты там в ночь с 16 на 17 июля 1918 года. Об этом же свидетельствует и рассказ двух братьев, чекистов А. Г. и М. Г. Кабановых, участников расстрела, подтверждающий ранее известные показания. Что же касается сообщения о расстреле в Екатеринбурге одного только царя, которое появилось в некоторых документах советских органов, а затем в их публичных заявлениях и даже в частном письме Я. М. Свердлова78, то его можно объяснить только кровавым характером события, желанием скрыть подлинные его обстоятельства.

Примечания

1. См. его характеристику в статье Л. Г. Захаровой "Кризис самодержавия накануне революции 1905 г." - Вопросы истории, 1972, N 8, с. 119 - 140; УОРТМАН Р. Николай II и образ самодержавия. - История СССР, 1991, N 2.
2. Встретившись в Коломбо с вел. кн. Александром Михайловичем, охотившимся в джунглях на слонов, цесаревич позавидовал ему, а о своей поездке с горечью сказал, что она бессмысленна. "Дворцы и генералы одинаковы во всем мире, - объяснил он, а это единственное, что мне показывают. Я с одинаковым успехом мог бы остаться дома" (Вел. кн. АЛЕКСАНДР МИХАЙЛОВИЧ. Книга воспоминаний. Т. II. Париж. 1933, с. 169).
3. ВЕДЕРНИКОВ В. В. Проблема представительства в русской публицистике рубежа XX столетия. Канд. дисс. Л. 1983, с. 62.
4. ЛАМЗДОРФ В. Н. Дневник. 1894 - 1896. М. 1991, с. 126.
5. Московский сборник. М. 1896, с. 34 - 35, 41 - 42.
6. Вел. кн. АЛЕКСАНДР МИХАЙЛОВИЧ. Ук. соч., с. 178.
7. ВЫРУБОВА А. А. Неопубликованные воспоминания. В кн.: Новый журнал. Т. 131. Нью-Йорк. 1978, с. 178.
8. Вел. кн. АЛЕКСАНДР МИХАЙЛОВИЧ. Ук. соч., с. 171.
9. Там же, с. 174 - 175.
10. Там же, с. 136.
11. Там же, с. 174.
12. КУЛОМЗИН А. Н. Пережитое (Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1642, оп. 1, д. 195, л. 108).
13. Там же, л. 111.
14. Кризис самодержавия в России. 1895 - 1917. Л. 1984, с. 28 - 29.
15. Дневник А. Н. Куропаткина. Копии. 1897 - 1902 гг. (Российский военно- исторический архив (РГВИА), ф. 165, оп. 1, д. 1871, лл. 20, 25, 40).
16. Там же, д. 1769, лл. 170 - 172.
17. Там же, д. 1871, л. 31.
18. ЖЕВАХОВ Н. Л. Воспоминания. Первый том. Мюнхен. 1923, с. 305 (в книге ошибочно 350).
19. МОСОЛОВ А. При дворе последнего императора. СПб. 1992, с. 98 - 99.
20. Там же, с. 72.
21. Фрейлина ее величества. "Дневник" и воспоминания Анны Вырубовой. М. 1990, с. 156 - 159.
22. Цит. по: РОМАНОВ Б. А. Очерки дипломатической истории русско- японской войны. М. - Л. 1955, с. 163 - 164.
23. КОНИ А. Ф. Собр. соч. Т. 2. М. 1966, с. 377.
24. ВЫРУБОВА А. А. Ук. соч. - Новый журнал. Т. 130, с. 136.
25. МОСОЛОВ А. Ук. соч., с. 70.
26. Вел. кн. АЛЕКСАНДР МИХАЙЛОВИЧ. Ук. соч., с. 175 - 176.
27. Дочерям Александра Федоровна не разрешала даже самого легкого флирта (ВЫРУБОВА А. А. Ук. соч. - Новый журнал. Т. 130, с. 141).
28. Г. Е. Распутин (Новых) появился при дворе вскоре после взрыва, произведенного эсерами на даче Столыпина 16 октября 1906 г., в результате которого пострадала его дочь. Николай II писал ему в тот день: "Петр Аркадьевич! На днях я принимал крестьянина Тобольской губернии Григория Распутина, который поднес мне икону Св. Самсона Верхотурского. Он произвел на Ее Величество и на меня замечательно сильное впечатление, так что вместо пяти минут разговор с ним длился более часа. Он в скором времени уезжает на родину. У него сильное желание повидать вас и благословить вашу больную дочь иконою. Очень надеюсь, что вы найдете минутку принять его на этой неделе. Адрес его следующий: СПб. 2-я Рождественская 4. Живет у священника Ярослава Медведя" (Возрождение, 1957, 63, с. 137).
29. КОКОВЦОВ В. Н. Из моего прошлого. Т. 1. Париж. 1933, с. 238 - 239. Покровительство Николая II черносотенным организациям, немало способствовавшим его политической дезориентации, стяжало ему репутацию антисемита. В. Л. Бурцев отчасти приписывает антисемитизм царя влиянию Александра III. Сильное впечатление произвела на Николая II фальшивка "Протоколы сионских мудрецов". Когда же экспертиза, произведенная по поручению Столыпина в Департаменте полиции, доказала подложность "Протоколов", а лидеры черносотенцев тем не менее добивались разрешения на их использование в своей пропаганде, царь написал: "Протоколы изъять. Нельзя чистое дело защищать грязными способами" (БУРЦЕВ В. Л. "Протоколы сионских мудрецов". Доказанный подлог. Париж. 1938, с. 106).
30. Петергофские совещания о проекте Государственной думы. Пг. 1917, с. 156 - 158.
31. Кризис самодержавия в России, с. 249.
32. Воспоминания А. А. Спасского-Одынца находятся в Бахметьевском архиве Колумбийского университета в Нью-Йорке.
33. По-видимому, именно эти деньги пытался получить у гитлеровских властей из банка Мендельсона глава русского "правительства" при вел. кн. Кирилле Владимировиче, а затем руководитель гитлеровского ведомства по делам русской эмиграции генерал В. В. Бискупский. Он ссылался при этом на заключенное им с генералом Людендорфом в начале 20-х годов соглашение о русско-германском разделе Европы, которому предшествовало получение Людендорфом денег из русских эмигрантских источников. И хотя Бискупский подчеркивал, что пакт Молотова - Риббентропа не противоречит этому соглашению, его ходатайства были отклонены (LAQUEUR W. Russia and Germany. Lnd. 1965, pp. 109, 340; WILLIAMS R. C Culture in exile. Itaca - Lnd. 1972, pp. 349 - 350).
34. Государственный архив Российской федерации (ГАРФ), ф. 601, оп. 1, д. 1707, лл. 3 - 5; д. 1718, л. 3.
35. На 1 января 1903 г. "экономический капитал" составлял более 1484 тыс. руб., а на текущем счету Волжско-Камского банка находилось около 85 тыс. рублей (ГАРФ, ф. 601, оп. 1, д. 1732, л. 1 - 6, 9).
36. Фрейлина ее величества, с. 162.
37. ЛОПУХИН А. А. Отрывки из воспоминаний. М. - Пг. 1923, с. 73.
38. НИКОЛЬСКИЙ Б. В. Из дневника 1905 г. - Красный архив, 1934, N 2(63), с. 71 - 83.
39. В октябре 1905 - апреле 1906 г. Витте, будучи на посту председателя Совета министров, собрал коллекцию адресованных ему царских распоряжений, связанных с подавлением революции. Николай II потребовал ("я бы вас очень попросил") у Витте, уходящего в отставку, вернуть адресованные ему свои записки. Витте "потом очень сожалел", что он это сделал, так как "там потомство прочло бы некоторые рисующие характер государя мысли и суждения" (ВИТТЕ С. Ю. Воспоминания. Т. 3. М. 1960, с. 349 - 350).
40. См. ВИТТЕНБЕРГ Б. М. К истории личного архива С. Ю. Витте. В кн.: Вспомогательные исторические дисциплины. Т. XVII. Л. 1985.
41. Археографический ежегодник. 1989. М. 1990, с. 296 - 299.
42. Цит. по: ЧЕРМЕНСКИЙ Е. Д. Буржуазия и царизм в первой русской революции. М. 1970, с. 144.
43. КОНИ А. Ф. Собр. соч. Т. 2, с. 355 - 359.
44. Дневники императора Николая II. М. 1991, с. 323.
45. ЧЕРМЕНСКИЙ Е. Д. Ук. соч., с. 408.
46. ВЫРУБОВА А. А. Ук. соч. - Новый журнал. Т. 130, с. 148.
47. ШАВЕЛЬСКИЙ (отец Георгий). Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. I. Нью-Йорк. 1954, с. 324.
48. Там же, с. 343 - 344.
49. СПИРИДОВИЧ А. И. Великая война и Февральская революция. Т. 1. Нью- Йорк. 1960, с. 208 - 209.
50. ВИНБЕРГ Ф. Крестный путь. Ч. 1. Корни зла. Мюнхен. 1922, с. 181.
51. АНДОЛЕНКО С. Клевета на императрицу- Возрождение, 1968, 204, с. 111.
52. ШАВЕЛЬСКИЙ. Ук. соч., с. 328 - 330.
53. Личность Николая II и Александры Федоровны по свидетельствам их родных и близких. - Исторический вестник, апрель 1917, т. CXLVIII, с. 170 - 175.
54. Пожалуй, самой трагикомической стала женитьба брата царя Михаила на Н. С. Вульферт, дочери московского адвоката (по первому браку Мамонтовой). Николай II запретил этот брак, а властям было приказано оказать противодействие его совершению. В начале 1909 г. дворцовой комендатуре стало известно, что великий князь нашел священника, который согласился его обвенчать. Начальник Петроградского охранного отделения Герасимов вызвал этого священника и пригрозил сгноить его в Петропавловской крепости. Когда же великий князь и Вульферт отправились за границу, министр двора Фредерике послал вслед за ними Герасимова. Ему было предписано в случае, если дело дойдет до венчания, подойти к Михаилу Александровичу в церкви, объявить его арестованным и потребовать немедленного возвращения в Россию. Тем же поездом, что и великий князь, Герасимов выехал в Париж, где в его распоряжение поступили филеры парижского отделения русской заграничной охранки. Но их усилия оказались напрасными. Узнав, что Михаил отправился в Ниццу, где собирается обвенчаться, Герасимов поехал туда, но там получил телеграмму, что великий князь выехал в другом направлении. Через несколько дней выяснилось, что венчание состоялось в Вене (ГЕРАСИМОВ А. В. На лезвии с террористами. Париж. 1985, с. 179 - 180; Брак в. к. Михаила Александровича. Сыскной надзор за братом царя. Док. В кн.: Николай II и великие князья. Л. - М. 1925, с. 127 - 130).
55. Личность Николая II и Александры Федоровны по свидетельствам их родных и близких, с. 177.
56. Отречение Николая И. Воспоминания очевидцев. Док. Изд. 2-е, доп. Л. 1927. Репринт. М. 1990, с. 33.
57. Там же, с. 49 - 52.
58. Там же, с. 53.
59. Там же, с. 52.
60. Там же, с. 98.
61. Там же, с. 153.
62. Там же, с. 17 - 18.
63. Там же, с. 170.
64. МИЛЮКОВ П. Н. Воспоминания. Т. 2. М. 1990, с. 270.
65. Отречение Николая II, с. 183.
66. Февральская революция. Изд. 2-е. М. - Л. 1926, с. 44, 146 - 159.
67. АЛДАНОВ М. Третье марта. В кн.: П. Н. Милюков. Сборник материалов по чествованию его семидесятилетия. 1859 - 1929. Париж. Б. г., с. 31.
68. МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 317 - 318.
69. Там же, с. 319.
70. Дневники императора Николая II, с. 625.
71. SUMMERS A., MANGOLD T. The File of the Tsar. N. Y. - Lnd. 1976, p. 247.
72. Ibid., p. 250.
73. Ibid., p. 252. Когда вышли мемуары Керенского, они вызвали взрыв негодования. И бывший премьер-министр Англии Д. Ллойд Джордж, и Бьюкенен возражали Керенскому, утверждая, что согласие на предоставление царю убежища никогда не отменялось. В 1927 г., в ответ на парламентский запрос, Форин оффис, обвинив Керенского во лжи, представило в качестве "не оставляющего сомнений опровержения" ранние телеграммы о предоставлении царю убежища, опустив поздние с отказом. Когда бывший секретарь британского посольства в Петрограде заявил, что помнит о получении из Лондона депеши с отказом, Форин оффис ответило, что ему изменяет память. Но в 1932 г. дочь Бьюкенена рассказала, что ее отец под угрозой потери пенсии должен был пойти в своих мемуарах на фальсификацию, чтобы скрыть истинную подоплеку дела.
74. Ibid., p. 245.
75. СОКОЛОВ Н. А. Убийство царской семьи. Берлин. 1925.
76. SUMMERS A., MANGOLD T. Op. cit, p. 300.
77. Ibid., pp. 218 - 219.
78. Одному из близких ему по партии людей Я. М. Свердлов сообщил, что убит только царь, а семья его переведена в Алапаевск (Письма из 1918 г. - Октябрь, 1982, N 11, с. 175).

Вопросы истории, 1993, № 2, С. 58-76.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах


Игнатьев А. В. Последний царь и внешняя политика

В литературе о Николае II значительно больше внимания уделяется его роли во внутренней жизни страны, чем во внешней политике. Между тем, как раз в области иностранных и близко связанных с ними военных дел власть последнего царя оставалась неограниченной до самого свержения. На протяжении более чем двух десятилетий во всех принципиально важных вопросах, и особенно в критические моменты, ему принадлежало последнее решающее слово.

Оценивая личное влияние монарха, не приходится, конечно, забывать об объективной обстановке, определявшей общее направление политики России. Обострялось соперничество великих держав, в котором наряду с традиционными силовыми факторами все большую роль играли экономическое и особенно финансовое могущество, колониальные владения, политическое развитие и уровень культуры. Контуры будущего столкновения уже вырисовывались в виде противостояния Тройственного и русско-французского союзов в Европе и обострения отношений России с Японией и другими державами на Дальнем Востоке.

Особенность положения России заключалась в том, что одновременно возросло значение проблемы модернизации страны. Вставал вопрос, сохранится ли она как великая держава, сделав экономический, политический и культурный рывок, или будет относительно слабеть и утрачивать свои позиции. А это в свою очередь зависело от того, удастся ли на длительный срок сохранить внешний покой, избежать международных столкновений.

Выбор правильного курса затрудняла отсталость государственного устройства страны, где не было ни коллегиального правительства, ни законодательных палат, и все решения в конечном счете принимал царь, не имевший какого-либо собственного аппарата. Многое, таким образом, зависело от способностей и личных качеств самодержца.

О роли последнего царя во внешней политике высказаны противоположные мнения. А. М. Зайончковский замечал, что в то время, как при Николае I, Александре II и Александре III было по одному министру иностранных дел и проводился стабильный международный курс, в последнее царствование сменилось восемь глав МИД и политика менялась с каждым новым министром. Он лишь повторяет в этом случае небеспристрастное мнение С. Ю. Витте о Николае как "флюгере", причем не учитывает изменившегося характера международных отношений, обусловливавшего частые повороты во внешнеполитическом курсе. У С. С. Ольденбурга, напротив, Николай II предстает самостоятельным и целеустремленным политиком, который, обходя препятствия, порой отклоняясь в сторону, "в конце концов, с неизменным постоянством, близится к своей цели"1. Позволительно усомниться в том, что политика последнего царя была действительно столь целеустремленной, если, конечно, не понимать под этим ее неизменно имперский и консервативный дух.

Известно, что Николай II не обладал твердостью характера Александра III и поначалу легко поддавался влиянию окружающих, нередко даже меняя под их воздействием свои решения. Но к этому нужно сделать некоторые оговорки. Во-первых, воспитание и пример отца заложили в его сознании тот взгляд на миссию России в мире и свою роль в ее осуществлении, от которого он не отступал. Во-вторых, свою уступчивость Николай сознавал как слабость и со временем разработал ряд приемов, позволявших ему, не вступая в полемику, в которой он был не мастер, проводить собственную точку зрения. Убеждение в своей правоте давала ему вера в то, что Бог не оставит своего помазанника в минуту трудных решений.

Более важным недостатком представляется его неспособность обобщать информацию и предложения, поступавшие от разных ведомств, вырабатывать на этой основе курс политики и следить за его неуклонным проведением.

С самого начала царствования проявился и такой недостаток Николая, как воинственность и самонадеянность. Эта черта правителя была особенно некстати для страны, нуждавшейся в целях модернизации во внешнем спокойствии. Витте уже в 1896 г. приходилось убеждать царя, что каждый год, прожитый Россией в мире, "равносилен выигрышу хорошего и полезного сражения"2.

Воссоздание взглядов и роли Николая II во внешней политике затрудняет характер имеющихся источников. "Дневник" царя малосодержателен. Воспоминаний он не писал, не писал и аналитических записок - последнее было делом подчиненных. Плодом личного творчества Николая II являлась его переписка, к счастью, сохранившаяся и в значительной мере опубликованная, и многочисленные пометы на дипломатических документах. Эти "резолюции" большей частью лаконичны, но взятые вместе они дают определенное представление о взглядах и настроениях царя. Иногда, впрочем, очень редко, он писал коротенькие записки министру иностранных дел, договариваясь о срочных делах.

Николай II царствовал свыше 20 лет, и за это насыщенное событиями время его взгляды в области внешней политики, естественно, эволюционировали. Его реальная роль в решении иностранных дел на протяжении правления также менялась. Она была минимальной в первые годы, когда молодой монарх только осваивался с новыми функциями, значительно возросла на рубеже веков, накануне и во время войны с Японией. Затем последовал период некоторого ослабления личного влияния царя, связанный с неудачами на Дальнем Востоке, некоторой трансформацией государственного аппарата и воздействием П. А. Столыпина и А. П. Извольского, и новая активизация непосредственно накануне и в годы мировой войны.

1. В начале царствования

Ранняя смерть Александра III застала его преемника недостаточно подготовленным к заведованию внешнеполитическими делами. Правда, новый император был неглуп, довольно образован, владел тремя главными европейскими языками, но практическим опытом управления он не обладал. Отец не привлекал его к решению международных вопросов. Наследник не был в курсе даже секретных документов русско-французского союза. Его знакомство с зарубежной жизнью ограничивалось поездкой в ранней молодости по странам Южной и Восточной Азии. По личным склонностям молодой монарх больше тяготел к армии и флоту, чем к дипломатическим делам. Тем не менее к руководству внешней политикой обязывало его не только положение, но и сознание тесной связи ее с международным престижем империи, высоко поднятым при Александре III. И Николай принялся за новое ему дело если не с энтузиазмом, то во всяком случае с прилежанием, избегая первое время каких-либо новаций и следуя рекомендациям министров и советам близких родственников.

Первый же возникший перед ним вопрос - как заявить о себе - Николай решил по совету уже дряхлого министра иностранных дел Н. К. Гирса и энергичного Витте. Зарубежные правительства были оповещены: "Россия пребудет неизменно верна своим преданиям: она приложит старания к поддержанию дружественных отношений ко всем державам, и по-прежнему в уважении к праву и законному порядку будет видеть верный залог безопасности государства". Принципы и начала, которыми руководствовался Александр III, остаются в силе3. Это заявление вполне соответствовало желанию молодого царя следовать заветам "незабвенного отца". В чем же состояли эти заветы?

Александр III порвал с "романтическими" иллюзиями своих предшественников и решительно выдвинул на первый план национальные интересы России, как он их понимал. Царь-"миротворец" предпочитал избегать военных конфликтов в Европе, могущих стимулировать "беспорядки" в его империи. Сказанное распространялось и на Балканы. Это не означает, что Александр III был принципиальным противником войны. Он лишь считал ее крайним средством, применимым в благоприятной ситуации для достижения действительно национальной цели. Такой целью царь считал овладение Константинополем и Черноморскими проливами4 На Азию, расширению влияния в которой Александр III придавал большое значение, его осторожность распространялась лишь отчасти: здесь желательно было не вступать в конфликты с другими великими державами, с собственно же азиатскими народами можно было особенно не церемониться. Наконец, при Александре III проявилась тенденция к изоляции России, проистекавшая как из антирусской политики западных держав, так и великодержавно-националистического курса Петербурга. Царь говорил сыну, что у их страны нет настоящих друзей. Но обстоятельства не позволили удержаться на этой позиции и в конечном счете привели Россию к союзу с Францией, остававшемуся до времени секретным.

Вскоре после вступления Николая на престол Гире скончался. Пост министра иностранных дел достался 70-летнему князю А. Б. Лобанову-Ростовскому - отпрыску одного из древнейших в России дворянских родов. Выбор, кстати, не соответствовавший первоначальному желанию молодого монарха, оказался удачным, если не считать возраста и здоровья (через полтора года после назначения князь умер). Лобанов был умным, опытным и осторожным дипломатом. Его программа развивала наследие Гирса в направлениях укрепления союза с Францией, поддержания статус-кво на Ближнем Востоке, поисков контакта с Австро-Венгрией ради спокойствия на Балканах, активизации политики на Дальнем Востоке. Он также следовал линии равноудаленности от Англии и Германии, используя их противоречия и стремясь не допустить присоединения Альбиона к Тройственному союзу. Министр сумел завоевать доверие и уважение царя, который поддерживал рекомендуемый им курс.

На роль "великого визиря" при молодом монархе, включая область иностранных дел, претендовал также Витте. Излишняя напористость и неаристократические манеры последнего были несимпатичны Николаю II, но царь проявлял терпение, отчасти из уважения к выбору родителя, отчасти потому, что и сам не мог отказать министру финансов в уме и энергии.

В первые же годы правления Николаю II пришлось вырабатывать внешнеполитический курс как на Дальнем Востоке, так и в балканско-ближневосточном регионе. Японо-китайская война и намерение Японии утвердиться в южной Маньчжурии и Корее поставили Россию перед выбором: или совместно с другими державами побудить Японию к умеренности, или не ссориться с победительницей, а постараться получить компенсации для себя. Николаю II показалось, что представляется счастливый случай получить в виде вознаграждения нужный России незамерзающий порт на Тихом океане (в данном случае он думал о Корее). Но созванное по этому поводу особое междуведомственное совещание под влиянием Витте склонилось к иному решению. Царь вызвал главных участников совещания к себе и после обсуждения согласился с мнением большинства5.

Принятое решение, смысл которого состоял в отказе от немедленной компенсации ради будущих выгод, содержало в себе элемент риска. Но расчет на то, что Япония не решится пойти на столкновение с Россией, оказался верным. К тому же Лобанову удалось заручиться поддержкой Франции и Германии. Япония уступила, отказавшись от замысла утвердиться на континенте, но с того времени занялась энергичной подготовкой к войне с Россией.

В Петербурге принимали меры к укреплению позиций на далекой окраине: ускоряли сооружение Великой Сибирской железной дороги, осуществили сближение с Китаем, постепенно наращивали вооруженные силы в регионе. Это соответствовало как заветам Александра III, так и собственным взглядам нового царя, стремившегося укрепить позиции России в Азии и прежде всего на Дальнем Востоке. Ольденбург называет его стремление "большой азиатской программой". Вряд ли, однако, молодой монарх был способен самостоятельно предложить серьезную программу. Ее вырабатывали более знающие и опытные люди, такие как Э. Э. Ухтомский, Д. И. Менделеев и, конечно, Витте. Уже в 1895 г. Витте возбудил вопрос о проведении части Сибирской магистрали через Маньчжурию, что позволяло значительно сократить ее протяженность и потребные расходы, а также сэкономить время. У этого проекта были серьезные противники, указывавшие на его рискованность. Но Николай II, лично возглавлявший Комитет Сибирской железной дороги, поддержал Витте и поручил ему и Лобанову согласовать условия предполагаемой железнодорожной концессии в Маньчжурии6.

Поскольку переговоры на эту тему с Китаем по дипломатическим каналам продвигались слишком медленно, решено было использовать приезд в Россию на коронацию Николая II первого канцлера Китая Ли Хунчжана. По договоренности с Витте царь направил в Порт-Саид для встречи и сопровождения высокого гостя своего личного представителя, в роли которого выступал востоковед, журналист и финансист Э. Э. Ухтомский. В трудных переговорах Лобанова и Витте с Ли Хунчжаном заметную роль сыграло личное воздействие Николая II. На аудиенции он выразил канцлеру твердое желание, чтобы железнодорожная концессия в той или иной форме была предоставлена России7. Успеху дела способствовало заключение 22 мая 1896 г. секретного русско-китайского оборонительного союза, направленного против Японии. Царь оценил заслуги Лобанова и Витте в развитии русско-китайских отношений, наградив их крупными денежными суммами.

В середине 90-х годов возник также ближневосточный кризис, вызванный обострившейся внутренней борьбой в Турции, массовым избиением там армян и вмешательством держав, преследовавших преимущественно своекорыстные цели. В ходе кризиса встал вопрос и о Черноморских проливах. Русский Главный штаб предложил перед лицом угрозы появления иностранных флотов в Дарданеллах подготовиться к занятию Верхнего Босфора. Хотя замысел в таком виде имел объективно оборонительный смысл, он был все же очень рискован, так как мог стимулировать несвоевременный для России раздел Османской империи. Николаю II казалось, однако, что в случае принятия его страной мер по ограждению своих интересов на проливах другие державы не посмеют вмешаться. Он признал скорейшее завершение приготовлений на Черном море необходимым и велел рассмотреть этот вопрос на особом совещании. Началась серия заседаний представителей военного, морского и финансового ведомств, которая не столько продвинула подготовку, сколько констатировала ее недостаточность.

Осенью 1896 г. обстановка на Ближнем Востоке вновь обострилась. Угроза вторжения английского, австрийского и итальянского флотов в Дарданеллы приобрела реальные очертания. Не исключена была перспектива установления коллективной опеки держав над Портой. В правящих кругах России обозначились два направления. Одно из них, возглавляемое Витте, выступало за согласованные действия с остальными европейскими державами. Представители другого считали необходимым предупредить действия соперников занятием Верхнего Босфора силами флота и десантом. Этот проект активно отстаивал, в частности, посол в Турции А. И. Нелидов. Ему симпатизировал и царь. Две точки зрения столкнулись на совещании в Царском Селе 23 ноября 1896 г., где возобладали сторонники единоличных силовых действий. Николай II в дискуссии прямо не участвовал, но согласился с мнением большинства.

Вскоре, однако, от идеи десанта пришлось отказаться. И не только в силу недостаточности морских и сухопутных средств. Выявились расхождения с Францией, касавшиеся принципиального вопроса о применимости при вероятных осложнениях союзных обязательств8.

В конце лета - осенью 1896 г. Николай II, по инициативе Лобанова, совершил поездку по европейским столицам, посетив Вену, Берлин, Лондон и Париж. В трех последних столицах его, после внезапной смерти Лобанова, сопровождал только безликий товарищ министра иностранных дел Н. П. Шишкин, так что царь оказался в большой мере предоставлен самому себе. Перед поездкой он, конечно, получил разъяснения от Лобанова, но повседневного контроля и помощи, в которых молодой монарх нуждался, больше не было.

В Берлине Николай II от участия в переговорах благоразумно уклонился и в беседах с Вильгельмом II ограничился традиционными заверениями в дружбе и выражением недоверия к политике Англии. В следующей стране пребывания Николай повел себя уже более уверенно. Он имел две беседы с премьер-министром и министром иностранных дел Р. Солсбери по широкому кругу конкретных вопросов: о ближневосточном кризисе и судьбах Османской империи, о будущем Египта и статусе Суэцкого канала и, наконец, о Черноморских проливах. По оценке исследователя вопроса, в ходе этих объяснений выявились отсутствие у царя четкой и последовательной позиции и неподготовленность его к самостоятельному ведению дипломатических переговоров. Кое-что из советов Лобанова он, конечно, воспринял, но собственные импровизации оказались малоудачными, и послу Е. Е. Ставлю пришлось задним числом корректировать высказывания монарха9.

То же повторилось в Париже, где Николая II к тому же воодушевили необычайная пышность встречи и льстивая предупредительность собеседника - опытного министра иностранных дел Г. Аното. Последний уговорил царя направить русскому послу в Турции инструкцию (аналогичную направляемой одновременно французскому послу), больше отвечавшую интересам Франции. Проект инструкции предусматривал расширение компетенции Управления оттоманского долга и кооперацию с Англией, если удастся достигнуть соглашения с ней по египетскому вопросу. Проект встретил возражения в Петербурге со стороны старшего советника МИД В. Н. Ламздорфа, а также Витте; запротестовал и посол Нелидов. Николай сначала надеялся переубедить их, но затем пошел на попятную.

Европейская поездка способствовала формированию взглядов молодого царя на отношения России с великими державами. У него сложилось мнение, что Франция очень дорожит союзом с Россией, а с Германией можно ладить. Поэтому целесообразно, не принимая на себя новых обязательств, продолжать играть связующую роль между континентальными державами. Политика "владычицы морей" по-прежнему вызывала у него подозрения.

Из ближневосточного кризиса Николай II извлек урок, что к решению вопроса о проливах его империя пока не готова и предсказать, когда сложится благоприятная ситуация, невозможно. "Нам только можно наметить цели нашей политики в вопросе о проливах, - писал он, - и захват Дарданелл, само собой разумеется, самое желательное. Но когда и как можно достигнуть этой цели - этого теперь сказать нельзя. Это вполне зависит от обстоятельств"10.

А пока желательно было стабилизировать положение на Балканах, и здесь открывалась перспектива соглашения с Австро-Венгрией, тоже заинтересованной тогда в сохранении статус-кво на полуострове. Такое соглашение и было заключено весной 1897 г. в результате ответного визита в Петербург императора Франца-Иосифа. Оно помогло спасти Грецию от последствий поражения в военном конфликте с Турцией и передать остров Крит под опеку "концерта великих держав".

В конце июля 1897 г. Петербург посетили Вильгельм II и германский статс-секретарь по иностранным делам Б. Бюлов. В связи с обсуждением торговых взаимоотношений, немецкая сторона выдвинула идею европейского таможенного союза против США, только что принявших протекционистский тариф. Но ухудшение отношений с Америкой не отвечало интересам России. Витте предложил взамен совместные таможенные меры континентальных государств Европы против всех заокеанских стран, включая Англию. Однако это не устроило германских политиков. Когда некоторое время спустя кайзер прислал царю меморандум "О необходимости образовать против США торгово-политическую коалицию европейских государств", Витте дал об этом предложении категорически отрицательное заключение, и Николай II наложил резолюцию: "Дело сие предать забвению"11.

В августе 1897 г. царю нанес ответный визит президент Франции Ф. Фор. Эта встреча глав двух государств знаменательна тем, что на ней впервые открыто прозвучало слово "союз". Царь, таким образом, шел в общем направлении, очерченном Лобановым.

2. Первые плоды самодержавного руководства

В начале царствования Николая II Витте в доверительной беседе с издателем "Нового времени" А. С. Сувориным высказал предположение, что у молодого императора "дело понемногу пойдет, в лет 35-36 он будет хорошим правителем". Министр финансов ошибся в своих расчетах. Николай "оперился" даже раньше, чем он предполагал, но стал отнюдь не тем идеальным в понятии Витте монархом, который следует советам мудрого "великого визиря". Под влиянием жены и придворных, самодержец проникся убеждением, что он лучше своих министров понимает предначертание России. Представления царя о внешнеполитических задачах империи впечатляли. Новый военный министр А. Н. Куропаткин, с которым Николай был откровенен, передавал их так: "У нашего государя грандиозные в голове планы: взять для России Маньчжурию, идти к присоединению к России Кореи. Мечтает под свою державу взять и Тибет. Хочет взять Персию, захватить не только Босфор, но и Дарданеллы". Царю представлялось, что министры по ведомственным соображениям задерживают исполнение его планов, но он лучше них "понимает вопросы славы и пользы России"12. Авантюристические задатки, проявлявшиеся уже в первые годы нового царствования, переросли в размашистый аннексионизм, доведший вскоре Россию до провала на Дальнем Востоке.

Легковесному скольжению по опасному пути во многом способствовал преемник Лобанова на посту министра иностранных дел граф М. Н. Муравьев - человек, по удачной характеристике И. С. Рыбаченок, скорее хитрый, чем умный, не блиставший в профессиональном отношении, но зато ловкий царедворец, склонный с улыбкой соглашаться на "всякую заявленную государем мысль" и "со всяким мнением, имевшим государево сочувствие"13. Такое поведение Муравьева лишь содействовало росту самоуверенности Николая.

В ноябре 1897 г. Германия захватила китайскую бухту Цзяочжоу на Шаньдунском полуострове. Муравьев, знавший о настроениях царя, предложил не ссориться с Берлином, а и самим захватить какой-либо другой порт, например Таляньвань на Ляодунском полуострове. Николай II охотно согласился с ним: "Я всегда был того мнения, что будущий наш открытый порт должен находиться или на Ляодунском полуострове или в северо-восточном углу Корейского залива"14 Созванное по этому поводу особое совещание при участии Витте высказалось против муравьевского предложения, грозившего подорвать русско-китайский союз и обострить отношения с другими державами. Но прошло лишь немногим более двух недель, как царь по докладу Муравьева приказал русской эскадре войти в Порт-Артур и Таляньвань, чтобы там и остаться (аргументом послужила возможность занятия этих бухт Англией). Союзу с Китаем был нанесен тяжелый удар.

В феврале 1898 г. новое особое совещание высказалось за аренду южной части Ляодунского полуострова с Порт-Артуром и Таляньванем, проведение туда ветки КВЖД и посылку в Порт-Артур отряда русских войск. Царь не только согласился с этой рекомендацией, но и почти одновременно повелел Витте отпустить дополнительно 90 млн. руб. на военное судостроение, имея в виду прежде всего усилить Тихоокеанскую эскадру. При содействии Витте утверждение России на Ляодунском полуострове было вскоре оформлено в виде долгосрочной аренды с концессией на постройку железнодорожной линии (Южно-Маньчжурской железной дороги). Николай II был очень доволен таким исходом дела. "Это так хорошо, что даже не верится", - написал он на докладе Витте о соглашении с Китаем15.

Но эта успешная на первый взгляд акция имперской политики обострила отношения с Англией, Японией и Соединенными Штатами. Англия еще в конце января 1898 г. предложила России войти в соглашение о разделе сфер влияния на Ближнем и Дальнем Востоке. Перед лицом обострения противоречий с Францией и Германией "владычица морей" искала опоры на путях выхода из "блестящей изоляции". В Петербурге к английской инициативе отнеслись с недоверием. Это объяснялось и длительным соперничеством и нежеланием повредить русско-французским отношениям. Николаю II представлялось также, что "нельзя делить существующее независимое государство на сферы влияния". В то же время смягчение русско-английских отношений после занятия Порт-Артура было желательно. И царь дал указание: "Наши переговоры с Англиею в настоящее время могут касаться только дел Дальнего Востока"16.

Более общий вопрос о русско-английском сближении не получил разрешения. Тогда британский кабинет обратился с предложением о союзе к Германии. Берлин на это не пошел, полагая, что ни с Францией, ни с Россией Англия договориться не сможет, и желая сохранить свободу рук. В мае 1898 г. кайзер известил Николая II об английском предложении, откровенно намекая, что хотел бы получить компенсации за свой "благородный" отказ. Царь на этот раз казался на высоте. Он ответил Вильгельму, что Англия еще недавно делала и России "весьма соблазнительные предложения". "Мне очень трудно, а то и невозможно, - продолжал он, - ответить на твой вопрос, полезно ли будет для Германии принять предложения Англии? Я не знаю, какая им цена. Ты должен сам принять решение, что лучше, и что необходимо для твоей страны"17. В английском обращении к Германии царь усмотрел проявление коварства "туманного Альбиона" и утвердился в мнении о невозможности какого-либо соглашения с ним общего характера.

Но соглашение с Англией по частному вопросу - о сферах железнодорожных интересов в Китае - было в апреле 1899 г. заключено. Для смягчения ситуации на Дальнем Востоке потребовались также новые уступки Японии в Корее. С желанием сгладить напряженность международных отношений связана, по-видимому, и инициатива России в созыве 1-й Гаагской конференции мира, которую Ольденбург вряд ли правомерно приписывает лично Николаю II. Царь лишь поддержал идею своих министров, исходя в частности из соображений личного престижа - ему хотелось, подобно отцу, прослыть миротворцем.

Но отношения с Пекином в результате лишь ухудшились. Трезвый расчет подсказывал, что надо остановиться, чтобы закрепиться на достигнутых рубежах. Николая же заносило все дальше. Зловещую роль в этом сыграла печально известная "безобразовская клика".

Еще в феврале 1898 г. В. М. Вонлярлярский и А. М. Безобразов через графа И. Н. Воронцова-Дашкова обратились к царю с предложением при посредстве частной, негласно протежируемой правительством компании утвердиться в Корее и создать преграду на пути японской экспансии в Маньчжурии. Во второй записке, переданной через вел. кн. Александра Михайловича, они рекомендовали создать на пограничной между Китаем и Кореей реке Ялу боевой авангард под видом охранной стражи. Деятели клики маскировали свои корыстные и карьеристские мотивы националистско-патриотической фразеологией, противопоставляя "интернациональному" методу Витте "русское начало". С государствами и народами Востока безобразовцы рекомендовали разговаривать исключительно с позиций силы.

Николаю II все эти рекомендации пришлись по вкусу. Он усмотрел в авантюристических идеях клики "государственную важность". Царь распорядился перекупить облюбованную без образ овцами ялуцзянскую лесную концессию на имя состоявшего при Министерстве двора Н. И. Непорожнего и снарядить в Корею экспедицию, поставив во главе всего дела своего шурина вел. кн. Александра Михайловича и Воронцова- Дашкова, а "исполнительную часть" возложить на Безобразова и Вонлярлярского. Средства на эти первые шаги царь выделил из "кабинетских", то есть личных сумм18. По его указанию был подготовлен проект создания Восточно-Азитской промышленной компании. Концессию Непорожнего переоформили на деятелей клики Н. Г. Матюнина и М. О. Альберта. Первым объектом предпринимательской деятельности компании должна была стать упоминавшаяся ялуцзянская концессия.

Тем временем обстановку на Дальнем Востоке осложнило восстание ихэтуаней. Для Николая оно явилось подтверждением мысли о "желтой угрозе" с Востока. Царь не сомневался, что "азиатов" нужно "проучить". По его указанию Россия приняла участие в походе войск держав на Пекин и оккупировала Маньчжурию. После подавления народного восстания русские войска оставались в Маньчжурии: возник соблазн обусловить вывод их "гарантиями" особого положения России в крае. Инициатива и наиболее далеко идущие запросы исходили от главы военного ведомства Куропаткина. Витте и новый министр иностранных дел В. Н. Ламздорф опасались чрезмерными требованиями осложнить отношения с другими державами. Николай сначала колебался, и Витте писал с досадою: "Нет линии, нет твердости, нет слова, а Куропаткин бесится"19. В конечном счете три министра согласовали между собой условия эвакуации Маньчжурии, которые царь утвердил, но китайское правительство, используя противоречия держав, отказалось принять навязываемые требования. Переговоры с ним то прерывались, то возобновлялись.

Тем временем обострились отношения России с Японией, Англией и США. В январе 1902 г. Англия и Япония заключили союз, имевший откровенно антирусскую направленность. Государственный департамент Соединенных Штатов выступил с заявлением, в котором солидаризировался с целями союза. На Дальнем Востоке запахло порохом. Царской дипломатии пришлось умерить требования на переговорах с Китаем, что позволило в марте 1902 г. заключить соглашение об эвакуации Маньчжурии в течение полутора лет.

Активная политика на Дальнем Востоке требовала обеспечения европейского тыла. В апреле 1899 г. последовало соглашение о подтверждении и конкретизации условий союза с Францией. С этой целью в Россию приезжал французский министр иностранных дел Т. Делькассе, который был принят Николаем II. В сентябре 1901г. царь посетил Францию, где присутствовал на маневрах французского флота в Дюнкерке и армии в Реймсе. В мае 1902 г. в Петербург с ответным визитом прибыл новый президент Франции Э. Лубэ, торжественно встреченный Николаем II. Визиту предшествовала русско-французская декларация по поводу англо-японского союза, с предупреждением о возможности принятия союзниками мер по охране своих интересов на Дальнем Востоке. В целом же Франция, заинтересованная в русской поддержке в Европе, не склонна была поощрять дальневосточные увлечения Петербурга.
 
Противоположную линию проводила Германия, о чем свидетельствовали встречи Николая II с Вильгельмом в Данциге (сентябрь 1901 г.), Ревеле (август 1902 г.) и Висбадене (октябрь 1903 г.). Германский император обещал царю гарантировать в случае конфликта на Дальнем Востоке спокойствие на западной границе России и ее морских рубежах на Балтике. Он коварно советовал Николаю II стать "адмиралом Тихого океана", "скромно" оставляя за собой роль "адмирала Атлантического". В то же время от совместного с Россией и Францией дипломатического выступления на Дальнем Востоке Германия уклонилась.

В марте 1902 г. японское правительство предложило России заключить конвенцию о разграничении сфер интересов на Дальнем Востоке. В ответ были запрошены более конкретные пожелания. Среди царских министров, дипломатов и военных были деятели, сознававшие опасность надвигавшегося конфликта. Николай II не разделял их тревоги. Он был убежден, что маленькая Япония не посмеет напасть на огромную Россию - целый континент, так что решение вопроса, быть или не быть войне, за Петербургом, а не за Токио. Кроме того, царь по впечатлениям ранней молодости полагал, что японское войско это все же не настоящая армия и в случае столкновения с русской от нее останется лишь мокрое место20. В этих заблуждениях Николая поддерживали "безобразовцы" и сомкнувшийся с ними министр внутренних дел В. К. Плеве.

В июне 1901 г. Комитет министров, зная о расположении царя к проекту Восточно-Азиатской промышленной компании, утвердил ее устав. А в январе 1902 г. Николай предписал Витте открыть Безобразову кредит на 2 млн. руб. "для придания веса и значения поручаемому ему мною (царем. - А. И.) делу"21. Царским вниманием и поддержкой предприятие пользовалось и в дальнейшем. В декабре 1902 г. Безобразов по поручению Николая II выехал в Маньчжурию для изучения положения на месте и налаживания лесного дела на Ялу. В Порт-Артуре он нашел общий язык с главным начальником Квантунской области адмиралом Е. И. Алексеевым. По возвращении из поездки Безобразов представил доклад, где расхваливал состояние предпринимательства на Ялу и организованную там военную охрану и одновременно критиковал деятельность ведомства Витте и других причастных к делу министерств. Царь выразил одобрение взглядов Безобразова и подарил ему свой портрет с надписью "Благодарный Николай".

Между тем по окончании первого этапа эвакуации Маньчжурии в царском правительстве вновь возникли разногласия. Куропаткин настаивал на присоединении к России северной части края или превращении ее в протекторат, наподобие Бухары, с чем Витте и Ламздорф не соглашались. Безобразовцы предлагали вести дело к присоединению всей Маньчжурии. Николай, которому казалось, что он "только теперь набирает силу", склонялся к авантюристическому курсу.

26 марта 1903 г. под его председательством состоялось особое совещание по вопросу об образовании, с целью усилить стратегическое положение России в бассейне Ялу, частного общества для эксплуатации русских концессий в Маньчжурии и Корее. Основой для обсуждения послужила записка безобразовца А. М. Абазы о деятельности Восточно-Азиатской компании. Он добивался для общества особых привилегий и государственной поддержки. Идею автора записки поддержали Николай II во вступительном слове, а также, хотя и с некоторыми оговорками, Плеве и вел. кн. Алексей Александрович. Витте и Ламздорф не рискнули прямо противоречить царской воле, но предложили, чтобы деятельность общества велась на строго легальной основе и носила исключительно коммерческий характер. Совещание приняло половинчатые рекомендации, не удовлетворившие ни одну из сторон. Представители обеих групп апеллировали к царю.

После недолгих размышлений Николай II сделал выбор в пользу "решительного метода". В начале мая 1903 г. он направил телеграмму Алексееву и отбывшему на Дальний Восток Куропаткину, предлагая им принять энергичные меры в духе "нового курса", чтобы не допустить проникновения в Маньчжурию иностранного влияния и поднять боеготовность России в регионе. 6 мая царь демонстративно назначил Безобразова статс-секретарем, а другого участника клики К. И. Вогака - генералом свиты. На проведенном новым царем совещании пробезобразовская настроенность царя была настолько очевидна, что противостоять ему было небезопасно. Витте и Ламздорф потерпели полное поражение, а их оппоненты восторжествовали. Вскоре последовало и учреждение Русского лесопромышленного товарищества на Дальнем Востоке, в число пайщиков которого вошли придворные и представители аристократии по личному выбору царя, а также члены безобразовской клики.

Для дальнейшей корректировки политической линии Николай II вновь направил на Дальний Восток Безобразова. Тот провел в Порт-Артуре совещание с участием Алексеева и Куропаткина, которое наметило предъявить Китаю длинный список требований о "гарантиях", обусловливающих постепенный вывод войск из Маньчжурии, завершить меры по укреплению обороноспособности России в регионе и оставить "охранную стражу" на Ялу.

В середине июля 1903 г. Япония сформулировала, наконец, свои притязания в Корее и Маньчжурии, после чего начались длительные переговоры по дипломатическим каналам. 30 июля Николай издал указ о создании на Дальнем Востоке наместничества во главе с Алексеевым, который подчинялся только Особому комитету Дальнего Востока под председательством самого царя. Это решение, принятое по рекомендации безобразовцев, вносило в управление далекой окраиной параллелизм и неразбериху, одновременно затрудняя и тормозя переговоры с Японией. Не способствовало успеху переговоров и длительное пребывание царя в Германии у родственников жены. Витте, еще пытавшийся вставлять палки в колеса "новому курсу", получил в августе отставку.

15 декабря, по возвращении из Германии, Николай II созвал совещание, чтобы обсудить предложение Алексеева: прервать переговоры ввиду неуступчивости японцев. Царь напомнил о событиях 1895 г. когда твердая позиция России заставила Японию отступить. Видно было, что перспектива войны его не очень смущает. Все же совещание, учитывая недостаточную готовность к войне, склонилось к продолжению поисков компромисса.

Следующее особое совещание состоялось 15 января 1904 г., уже после получения от Японии фактически ультимативной ноты. Царь на заседании не присутствовал, но позднее говорил с его участниками по отдельности. Он лично сформулировал некоторые идеи относительно ответа Японии22.

Русские предложения были направлены Японии 22 января. Царь считал их последней уступкой: если не примут, то как Бог даст. 24 января Япония разорвала дипломатические отношения с Россией. Николай впервые за время переговоров стал нервничать: "Воевать так воевать, мир так мир, а эта неизвестность становится томительною"23.

Последнее перед войной особое совещание под царским председательством собралось 26 января. Николай отклонил предложение Ламздорфа прибегнуть к посредничеству третьей державы. Было намечено предписать Алексееву атаковать японцев, если они перейдут в Корее 38-ю параллель. Поздним вечером того же дня поступили известия, что японский флот напал на русские суда в Корее и Маньчжурии.

Наглость Японии, осмелившейся напасть на Россию, да еще нарушив при этом международное право, вызвала раздражение царя. Он заявил Ламздорфу, что будет вести войну до решительного конца - до полной нейтрализации империи микадо, "так чтобы она не могла больше иметь ни войска, ни флота"24. Министру пришлось уговаривать Николая проявить сдержанность, чтобы не столкнуться с враждебной коалицией или конгрессом, как в 1878 году. Царь остался недоволен осторожностью Ламздорфа и решил взять подготовку условий будущего мира в свои руки, опираясь на советы безобразовцев. На междуведомственное совещание при МИД было возложено лишь обсуждение будущего русских экономических предприятий на Дальнем Востоке.

Николай II разделял взгляд безобразовцев, что нужно не только изгнать японцев из Кореи и закрепиться там самим, но и присоединить к России Маньчжурию. В манифесте 18 февраля 1905 г. он сформулировал также задачу установить господство "на своем берегу Тихого океана, как то мировой державе подобает"25. Эти амбициозные прожекты оказались нереальными.

Русско-японская война ускорила процесс перегруппировки великих держав вокруг Англии и Германии, затронувший также Россию. Ее союзница Франция пошла на сближение с Англией. Николай II отнесся к заключению англо-французской Антанты сдержано: "Поблагодарить за любезное сообщение. Нам к этому соглашению присоединяться не следует, так как оно нас не касается непосредственно". Осенью 1904 г. произошел известный "гулльский инцидент", резко обостривший англо-русские отношения. Конфликт постаралась использовать в своих целях германская дипломатия. Вильгельм по телеграфу предложил царю парализовать угрозу войны, создав комбинацию двух империй и потребовав от Франции также присоединиться. Николай ответил кузену Вилли, что целиком разделяет его чувства и согласен с рекомендуемым средством "уничтожить англо-японское высокомерие и нахальство". Ламздорфу не без труда удалось тогда настоять на приоритете союза с Францией и невыгодности переориентации внешней политики. В июле 1905 г. Николай II в тайне от своих министров все же заключил союз с Германией26, рассчитывая не столько улучшить международное положение России, сколько укрепить позиции самодержавия перед лицом революции. Но его новацию постигла неудача. Франция не хотела и слышать о союзе с Германией, а на разрыв с Францией не решился и сам царь. В конечном счете Ламздорф вместе с вел. кн. Николаем Николаевичем и Витте сумели переубедить императора, и Бьеркский договор с Германией не вступил в силу.

Еще ранее Николаю пришлось признать бесперспективность и опасность продолжения войны с Японией перед лицом революции. Царь принял добрые услуги президента США Т. Рузвельта в организации встречи русских и японских уполномоченных и, хотя с большой неохотой, согласился поставить во главе русской делегации нелюбимого Витте. Николай настаивал на таких условиях мира, которые не ущемили бы великодержавного достоинства России. Его инструкции Витте и телеграфные указания из Петербурга не облегчили задачи первого уполномоченного.Все же Витте удалось справиться с трудной задачей, заключив мир "почти благопристойный". За это он заслужил весьма своеобразную монаршую благодарность. Николай возвел Витте в графское достоинство. В то же время в придворных, светских и военных кругах, не без молчаливого поощрения царя, распространялась версия, будто Витте уступил японцам Южный Сахалин без согласия самодержца. Недоброжелатели злорадно именовали его теперь "графом Полусахалинским".

3. Накануне мировой войны

Поражение на Дальнем Востоке и революция поколебали международный престиж России и побудили ее внести существенные коррективы во внешнюю политику. Новый курс - политика соглашений и балансирования - должен был обеспечить внешнюю передышку, необходимую для успокоения и реформ внутри страны и возрождения ее военной мощи. Проводниками его стали способный и энергичный министр иностранных дел А. П. Извольский и твердый властный председатель Совета министров П. А. Столыпин. Николай II, обескураженный неудачами своей во многом личной политики последних лет, на время стушевался и предоставил Извольскому и Столыпину осуществлять необходимые перемены. Но это не означало ни отказа его от своих прерогатив, ни кардинального пересмотра собственных взглядов.

Когда Извольский попытался сделать шаг в сторону европейской практики и разграничить заключаемые Россией соглашения на подлежащие предварительному рассмотрению законодательными палатами и поступающие непосредственно на ратификацию царю, Совет министров с ним не согласился и Николай II поддержал мнение большинства министров, охранявшее его прерогативы. Еще раньше с согласия царя был отклонен проект члена Государственного совета, в прошлом известного дипломата П. А. Сабурова о создании совещательного собрания, наподобие Комитета финансов, для предварительного рассмотрения важнейших внешнеполитических дел. Николай II, как и Ламздорф, предпочитал по-прежнему созывать особые междуведомственные совещания по своему усмотрению27. Ему пришлось, правда, мириться с обсуждением некоторых вопросов иностранной политики в Совете министров, но царь, как показали дальнейшие события, не отказался от старой практики принятия важных решений с глазу на глаз с министром иностранных дел.

Николай II не внес заметного конструктивного вклада в заключение соглашений 1907 г. с Японией, Англией и Германией. Его личная позиция в регулируемых этими соглашениями вопросах была скорее жесткой, но он не стремился навязывать ее творцам новой политики. При обсуждении вопроса о соглашении с Англией он солидаризовался с мнением офицеров Генерального штаба, что в прошлом она выступала "самым энергичным, беспощадным и вредным" политическим противником России. Это не помешало ему дать согласие на подписание конвенции 1907 г. с Англией. Когда Япония предъявила финансовые претензии в 50 млн. иен по содержанию военнопленных, Николай реагировал возмущенной репликой "Не может быть", но у него хватило здравого смысла не срывать урегулирование из-за престижного, но второстепенного вопроса28.

В ходе переговоров с великими державами в 1906-1907 гг. проявились симпатии царя к консервативным Центральным империям. Беседуя с австрийским министром иностранных дел А. Эренталем осенью 1906 г., Николай II поддержал его идею о необходимости дружбы трех империй в интересах отстаивания общих монархических интересов. Об этом же говорилось при встрече царя с Вильгельмом II летом 1907 г. в Свинемюнде. И когда последовал Балтийский протокол с Германией, Николай не скрыл своего удовлетворения: "Очень рад достигнутому соглашению"29. В то же время на него неприятно подействовала попытка Германии сорвать заграничный заем России 1906 года.

Заметную роль сыграл Николай II во время Боснийского кризиса, подвергшего испытанию политику соглашений и балансирования. Тогда в правящих кругах России обозначились две "партии": сторонников строго оборонительной политики (Столыпин, В. Н. Коковцов и их единомышленники) и тех, кто считал возможным добиться внешнеполитического успеха в контакте с Англией дипломатическими или малыми военными средствами (Извольский, Ф. Ф. Палицын). Николай II поддержал авантюристический замысел министра иностранных дел, переоценив достижения российской политики за последнее время. Переговоры Извольского - Эренталя и их сделка в Бухлау последовали с ведома царя и заслужили его одобрение. Когда же единоличные действия министра иностранных дел вызвали протест правительства Столыпина, Николай II занял промежуточную позицию. На словах открестившись от сделки в Бухлау, он в то же время позволил Извольскому продолжать поездку по европейским столицам, то есть попытался довести до конца его дипломатическую игру.

При дальнейшем развитии кризиса Николай, по своей инициативе, попробовал вмешаться. Когда в конце ноября 1908 г. пришло письмо от австрийского императора Франца Иосифа, он подумал, что, быть может, еще не все шансы упущены. 29 ноября царь встретился с личным представителем Вильгельма II. Гинце. Император стал убеждать его, что можно найти взаимоприемлемый выход из кризиса: достаточно договориться об открытии для русского флота Черноморских проливов - больше ему ничего не нужно. В Берлине подумали, что настал подходящий момент вбить клин между Россией и Англией, и 6 декабря последовал ответ, что кайзер готов оказать поддержку русским притязаниям. Но тут Николаю пришлось под влиянием своих министров скорректировать позицию, и он заявил, что не хочет усложнять задачи предполагаемой международной конференции по вопросу об аннексии Боснии и Герцеговины внесением в ее повестку этого нового вопроса, его можно будет поставить позже и решить сообразно нормам международного права путем переговоров со всеми заинтересованными державами30. Стало ясно, что Россия не намерена отказываться от своих требований о международной конференции и компенсациях для Турции и балканских стран, то есть дело вернулось к исходной точке.

Теперь правящие круги Германии утвердились в своем намерении наказать "неблагодарную" Россию. В начале марта 1909 г. ей был предъявлен фактический ультиматум. Телеграфное обращение Николая II к кайзеру не помогло. Совещание министров под председательством царя признало вмешательство в вероятный австро-сербский вооруженный конфликт невозможным, что предопределило отступление. В письме матери 18 марта 1909 г. Николай II откровенно объяснил это сознанием военной слабости: "Раз вопрос был поставлен ребром - пришлось отложить самолюбие в сторону и согласиться... Тем более, что нам со всех сторон было известно, что Германия совершенно готова к мобилизации". На следующий день он сделал многозначительную приписку, что форма и метод германских действий были просто грубыми, "и мы этого не забудем". Если целью было отделить нас от Франции и Англии, то она, конечно, не достигнута. "Подобные способы склонны привести к противоположному результату". В обращении к Вильгельму II царь предупреждал, что "окончательное расхождение между Россией и Австрией неизбежно отразится на наших отношениях с Германией"31.

Все же и после Боснийского кризиса политика соглашений и балансирования в силу необходимости продолжалась, а Николай II вносил свой вклад в ее осуществление. По его инициативе в июне 1909 г. состоялось свидание с Вильгельмом II в финских шхерах, позволившее улучшить накалившиеся было отношения с Германией. В следующем месяце Николай II отдал визиты президенту К. Фальеру, а затем королю Георгу V, во время которых подтвердил верность союзу с Францией и согласию с Англией. Сложнее складывались отношения с Австро-Венгрией, которые по личному указанию царя носили строго официальный характер. В Петербурге Двуединую монархию подозревали в намерении развивать экспансию на Балканах. Правда, формально отношения с Веной были в начале 1910 г. нормализованы, но опасения оставались. Выхода искали в разных направлениях - создания балканского союза, соглашения с Италией, а также улучшения отношений с Германией в надежде, что она удержит союзницу от неосторожных шагов.

Одна из последних серьезных попыток улучшить отношения России с Германией относится к 1910-1911 годам. Инициатива Потсдамского свидания двух императоров принадлежала Николаю II, хотя решение о переговорах было принято русской стороной под явным нажимом Германии. При беседах с кайзером в Потсдаме Николай II просил его об умеряющем воздействии на Австро-Венгрию на Балканах, пообещав со своей стороны не поддерживать враждебной Германии политики Англии. Вильгельм II в общих словах выразил согласие. Но попытки германских политиков добиться письменного соглашения в смысле этих заверений успеха не имели. Практическим результатом длительных последующих переговоров стала не общеполитическая, а региональная сделка, по условиям которой Россия обязалась не препятствовать сооружению Багдадской железной дороги и даже содействовать в будущем соединению ее с персидской железнодорожной сетью, а Германия признала северную Персию областью специальных интересов России. Николай II одобрил это соглашение, хотя и не выразил по поводу его заключения какого-либо энтузиазма32. Да условия сделки и не давали к тому основания.

В последние предвоенные годы роль царя в определении внешнеполитического курса стала снова возрастать. Постепенное восстановление военной мощи России придавало ему уверенности. Тяжелые воспоминания о дальневосточном фиаско слабели. Сошли со сцены и политики, способные контролировать его направляющую деятельность, прежде всего Столыпин.

Сазонов оказался податливей, во всяком случае более гибким, чем самоуверенный Извольский. Императрица и Распутин тоже немало преуспели, стараясь внушить царю веру в его провиденциальную миссию. Личностные моменты переплетались с действием объективных тенденций. В то время Россия достигла определенных успехов как в деле военной подготовки, так и в экономическом развитии. С другой стороны, столыпинская политика "успокоения и реформ" не принесла ожидаемого результата. В правящих кругах столыпинский курс стал подвергаться сомнению, включая его внешнеполитический аспект. Осторожность, балансирование между Англией и Германией постепенно уступали место поискам иных средств обеспечения интересов России. Она идет на укрепление и развитие франко-русских обязательств (морская конвенция) и стремится заручиться английской поддержкой на случай европейского конфликта (поездка Сазонова в Англию). В борьбе внутриправительственных группировок Николай проявлял склонность поддержать сторонников более решительного курса.

Обострение ситуации на Ближнем Востоке в 1912-1913 гг. побудило царя конкретнее определить свою позицию в делах региона. Николай II не принадлежал к числу панславистов. В центре его внимания здесь всегда стоял вопрос о Черноморских проливах. Он вполне разделял мысль отца, что пришла пора не России таскать каштаны из огня для балканских народов, а наоборот, балканским народам послужить интересам России. Николай выступил за скорейшее окончание Итало-турецкой войны в результате совместных примирительных усилий пяти великих европейских держав. Создание Балканского союза его первоначально не тревожило ("Мы сделали все, что необходимо, для того, чтобы они сидели спокойно, и нечего опасаться"), пока итальянцы не переносили войну на европейскую территорию. Когда же Балканская война приблизилась вплотную, царь сформулировал свою позицию в следующих словах: "Я настаиваю на полном невмешательстве России в предстоящие военные действия. Но, конечно, мы обязаны принять все меры для ограждения своих интересов на Черном море"33. Эти слова определенно свидетельствуют о приоритете, отдаваемом Николаем II интересам России в проливах по сравнению с возможными переменами на Балканском полуострове. Царь придерживался этой линии на протяжении обеих Балканских войн. Конфликты Сербии и Черногории с державами Тройственного союза беспокоили его все же меньше, нежели опасность изменения статуса проливов и Стамбула к невыгоде России.

Это не означает, конечно, что он равнодушно относился к военным приготовлениям Австро-Венгрии, направленным отчасти против самой России. В ноябре 1912г., в разгар австро-сербского конфликта, царь даже согласился с предложением военного министра В. А. Сухомлинова провести частичную мобилизацию против Австро-Венгрии, но затем под влиянием Коковцова и Сазонова пошел на попятный, заменив эту меру на менее вызывающую - задержку демобилизации солдат последнего года службы. Военно-подготовительные меры России провоцировались значительно более широкими мобилизационными мероприятиями Двуединой монархии. 5 (18) декабря Николай констатировал по поводу донесения своего представителя в Вене: "Сам посол признает, что мобилизация всей армии почти закончена. Это крайне серьезно"34. В дальнейшем назревавший конфликт с Австро-Венгрией все же удалось урегулировать, в чем Николай II принял личное участие, приняв доверенное лицо императора Франца Иосифа князя Гогенлоэ.

В мае 1913 г. Николай II предпринял последнюю перед мировой войной попытку улучшить отношения с Германией. Он использовал для этой цели свое пребывание на свадьбе дочери Вильгельма II с принцем Кумберлэндским. В беседе с кайзером царь заявил, что удовлетворен существующим положением на Балканах и готов отказаться от прежних русских притязаний на Константинополь, оставив Турцию в роли "привратника" на проливах, если Германия, со своей стороны, удержит Австрию от политики захватов, чтобы балканские государства могли сами устраивать свою судьбу. Вильгельм уклонился от принятия этого предложения35.

Если в ходе 1-й Балканской войны "европейский концерт" великих держав удавалось хотя бы формально поддерживать (лондонская конференция послов), то 2-я Балканская война знаменовала собой его очевидный крах. Русская дипломатия приложила все усилия, чтобы предотвратить столкновение вчерашних союзников. 26 мая (8 июня) Николай обратился с личным письмом к болгарскому царю и сербскому королю, настаивая на необходимости сохранить мир и союз. Он предупредил их об ответственности перед славянством и о том, что Россия сохраняет за собой свободу действий в отношении возможных последствий непримиримых шагов. Вспыхнувшую войну между Болгарией и ее вчерашними союзниками осложнило вмешательство Турции. Побудить державы коллективными усилиями остановить Турцию России не удалось. Николай II с раздражением писал матери: "Европа тоже хороша, дозволяя туркам открыто смеяться и нарушать ее решение относительно турецко-болгарской границы! Все это потому, что нет никакого concert europeenne, а существуют не доверяющие друг другу державы. Это грустно, но верно!"36

Царь был недоволен как позицией партнеров по Согласию, так и в особенности линией Германии, которая не сдерживала Австро-Венгрию, а напротив, поощряла ее к неуступчивости. Новое мирное урегулирование в регионе не сгладило и внутрибалканских противоречий. Чувствовалось, что достигнутая передышка недолговечна. Николай II говорил французскому послу Т. Делькассе, что мир продлится 3-4 года, максимум 5 лет37. Его оценка оказалась чрезмерно оптимистичной.

В конце 1913 - начале 1914 г. серьезный удар по русско-германским отношениям нанесла посылка миссии Лимана фон Сандерса, свидетельствовавшая о намерении Германии занять в Стамбуле такое положение, которое позволило бы ей окончательно запереть Россию в Черном море. Для Николая II она оказалась тем более неприятной, что компрометировала его лично: германские политики уверяли, будто он был предуведомлен о посылке миссии и не возражал против нее, что только формально соответствовало истине. Болезненность эффекта от германской акции усиливалась и тем обстоятельством, что она совпала по времени с очередной тревогой по поводу вероятного перехода в близком будущем превосходства на Черном море к турецкому флоту. Николай II считал, что с этим примириться нельзя и необходимо предпринять чрезвычайные меры для сохранения русского преобладания в Черноморском бассейне38.

Усилия, приложенные русской дипломатией, чтобы договориться с Германией о пересмотре условий контракта Сандерса, а также воздействовать при поддержке партнеров на Турцию, не привели к существенным результатам. Хотя Сандерс перестал командовать корпусом в Стамбуле, влияние его миссии в Турции не уменьшилось. Русскому правительству пришлось проглотить горькую пилюлю, и царь расписался в бессилии, наложив резолюцию: "Не следует более настаивать"39.

В ходе борьбы вокруг миссии Сандерса произошел важный психологический перелом в настроении руководства МИД России и самого Николая II. 23 декабря Сазонов представил царю записку, в которой утверждал, что поражение России в этом кризисе "может иметь самые гибельные последствия". С одной стороны, очередное отступление не предохранит Россию "от возрастающих притязаний Германии и ее союзников, начинающих усваивать все более неуступчивый и непримиримый тон во всех вопросах, затрагивающих их интересы. С другой стороны, во Франции и Англии укрепится опасное убеждение, что Россия готова на какие угодно уступки ради сохранения мира. Раз такое убеждение укоренится в наших друзьях и союзниках, без того не очень сплоченное единство держав Тройственного согласия может быть окончательно расшатано, и каждая из них будет стараться искать обеспечении своих интересов в соглашениях с державами противоположного лагеря". Сазонов высказался в пользу совместных с Францией и Англией решительных мер давления на Турцию, не взирая на риск вмешательства Германии и серьезных международных осложнений. Министр просил о созыве особого междуведомственного совещания, которое обсудило бы его предложения40.

Николай II согласился с инициативой Сазонова. На особом совещании 31 декабря / 13 января под воздействием председательствовавшего Коковцова была все же намечена более осторожная линия - продолжать настояния в Берлине и лишь в случае неудачи перейти к предлагаемым МИД мерам воздействия на Турцию, при обязательном условии участия не только Франции, но и Англии. Вскоре после этого царь отправил излишне осторожного Коковцова в отставку, и на первое место в правительстве вышла группа А. В. Кривошеина, Сухомлинова и присоединившегося к ним Сазонова.

Из конфликта вокруг миссии Сандерса царь сделал и другой вывод: Европа окончательно разделилась на два враждебных лагеря, и пытаться восстановить европейский концерт безнадежно. Оставалось сделать то, что еще возможно - укрепить связи между Россией, Францией и Англией, превратив Тройственное согласие в открытый оборонительный союз. Предпринимать усилия в этом направлении русская дипломатия начала уже в феврале 1914 года. В объяснениях с французским и английским послами Николай II принял личное участие41. Но Англия идею союза отклонила, хотя только такое открытое присоединение ее к Франции и России могло охладить Центральные державы. На Даунинг стрит предпочитали, исходя прежде всего из внутренних соображений, сохранить видимость свободы рук. Взамен с английской стороны была предложена форма секретных условных соглашений, уже принятых в отношениях между Францией и Англией. Русская дипломатия и царь уступили.

Таким образом, политика соглашений и балансирования претерпела дальнейшую эволюцию. Если от лавирования между Англией и Германией отказались раньше, то вплоть до начала 1914 г. проводилась линия на отсрочку большой войны в интересах лучшей подготовки, что требовало уступок. Теперь русское правительство и царь настроились не отступать более под нажимом Центральных держав, хотя обещания поддержки со стороны Англии носили пока лишь общий, неконкретный характер.

Была ли уступчивость Петербурга Англии в данном вопросе оправданна? Думается, что нет. Руководители русского МИД и сам царь явно недооценили значение русской военной мощи в расчетах британских политиков. Это значение было столь велико, что позволяло добиться если не открытого союза, то по крайней мере заверений в солидарности в случае очередного международного кризиса. Как известно, ни того, ни другого не было достигнуто. Хуже того, русская дипломатия позволила партнеру превратить само сближение двух стран в предмет торга вокруг позиций в зависимых странах Среднего Востока, и в ходе этих переговоров Николай обращался с письмом к королю Георгу42. Последняя стадия переговоров с Англией проходила уже на фоне июльского кризиса, закончившегося мировой войной.

4. "Великая война" и падение самодержца

Николай II вступил в 1914 г. хотя и не в воинственном настроении, но в сознании возможности близкого конфликта и необходимости встретить вероятные грозные события с твердостью. Иллюзий в отношении Германии и возможности оторвать ее от Австрии у него больше не было. Отношения с партнерами по Антанте так или иначе упрочивались. Казалось, сильнее могло тревожить его неспокойное внутреннее положение страны. Верный П. Н. Дурново подал ему записку с предупреждениями об угрозе социальной революции. Царь полагал, однако, что лучше знает свой народ, его верность трону и патриотизм в случае военных испытаний.

Известия об убийстве Франца Фердинанда огорчили царя, но сначала мало встревожили. Николаю представлялось, что дипломаты и министры излишне паникуют. Он давно лично знал действующих лиц развертывавшейся драмы и рассчитывал на их здравый смысл и добрую волю. Впрочем, мысль выдать Сербию на милость Австрии ему в голову тоже не приходила. Когда стали поступать тревожные слухи о готовившемся неприемлемом ультиматуме Белграду, царь дал этому вполне определенную оценку: "По-моему никаких требований одно государство не должно предъявлять другому, если, конечно, оно не решилось на войну". В такой ситуации важно было выработать единую линию поведения с Францией, чему способствовали переговоры Николая с президентом Р. Пуанкаре и главой французского правительства А. Вивиани во время их визита в Петербург. Дипломаты подготовили текст соглашения о скоординированных действиях, а в тостах, которыми обменялись царь и президент, подтверждалось намерение двух держав отстаивать мир "в сознании своей силы", с честью и достоинством.

Едва французские гости покинули берега России, как австрийские политики предъявили Сербии заранее согласованный с Берлином ультиматум. Николай узнал о нем от Сазонова утром 11/24 июля. Царь нашел австрийский демарш "возмутительным", дал согласие на созыв чрезвычайного заседания правительства и велел держать его в курсе дальнейших событий.

На состоявшемся в тот же день заседании Совет министров высказался за дальнейшие усилия в пользу мира, но одновременно наметил серьезные военно-подготовительные меры, включая частичную антиавстрийскую мобилизацию. Николай II одобрил эти рекомендации, собственноручно добавив к числу подлежащих мобилизации Балтийский флот 43. Эта последняя мера не представляла серьезной угрозы для Германии, но показывала, что царь не очень верит в ее нейтралитет.

12/25 июля царь собрал заседание Совета министров под своим личным председательством, что свидетельствовало о чрезвычайной важности дела. Решено было, не начиная пока даже частичной мобилизации, ввести в действие на всей территории империи "Положение о подготовительном к войне периоде". В то же время военный министр получил полномочия принимать иные необходимые меры, с согласия царя и с последующим доведением до сведения Совета министров. Тем самым военные приготовления приобретали общероссийский характер, а дальнейшие решения по их развитию сосредоточивались в руках царя и военного министра. Правительство отступало на второй план, зато возрастало влияние военных.

14/27 июля Николай II, еще не утративший надежды на мир, поручил Сазонову попробовать договориться с другими державами о передаче австро-сербского спора на рассмотрение Гаагского трибунала. Но в Париже и Лондоне не поддержали этой инициативы, видимо, считая, что она не имеет шансов на успех и уповая на английское предложение о посредничестве четырех держав (Англии, Франции, Германии и Италии)44.

Русская дипломатия продолжала добиваться привлечения на сторону России и Франции британского партнера, солидаризируясь с английскими инициативами. 15/28 июля от А. К. Бенкендорфа из Лондона поступили обнадеживающие сведения, но в тот же вечер Австро-Венгрия объявила Сербии войну. Оставалась надежда на Германию. В ночь на 16-е царь вступил в обмен телеграммами с Вильгельмом, продолжавшийся до самого объявления Германией войны России. Возникшая у Николая II в ходе телеграфной переписки надежда на компромисс даже побудила его на которое время отменить собственное решение об общей мобилизации. Колебания Николая объяснялись, думается, не только и не столько верой в Вильгельма, сколько осознанием тяжелой ответственности за принимаемое решение. Последний шанс он, вероятно, видел в применении к австро-сербскому конфликту арбитража в соответствии с Гаагской конвенцией. Но Вильгельм II даже не обратил внимания на этот призыв, смертельно обидев этим царя - формального инициатора Гаагских конференций.

Телеграфировал Николай II и королю Георгу, призывая его открыто поддержать Францию и Россию в борьбе за сохранение европейского равновесия45. Августейший кузен отвечал доброжелательными, но слишком общими фразами. Впрочем, вскоре нарушение Германией нейтралитета Бельгии решило вопрос о вступлении в схватку Англии. Война приобрела общий характер.

Шовинистические манифестации, которыми встретили объявление войны Петербург и Москва, ободрили царя после тревог и переживаний предыдущих дней. Особенно большое впечатление произвела на него демонстрация думского единства. По мнению Николая II, Дума на этот раз оказалась не только достойной своего назначения, но и верно выразила волю нации, так как весь русский народ почувствовал нанесенное Германией оскорбление. "Я думаю, - писал он, - что мы увидим теперь в России нечто подобное тому, что произошло во время войны 1812 года"46. Этот оптимизм оказался чрезмерным, что, правда, выяснилось не сразу.

Одним из первых дипломатических вопросов, возникших с началом войны, стал польский. Потребность привлечь симпатии поляков определялась их положением на границах трех соседних империй. Российский МИД подготовил проект манифеста, в котором ставилась задача объединения всех польских земель "под скипетром русского царя" с предоставлением "целокупной Польше" свободы "в своей вере, в языке, в самоуправлении", то есть автономии в пределах России. Документ предполагалось опубликовать от имени императора, но И. Л. Горемыкин и министр внутренних дел Н. А. Маклаков убедили его в несвоевременности личного обращения, и с ним от имени царя выступил верховный главнокомандующий вел. кн. Николай Николаевич. В дальнейшем борьба в русском правительстве вокруг польского вопроса продолжалась, причем Николай II симпатизировал более консервативному крылу, отстаивавшему предоставление полякам куцей автономии.

Будущее поляков являлось лишь частью более общего вопроса о целях войны. Инициатива его широкой постановки принадлежала Сазонову, сообщившему еще 1/14 сентября М. Палеологу и Дж. Бьюкенену свой "эскиз" картины будущего передела мира, который вскоре был дополнен требованием свободы прохода русских военных судов через Черноморские проливы. Эти первые наметки делались, разумеется, не без ведома царя, но лично он вступил в игру несколько позднее, когда почва уже была подготовлена.

8/21 ноября Николай пригласил к себе французского посла Палеолога, перед которым развил свои взгляды на условия предстоящего мира. Они обсудили возможности, связанные с победоносным исходом войны, когда противник будет принужден просить пощады. Царь считал главной задачей союзников уничтожение германского милитаризма, устранение кошмара германской гегемонии в Европе и исключение всякой возможности реванша со стороны побежденного соперника. Палеолог также настаивал на необходимости гарантий и возмещений. Затем Николай в основном повторил проекты, которые уже развивали перед союзниками Сазонов и Кривошеий: это "исправление границы" с Восточной Пруссией, присоединение Познани и части Силезии к "целокупной Польше", переход к России Галиции и Северной Буковины, что позволило бы империи достигнуть "естественных пределов". Предстояло решить судьбу армян в Малой Азии, освободив их от турецкого ига, изгнать турок из Европы и решить в пользу России проблему проливов. Царь предлагал также сократить германскую территорию на Западе путем возвращения Франции Эльзас-Лотарингии и, быть может, передачи ей рейнских провинций. Бельгия получила бы в виде компенсации область Аахена, Дания - Шлезвиг с Кильским каналом, а на границе Голландии возник бы свободный Ганновер. Сама Германия должна была получить иное устройство, во всяком случае с исключением доминирования Пруссии и правления Гогенцоллернов. Большие перемены планировал царь на Балканах. Сербия получила бы Боснию, Герцеговину, Далмацию и северную часть Албании, Греция - южную Албанию, а Италия- Баллону. Болгария могла бы получить от Сербии компенсации в Македонии. Царь думал положить конец австро-венгерскому союзу, отделив от империи Габсбургов Чехию, так что Австрия свелась бы в конце концов к старым наследственным владениям - Немецкому Тиролю и Зальцбургской области.

Царь, как ранее Сазонов, соглашался на все, что Франция и Англия сочтут нужным потребовать в обеспечение их интересов, в частности, на раздел между ними германских колоний. Он выступил за то, чтобы условия мира вырабатывали только Франция, Россия и Англия, и настаивал на сохранении их союза после войны. Прочный и длительный мир могло дать лишь сохранение сплоченности этих держав47.

Обращение Николая II именно к представителю Франции объяснялось не только старыми союзническими отношениями. Зондаж, предпринятый ранее Сазоновым и Кривошеиным, показал, что позиция Франции, особенно в европейских вопросах, ближе России, чем английская.

По-иному, неожиданно для русских правящих кругов, повернулась ситуация в ближневосточном регионе, в вопросе о судьбе проливов. Здесь Англия проявила больше гибкости и дальновидности, чем Франция. Вступление Турции в войну на стороне Центральных держав и нападение германо-турецкого флота на черноморское побережье позволили России поставить этот вопрос перед союзниками "в полном объеме", то есть предложить радикальное решение.

Общий подход Николая II к разделу империи султана определился сразу после турецкого выступления. В специальном царском манифесте говорилось, что "безрассудное вмешательство Турции... откроет России путь к разрешению завещанных ей предками исторических задач на берегах Черного моря". Некоторое время он еще продумывал формы реализации замысла. Но уже в начале 1915 г. при обсуждении вопроса в правительстве он имел вполне сложившуюся точку зрения. Царь заявил, что признает "только одно решение этого вопроса: присоединение обоих проливов". Сазонов привлек Николая к давлению на менее уступчивую Францию. 3/16 марта в беседе с Палеологом он заявил: "Я радикально разрешу проблему Константинополя и проливов... Город Константинополь и Южная Фракия должны быть присоединены к моей империи". 4 марта царь утвердил пределы территорий, на которые претендовала Россия при решении вопроса о проливах48. В тот же день Бьюкенену и Палеологу был передан меморандум, где эти требования излагались со ссылкой на волю царя. Переговоры с союзниками были, как известно, доведены до успешного конца, хотя Франция сопротивлялась на месяц дольше Англии.

Заметим, что союзники пошли навстречу России в вопросе о проливах в 1915г., когда Германия перенесла центр тяжести военных усилий на Восток, вынудив русскую армию отойти из Галиции, отдать противнику Царство Польское с Варшавой и часть Прибалтики. В этой тяжелой ситуации Николай II 23 августа 1915 г. принял на себя верховное командование русской армией, что способствовало общему ухудшению правительственного управления, усилению влияния на государственные дела императрицы и Распутина, "министерской чехарде". В законодательных учреждениях сплотилась оппозиция; "Прогрессивный блок" обвинял власть в неспособности вести победоносную войну. Замена царем дряхлого Горемыкина на распутинца Штюрмера не улучшила положение. Позиции Сазонова, участвовавшего в "министерской стачке" против смены главковерха, оказались подорванными.

Он еще успел принять участие в выработке соглашения о разделе Азиатской Турции. Согласие союзников на присоединение к России проливов было обусловлено обещанием Петрограда поддержать осуществление их планов "как в Оттоманской империи, так и в других местах". Конкретизируя свою часть сделки, Англия и Франция разработали и в 1916 г. сообщили России свой проект раздела азиатских владений Турции. Его условия были не вполне приемлемы для России. Сазонов воспользовался успехами русской армии на Кавказском фронте, чтобы сформулировать некоторые поправки к соглашению. Царь поддержал своего министра, указав, что если русской армии "удастся дойти до Синопа, то там и должна будет пройти наша граница"49. Союзникам пришлось учесть русские пожелания. А в июле 1916 г. царь отправил Сазонова в отставку. Возражения Парижа и Лондона, видевших в Сазонове залог следования России прежним внешнеполитическим курсом, не были приняты во внимание. Новым министром иностранных дел стал тот же Штюрмер, которого Англия и Франция не без некоторого основания подозревали в склонности к сепаратному миру.

Настроения в пользу примирения с Германией действительно проявлялись в то время в среде правых и в придворных кругах. Царь держался более стойко. 12 декабря 1916 г. он издал приказ по армии и флоту, в котором заявил о преждевременности мира, коль скоро "враг еще не изгнан из захваченных им областей", а "обладание Царьградом и проливами, равно как создание свободной Польши из всех трех ее, ныне разрозненных, областей еще не обеспечено"50.

Все же западные союзники были настолько встревожены возможностью выхода России из войны, что принимали предупредительные меры, то воздействуя на русское правительство и лично на царя, то заигрывая с оппозицией. Николай II реагировал на непрошеные советы довольно резко, потребовав даже отзыва Бьюкенена.

Февральская революция не только изменила соотношение сил внутри России, но и существенно повлияла на ее отношение к войне. Последний царь внес свою лепту в развернувшуюся сразу после революции борьбу вокруг этого вопроса. В акте об отречении он призвал армию и народ продолжать войну до победного конца. Но его личная роль во внешней политике России была уже сыграна.

Заключение

Николай II и по законам, и по традиции, и по убеждению являлся полновластным руководителем внешней политики России на протяжении всего своего царствования. В этой деятельности он следовал принципам самодержавия как основы могущества страны, ее великодержавия, веры в божественную поддержку помазанника и его православной империи.

Историческая обстановка николаевского правления была сложна и противоречива. С одной стороны, обострение противоречий между великими державами вело к столкновениям как в Европе, так и на Дальнем Востоке. С другой - приобрела особую остроту проблема модернизации страны, успех же ее зависел от сохранения на более-менее длительный срок внешнего покоя.

Руководство политикой империи осложнялось отсталостью ее государственного аппарата, включая ту его часть, которая ведала иностранными делами; в этой области управления особое значение приобретали личные качества самодержца. Николай II был, как представляется, политическим деятелем средних государственных способностей, тогда как обстановка была весьма неординарной.

В первое десятилетие царствования он отличался воинственностью, склонностью преувеличивать силы России, стремлением в некоторых важных вопросах выйти из-под опеки министров. Николай решительно поддержал "безобразовцев" и Плеве против Ламздорфа, Витте и Куропаткина и принял на себя ответственность за "новый курс" на Дальнем Востоке, ускоривший злосчастное столкновение с Японией.

После тяжелой неудачной войны и революции царь примирился с политикой соглашений и балансирования, преследовавшей цель отсрочить решение важных внешнеполитических вопросов до восстановления сил страны, хотя его авантюристическая жилка изредка давала о себе знать.

В 1912-1914 гг. политика соглашений и балансирования под влиянием сдвигов в международной и внутренней обстановке серьезно эволюционировала. Россия по своей инициативе стала на путь укрепления отношений с Францией и Англией. Русская дипломатия и лично Николай II не сумели заручиться открытым или хотя бы определенным обязательством Англии поддержать франко-русский союз в случае столкновения с Германией и Австро-Венгрией. Во внутриправительственной борьбе в России царь стал на сторону группировки, считавшей нецелесообразным и опасным дальнейшие уступки Центральным державам. В результате Россия вступила в мировую войну, не завершив ни модернизации, ни уже намеченных военных программ.

Наконец, Николай II несет личную ответственность за несовершенство аппарата принятия внешнеполитических решений в России, так как последовательно выступал против попыток внести изменения, хоть отчасти ограничивающие прерогативы царской власти.

Примечания

1. ЗАЙОНЧКОВСКИЙ А. М. Подготовка России к мировой войне в международном отношении. М. 1926; ОЛЬДЕНБУРГ С. С. Царствование императора Николая II. T. I. М. 1992, с.39.
2. ЛАМЗДОРФ В.Н. Дневник. 1894-1896. М. 1991, с. 405; Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1622, оп. 1, д. 4, л. 1-3.
3. ОЛЬДЕНБУРГ С. С. Ук. соч., т. 1, с. 46.
4. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. Политархив, д. 3048а, л. 46- 47.
5. Первые шаги русского империализма на Дальнем Востоке. - Красный архив, 1932, т. 3 (52), с. 76; ВИТТЕ С. Ю. Воспоминания. Т. 2. М. 1960, с. 583.
6. ОЛЬДЕНБУРГ С. С. Ук. соч., т. 1, с. 214-215; НАРОЧНИЦКИЙ А. Л. Колониальная политика капиталистических держав на Дальнем Востоке. 1860-1895. М. 1956, с. 791-792.
7. РГИА, ф. 1622, oп. 1, д. 936, л. 40 об.; Пролог русско- японской войны. СПб. 1916, с. 36.
8. РЫБАЧЕНОК И. С. Союз с Францией во внешней политике России в конце XIX в. М. 1993, с.139.
9. ПОНОМАРЕВ В. И. Свидание в Бальморале и русско- английские отношения 90-х годов XIX в. - Исторические записки, т. 99. М. 1977.
10. РЫБАЧЕНОК И. С. Орудие, направленное против России. - Источник, 1995, N 1.
11. ВИТТЕ С. Ю. Ук. соч. Т. 2, с. 121-124; ФУРСЕНКО А. А. Борьба за раздел Китая и американская доктрина открытых дверей. М.-Л. 1956, с. 209-215.
12. Дневник А. С. Суворина. М. 1923, с. 339; Красный архив, 1922, т. 2, с. 31-32.
13. Красный архив, 1931, т. 3 (46), с. 130, 127.
14. Там же, 1932, т. 3 (52), с. 102.
15. РГИА, ф. 1622, oп. 1, д. 133, л. 2-3; д. 19, л. 1 об; ВИТТЕ С. Ю. Ук. соч., т. 2, с. 142.
16. АВПРИ, ф. Секретный архив министра, д. 163/165, л. 3.
17. ОЛЬДЕНБУРГ С. С. Ук. соч., т. 1, с. 95, 96.
18. РГИА, ф. 1622, оп. 1, д. 706, л. 1-16.
19. Красный архив, 1926, т. 5 (18), с. 39-41.
20. РЫБАЧЕНОК И. С. Николай Романов и К. Путь к катастрофе. - Российская дипломатия в портретах. М. 1992, с. 313.
21. РГИА, ф. 1622, oп. 1, д. 681, л. 1.
22. РЫБАЧЕНОК И. С. Николай Романов и К с. 317-318.
23. Красный архив, 1922, т. 2, с. 106.
24. АВПРИ, ф. Личный архив А. А. Савинского, оп. 834, д. 20, л. 67 об., 70.
25. РОМАНОВ Б. А. Очерки дипломатической истории русско- японской войны, с. 282; АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905г., д. 40, л. 24-26.
26. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1904г., д. 35, л. 29; Красный архив, 1924, т. 5, с. 9; Сб. договоров России с другими государствами, 1856-1917. М. 1952, с. 335-336.
27. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1906 г., д. 54, л. 272-274; 1905 г., д. 81, л. 102-104 об.
28. Российский государственный военно-исторический архив, ф. 2000, on. 1, д. 155, л. 54; МАРИНОВ В. А. Россия и Япония перед первой мировой войной. М. 1974, с. 27.
29. CARLGREN W. М. Iswolsky und Aehrenthal vor der bosnischen Annexionkrise. Uppsala. 1955, S. 103-104, 108; АВПРИ, ф. Секретный архив, д. 380/387, л. 75, 76, 79 об.
30. БЕСТУЖЕВ И. В. Борьба в России по вопросам внешней политики. 1906-1910. М. 1961, с. 260-261; Die Grosse Politik der Europaischen Kabinette. Bd. 26/1, S. 380-382.
31. Красный архив, 1932, т. 1-2 (50-51), с. 188; ОЛЬДЕНБУРГ С. С. Ук. соч., т. 2, с. 38.
32. Международные отношения в эпоху империализма (МОЭИ). Сер. 2, т. 18, ч. 1, с. 173, 174.
33. МОЭИ, т. 20, ч. 1, с. 236; ПИСАРЕВ Ю. А. Великие державы и Балканы накануне первой мировой войны. М. 1985, с. 108.
34. КОКОВЦОВ В. Н. Из моего прошлого. Кн. 2. М.1991, с. 181- 186; АВПРИ, ф. Комиссии по изданию документов "Международные отношения в эпоху империализма", д. 196, л.202-204.
35. ОЛЬДЕНБУРГ С. С. Ук. соч., т. 2, с. 102-103.
36. АВПРИ, ф. Секретный архив, д. 318/321. л. 20-21; ф. Комиссии, д. 329, л. 887.
37. Там же, ф. Комиссии, д. 420, л. 1024.
38. Там же, ф. Секретный архив, д. 461/480, л. 20.
39. Там же, ф. Политархив, д. 3310, л. 42.
40. АВПРИ, ф. Политархив, д. 33096, л. 2-6.
41. LIEVEND. Nicholas II. Twilight of the Empire. N. Y. 1994, p. 197; Documents diplomutiques francais. 3e Ser. T. 9, p. 234-235, 414-417; t. 10, p. 113-114.
42. МОЭИ. Сер. 3, т. 5,-с. 64-65.
43. Там же, т. 4, с. 299; т. 5, с. 4, 5, 45, 38-40.
44. Там же, с. 59-60; Письмо Государя Императора Николая II от 14/27 июля 1914г. на имя С. Д. Сазонова. Белград. 1941.
45. МОЭИ. Сер. 3, т. 5, с. 359-361.
46. LIEVEN D. Op. cit., p. 204.
47. ПАЛЕОЛОГ М. Царская Россия во время войны. М. 1991, с. 126-130.
48. Европейские державы и Турция во время мировой войны. Т. 1. М. 1925, с. 364, примеч. 4; т. 2. М. 1926, с. 124; ПАЛЕОЛОГ М. Ук. соч., с. 168; МОЭИ. Сер. 3, т. 7, ч. 1, с. 392- 393.
49. Сб. договоров России, с. 453.
50. МАРТЫНОВ Е. И. Царская армия в Февральском перевороте. Л. 1927, с. 48.

Вопросы истории. - 2001. - № 6. - С. 3 - 24.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас

  • Похожие публикации

    • Ивонина Л. И. Придворная жизнь в эпоху Карла II Стюарта
      Автор: Saygo
      Ивонина Л. И. Придворная жизнь в эпоху Карла II Стюарта // Вопросы истории. - 2010. - № 11. - С. 110-123.
      Жизнь европейского общества во второй половине XVII в. проходила в удивительном и многоликом барочном мире "дворов и альянсов". В этом мире понятия ранга и репутации приобретали новое качество и формировали, во многом благодаря Версалю Короля Солнце Людовика XIV (1643 - 1715 гг.), общность европейского дворянства и дворянской придворной культуры. Англия, пережившая в 1640 - 1660 гг. политические потрясения и опережавшая другие страны в экономическом развитии, отнюдь не выпадала из этого круга. Она являлась органической частью европейской цивилизации, в рамках которой формула "Европа" с 1700 г. заменит понятие "христианский мир"1.
      Одной из характерных черт Европы периода второй половины XVII - первой половины XVIII в. была основательная разница между двумя политическими системами - республиками и монархиями, исходившая из отсутствия или существования дворов, высшего общества и соответствовавшей ему культуры. Двор как институт и форма существования переживал взлет, ему принадлежало бесспорное первенство в политике и моде, тогда как республики представлялись старомодными и неразвитыми, не то, что в наши дни, когда современная историко-политическая традиция исходит как из опыта республик, так и монархий. Во всей Европе монархия, как институт, была нормой. Большинство образованных европейцев, несмотря на критику современных им реалий, полагало, что монархия является наилучшей формой правления, и именно от государей ожидали справедливого и эффективного управления страной.
      Как известно, двор Людовика XIV считался образцовым для всей Европы, являл собой своеобразную модель "метрополии", обязательную для подражания "местными артистами"2. Своей политикой французский монарх не только заставил, но и привлек дворян ко двору, при котором превыше всего ценились искусства, высший церемониал и остроумная беседа. Разумеется, в подражании Версалю Европа проявляла различную степень энтузиазма, и по сравнению с высоким качеством достижений Людовика XIV и самоуверенностью этого монарха многие иностранные дворы казались провинциальными. Всепроникающее влияние Франции выразилось в повсеместной моде на все французское и в роли французского языка как международного средства общения, дипломатии и культуры. Многое в этой политической культуре зависело от умелой репрезентации власти, что в широком социологическом смысле обосновал немецкий социолог Ю. Хабермас. Суть его концепции состоит в том, что перед тем, как в современном значении члены национального собрания стали представлять нацию, имел место переходный от средневековья к буржуазной цивилизации этап, когда представительская сфера публичной власти ограничивалась двором. Точнее, двор являлся связующим звеном для представительства монарха. Эта представительская функция осуществлялась в праздниках, спектаклях, церемониях, проповедях, панегирической литературе и портретах3.

      Хотели того или нет ощущавшие свою "исключительность" британцы, но в поведении они во многом следовали европейской моде и европейским образцам. Они дышали одним воздухом со всей Европой, имели свой двор, внешне похожий на другие, но который, правда, не олицетворял государство. Английский двор эпохи Реставрации Стюартов (1660 - 1688 гг.) тоже походил на двор Короля Солнце. Но создание французского придворного общества в определенном смысле было реакцией на разгул гражданской смуты во время Фронды (1648 - 1653 гг.), все ужасы которой испытал малолетний Людовик XIV и потом сделал для себя выводы о необходимости централизации и монополизации власти. А придворная жизнь при Карле II Стюарте (1660 - 1685 гг.), с присущей в литературе оценкой ее распущенности, в немалой степени являлась "сладко-горькой" компенсацией политической нестабильности и гражданских войн середины XVII века. В моральном плане ее также можно считать следствием пуританских перегибов времен Оливера Кромвеля - фактического правителя Английской республики в 1648 - 1658 гг., а также тяжелых лет эмиграции вернувшегося на трон своих предков короля. Поэтому однозначно оценивать придворную жизнь в Англии того времени будет исторически неточным. Частная жизнь короля, его приближенных и фавориток - это одна его ипостась, можно сказать, традиционный историографический фокус, но существовала еще и духовная сфера, которую Карл II отнюдь не игнорировал и в которую внес заметный вклад. В принципе же, многие черты двора Реставрации Стюартов определялись личностью человека, вернувшего себе трон, и условиями, с которыми он столкнулся.
      Принц Уэльский, будущий Карл II Стюарт, родившийся в Лондоне 29 мая 1630 г., был старшим сыном казненного в 1649 г. Карла I Стюарта и Генриетты-Марии Французской. Немалое влияние на формирование политических и моральных взглядов принца оказал его учитель математики известный философ Томас Гоббс, последовательный противник любых смут и войн, сторонник абсолютной, но справедливой, власти монарха. Впрочем, больше воспитывало Карла само время. Во время гражданской войны между его отцом и парламентом, начавшейся в 1642 г., он скрывался на севере страны, в 1646 г. бежал в Голландию, затем во Францию. После казни Карла I принц Уэльский принял королевский титул и, пойдя на ряд уступок пресвитерианам, получил поддержку роялистов в Ирландии и Шотландии и поднял восстание. Потерпев поражение при Денбаре (1650 г.) и Вустере (1651 г.), он был вынужден вновь эмигрировать.
      В изгнании 40 - 50-х гг. XVII в. Карл в полной мере познал искусство интриги и дипломатии в отношениях с другими государствами и правителями, вокруг которых он был вынужден "плясать", вымаливая себе помощь. Но никто ему, по сути, ее и не оказал. Ничего удивительного в том не было - ведь в конце и после Тридцатилетней войны (1618 - 1648 гг.) Европа переживала тяжелый экономический и политический кризис, частью которого, собственно, и была Английская революция 1640 - 1660 годов. Надо отдать должное Карлу, который, несмотря на трудности и унижения изгнанника, всегда был оптимистом. На короткое время он пал духом только в 1657 г., когда от своих информаторов узнал, что Кромвелю предложили королевскую корону. "Если в Англии будет король Оливер, королю Карлу там не будет места", - грустно заметил он тогда4. Карл часто недоедал, не имел смены одежды, и даже в своей постели был вынужден решать политические дела. Но и в этих стесненных обстоятельствах он умел находить радости жизни - охотился на зайцев, плавал, играл в карты или на клавесине, изучал итальянский. В целом же изгнание оказало глубокое воздействие на все будущее правление Карла. Его эмигрантские привычки, манера вести себя, а также лучшее знание европейской, нежели английской, жизни, заметно и долго проявлялись в его повседневной жизни монарха Англии.
      В 1660 г. Стюарты вернули себе престол. Майское путешествие в Лондон сына казненного Карла I походило на триумфальное шествие. Люди из самых разных слоев общества приветствовали законного короля: не сдерживая своих чувств, одни веселились, другие плакали от радости. Все устали от нестабильности последних лет, от армейского порядка и темных одежд пуританской эпохи. Многим казалось, что наступает Золотой век.
      30-летний Карл II и его свита скитальцев, разделивших с ним тяготы эмиграции, с удивлением смотрели на происходящее. Та ли это страна, откуда им приходилось не раз бежать, когда непобедимый Кромвель расправлялся с очередным роялистским восстанием? В Лондоне царил настоящий праздник. "Улицы украшены цветами, знаменами и гирляндами. Вино пьем из фонтанов. Лорды, знать в одежде, расшитой золотом и серебром. Громкая музыка. Радостные крики. Толпы народа заполнили улицы. Такого радостного дня нация еще не знала", - так описывал въезд короля в Лондон очевидец событий Джон Ивлин - английский писатель, знаток и ценитель искусств, а также один из личных друзей Карла5. Мэр и члены Совета столицы вышли навстречу ему во главе депутации горожан. Пресвитерианские богословы с горячими уверениями в покорности преподнесли ему Библию, а парламент выразил свою преданность. Все англичане - "кавалеры" и "круглоголовые" времен гражданских войн, богатые и бедные, представители самых разных религиозных течений - стали участниками небывалой в английской истории сцены примирения и ликования. Все надеялись на лучшее, но не для всех оно наступило.
      В политической сфере правление Карла II было временем почти непрерывных дискуссий между ним и парламентом. Уже в 1667 г. палата общин из "придворной" превращается в "палату критиков", где организуется оппозиция королевскому правлению. Возникают политические партии - Двора и Страны, за которыми с 1679 г. закрепляются названия тори и вигов. Французский посол в Лондоне довольно точно охарактеризовал Людовику XIV государство Карла II: "Это правление выглядит монархическим, потому что есть король, но глубоко внизу оно далеко от того, чтобы быть монархией"6.
      В отличие от традиционного взгляда либеральных, а также марксистских историков на Карла II как фривольного и беспринципного короля, с неохотой управлявшего своим государством, ряд исследователей представляет его сильным сувереном, заботившимся о благе подданных, основателем Британской империи, находившимся в оппозиции коррумпированной политической олигархии. Благодаря активному внедрению в исторические исследования достижений социологии и психологии, в последние десятилетия фигура этого монарха рассматривается с трех сторон - как человека, как политика, а также условий и потребностей его времени7. Обладая рядом ценных для любого правителя человеческих качеств - целеустремленностью, мужественностью и неиссякаемым оптимизмом, Карл II Стюарт, тем не менее, не осознал особенностей развития Англии по сравнению с другими европейскими государствами, где он пребывал столь долгое время. Образ абсолютного и сильного монарха, олицетворенный Людовиком XIV, был путеводной звездой в политике английского короля. Шатания Карла II между притязаниями "наследственного" монарха и фактическим положением "договорного" короля составляли специфическую черту политической истории Англии поздних Стюартов.
      Несмотря на сложность политической ситуации и нередко воинственную оппозицию, Карлу II удалось сохранить свои позиции, хотя это и привело в итоге к разгону парламента в 1681 г. и подавлению выступления вигов. Опыт изгнания научил его находить союзников, учитывать интересы разных политических сил и идти, насколько он считал приемлемым, на компромисс. Не зря биограф Карла II наш современник С. Кут назвал его "Августейшим Мастером выживания". В повседневной придворной жизни он позволял себе "отдыхать", тогда как его идеал Людовик XIV, будучи королем-профессионалом и олицетворяя высшую государственную власть, при своем дворе постоянно "работал". Король обладал способностью располагать к себе людей, был умным и любезным человеком, с незаурядным личным обаянием. Довольно неправильные черты лица не лишали его внешней привлекательности, дополнявшейся изящными манерами и острым языком. Большую часть своего правления Карл II не боялся общения с народом, часто появлялся в людных местах и непринужденно разговаривал с простолюдинами, прощавшими ему расточительность, увеселительные мероприятия и любовные похождения (за что он и получил прозвище "Веселый король" - The Merry Monarch). Королева Виктория считала его самым интересным из всех своих предшественников на английском троне8.
      Оказавшись на престоле предков, Карл II решительно стал бороться с интригами в своем ближайшем окружении и даже уволил многих слуг, которые были с ним в изгнании. Но вплоть до середины 70-х гг. король продолжал по эмигрантской привычке игнорировать церемониал. Часто он принимал иностранных послов не в тронном зале, а, например, в постели или на прогулке, а на приемах мог появиться без головного убора. Некоторые его придворные спали до обеда и вкушали пищу вместе с королем. При этом Карл был исключительно подвижен. Сколь бы насыщенно ни протекали ночи короля, он вставал в пять утра и шел через парк поплавать или садился за весла. Нередко за ним увязывались его любимцы - маленькие спаниели. Еще Карл играл в крокет и кегли, азартно предавался всеобщему увлечению эпохи Реставрации - пэл-мэлу. Это была игра, в которой, ударяя по шару деревянной битой, надо попасть в подвешенный над землей обруч. Для этой игры специально разбили аллею, и эта часть города так и стала называться - Пэл-Мэл. Но больше всего король любил теннис, или королевский мяч, и велел не только реставрировать старую теннисную площадку в Хэмптон-Корте, но и построить новые в Уайтхолле и Виндзоре. Приглашение на игру с королем означало положительное решение проблемы. Не гнушался Карл и рыбалки, и охоты. После возвращения из изгнания он приказал развести в королевских парках и лесах оленей, за убийство которых без разрешения грозила суровая кара. Не оставлял король без пристального внимания и скачки, которые проводились в Ньюмаркете, куда он приезжал два-три раза в год. Построив Сент-Джеймский дворец, он сделал красивый королевский парк при нем общедоступным местом, где его можно было увидеть гулявшим или игравшим в игры и поговорить с ним9. Большинству его подданных такой образ жизни короля и двора, в принципе, нравился. Он выглядел "демократичным".
      Во время Реставрации при дворе и в аристократических кругах Англии стало популярным "остроумие", трансформировавшееся из философского течения "либертинаж". Изначально это течение воплощало мечту человека о свободе, как желанной и недостижимой силе, способной преодолеть чувство потерянности и разочарования в окружающем мире. Либертинаж во многом основывался на учении античных мыслителей Лукреция и Эпикура, и прижился при дворе благодаря Томасу Гоббсу, учение которого по-своему преобразовалось в голове английского короля и английских вольнодумцев. Для Гоббса человек - существо, бунтующее против внешних условий, конечная цель которого иллюзорна, а повседневные желания - зыбки и ненадежны. Он существует в условиях постоянного соперничества: коммерческого, военного, интеллектуального, и является пленником заведомо неудовлетворенных желаний. Английские же "остроумцы", по мнению современников, это те, кто "стремится выделиться и отличиться, кому претит практическая деятельность, они всегда одержимы тщеславием, нетерпимы к порицанию и жадны до славы". Распространенным типом джентльмена-"либертина" при дворе являлся кутила, ведущий беззаботную жизнь в забавах, пирушках, развлечениях. Он вел себя манерно, а выражался вычурно, с обилием иностранных фраз, изысканных метафор и сравнений.
      Жизнь двора, как бы она ни отличалась от жизни провинции и простых людей, тоже переживала общие для Англии несчастья. В сложных ситуациях королю нельзя было отказать в решительности и храбрости. Особенно эти качества проявились во время бед, обрушившихся на английскую столицу в середине 60-х годов. Весной 1665 г. в Лондоне вспыхнула эпидемия чумы, в разгар которой за неделю в городе умерло почти 7000 человек. Королевский чиновник, известный библиофил и член Королевского научного общества Сэмюэл Пипс, "Дневник" которого стал ценным историческим источником английской жизни того времени и занимательной книгой для чтения на досуге, оставил такие впечатления: "Господи! Как печально видеть пустые улицы, где совсем нет людей... С подозрением посматриваешь на каждую дверь, лишь бы там не было чумы... все выглядят так, как будто прощаются с миром"10. Двор уехал в Солсбери, оставив столицу на попечение генерала Джорджа Монка, обладавшего редким самообладанием. Карл ему доверял больше всех - ведь именно Монк пять лет назад способствовал его возвращению на английский трон.
      Едва только пик эпидемии миновал, как обрушилась новая беда - в сентябре 1666 г. Лондон стал жертвой пожара. Карл II повел себя мужественно и хладнокровно. Он возвратился в Лондон, убеждал людей сносить дома, чтобы остановить пламя, направил гвардию в помощь пожарным, лично участвовал в тушении огня. Когда огонь остановили у стен Сити, уже сгорели 13 тыс. жилых домов, 89 церквей и собор Святого Павла, что составило 85% территории Лондона. Без крова осталось более 100 тыс. горожан. Представители различных протестантских сект, называемые в государственных бумагах "фанатиками", увидели в этом знамение божье, и подняли восстание. Посланная королем против них армия насчитывала 3000 солдат ". Но имелась и положительная сторона медали - пожар покончил с чумой. К восстановлению города лондонцы приступили с энтузиазмом, а на месте прежнего собора святого Павла архитектор Кристофер Рен возвел новый чудесный собор, ставший одним из шедевров английской столицы12.
      Но все же нельзя отрицать, что отличительной особенностью английского монарха, как человека, была его страсть к женщинам. Карл был исключительно влюбчивым в детстве, ненасытно сладострастным в юности и в зрелые годы. Еще в 1648 г. он без памяти влюбился в Гааге в любовницу полковника Роберта Сиднея, очаровательную Люси Уолтер. Узнав о чувствах короля, Сидней великодушно решил, что Люси вольна поступать по своему усмотрению. В 1649 г. фаворитка родила Карлу сына Джеймса. Многие полагали, что настоящим отцом новорожденного являлся Сидней, на которого ребенок, якобы, поразительно похож. Но Люси убедила принца Уэльского, что именно он отец ее ребенка, и Карл без колебаний признал его своим. Он предупреждал желания возлюбленной и тратил на ее прихоти последние деньги из скромных субсидий, выдаваемых ему голландским статхаудером Вильгельмом II Оранским. Весть о казни отца прервала эту идиллию и заставила Карла заняться политикой. Вернувшись из Шотландии, он пожаловал своего сына от мисс Уолтер титулом графа Окни, герцога Монмута и кавалера ордена Подвязки. К самой же Люси Карл охладел - в его отсутствие она вела себя в Гааге непозволительно свободно но, самое главное, завела роман с двойным агентом Кромвеля Томасом Ховардом13.
      Фривольный дворец Уайтхолл при Карле поражал воображение современников. Вот какой эффект он произвел на такого джентльмена, как Сэмюэл Пипс: "Я следовал через Уайтхолл и видел, что в присутствии королевы леди прогуливались, разговаривали и поскрипывали своими перьями на шляпах, обменивались ими, пытаясь взгромоздить их на другие головы, и смеялись при этом. Но что более всего привлекло мой взор, так это красота... этих леди, которых я до того момента не видел за всю свою жизнь"14. Пипс выразился очень мягко. Как и многие монархи, Карл II копировал черты двора Людовика XIV, самого изысканного и блестящего в Европе, но в имитации свободы нравов он, пожалуй, перестарался. Да и была ли это имитация на самом деле? Впоследствии лорд-канцлер Англии Эдвард Хайд, герцог Кларендон, отправленный Карлом в 1667 г. в отставку и проведший остаток своих дней во Франции, так характеризовал его правление: "...повсюду царит безумный разврат, народ ропщет, грязная низкая любовь к деньгам рассматривается как высшая мудрость; моральное разложение, как зараза, ползет по городу, многие забыли, что такое дружба, совесть, общественный долг..."15. А в понимании пуритан народ Англии не пожелал быть "божьим народом", и поэтому быстро скатился с оказавшихся для него непосильными нравственных высот. Они считали, что Бог уже наказал Лондон - чума и пожар были не случайными событиями.
      Кларендон, конечно, был обижен на короля. В свое время ему удалось выдать дочь Анну Хайд за брата короля герцога Йоркского. Его внуки, в жилах которого не было ни капли королевской крови, могли унаследовать трон, и, думая об этом, многие при дворе сгорали от зависти. Кларендону часто изменяло чувство скромности, и, в конце концов, министр надоел королю, тем более, что он являлся объектом нападок парламента и, кроме того, постоянно старался внушить Карлу мысль о пагубном влиянии на него фавориток. Он умер в 1674 г., не догадываясь о том, что именно изгнание даст ему огромный шанс войти в историю. Во Франции Кларендон завершил свой трехтомный труд "История мятежа и гражданских войн в Англии", став основателем консервативной школы в изучении политических потрясений в Англии середины XVII в. и Реставрации Стюартов16.
      В 1661 г. король женился. Португальская инфанта Екатерина Браганца не выделялась ни особой красотой, ни умом - в выборе Карла II главную роль играла политика. Кроме того, за ней давали полновесными дублонами (в придачу с Танжером и Бомбеем) отличное приданое, а король нуждался в деньгах. Однако женитьба никак не помешала распутным увлечениям Карла.
      Его поддерживали в этом большинство аристократов, стремившихся наверстать забытые за два десятилетия эмиграции удовольствия. Король подавал "пример" не только двору, но и всей стране. Любители амурных и иных авантюр, освободившись от пуританской морали, вздохнули с облегчением. Парламент Английской республики карал супружескую измену смертью, а при Карле добродетельность и верность стали предметом насмешек, прекратились разговоры о воздержании и вреде незаконных связей. Было очевидно, что значительная часть англичан предпочитала безнравственность и вседозволенность Реставрации моральным законам времен Республики Кромвеля. Не случайно же придворный доктор короля и полковник королевской армии граф Кондом стал пропагандировать презерватив как средство от беременности. Когда число собственных наследников начало смущать Карла, доктор сделал из бараньих кишок противозачаточные колпачки, позволив, таким образом, королю осуществить его представления о налаженной семейной жизни. По предложению других придворных, от которого доктор Кондом не мог отказаться, возникло мелкосерийное производство презервативов17.
      Одной из примечательных любовниц короля была Френсис Тереза Стюарт. В 1662 г. она прибыла в Англию в свите королевы-матери Генриэтты-Марии и вскоре стала фрейлиной Екатерины Браганца. "Главное украшение двора", - так ее именовал шевалье де Грамон. Ее профиль почти три столетия чеканили на монетах. Проведя много лет во Франции, она бегло говорила по-французски, была отлично воспитана и превосходно танцевала. При дворе за ней закрепилось прозвище: La Belle Stuart (Хорошенькая Стюарт). Тот же Грамон отмечал: "Характер у нее был по-детски смешливый... Она любила строить карточные домики,... музыку и пение. Герцог Бекингем (лучший друг короля и сын весьма известного министра Карла I и фаворита Якова I Стюартов, а также любовника французской королевы Анны Австрийской, Джорджа Вилльерса, первого герцога Бекингема. - Л. И.) наловчился строить карточные домики, прекрасно пел, сочинял песенки..., от которых мисс Стюарт была без ума; но особенно удачно он умел подмечать смешные черты в манерах и разговоре других и искусно передразнивать их. Бекингем был таким непревзойденным лицедеем и приятным собеседником, что без него не обходилось ни одного собрания"18. Кроме короля и Бекингема в нее были влюблены его брат Яков и кузен герцог Ричмонд. Френсис жила во дворце Уайтхолл, где Карл II часто посещал ее. Разоряя казну ради постройки Сент-Джеймса, король говорил, что ему тяжело жить во дворце, где был казнен его отец. Впрочем, эти чувства не мешали ему устраивать в Уайтхолле такое, от чего могла покраснеть даже Мессалина.
      Многие поговаривали о Френсис как о возможной преемнице бесплодной Екатерины Браганца. Однако мисс Стюарт решила выйти замуж за ослепленного к ней страстью герцога Ричмонда. В сердце Карла II проснулась ревность, и он дни и ночи проводил с Френсис. Поэтому она притворилась больной и перестала принимать короля, готовясь к побегу с Ричмондом. Огорченный Карл пожаловался на нее леди Каслмейн, которая посоветовала ему навестить больную. Войдя в спальню фаворитки, он увидел Френсис в объятиях Ричмонда. Прямо из спальни Ричмонд был отправлен в Тауэр, где провел три недели. После этого он и Френсис бежали в Кент, где тайно обвенчались. Герцогиня Ричмонд вернула королю все подаренные им бриллианты, но вскоре снова оказалась при дворе. Оспа несколько испортила ее красоту, но не остудила страсти короля. В 1672 г. она овдовела и в течение нескольких лет после этого получала из казны пенсию19.
      Среди придворных дам и метресс короля особенно выделялась Барбара Вилльерс. Она была исключительно красива, обладала густой рыжей шевелюрой, вулканическим темпераментом и являлась первой модницей Англии. Барбара посвятила себя служению Венере с пятнадцатилетнего возраста. Обольстил ее чудовищно безобразный граф Честерфилд. Впрочем, Честерфилд был женат, и поэтому она вышла замуж за богатого карлика Роджера Палмера, которому, однако, не удалось оборвать ее связь с графом, пока тот не был вынужден бежать во Францию, убив на дуэли человека. Супруги сошлись в религиозных убеждениях, так как оба были католиками. После свадьбы они отправились в Голландию к Карлу II: муж открыл ему свой кошелек, а жена - страстные объятия. По прибытии в Лондон Карл вознаградил Палмера должностью смотрителя королевской тюрьмы, затем пожаловал в бароны, и, наконец, в графы Каслмейн. Ее первый ребенок записан Палмером, но признан самим королем. Графиня в надежде, что Карл II признает сына своим, желала окрестить его по протестантскому обряду, но по настоянию графа младенец стал католиком. Обиженная мать пожаловалась королю, и он приказал окрестить ребенка вторично, как протестанта, и был его восприемником.
      Вскоре граф Каслмейн уехал во Францию, а когда через три года вернулся на родину, супруга представила ему еще одного сына - Генри, графа Графтона. Через два месяца она подарила ему и третьего - Джорджа. Граф потребовал развода, на который Карл II милостиво согласился, но при условии, что он навсегда покинет Англию. Каслмейн повиновался, однако через полгода вернулся, чтобы с английскими иезуитами издать "Апологию английских католиков", за что был арестован и заключен в Тауэр. Карла II возмутила не столько книга, сколько самовольное возвращение графа. Арест Каслмейна послужил сигналом для появления на прилавках множества пасквилей и карикатур, обидевших королевскую фаворитку. По ее просьбе Карл II приказал освободить узника, и граф удалился в Голландию.
      Апартаменты Барбары на Кинг Стрит были связаны со спальней Карла. В 1670 г. он даровал Барбаре титул баронессы Нонсач, графини Саутгемптон и герцогини Кливленд. Она активно участвовала в дворцовых интригах, имела от короля шестерых детей, трем из которых он пожаловал высокие титулы. Вопреки воле королевы, Карл назначил ее на должность фрейлины, которая стоила казне больших денег. Так, в 1666 г. Карлу II пришлось отдать 30 тыс. ф.ст. в уплату ее долгов. Кроме того, король жаловал ей дворцы и угодья.
      И все же особенности личности и двора Карла II во многом способствовали развитию культуры, в частности, театра. Сама жизнь подбрасывала идеи для творчества. Развитие театра было связано с "демократическими" увлечениями короля актрисами. До Карла II в английских театрах женские роли в пьесах исполнялись юношами или взрослыми мужчинами, поскольку чопорные пуританки почитали за смертный грех выходить на театральные подмостки. Но уже в первый год правления Карл II изъявил желание, чтобы в театральные труппы обязательно входили и женщины. В числе первых вышли на сцену Нелл Гвин и Молл Девис, красота и талант которых заменили им дворянские титулы. Знатные леди с презрением смотрели на комедианток, осмеливавшихся конкурировать с ними в борьбе за внимание короля. Потребовалось вмешательство Карла II, чтобы они примирились.
      Возник театр нового типа, где женщины играли женские роли, на сцене воздвигалась арка, а постановка усложнялась с целью реалистического воздействия на зрителя. Многое в пьесах стало более изысканным, сценическое искусство утрачивало народные корни. Пипс восхищался привнесенными усовершенствованиями: "Сцена теперь в тысячу раз лучше и более величественная, чем раньше... Все прилично, никакой грубости; играют не два-три скрипача, а девять или десять, и самых лучших; на полу только тростник".
      Ему было приятно быть представленным Нелл Гвин и поцеловать ее: "... до чего же она миленькая"20. Артисты театра по повелению Карла II были названы придворными. Когда в парламенте рассматривался вопрос об обложении их налогами, это предложение было отклонено под тем предлогом, что актеры служат королю. "Актеры или актрисы?" - однажды неосторожно пошутил один из членов палаты общин. За эту дерзкую шутку ему был урезан нос21.
      До конца 60-х гг. Карл II довольствовался в личной жизни английскими метрессами, но затем королевский фаворитизм приобрел французский оттенок. Связано это было, прежде всего, с политикой. В 1668 г. в ответ на критику парламента Карл расширил состав правительства. На политическую сцену вышли его пять советников - Томас Клиффорд, Генри Беннет, граф Арлингтон, Джордж Вилльерс, герцог Бекингем, Энтони Эшли Купер, граф Шефтсбери и Джон Мейтленд, герцог Лодердейл. Из начальных букв их имен остряки быстро составили слово КАБАЛ (CABAL), что по-английски означает "политическая клика"22. В полном смысле слова КАБАЛ министерством не являлось. Карл II не совещался с его членами как с единым органом, да и сами они расходились во мнениях.
      Некоторое время КАБАЛ пользовалось авторитетом. Когда Людовик XIV в 1667 г. оккупировал значительную часть Испанских Нидерландов, по инициативе Великого Пенсионария Республики Соединенных Провинций Яна де Витта Англия, Голландия и Швеция в январе 1668 г. подписали Тройственный альянс против Франции. Англичане восторженно приветствовали образование протестантского союза, заставившего Людовика немного умерить свой завоевательный пыл. Но скоро все изменилось. Дипломатия Франции, не оставившей намерений отвоевать Испанские Нидерланды, на которые имела права жена Людовика XIV из-за невыплаты Мадридом ее приданого, заключалась в ликвидации Тройственного альянса. В Версале прекрасно знали, что его популярность в Лондоне ничуть не преуменьшила торговых разногласий между Англией и Голландией. Людовик был осведомлен и о стремлении Карла II к абсолютной власти и к предоставлению свободы богослужения английским католикам. Для Карла идеалом государственного устройства была Франция, и поэтому, по мнению ряда историков, он "пытался внедрить католический абсолютизм a la Francais на английской почве"23. Для этого он нуждался в финансовой и политической поддержке французского короля.
      В августе 1668 г. в Англию отправился Шарль Кольбер, маркиз де Круасси, младший брат министра экономики и финансов Франции Жана-Батиста Кольбера, с инструкциями убедить Карла II объединиться с французским королем против голландцев. Карл внимательно слушал Кольбера, обедал с ним и играл в мяч, а в марте 1669 г. послал католика графа Арундела с секретной миссией в Париж обсудить союз с Людовиком XIV. Арундел нашел особую поддержку со стороны старшей сестры Карла Генриэтты Орлеанской (секретная кличка "Мадам") и ее мужа, брата Людовика XIV, Филиппа Орлеанского ("Месье"). В мае 1670 г. Генриэтта Орлеанская, действуя, как агент Людовика XIV, и получившая от него на расходы 200 тыс. экю, выехала из Дюнкерка в направлении Дувра.
      Постыдный англо-французский договор в Дувре, положивший конец Тройственному альянсу, был заключен 1 июня того же года. Он предусматривал единовременную выплату Людовиком XIV Карлу II более 2 млн. ливров и 3 млн. ливров ежегодно на время войны с Голландией, которую Англия обязалась объявить. В секретной статье Карл выразил намерение перейти в католичество: "Король Англии, обратившись в истинную католическую веру, объявит об этом, как только позволят условия его королевства"24. Впрочем, никаких попыток обратить англичан в католицизм Карл так и не предпринял, ведь оговорка позволяла ему тянуть время - подходящие условия ведь могут не наступить никогда.
      Так или иначе, но весной 1672 г. Англия как союзник Людовика XIV вступила в третью по счету войну с Голландией. Еще одним следствием англо-французского союза стало то, что в Дувре благосклонный взор короля случайно остановился на темноглазой бретонской даме. Он был пленен и очарован изящными манерами француженки, ее умной, бойкой речью, кокетливой стыдливостью и уместной развязностью. Услужливая сестра предложила ее ему как награду за союз с Францией, и король не в силах был устоять от искушения. Луизу де Керуаль (так звали красавицу) английский монарх скоро сделал герцогиней Портсмут и своей новой возлюбленной. "Шелковый пояс мадемуазель де Керуаль связал Францию с Англией!" - так охарактеризовал это событие Шарль де Сент-Эвремон, французский историк и критик, вольнодумец и эпикуреец, в 1661 г. высланный из Франции по политическим мотивам и нашедший при дворе Карла II благожелательный прием. В Англии он стал единственным французом, удостоившимся чести быть похороненным в Вестминстерском аббатстве. Сент-Эвремон, высоко ценивший жизненные блага и разум, бывший для него также источником наслаждений, органично влился в атмосферу английской придворной жизни. "В молодости мы живем, чтобы любить; в зрелом возрасте мы любим, чтобы жить", - разве не соответствовал ей этот афоризм француза? "Нет стеснения более жестокого, как не сметь сказать то, что думаешь", - еще один из известных афоризмов Сент-Эвремона25. Действительно, при дворе, да и в парламентах Карла II, люди чаще говорили то, что они думали.
      До появления при дворе Луизы де Керуаль самым большим влиянием на Карла II обладала Барбара Каслмейн. Поэтому между двумя герцогинями-метрессами разгорелось острое соперничество. Один поэт распространил в Лондоне следующие строки: "Даже Король был введен в заблуждение двойной фальшью, глупостью и невоспитанностью!". Герцогиня Портсмут, полагая, что автором этой эпиграммы являлся Драйден, наняла шайку, изрядно отмолотившую поэта26.
      Судя по портретам, Луиза была огненной брюнеткой, с веселыми черными глазами, детски-пухленьким личиком и роскошными кудрявыми волосами. Теорию и практику кокетства при французском дворе Керуаль изучила в совершенстве, и долго не уступала королю, распаляя его пыл. Из всех разорявших казну метресс Карла II именно она, католичка, пользовалась ненавистью англичан. Однажды Нелл Гвин, на карету которой напала разъяренная толпа, приняв ее за экипаж Луизы де Керуаль, спасла себе жизнь одной фразой: "Помилуйте, люди добрые, я протестантская [возлюбленная] короля, а не католическая!"27. По просьбе Луизы Карл в 1672 г. объявил свободу вероисповедания. Парламент и подданные короля не могли отнестись к этому указу положительно. Англиканские священники распустили слухи, будто Карл II, повинуясь любовнице-католичке, намерен изменить вере своих предков. Тем временем сын, рожденный герцогиней Портсмут, при появлении на свет получил титулы герцогов Ричмонд и Леннокс, ему был пожалован королевский герб. Привязанность короля к Луизе день ото дня росла. Он меньше посещал прежних метресс, а супругу, которая приписывала его равнодушие к ней тому, что не родила ему наследников, видел только на официальных приемах. Королева молилась в надежде, что Бог явит чудо, и она родит сына. Но эти надежды не сбылись.
      Стоит еще раз заметить, что мнение о полном копировании при Карле всего французского не совсем справедливо. Пожар в Лондоне и недолгое сближение с Голландией заметно отразилось на общественном и придворном быте Англии. Король, а за ним и придворные на время перестали подражать французам в нарядах и в образе жизни; патриархальная простота вытеснила недавнюю роскошь; бархат, кружева, парча, бриллианты почти исчезли, и на смену им пришло сукно, шерстяные ткани, сталь, слоновая кость. Балы и спектакли, признанные бесовскими потехами, сменились проповедями, чтением "Потерянного рая" Джона Мильтона, Библии. На глазах двора Карл II из сибарита превратился чуть ли не в стоика. Он решил, что двор должен продемонстрировать стране пример экономии, отказавшись от французской моды и "заменив камзол, жесткий воротник, ленты, плащи на скромный, по персидскому образцу, жилет с поясом или лентой, а шнурки и подвязки с драгоценными камнями - на пряжки"28. Было ли такое поведение короля компромиссом в отношении критикующего его парламента и даже приближенных, или необходимостью поправить казну и слегка пошатнувшееся здоровье? Скорее, и то, и другое. Более строгий распорядок жизни и соблюдение церемониала при дворе, возможно, просто совпали, а, может, и объяснялись обострением политических противоречий в Англии и соображениями безопасности королевской особы. Не исключено, что здесь имело место и соперничество с Людовиком XIV.
      Новости о переменах в Лондоне настолько задели французского монарха, что он велел переодеть на новый манер лакеев. Карл же недолго придерживался нового стиля, и скоро все вернулось на круги своя. Но кое-что все-таки изменилось. К концу 70-х гг. Карл II уже заметно дистанцировал себя от подданных, усилив свой "божественный" статус. Он, как раньше, свободно не гулял по улицам Лондона и демонстрировал холодность в отношении лондонского Сити.
      Тем временем, герцогиня Портсмут, подражая одной из фавориток Людовика XIV Луизе де Лавальер, говорила Карлу II о своем раскаянии и о желании поступить в монастырь. Ее чувства, скорее всего, были спровоцированы появлением в 1676 г. на придворной сцене новой француженки - герцогини Мазарини, урожденной Гортензии Манчини, племянницы первого министра Франции в 1643 - 1661 гг. кардинала Мазарини. Гортензия и Карл уже были знакомы. В 1659 г. Карл просил руки 13-летней Гортензии у Мазарини, но тот отказал нищему королю без королевства, о чем через год пожалел. Теперь, после шестнадцати лет бурной жизни вдали от неадекватного в психическом отношении мужа, она удовольствовалась положением метрессы короля. Гортензия была очень образованной женщиной, являлась автором мемуаров и хозяйкой салона, любила спортивные занятия и часто одевалась в мужское платье. Летними вечерами она вместе с Карлом отправлялась плавать, а по утрам, когда все остальные отдыхали в постели, поднималась с солнцем и играла с королем в теннис на дворцовом корте29.
      В последние годы правления Карла II жизнь двора была праздной - за ней скрывался возраст придворных повес и гуляк, они отнюдь не молодели. Но король оставался верным себе до конца. Последний раз он веселился 1 февраля 1685 г., за пять дней до своей смерти. "Король развлекается с возлюбленными - герцогинями Портсмутской и Кливлендской, а также Мазарини", - писал свидетель происходящего Джон Ивлин. Собравшихся услаждал любовными песенками французский юноша, а "около двадцати высокородных дворян и других распутников сгрудились за игорным столом, и перед каждым из них не меньше двух тысяч золотом"30.
      Как политик, Карл был одновременно властным и компромиссным; как человек - свободной и разносторонней личностью, презиравшей условности и склонной к нововведениям. Он был большим поклонником искусств и наук, хотя не являлся ни прилежным читателем, ни серьезным исследователем. Эти его пристрастия отнюдь не зависели от желаний его метресс.
      Двор Карла II отличала не только любовь к театру, из-за чего время Реставрации стало эпохой возрождения драмы, столь непопулярной у пуритан. Возрождение английской драмы связано с именами Джона Драйдена, Уильяма Конгрива и Уильяма Уичерли. В то время появился и новый вид комедии, отражавший морально-психологическую жизнь двора - комедия нравов, выводившая на сцену человека, мучимого невозможностью в полной мере удовлетворить свои желания. Герои пьес тех же Конгрива и Уичерли, а также Джорджа Фаркара и Джорджа Этериджа вели беззаботную и беспорядочную жизнь, состоящую из пирушек, забав, любовных интриг и вечного соперничества. Своеобразным предупреждением тому, чем может такая жизнь закончится, явился появившийся в 1668 г. на книжных прилавках роман Генри Невилля "Остров Пайна", который поначалу восприняли как очередное фривольное произведение. Англичанин Джордж Пайн попадает на остров, где нет никакого соперничества, никаких запретов и властных институтов, а также никакого намека на общественную мораль и религию. На острове никто не трудится вследствие исключительного богатства природы. Невилль смоделировал на острове настоящий рай, о котором, возможно, помышлял и Карл - один монарх, один народ и полное изобилие. Правда, спустя десятилетия неограниченная свобода оборачивается ханжеством, а безвластие сменяется деспотизмом. Такова перспектива развития общества, если ничего не предпринимать!31.
      Характерной чертой придворной жизни и вообще жизни английской столицы при Карле II стали музыкальные связи с Францией и Италией. Вернувшись из эмиграции, Карл II привез из Франции поверхностное увлечение иностранной модой, однако серьезно увлекся музыкой. Король полагал, что Англия при Кромвеле сделала шаг назад в культурном развитии, а потому выписывал музыкантов из-за границы, и даже надеялся переманить в Лондон создателя французской оперы Жана-Батиста Люлли. Талантливый английский композитор Пелэм Хамфри был отправлен королем в 1664 г. на несколько лет в Париж к Люлли для завершения образования. При Карле II отпали многие препятствия для широкого исполнения музыки в самой различной общественной среде: помимо королевской капеллы, при дворе была организована группа "24 скрипки короля", в Лондон приглашались крупные иностранные артисты, а придворной музыкой в целом с 1666 г. управлял француз Луи Грабю. Переселившийся в 1672 г. по приглашению Карла (да и из-за происков Люлли) в Англию французский композитор Робер Камбер поставил здесь свои оперы "Помона" и "Горести и радости любви". Еще более широкое распространение получила тогда итальянская музыка, благодаря присутствию в столице итальянских композиторов, исполнителей, педагогов. При дворе давала представления итальянская оперная труппа32. Так началась активная концертная жизнь. Правда, в казне не хватало средств даже на содержание придворной капеллы, и певшие в ней мальчики, вместо предписанной им роскошной одежды, вынуждены были показываться чуть ли не в лохмотьях.
      Визуальное представление о придворной жизни Англии во многом основывается на творчестве, пожалуй, самого известного художника и коллекционера Реставрации сэра Питера Лели, по происхождению голландца Питера Ван дер Фаса. В 1643 г. он прибыл в Англию, и, будучи прагматиком, работал как для роялистов, так и для парламентариев. Еще при Кромвеле в 1654 г. он был назван лучшим художником Англии, а в 1662 г. получил от Карла английское подданство. Он стремился соответствовать придворным вкусам и создал близкие по стилю к голландской живописи серии портретов метресс короля и других леди "Виндзорские красавицы", а также адмиралов. Лели был первым английским живописцем, имевшим большую мастерскую из-за обилия заказов, а его портретам подражали другие художники вплоть до середины XVIII века33.
      Вторая половина XVII в. стала эпохой раннего Просвещения, и Англия находилась в его фарватере. Ее король имел довольно широкие взгляды, был свободен от религиозных предрассудков, интересовался естествознанием, механикой и мореплаванием. Европейски образованный человек, Карл II, в отличие от непонимания им политико-правовых тенденций развития своего государства, поощрял экспериментальные и другие науки. Король мог успешно поддержать беседу об астрономии, архитектуре, садоводству, антиквариате и пчеловодстве. При дворе между удовольствиями стало модным вести научные или околонаучные беседы. Интерес к науке проявился у Карла, в первую очередь, в коллекционировании старинных часов и маятников - король испытывал особое влечение к предметам, отмечающим течение времени. В Англии тогда был расцвет часового производства.
      Кстати, первый министр Франции кардинал Жан-Арман дю Плесси де Ришелье (1624 - 1642 гг.) в 1635 г. основал не Академию наук, а Французскую Академию языка и литературы. Академию наук во Франции по образцу Английского королевского общества от имени короля Людовика XIV основал министр экономики и финансов Жан-Батист Кольбер лишь в 1666 году. Первая же Академия наук в Европе - Английское Королевское общество - было создано в 1662 г. по специальной королевской хартии и при поддержке большой группы ученых. В эту группу ученых и дворян-любителей, привлеченных королем к научным изысканиям, входили Роберт Гук, Роберт Бойль и, конечно, сэр Исаак Ньютон. Карл II оказывал покровительство Королевскому обществу, регулярно публиковавшему результаты своих исследований и развивавшему новую экспериментальную науку. И не только - он поощрял фундаментальные сдвиги во всем мировидении верхушки английского общества. Примечательно, что деятели англиканской церкви, например, епископ Бернет, немедленно объявили о начале бескровной революции и наступлении благотворных перемен, служащих благу человечества. "Истина заключается в том, - писал епископ, - что вместе с Реставрацией восторжествовал дух знания, и миряне, точно так же, как и священство, бескорыстно соревнуются в различных его областях. В особом почете математика и новейшая философия"34.
      6 февраля 1685 г. удар паралича пресек жизнь короля на пятьдесят пятом году от рождения и на двадцать пятом правления. По желанию герцогини Портсмут (а также брата и, возможно, своему) Карл II, умирая, перешел в католичество. Он был похоронен в Вестминстерском аббатстве, в капелле Генриха VII.
      Герцог Йоркский был провозглашен королем Англии под именем Якова II и подвел итог предыдущей английской придворной морали. По словам одного из современников, новый король поставил себе цель "соблюсти все формальности и сохранить все приличия". Согласно одному из его указов, придворным запрещалось находиться в пьяном состоянии в присутствии королевы. Фаворитки его покойного брата стали реликтами ушедшей эпохи, но все они неплохо устроились в жизни. Все то, чему Карл покровительствовал в области культуры и науки, получило развитие. А придворная жизнь при нем составила своеобразную конкуренцию придворной жизни во Франции, пусть даже и скандальную. Похоже, она несла на себе отчетливый отпечаток неудовлетворенного стремления английского короля к неограниченной власти.
      Безусловно, двор Карла II не был образцовым двором эпохи, подобно двору Людовика XIV, но, вместе с тем, он был весьма характерным для нее. Он совмещал в себе все реалии переходного времени - революцию и абсолютизм, разум и чувства, науку и невежество, культуру и отсутствие морали, религию и скептицизм, наконец, как считали многие современники, рай и ад.
      Примечания
      1. DUCHHARDT H. Europa am Vorabend der Moderne 1650 - 1800. Stuttgart. 2003, S. 50 - 56.
      2. La BRIYERE. Caracteres De la Cour. Firmin-Didot. 1890, p. 178; BELY L. Les relations internationales en Europe - XVIIe-XVIIIe siecles. P. 1992, p. 80 - 81; DUCHHARDT H. Krieg und Frieden im Zeitalter Ludwigs XIV. Dusseldorf. 1987, S. 101.
      3. HABERMAS J. Strukturwandel der Offentlichkeit. Neuwied am Rhein. 1962; BLANNING T. The Culture of Power and the Power of Culture. Old Regime Europe 1660 - 1789. Oxford. 2002, p. 5, 76 - 77.
      4. The letter-book of John Viscount Mordaunt. 1658 - 1660. L. 1945, p. 10 - 11; KEAY A. The Magnificient Monarch. Charles II and the Ceremonies of Power. L. 2008, p. 52 - 54.
      5. ЧЕРЧИЛЛЬ У. Британия в новое время. XVI-XVII века. Смоленск. 2005, с. 325 - 326; The Diary of John Evelyn. Vol. I-VI. Oxford. 1955. Vol. III, p. 246.
      6. English Historical Documents. L. 1953. Vol. V, p. 857 - 859.
      7. См.: ГАРДИНЕР С. Пуритане и Стюарты. СПб. 1896; BRIANTA. King Charles II. L. 1931; JONES J. Charles II. Royal Politician. L. 1987; IDEM. Country and Court in England. 1658- 1714. L. 1978; HOLMES D. The Making of a Great Power. Late Stuart and Early Georgian Britain. 1660 - 1722. L. 1993.
      8. КУТ С. Августейший мастер выживания. Жизнь Карла II. М. 2004, с. 5; FRASER A. King Charles II. L. 1979, p. XIII.
      9. КУТ С. Ук. соч., с. 304 - 307; KEAY A. Op. cit., p. 108 - 110.
      10. The illustrated Pepus: extracts from the Diary. L. 1978, p. 78.
      11. Calendar of State Papers. L. 1858 - 1882. 1665 - 1666, p. 15; 1666 - 1667, p. 21.
      12. HOLMES D. Op. cit., p. 44; JONES J. Charles II, p. 35 - 36.
      13. The letter-book of John Viscount Mordaunt, p. 22; BRIANTA. Op. cit., p. 18 - 19.
      14. The illustrated Pepus, p. 80.
      15. CLARENDON E. The History of The Rebellion and Civil Wars in England, Also His Life, Written by Himself. Oxford. 1843. Vol. II, p. 62.
      16. ЧЕРЧИЛЛЬ У. Ук. соч., с. 335 - 338.
      17. BRIANT A. Op. cit., p. 33.
      18. HAMILTON A. Memoires de la vie du comte de Gramont. P. 1715, p. 47.
      19. Ibid, p. 48 - 49.
      20. The illustrated Pepus, p. 83 - 84.
      21. BEAUCLERK Ch. Nell Gwyn Mistress to a King. N.Y. 2005, p. 276 - 278.
      22. ЧЕРЧИЛЛЬ У. Ук. соч., с. 349.
      23. HOLMES D. Op. cit, p. 49.
      24. БОРИСОВ Ю. В. Дипломатия Людовика XIV. M. 1991, с. 147; LOSSKY A. Louis XIV and the French Monarchy. Princeton. 1994, p. 76 - 77.
      25. BRIANT A. Op. cit., p. 48 - 50; Сент-Эвремон Шарль де (historic.hl5.ru/data/1001009f.htm).
      26. CHURCHILL W.S. Marlborough, his life and times. L. 1947. Vol. I, p. 688.
      27. BEAUCLERK Ch. Op. cit., p. 284.
      28. KEAY A. Op. cit., p. 112; The Diary of John Evelyn, p. 250; КУТ С. Ук. соч., с. 318.
      29. Memoirs (Hortense Mancini and Marie Mancini). Chicago. 2008, p. 31, 91 - 94.
      30. The Diary of John Evelyn, p. 258.
      31. ЭРЛИХСОН И. М. В поисках идеала. Из истории английской утопической мысли второй половины XVII - начала XVIII в. М. 2008, с. 120 - 124.
      32. История западноевропейской музыки до 1789 года. Т. 1. М. 1983, с. 427 - 449.
      33. PRATER A., BAUER H. Malerei des Barock. Koln. 1997, S. 20 - 22.
      34. КУТ С. Ук. соч., с. 320.
    • Застрожнов И. А. Петр Петрович Семёнов-Тян-Шанский
      Автор: Saygo
      Застрожнов И. А. Петр Петрович Семёнов-Тян-Шанский // Вопросы истории. - 2010. - № 7. - С. 57-69.
      Петр Петрович Семёнов хорошо известен как географ, натуралист, исследователь Средней Азии. Он возглавил первую российскую экспедицию по исследованию хребта Тянь-Шань, за что впоследствии получил вторую фамилию Тян-Шанский. Не менее успешно он проявил себя и в других областях.
      Петр Петрович Семёнов родился 2 января 1827 г. в семье помещика Петра Николаевича Семёнова. П. Н. Семёнов с 1809 по 1821 г. служил прапорщиком в лейб-гвардии Измайловского полка. Во время Отечественной войны 1812 г. сражался под Смоленском и на полях Бородина, преследовал отступающую наполеоновскую армию и участвовал во многих сражениях с французами в Европе. В 1815 г. П. Н. Семёнов вернулся в Санкт-Петербург, а через пять лет вышел в отставку. В 1821 г. он женился на дочери известного московского архитектора Петра Бланка - Александре Петровне и поселился в своем родовом имении Урусово в Рязанской губернии. От брака с А. Бланк у П. Н. Семёнова родилось трое детей - Петр, Николай (1823 - 1904 гг.) - известный впоследствии писатель и государственный деятель и Наталья (1828- 1899 гг.) - в будущем жена знаменитого ученого-филолога Я. К. Грота, вице-президента Санкт-Петербургской Академии Наук1.

      В возрасте шести лет Петр остался без отца. Во время одной из деловых поездок в соседнюю губернию Петр Николаевич неожиданно заразился тифом и умер. Внезапная смерть главы семьи сильно потрясла детей и особенно его жену. Ее стали посещать приступы депрессии и меланхолии, с которыми она не смогла справиться всю свою оставшуюся жизнь2. Немного оправившись от недуга, мать повезла мальчиков в Санкт-Петербург и осенью 1842 г. П. Семёнов поступил в петербургскую школу гвардейских прапорщиков и кавалерийских юнкеров. Учиться в школе необходимо было четыре года, однако Петр, сдав экзамены, поступил сразу в третий класс. Он слыл в школе старательным и трудолюбивым учеником, в равной мере интересовавшимся всеми предметами. В кутежах он участия не принимал, предпочитая увеселениям занятия в библиотеке, нередко поражал учителей своей незаурядной эрудицией.
      Семёнов окончил школу блестяще, его имя было занесено на школьную мраморную доску как отличнейшего ученика. Его произвели в чин гвардейского прапорщика и одновременно присвоили гражданское звание коллежского секретаря. Но ни к службе в армии, ни к канцелярской работе он не стремился, связывая свое будущее с Санкт-Петербургским университетом, куда он поступил в 1845 г. на физико-математический факультет. Лучшим другом Семёнова в университетские годы был известный в будущем писатель - фурьерист Николай Данилевский. Молодые люди осуществили пешее путешествие из Санкт-Петербурга в Москву, во время которого собирали и классифицировали растения и брали пробы для анализов почвы. В 1848 г. Семёнов закончил университет. По окончании он решил "всецело отдаться научным занятиям и искать какой-нибудь общественной деятельности, связанной с наукой"3.
      Его родственник по материнской линии - Александр Гирс - секретарь Русского географического общества посоветовал ему вступить в действительные члены этой организации. Вместе с Н. Данилевским в 1849 г. Семёнов становится действительным членом Русского географического общества (РГО). В первый же год работы в РГО они выдвинули проект проведения трехгодичной экспедиции в Тамбовскую и Воронежскую губернии, Манычскую степь и на земли Войска Донского с целью поиска и установления границы черноземной полосы, исследования почвы и растительности, а также сбора статистических сведений об имущественном положении крестьян. В 1849 г. РГО одобрило проект экспедиции.
      Семёнов и Данилевский выехали из Санкт-Петербурга весной 1849 года. Однако в самом начале путешествия Данилевский был арестован за активное участие в деятельности кружка петрашевцев и по приказу императора Николая I сослан в Вологду. Семёнову пришлось продолжать путешествие в одиночку. Им была составлена сравнительная характеристика земель Верхнего и Нижнего Дона в геологическом и геоботаническом отношениях. Данные, собранные во время путешествия, послужили основой для написания магистерской диссертации "Придонская флора в ее отношениях с географическим распределением растений в Европейской России"4, которая была успешно защищена в 1851 г., и Семёнову была присуждена степень магистра ботаники.
      В это же время Императорское русское географическое общество предложило Семёнову перевести объемный труд немецкого географа Карла Риттера "Землеведение Азии". Риттер занимался изучением древних карт, переводом китайских рукописей, административных документов и путевых записок древних и средневековых купцов и путешественников. "Землеведение Азии" состояло из девятнадцати томов и представляло собой сборник всех данных об азиатском континенте, которыми обладала географическая наука первой половины девятнадцатого века. Семёнов решил взяться за перевод этого грандиозного труда5.
      В этом же году в жизни Семёнова произошло важное событие. В соседнем с Урусово имении Гремячка Семёнов, будучи в гостях у помещицы Е. М. Кареевой познакомился с ее племянницей Верой Александровной Чулковой и вскоре женился на ней. Весь год молодая семья провела в имении Урусово, а осенью 1852 г. супруги решили переехать в Петербург. В этом же году у них родился сын Дмитрий. Но через год после рождения ребенка Вера Александровна тяжело заболела. Доктора объявили Семёнову, что у его жены нет шансов на выздоровление ввиду скоротечной чахотки. После ее смерти Семёнов написал: "Жизнь моя казалась мне настолько разбитой моим утраченным счастьем, что нужно было глубоко обдумать, с чего начать новую жизнь, казавшуюся мне как бы загробною"6. Врачи посоветовали ему поехать за границу, чтобы попытаться забыть о своем горе.
      С 1853 по 1855 гг. Семёнов путешествовал по Европе. Посетив в начале 1853 г. немецкие города Гамбург, Ганновер, Бонн, Кёльн, Майнц, Дрезден, Лейпциг, он отправляется во Францию. К началу летнего семестра 1853 г. Семёнов возвращается в Германию и поступает вольным слушателем в Берлинский университет, где знакомится со многими известными европейскими географами и геологами. Среди них - Карл Риттер, Александр фон Гумбольдт, Адольф и Герман Шлагинтвейты. В ходе общения с учеными у Семёнова возникла идея организовать экспедицию на неизведанный европейцам хребет Тянь-Шань. Осенью 1854 г. Семёнов отправился в Италию, где с большим увлечением занимался изучением вулканологии и геологии Аппенинских гор, причем едва не погиб при наблюдении за извержением вулкана Везувий. Зимой 1855 г. он вернулся в Петербург7.
      К этому времени перевод первого тома "Землеведения Азии" Карла Риттера был закончен, и Семёнов решил осуществить свою давнюю мечту - путешествие в Среднюю Азию8. Как писал он впоследствии, "сообщить кому бы то ни было о моей твердой решимости проникнуть на Тянь-Шань было бы с моей стороны крупной ошибкой, так как это бы встретило сильное противодействие со стороны министерства иностранных дел, ревниво оберегавшего азиатские страны от вторжения русской географической науки, в то время как Германия уже открыто снаряжала свою экспедицию в Центральную Азию". Поэтому, на одном из заседаний РГО, делая доклад о проекте путешествия на Тянь-Шань, Семёнов указывает на "необходимость посещения Алтая, Киргизских степей и прочих местностей для получения новой информации к дополнению следующих томов Риттеровской Азии"9. Проект путешествия был одобрен, и РГО выделило одну тысячу рублей на организацию экспедиции. Сумма была не очень велика, поэтому значительную часть денежных средств Семёнову пришлось компенсировать самому10.
      Основной задачей исследователя являлось определение высоты хребта Тянь-Шань, его снежной линии и изучение распределения растительности на его склонах. Также он хотел убедиться в вулканическом происхождении гор и добыть сведения о существовании в них ледников. Отряд выступил 2 сентября 1856 г. из города Верного. Экспедиция продвигалась вверх по течению реки Чу. Семёнов выяснил, что она образовалась путем слияния двух рек, берущих свое начало в вечной мерзлоте Тянь-Шанских гор. Тем самым он развеял сомнения в среде европейских географов относительно истока этой реки. Ранее считалось, что она проистекает из озера Иссык-Куль. Помимо этого Семёнов установил причины понижения озера Иссык-Куль и происхождение Боамского ущелья. Следует отметить, что он также пытался наладить дипломатические отношения с киргизскими племенами для подготовки дальнейшего продвижения русских вглубь Средней Азии. Однако трудности с продовольствием и агрессивно настроенное местное население заставили его повернуть назад и в начале октября 1856 г. отряд вернулся в Верное11.
      Зиму 1856 - 1857 гг. Петр Петрович провел в Барнауле, где занимался исследованием и описанием добытого материала. Он разделил Тянь-Шанский хребет на пять природных зон, каждая из которых имела свои климатические особенности. В январе 1857 г. его посетил Ф. М. Достоевский, который ехал в Кузнецк для подготовки своей свадьбы с М. Д. Исаевой. Как писал Семёнов, "по нескольку часов в день мы проводили за чтением еще неоконченных "Записок из мертвого дома". Я был счастлив тем, что мне первому привелось сказать ему, что в этом произведении он имеет капитал, который обеспечит его от тяжкой нужды, так как его материальное положение было самое тяжелое"12. Пробыв у Семёнова две недели, Достоевский уехал и возвратился уже с молодой женой и пасынком, погостил еще несколько недель и отбыл в Семипалатинск.
      В апреле 1857 г. началась подготовка ко второму путешествию. 29 мая 1857 г. экспедиция вновь вышла из Верного. На этот раз целью экспедиции являлось исследование восточной части Иссык-Куля и горных перевалов, соединяющие бассейны реки Или и озера Иссык-Куль. Семёнову удалось установить, что в древности берега Иссык-Куля служили местом народных переселений из внутренней нагорной Азии. Он обнаружил следы исчезнувшего племени усуней. Была установлена высота Кокджарского перевала, составляющая 3510 метров.
      В ходе этих двух экспедиций на Тянь-Шань Семёновым была опровергнута теория Александра фон Гумбольдта о вулканическом происхождении Тянь-Шанского хребта. Кроме того, была установлена точная высота снеговой линии Тянь-Шаня и открыты самые высокие ледники Азиатского континента у истока реки Сары-Джас13. Помимо этого, были собраны десятки образцов горных пород и сотни видов растений. Необходимо также отметить, что в ходе путешествия Семёнов проявил себя незаурядным дипломатом, установив контакты со многими киргизскими племенами, что способствовало повышению авторитета российской власти.
      В начале ноября 1857 г. путешественник возвратился в Петербург. На очередном заседании РГО в том же году он выступил с кратким отчетом о своей экспедиции и представил план третьего, еще более обширного и обстоятельного, путешествия. Он планировал исследовать южные склоны Тянь-Шаня от озера Иссык-Куль до рек Урумчи и Кульджи, а также хребет от западной стороны Иссык-Куля до Мусартского перевала. Экспедиция намечалась на весну 1860 года. Однако РГО на этот раз согласия не дало, так как правительство Российской империи не хотело ухудшать отношения с Англией, противившейся продвижению русских в Среднюю Азию. Тем не менее Семёнов не покинул РГО, оставшись в нем в должности Председателя отделения физической географии.
      Что касается внутриполитической ситуации в России, то поражение в Крымской войне утвердило правящую верхушку в мысли о необходимости реформирования страны. В первую очередь это касалось отмены крепостного права. Необходимо было выработать единый проект для проведения столь грандиозного мероприятия. Основная роль в этом вопросе принадлежала Главному комитету по крестьянскому делу, председателем которого был близкий знакомый Семёнова граф Яков Иванович Ростовцев. Первооткрыватель Тянь-Шаня был не понаслышке знаком с проблемами крестьян, потому в одной из бесед с графом Ростовцевым он высказал мысль о том, что для редактирования общего законопроекта по отмене крепостного права необходимо создать Редакционные комиссии. "С половины октября 1858 года, то есть с открытия заседаний Главного Комитета под председательством самого Государя, я почувствовал, что сделался необходимым и ежедневным сотрудником - добровольцем Я. И. Ростовцева по крестьянскому делу. По тем проектам, что он получал от Государя, он считал своим долгом по каждому из них представлять Государю записку с их оценкою, составление же этих записок возложил на меня. Это сделало необходимым ежедневные мои с ним совещания о самом существе "положений губернских комитетов", с которыми Я. И. Ростовцев знакомился по моим разъяснениям столь основательно, что такой добросовестной подготовки для обсуждения крестьянского дела в Главном Комитете никто, кроме него, конечно, не имел"14.
      Семёнов составил специальную записку, которую Ростовцев передал Александру II. Так, по инициативе Семёнова 2 марта 1859 г. начали свою работу Редакционные комиссии. Их основной целью была подготовка законопроекта об освобождении крестьян для его рассмотрения в Главном комитете по крестьянскому делу, а затем и в Государственном совете. Семёнов исполнял обязанности секретаря Редакционных комиссий. Он стал одним из ближайших советников Ростовцева. По словам Семёнова, "Ростовцев совершенно не был подготовлен к законодательным работам по освобождению крестьян до такой степени, что он первоначально не представлял себе даже, что центр тяжести крестьянского вопроса лежал не в личном освобождении крестьян, а в установлении определенных законом аграрных отношений между крестьянами и помещиками в каждом из дворянских поместий, так как оба эти сословия заявляли свои неотъемлемые, по их мнению, права на земли, которыми они пользовались, будучи неразрывно связанными между собою крепостными узами"15. Семёнов, работая в Редакционных комиссиях, входил в группу Н. А. Милютина. Эта группа выступала за отчуждение части помещичьих земель в пользу крестьян за выкуп. Как представитель дворянского сословия, Семёнов не мог пойти на радикальные шаги - ограничить помещичье землевладение до минимума и предоставить землю крестьянам в бессрочное пользование в виде индивидуальных хозяйств16. Именно он инициировал постановление о пропорциональном взимании повинности крестьян в зависимости от плодородия обрабатываемых земель17.
      После смерти председателя Редакционных комиссий Ростовцева в феврале 1860 г. Александр II намеревался назначить на его место графа В. Н. Панина - ярого крепостника и противника коренных преобразований. Это было своеобразной уступкой консервативно настроенной части общества. Однако перед Паниным были поставлены определенные условия: состав Редакционных комиссий не может меняться; все решения должны приниматься под его председательством большинством голосов; Панину нельзя отступать от тех основоположений, которые были выработаны во время председательствования Ростовцева. За Паниным оставалось право докладывать императору свои соображения в случае его несогласия с решением большинства комиссий. При Панине Семёнов не играл такой роли в комиссиях, как при Ростовцеве. Как секретарь Редакционных комиссий, Семёнов по поручению графа Панина предоставлял ему записки о ходе дел в комиссиях. Впоследствии Панин в свою очередь предоставлял записки от Семёнова для резолюций Александру II. Несмотря на попытки Панина свести на нет усилия членов-экспертов комиссий, в октябре 1860 г. ими был выработан законопроект освобождения крестьян, который был передан Главному комитету по крестьянскому делу лично Семёновым. В Главном комитете Семёнов занимал должность секретаря. Довольно часто между Семёновым и Паниным возникали разногласия по поводу определения размеров крестьянских наделов, которые Семёнов вычислил лично. Однако, путем взаимных уступок им удалось найти компромисс18. В результате совместной работы Редакционных комиссий и Главного комитета по крестьянскому делу был выработан законопроект, который лег в основу Манифеста об отмене крепостного права 19 февраля 1861 года. В своих мемуарах Семёнов оставил воспоминания об этом знаменательном дне: "В воскресенье 5 марта 1861 г. наступил, наконец, столь желанный и так терпеливо ожидаемый русским народом день объявления закона об освобождении крестьян. Я вошел в свою приходскую церковь Св. Андрея Первозванного, переполненную народом. По окончании литургии дьякон прочел с амвона громким и внятным голосом Царский Манифест. Когда же он дошел до заключительных слов: "Осени себя крестным знамением, народ православный и призови благословение Божие на твой свободный труд", - словно электрическая искра пробежала по всему храму: все присутствующие на колени перед Престолом Всевышнего, исполняя волю Царя-Освободителя. Пройдут века, пройдут тысячелетия, но не изгладится из памяти русского народа великий акт 19 февраля 1861 г., и оценит его значение и последствия всемирная история. Не забудет она также и того, что было сделано для дальнейшего развития улучшения быта русского народа племянниками Царя-Освободителя, продолжавшими Его труды в конце XIX века и закончившими их уже в начале XX столетия созданием личной поземельной собственности в среде крестьян, вышедших из крепостной зависимости по закону 19 февраля 1861 года"19, - писал он.
      Через много лет после отмены крепостного права Семёнов продолжал очень сдержанно относиться к попыткам осуществить в России переход от общинного способа крестьянского землевладения к индивидуальному. Он считал, что "переход от общинного землевладения к личной собственности имеет по отношению к нынешнему законному юридическому собственнику - сельскому обществу, владеющему еще землею на общинном праве, характер экспроприации"20. Семёнов полагал, что после окончания выкупа, который предусматривался по положению об освобождении 1861 г., следовало бы опросить каждую крестьянскую общину о том, желает ли она после окончания выплаты выкупных платежей оставить пользование землей сообща или разделить землю между членами общины21. Ко времени полувекового юбилея освобождения крестьян от крепостной зависимости в 1911 г. Семёнов-Тян-Шанский оставался единственным здравствующим деятелем реформы22.
      Сразу же после опубликования манифеста об отмене крепостного права произошло не менее важное событие в жизни самого Семёнова. Весной 1861 г. он женился на дочери своего коллеги по работе в Редакционных комиссиях А. П. Заблоцкого-Десятовского, Елизавете. Супруги переехали в дом на Восьмой линии Васильевского острова, где Семёнов прожил до конца своей жизни.
      Видимо не без протекции своего тестя - главы отделения статистики ИРГО, Семёнов получил место директора в Центральном статистическом комитете. Изначально комитет входил в состав Министерства внутренних дел, однако по инициативе Семёнова был выделен из состава Министерства и стал подчиняться непосредственно министру П. А. Валуеву, как самостоятельное учреждение23. Петр Петрович привлек к работе в комитете многих известных российских статистиков: М. А. Саблина, который в 1869 г. провел сплошную "статистическую опись" Московской губернии и в том же году выполнил первую перепись населения города Москвы; пионера и патриарха земской статистики В. И. Покровского; заслуженного областного деятеля А. С. Гаписского, давшего ряд поуездных описаний промыслов; Д. Н. Анучина, А. Н. Егунова, Д. Л. Мордовцева, А. М. Семёнтовского и целый ряд других. Вице-председателем Петербургского губернского статистического комитета был назначен Ю. Э. Янсон. Первым, кого Семёнов предложил к себе в заместители, был Л. Н. Майков, ставший впоследствии вице-президентом Санкт-Петербургской Академии Наук24.
      Деятельность Семёнова в Статистическом комитете была весьма плодотворной. После отмены крепостного права Российское государство нуждалось в проведении переписей, которые смогли бы наглядно показать результаты реформы. Одной из первых переписей, проведенных Семёновым, стала подомовая перепись жителей Санкт-Петербурга в 1864 году25. После проведения этой переписи Семёновым был сделан вывод, что необходимо перейти к поквартирной форме переписи, которая позволила бы дать более точные сведения. "Ошибочный основной прием переписи 1864 года заключался в том, что она была домовая, а не квартирная, то есть что она не обратилась прямо к семейным и домашним очагам и притом допустила, что домовые листки или списки были представлены не в квартирном или семейном порядке, а в алфавитном. Вследствие того при переписи 1864 г. немногие только домовладельцы обратили вопросные листки к квартирохозяевам, большая же часть их внесла жителей своих домов в алфавитном порядке из домовых книг, чаще всего без опроса лиц, а следовательно с небрежным и гадательным выполнением тех граф, на которые домовые книги и паспорта не дают ответа" - делал вывод в своих мемуарах Семёнов. Спустя пять лет им была проведена поквартирная перепись жителей того же города26.
      Основное отличие переписи 1869 г. от всех предыдущих состояло в том, что она была не домовая (по домовым спискам), а поквартирная, с личным обращением к людям, живущим в данный момент в той или иной квартире. Эта перепись послужила в дальнейшем образцом для всех последующих переписей столицы и других городов России. На местном уровне это была первая профессионально проведенная перепись, которая предоставила довольно точную информацию о численности населения Санкт-Петербурга.
      Воодушевившись успехом, Семёнов в 1870 г. созвал первый Всероссийский съезд статистиков. На съезде была выработана программа деятельности статистических учреждений и затронуты проблемы, касающиеся организации работ местных статистических учреждений. Помимо всего прочего, была высказана идея о проведении первой в России описи поземельного землевладения27.
      Несмотря на столь активную деятельность в Статистическом комитете, Семёнов продолжал работу и в ИРГО. В 1873 г. он был избран вице-председателем Общества. Теперь в его обязанности входила координация научной деятельности членов РГО и организация исследовательских экспедиций. При его непосредственном участии были организованы экспедиции Ф. П. Рябушинского на Камчатку в 1907 г.28, Н. М. Пржевальского в Киргизию (1876), Тибет (1879) и Монголию (1883), Т. Н. Потанина в Монголию (1876, 1879, 1886), Г. Е. Грум-Гржимайло на Памир (1884), Западный Тянь-Шань (1886) и в Китай (1899 г.)29. Очень часто организации экспедиций осуществлялись по заказам крупных промышленников и торговцев, которые нуждались в поисках новых месторождений полезных ископаемых и новых торговых путей. Для осуществления этих задач ИРГО тесно сотрудничало с Обществом для содействия русской промышленности и торговли и Вольным Экономическим Обществом. Общество для содействия русской промышленности и торговли осуществляло заказы на снаряжение экспедиций, в то время как Вольное экономическое общество снабжало географическое кредитами и займами.
      Продолжая заниматься российской статистикой, в 1876 - 1877 гг. Семёнов предпринимает поверку населенных мест и выверку нумерации домов и дворовых мест в городах. Все эти мероприятия подготавливали проведение поземельной переписи Российской империи, которая прошла в 1877 году. Эта перепись явилась первой попыткой основательно пересмотреть и оценить состояние аграрного сектора после освобождения крестьян. Перепись осуществлялась путем рассылки опросных бланков в местные волостные правления и частным землевладельцам. Она была проведена в 49-и губерниях России и должна была установить точное количество наделов земли, находящихся во владении представителей разных сословий. Однако ожидания Семёнова в получении достоверной информации не оправдались, так как результаты переписи были искажены недобросовестным отношением со стороны волостных правлений и уездных статистических органов30.
      На основании полученных данных в 1880 г. Семёнов выпустил монографию "Статистика поземельной собственности Европейской России". Опираясь на данные, полученные в ходе переписи поземельной собственности, ему удалось провести новое экономическое районирование. Европейская часть России была разделена на 12 экономических областей. Новое районирование Семёнова использовалось для статистических работ вплоть до появления сетки районов Госплана. Любопытно отметить, что эта сетка в основных своих контурах повторяла схему районирования, предложенную Семёновым31.
      Не менее важным вкладом в изучение постреформенной экономики Российской империи было введение Семёновым статистики урожаев. Еще начиная с 1860-х гг., ученый предпринимал ряд исследований приемов и способов сбора статистических данных на местах и выяснил их полную несостоятельность. Местные статистические органы опирались на данные волостных правлений, которые могли быть сильно искажены. После массового неурожая 1880 г. было решено принять активные меры в этом вопросе. Осенью того же года через губернаторов и председателей земских управ были разосланы опросные листки, в которые должна была быть внесена информация о посевах и урожаях. Только к январю 1881 г. в Статистический комитет поступили результаты проведенной переписи. В большинстве своем вся информация вновь была искажена местными статистическими органами. Чтобы получить более точные данные об урожаях Центральный статистический комитет планировал проводить переписи урожаев через каждые пять лет. Вторая подобная перепись была проведена в 1887 г. уже после оставления Семёновым должности директора Центрального статистического комитета в 1881 году32. Больше переписи урожаев не проводились. Они выявили полную несостоятельность статистической системы Российской империи и утвердили Семёнова в необходимости проведения единой Всероссийской однодневной переписи населения33.
      Еще в 1874 г., когда он был назначен членом "Комиссии для составления предположений о мерах, какие могут быть приняты на будущее время для правильного счета лиц, подлежащих воинской повинности", на одном из заседаний Семёнов открыто заявил о том, что проведение общегосударственной однодневной переписи даст материал, с помощью которого правительство сможет получить все необходимые для него сведения о населении. Однако этот проект был оставлен без внимания. В течение нескольких лет Семёнов старался убедить высшие правительственные круги поспособствовать скорейшему проведению однодневной всероссийской переписи населения. Лишь в 1897 г. перепись была проведена. К участию в ней было привлечено около 150 тыс. человек. Перепись проходила в два этапа. На первом - подготовительном, который был проведен в декабре 1896 - январе 1897 г., счетчики обходили хозяйства и записывали домовладельцев. Опросные листы в дальнейшем проверялись заведующими местными переписными участками.
      На втором этапе - основном, дата которого приходилась на 28 января 1897 г., происходила проверка полученных данных. Счетчики вновь обходили хозяйства и при необходимости исправляли полученные данные. Затем результаты отправлялись в уездные и губернские статистические комитеты, а оттуда - в Центральный статистический комитет34. Семёнов отмечал: "Всеобщая перепись в России представила такие трудности, каких не встречалось при производстве переписей ни в каком государстве. Не говоря уже о громадности территории и расстояний, тяжести зимних климатических условий, краткости зимних дней, о крайнем разнообразии культурных степеней, на которых стоит население государства, русская перепись еще значительно усложнялась тем, что ей пришлось считать не только пришлое и постоянно живущее население, но и приписное, так как счет этого населения дает возможность верных сравнений с прежними русскими народонаселениями. Затем, при малограмотности сельского населения, труд составления переписных листков выпал на долю исключительно счетчиков"35.
      Обработка результатов переписи заняла несколько лет. Несмотря на то, что было много неточностей в подсчетах опросных листов, результаты данной переписи являлись объективными. Этими результатами на протяжении многих лет пользовались видные экономисты, среди которых был и С. Ю. Витте. Это была первая профессиональная перепись в истории России, ее проведение являлось важной вехой как для статистической науки, так и для экономики России.
      За успешное проведение переписи Семёнов был назначен сенатором в Государственный совет с присвоением звания Действительного Тайного Советника. В это время он занялся работой по созданию обширного труда по географическому описанию Российской империи - "Россия - полное географическое описание нашего Отечества". Первоначально идея этого издания принадлежала его сыну Вениамину Петровичу, будущему известному географу, активно помогавшему своему отцу в проведении Первой всероссийской переписи. Этот монументальный труд, составивший 22 тома, обобщил всю собранную на тот момент информацию о географии России. На титульном листе первого тома было указано, что его составили В. П. Семёнов, И. П. Семёнов, П. П. Семёнов, А. П. Семёнов, О. П. Семёнова, Д. П. Семёнов под общим руководством П. П. Семёнова и академика В. И. Ламанского36.
      Следует отметить, что Семёнов не оставлял своих географических изысканий. Находясь на посту вице-председателя ИРГО, он занимался главным образом организацией исследовательских экспедиций, однако в 1894 г. в честь приближения пятидесятилетнего юбилея Императорского Русского географического общества совет общества возложил на него составление "Истории полувековой деятельности Императорского Русского географического общества". И хотя географией как наукой он уже давно не занимался, тем не менее, за тридцать с небольшим лет это было первым трудом, символизирующим его возвращение в географическую науку.
      Написание этого обширного труда существенно облегчалось тем, что Семёнов обладал всем необходимым для осуществления этого замысла - архивом общества и изданиями его отделов. Работу облегчали и личные воспоминания.
      Издание состояло из трех томов. В первом томе подробно освещалась биография известных русских географов. Во втором - описывалась деятельность общества в период с 1871 по 1885 год. Третий том был посвящен деятельности общества за последнее десятилетие - с 1886 по 1896 год37.
      Помимо столь разнообразной государственной деятельности Семёнов был попечителем ряда благотворительных обществ. Среди них: "Благотворительное общество для вспомоществования всем бедным, без различий вероисповеданий, живущим близ православного Андреевского собора на Васильевском Острове", основанное в 1869 г. А. П. Заблоцким-Десятовским. В 1882 г. после его смерти председателем общества был пожизненно избран Семёнов. Он занимался устройством нищих в благотворительные заведения, подыскивал работу для особо нуждающихся и оказывал безвозмездную материальную помощь, причем в большинстве случаев за счет своих же собственных средств. Семёнов был также почетным попечителем благотворительных заведений Н. Д. Селиверстова в селе Румянцево Симбирской губернии, активнейшим членом Гаванского благотворительного общества, учредителем и товарищем председателя "Мариинского попечительства о слепых", председателем Аренсбургской санитарной станции, куда на лето отправляли детей, больных костным туберкулезом. Кроме того, он был председателем "Общества вспомоществования нуждающимся студентам Санкт-Петербургского университета". Во времена контрреформ Александра III существование этого общества было под вопросом. В 1887 г. во время тотальной правительственной чистки высшего начальства Санкт-Петербургского университета "Общество вспомоществования..." получило циркуляр, в котором требовалось предоставить инспекции списки всех членов. Таким образом, деятельность общества была поставлена под контроль. Председатель общества Семёнов, однако же, смог уладить этот нелегкий вопрос. На экстренном заседании членов общества он заявил, что списки всех членов он отвезет к шефу департамента полиции П. Н. Дурново лично. По его словам, его близкое знакомство с Дурново должно было спасти общество от нависшей угрозы. Свое обещание Семёнов сдержал. Общество уцелело38.
      Еще начиная с конца 50-х годов XIX столетия, Семёнов увлекся коллекционированием картин голландских мастеров. За пятьдесят лет коллекционной деятельности он приобрел 704 картины. В 1910 г. он решил передать собрание картин Императорскому Эрмитажу. Размер оценочной суммы составил 500 тыс. рублей. Тем не менее, коллекция была продана за полцены. Согласно условиям договора правление Эрмитажа, в лице директора Эрмитажа графа Д. И. Толстого, обязано было выплачивать сыновьям Семёнова 25 тыс. руб. в год в течение десяти лет. По условиям сделки, передача картин и осуществление выплат сыновьям Семёнова должны были начаться сразу же после кончины владельца39. Благодаря приобретению коллекции Семёнова собрание голландской живописи Эрмитажа стало одним из богатейших в мире.
      Семёнов был известен не только как коллекционер, но и как исследователь голландской живописи. В 1885 г. в качестве приложения к сборнику "Вестник изящных искусств" вышли его знаменитые "Этюды по истории нидерландской живописи". В предисловии Семёнов писал, что "эрмитажная галерея не уступает ни одной из первоклассных европейских галерей", а "занимает первое место между галереями всего мира.
      Руководствуясь внимательным изучением картин нидерландских школ, находящихся в главных публичных и частных галереях Европы, уже не так трудно проследить в хронологическом порядке все произведения живописного искусства нидерландских школ, находящихся в Петербурге, и доставить читателю, по этим доступным его обозрению образцам, возможность вполне ознакомиться с историей развития нидерландских школ от начала пятнадцатого до начала девятнадцатого века"40.
      В 1910 г. в журнале "Старые годы" Семёнов поместил статью "Новая картина в собрании Б. И. Ханенко"41, посвященную приобретению для этого собрания долго разыскиваемой специалистами картины "Продажная любовь", определенной им как произведение Я. А. Баккера.
      Художники Боде, Бредиус, Хофстеде де Гроот всегда высоко ценили не только профессиональную, но и личную дружбу с Семёновым. К его авторитетному мнению прислушивались, в 1911 г. мировая фирма "Фредрик Мюллер и Компания" в Амстердаме в лице своего владельца А. Мензинга торжественно отметила пятидесятилетие сотрудничества со знаменитым русским знатоком голландской живописи42.
      В 1906 г. указом Николая II Семёнову и его потомкам было присвоено дополнение к фамилии - "Тян-Шанский". В 1908 г. во время произнесения речи на одном из заседаний Госсовета с Семёновым случился удар. После этого на заседаниях он стал появляться значительно реже. Последние годы своей жизни он провел между Санкт-Петербургом и своим имением Гремячка, где писал мемуары. Они состоят из четырех томов: первый охватывает его детство и юность, проведенные в Урусове, Петербургской школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров и Санкт-Петербургском Университете; второй том целиком посвящен путешествию на Тянь-Шань; третий и четвертый подробно освещают его работу в Редакционных комиссиях и служат ценным источником для изучения истории разработки законопроекта об отмене крепостного права43.
      П. П. Семёнов-Тян-Шанский скончался 11 марта 1914 г. в Санкт-Петербурге от воспаления легких.
      У него было семеро детей: Дмитрий (от первого брака с В. А. Чулковой), Ольга, Андрей, Вениамин, Измаил, Валерий и Ростислав (от второго брака с Е. А. Заблоцкой-Десятовской). Старший сын, Дмитрий Петрович (1852- 1917 гг.), на протяжении двадцати лет возглавлял отделение статистики Русского географического общества.
      Андрей Петрович (1866 - 1942 гг.) был известным зоологом, трудился в Зоологическом музее Петербургской академии наук. Он опубликовал множество книг по фаунистике и зоогеографии насекомых. Все эти материалы вместе с его личными документами хранятся в Санкт-Петербургском филиале Архива РАН.
      Вениамин Петрович (1870 - 1942 гг.) был директором Центрального географического музея в Ленинграде и работал в Ленинградском университете. Он был одним из талантливых географов того времени, написавшим множество работ по теоретическим и прикладным вопросам географии. В 1940 г. В. П. Семёнов-Тян-Шанский стал почетным членом Географического общества СССР, в котором он возглавлял две комиссии: картографическую и демографическую в составе отделения экономической географии.
      Ольга Петровна (1863 - 1906 гг.) - известный ученый-этнограф и художник, работала в селе Гремячка Данковского уезда Рязанской губернии. Она является автором многих работ по этнологии и этнолингвистике.
      Измаил Петрович (1876 - 1942 гг.) с отличием закончил физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета. После кончины Семёнова он унаследовал имение отца в селе Петровка Тамбовской губернии, работал в области метеорологии - одной из малоизвестных, но перспективных в то время областей науки. Ему удалось выработать новые методики повышения точности и надежности прогнозов. В селе Петровка он на свои собственные средства оборудовал метеостанцию, на которой вел метеорологические исследования. Умер от голода в блокадном Ленинграде.
      П. П. Семёнов был представителем верхушки умеренно-либеральной части российского общества, которая, не отличаясь особо сильным влиянием в высших кругах, своей активной деятельностью и сплоченностью заставляла правительство присматриваться к себе и учитывать интересы научных и либеральных кругов. Своими путешествиями и открытиями в Тянь-Шане в 1856 и 1857 гг. Семёнов положил начало эпохе научного завоевания русскими учеными Центральной Азии. Но он вошел в число выдающихся ученых не только как первый исследователь горной страны Тянь-Шаня, но и как крупный натуралист, а также организатор многочисленных экспедиций. Широчайшее признание его выдающихся заслуг перед наукой увековечено названными в его честь 11 географическими местностями в Азии, Северной Америке и на Шпицбергене, 27 видами растений и около 70 видами животных. К концу своей жизни он состоял в почетных списках 66 ученых учреждений России и Европы.
      Находясь в первых рядах талантливых государственных деятелей, ему приходилось лавировать между интересами науки и государства. Его труды принесли ему заслуженное признание современников и дальнейших поколений исследователей.
      Примечания
      1. СЕМЁНОВ-ТЯН-ШАНСКИЙ П. П. Мемуары. Детство и юность. Т. 1. Петроград. 1917, с. 34.
      2. Там же, с. 86.
      3. Там же, с. 200.
      4. СЕМЁНОВ П. П. Придонская флора в ее отношениях с географическим распределением растений в Европейской России. СПб. 1851, с. 102.
      5. РИТТЕР К. Землеведение Азии. Перевел и дополнил П. П. Семёнов. Т. 1. СПб. 1856.
      6. СЕМЁНОВ-ТЯН-ШАНСКИЙ П. П. Мемуары. Т. 1, с. 200
      7. СЕМЁНОВ П. П. История полувековой деятельности Императорского русского географического общества, 1845 - 1895. Т. 1. СПб. 1896, с. 45.
      8. СЕМЁНОВ-ТЯН-ШАНСКИЙ П. П. Мемуары. Т. II. Путешествие в Тянь-Шань. Л. 1946, с. 37.
      9. Там же, с. 3.
      10. ДОСТОЕВСКИЙ Д. Л. Петр Петрович Семёнов-Тян-Шанский. СПб. 1915, с. 15.
      11. СЕМЁНОВ-ТЯН-ШАНСКИЙ П. П. Мемуары. Т. II, с. 254.
      12. Там же, с. 129.
      13. АЗАТЬЯН Д. Л. Выдающиеся исследователи природы Средней Азии. Ташкент. 1960, с. 87.
      14. СЕМЁНОВ-ТЯН-ШАНСКИЙ П. П. Мемуары. Т. III. Эпоха освобождения крестьян в России. Петроград. 1915, с. 84.
      15. Там же, с. 86.
      16. ПЕПЕЛЬНИЦКИЙ А. Петр Петрович Семёнов-Тян-Шанский. - Голос минувшего. 1914, N 4, с. 250.
      17. СЕМЁНОВ-ТЯН-ШАНСКИЙ П. П. Мемуары. Т. III, с. 393.
      18. ПОПОВ И. Семёнов-Тян-Шанский. Великая реформа. СПб. 1911, с. 135.
      19. СЕМЁНОВ-ТЯН-ШАНСКИЙ П. П. Мемуары. Т. III, с. 87.
      20. Там же. Т. IV. Эпоха освобождения крестьян в России. Петроград. 1915, с. 401.
      21. ПЕПЕЛЬНИЦКИЙ А. Ук. соч., с. 258.
      22. ПОПОВ И. Ук. соч.
      23. ГОЗУЛОВ А. И. Очерки истории Отечественной статистики. М. 1972, с. 100 - 107.
      24. Российская академия наук. Персональный состав. Кн. 1. М. 2009, с. 78.
      25. СЕМЁНОВ П. П. Перепись жителей Санкт-Петербурга 10-го декабря 1869 года. Известия РГО. Т. IV. с. 50.
      26. СЕМЁНОВ-ТЯН-ШАНСКИЙ П. П. Мемуары. Т. III, с. 53, 96.
      27. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), ф. N 37. Письма Александру Ивановичу Артемьеву. Ед. хр. 569.
      28. КОМАРОВ В. Л. П. П. Семёнов-Тян-Шанский и Камчатская экспедиция. - Петр Петрович Семёнов-Тян-Шанский. Его жизнь и деятельность. Л. 1928, с. 200.
      29. ШОКАЛЬСКИЙ Ю. Петр Петрович Семёнов-Тян-Шанский. - Научный работник. 1924, N 3, с. 9.
      30. ГОЗУЛОВ А. И. Ук. соч., с. 110 - 115.
      31. СЕМЁНОВ П. П. Статистика поземельной собственности и населенных мест Европейской России. СПб. 1880 - 1886.
      32. КАУФМАН А. А. Петр Петрович Семёнов-Тян-Шанский и русская статистика. - Статистический Вестник. СПб. 1914, N 2, с. 5.
      33. ЕГО ЖЕ. Петр Петрович Семёнов-Тян-Шанский и отечественная статистика. Петр Петрович Семёнов-Тян-Шанский. Л. 1928, с. 217.
      34. СЕМЁНОВ П. П. Характерные выводы из первой всеобщей переписи. Известия РГО. Т. ХХХШ. 1897, с. 258.
      35. СЕМЁНОВ-ТЯН-ШАНСКИЙ П. П. Мемуары. Т. IV, с. 389.
      36. Россия - полное географическое описание нашего Отечества под ред. П. П. Семёнова и В. И. Ламанского. Т. II. СПб. 1898, с. 3.
      37. СЕМЁНОВ П. П. История полувековой деятельности Императорского Русского Географического общества. СПб. 1896, с. 18.
      38. Исторический вестник. СПб. 1914. Т. CXXXVI, с. 156 - 157.
      39. Отдел рукописей государственного Эрмитажа (ОР ГЭ), ф. 1, оп. 5, д. 53.
      40. СЕМЁНОВ П. П. Этюды по истории Нидерландской живописи. Ч. I. СПб. 1885, с. 19.
      41. ЕГО ЖЕ. Новая картина в собрании Б. И. Ханенко. - Старые годы. СПб. 1910, с. 99.
      42. ШМИДТ Дж. А. П. П. Семёнов-Тян-Шанский как собиратель и исследователь голландской живописи. - Петр Петрович Семёнов-Тян-Шанский. Его жизнь и деятельность. Л. 1928, с. 240.
      43. СЕМЁНОВ-ТЯН-ШАНСКИЙ П. П. Мемуары. Т. I-IV. Эпоха освобождения крестьян в России. Петроград. 1915 - 1917.
    • Игнатченко И. В. Адольф Тьер в годы Июльской монархии во Франции (1830-1848 гг.)
      Автор: Saygo
      Игнатченко И. В. Адольф Тьер в годы Июльской монархии во Франции (1830-1848 гг.) // Вопросы истории. - 2010. - № 5. - С. 110-126.
      Французский либерализм в 30 - 40-е гг. XIX в., в период, когда вся политическая власть во Франции полностью находилась в руках либералов, претерпел в своих идейно-политических воззрениях определенную эволюцию. Наиболее ярко это проявилось во взглядах Адольфа Тьера. Он был одним из наиболее ярких представителей французского либерализма XIX в., являясь также крупным политиком в годы Июльской монархии во Франции (1830- 1848 гг.). Тьер дважды возглавлял французское правительство (в 1836 и 1840 гг.), дважды занимал пост главы МИД Франции (одновременно с должностью премьер-министра), был министром внутренних дел (в 1832, 1834 - 1836 гг.), министром торговли и общественных работ в 1833 году. В 40-е гг. XIX в. Тьер выступал в качестве лидера парламентской оппозиции министерству Сульта-Гизо.
      Ключевым понятием для французского либерализма с конца XVIII - начала XIX в. была свобода. Однако Июльская революция 1830 г. во Франции, приведшая либералов к власти, и последовавшая за ней нестабильность новой политической системы, острая политическая борьба за власть выдвинули на первый план другое ключевое понятие для французских либералов того времени - порядок, который, начиная с 30-х гг. XIX в., постепенно становится таким же основополагающим и неотъемлемым понятием для французского либерализма, как и свобода.

      Июльская революция 1830 г. стала началом политической карьеры Тьера. Журналист и редактор парижской газеты "Насьональ", он сыграл значительную роль в революции. Тогда он был рупором либеральной оппозиции министерству Полиньяка, выступавшей против ограничения политических свобод, вызванных принятием ордонансов 26 июля 1830 года1. Признанием этих заслуг явилась миссия, порученная Тьеру крупными либеральными политиками Франции, - вести переговоры с семьей герцога Орлеанского Луи-Филиппа, чтобы тот согласился занять французский престол. В загородной резиденции Орлеанов, замке Нейи, Тьер выступал в качестве полномочного представителя единого лагеря французских либералов и успешно справился с возложенным на него ответственным поручением - в конечном итоге герцог Орлеанский Луи-Филипп дал согласие на выставление своей кандидатуры в качестве нового правителя Франции. В то же время неоценимую услугу либералам оказали их политические оппоненты - республиканцы, которые никого не смогли предложить в качестве главы Французской республики, кроме престарелого Лафайета, очень быстро отказавшегося от этого предложения. В отличие от них, либералы проявили большую организованность в период "трех славных дней", 27 - 29 июля 1830 г., и благодаря талантам Тьера как переговорщика выдвинули кандидатуру Луи-Филиппа Орлеанского, оказавшуюся безальтернативной.
      Непримиримыми врагами Июльской монархии во Франции - нового политического режима, установившегося в результате Июльской революции 1830 г., стали легитимисты и республиканцы. Легитимисты, сторонники свергнутой династии Бурбонов, не могли смириться с потерей трона и стремились восстановить утерянную ими власть. Республиканцы считали, что либералы украли у них победу, ведь на баррикадах с войсками Карла X сражались именно сторонники республиканцев. Они также были недовольны ограниченным характером реформ, проводимых в годы Июльской монархии. В то же время среди самих либералов не было абсолютного единства мнений в выборе дальнейшего политического пути, по которому должна была пойти Франция. Так, уже в самые первые годы Июльской монархии во французском парламенте выделились две политические группировки, которые условно определялись как "партия движения" (левые либералы) и "партия сопротивления" (правые либералы). Сторонники "движения" являлись немногочисленной группой, в которую входили Лаффит, Лафайет и Одилон Барро. Приверженцы этой группы выступали за продолжение реформ, рассматривая Июльскую революцию 1830 г. лишь как исходную точку в реформировании политической системы Франции. Подавляющее большинство парламентариев относилось к сторонникам "сопротивления". В эту группировку входили Казимир Перье, Франсуа Гизо, Андрэ Дюпэн и большинство видных политических деятелей того времени. Они считали, что принятие Хартии 1830 г. завершило перестройку политической системы во Франции, и поэтому противились дальнейшим изменениям в общественной жизни. Для борьбы с оппозицией, не согласной с ограниченным характером проводимых реформ, они избрали жесткий, репрессивный внутриполитический курс, проводником которого стал глава правительства и одновременно министр внутренних дел (с 1831 по 1832 г.) Казимир Перье.
      Немного позднее "партия движения" и "партия сопротивления" трансформировались в целый ряд династических группировок либералов, принципиально не отличавшихся друг от друга. Правый фланг либералов был представлен доктринерами, главой которых был Франсуа Гизо. На левом фланге выделялась Левая династическая с ее лидером Одилоном Барро. В центре находились так называемая "третья партия" (ее лидерами были Андрэ Дюпэн и Пасси), а также группировка "левого центра" (образовавшаяся к 1836 г.) во главе с Адольфом Тьером.
      Возросшая актуальность проблемы порядка была связана со сложной внутриполитической ситуацией во Франции и, прежде всего, с теми беспорядками, которые постоянно лихорадили французское общество в 30-е гг. XIX века. Серьезным испытанием для нового режима стали крупные волнения, произошедшие в Париже 14 и 15 февраля 1831 года. Поводом к ним послужила похоронная процессия в честь герцога де Берри, устроенная легитимистами в церкви Сен-Жермен л'Оксерруа по случаю годовщины со дня его убийства в 1820 году. Власти разрешили легитимистам провести заупокойную мессу в Сен-Жермен л'Оксерруа. Однако небольшой инцидент в церкви между легитимистами и сторонниками Июльской монархии, недовольными самим фактом похоронной церемонии, перерос в погромы по всему Парижу. Беспорядки сопровождались серьезными разрушениями. Так, например, был до основания разрушен дом архиепископа Парижского, симпатизировавшего Бурбонам. Любопытно, что эти погромы были организованы сторонниками Июльской монархии, желавшими таким странным способом еще больше утвердить Июльскую монархию и показать всем легитимистам их непопулярность во Франции2.
      Год спустя, 5 - 6 июня 1832 г., новый мятеж потряс французскую столицу. Погребальная процессия по случаю похорон генерала Ламарка, популярного среди республиканцев, послужила толчком к массовым беспорядкам, устроенным республиканцами и симпатизирующими им парижанами. Только на второй день армии удалось справиться с восставшими.
      Эти мятежи прошли перед глазами Адольфа Тьера. Он пришел к выводу, что правительство левого либерала Лаффита, одного из лидеров "партии движения", не может справиться с сохранением политической стабильности. Почти сразу после беспорядков, 13 марта 1831 г., был сформирован новый кабинет министеров под председательством Казимира Перье. Он согласился на этот пост, став одновременно министром внутренних дел, только при условии, что его политика "сопротивления", заключавшаяся в первую очередь в подавлении любых выступлений оппозиции, будет принята. Во внутренней политике это означало применение к демонстрантам и оппозиции любых мер принуждения, разрешенных законом.
      Из переписки с доверенным лицом Тьера, немецким бароном Котта фон Коттендорфом, хорошо видно, что Адольф Тьер одобрил курс К. Перье. Тьер восхищался его умением жестко пресекать любые беспорядки (яркими примерами служат подавление Лионского восстания 1831 г. и восстания в Гренобле в 1832 году). Тьер также ценил организаторский талант Перье. Однако он сознавал, что далеко не все во Франции одобряли его политику. "Кто-то может сказать, что никогда не было столь непопулярного министерства" - писал Тьер своему берлинскому респонденту3.
      Уже в августе 1831 г. Тьер публично высказался в парламенте за политику "сопротивления", проводимую министерством Перье, и влился, таким образом, в ряды "партии сопротивления". С парламентской трибуны он провозгласил: "Мы говорим: надо сопротивляться... мы министры сопротивления"4. Далеко не последнюю роль в этом политическом выборе сыграла харизма Перье, ставшего для Тьера в каком-то смысле негласным наставником в политике. Доподлинно неизвестно, какие отношения связывали этих двух крупных политических деятелей Июльской монархии, но из личных бумаг Тьера становится понятным, что он пристально следил за всеми действиями нового главы правительства и думал, как бы он сам поступил в той или иной ситуации, с которой сталкивался Перье.
      Неожиданная смерть Казимира Перье от холеры в конце апреля 1832 г. поставила перед властью много проблем. Король Луи-Филипп, сосредоточивший в своих руках все полномочия премьер-министра, не мог так же успешно, как Перье, осуществлять административный контроль и умело проводить жесткую линию во внутренней политике. 10 октября 1832 г. был, наконец, сформирован новый кабинет министров под председательством маршала Сульта. Главную роль в нем играли доктринеры Виктор де Бройль и Франсуа Гизо, а также симпатизировавший этой политической группировке Тьер. Принципы, исповедуемые доктринерами, отражали его собственные идеалы о представительной монархии, совпадали со стремлением утвердить общественно-политический порядок на фоне постоянных народных волнений. В то же время, в воспоминаниях депутата-доктринера и близкого друга Тьера с начала 30-х гг. XIX в. Шарля Ремюза встречается утверждение, что Тьер не был доктринером. Как отмечал историк Июльской монархии Поль Тюро-Данжен, защита Тьером политики "сопротивления" поставила его в ряд "самых консервативных либералов в палате депутатов"5.
      В новом правительстве Адольф Тьер занял пост министра внутренних дел, поскольку король дал ему право выбора министерства. Об этом, уже пятом, созыве правительства в течение чуть более двух лет с установления новой монархии, Гизо в своих мемуарах написал следующее: "Оно меня совершенно устраивало. Оно объединяло, за исключением господина Дюпэна, тех людей, которые в 1830 г. первыми провозгласили и поддержали политику сопротивления против революционного духа, и кто в 1831 г. помогал Казимиру Перье вести политику энергично и извлечь из этого выгоду"6.
      Адольфу Тьеру в новой должности сразу же пришлось столкнуться с трудностями. В 1832 г. главная угроза стабильности Июльской монархии стала исходить от легитимистов. Активизация легитимистов на западе Франции, вызванная высадкой там герцогини де Берри, матери претендента на престол от Бурбонов, заставила Тьера прибегнуть к решительным действиям в деле поимки герцогини - лидера заговорщиков. Своим появлением во Франции герцогиня, уроженка Сицилии, хотела воодушевить французских легитимистов и призвать их к вооруженной борьбе против Июльской монархии. Ее цель - добыть корону Франции для своего несовершеннолетнего сына герцога Бордосского, являвшегося претендентом на трон от легитимистов.
      После ареста де Берри в палату депутатов поступило множество петиций. В одних требовалось, чтобы герцогиня как частное лицо отвечала по всей строгости закона, поскольку она стремилась нарушить общественный порядок в стране. В других петициях, напротив, раздавались призывы в пользу исполнения закона о ссылке, принятого в 1830 г. в отношении старшей ветви Бурбонов, по которому высылка за границу являлась простой и быстрой процедурой. Специальная парламентская комиссия, изучившая содержание этих петиций, постановила, что правительство само должно решить судьбу герцогини. Правительство хотело выслать герцогиню за рубеж, руководствуясь законом о ссылке. Однако левые депутаты Людр и Бриквиль не согласились с этим решением. Они резонно указывали, что, если герцогиня ограничилась бы только нарушением закона о ссылке, возвратившись во Францию в 1832 г., ее немедленно выслали бы вновь за границу. Однако де Берри призывала к восстанию, поэтому ее следовало судить так же, как и всех остальных.
      В парламентской речи Тьер высказался против того, чтобы де Берри отвечала перед судом7. Действия Тьера продемонстрировали, что он выступал за аристократизм власти и против демократии. Глава Левой династической Одилон Барро позднее вспоминал в своих мемуарах: "Господа де Бройль и Тьер подняли много шума, говоря о грозивших опасностях для дела общественного спокойствия, если бы пришлось проводить такой процесс. Они заговорили об армии в восемьдесят тысяч человек, которая понадобилась бы в качестве силы для осуществления закона. Это являлось одновременно преувеличением и признанием слабости"8. Сам Барро хотел судить герцогиню, а потом помиловать, чтобы заставить Европу уважать Францию. Тьер объяснял свою позицию недостаточностью улик. Для суда нужны свидетельства очевидцев, а их, по мнению Тьера, не было9. Иными словами, Тьер использовал все свое красноречие, чтобы обелить преступные действия герцогини, которые для всех были очевидны. Его доводы не выглядят убедительными. Главная задача правительства после захвата герцогини в итоге свелась к недопущению суда над ней только на том основании, что она была членом королевского дома Франции.
      Тьер сделал все возможное, чтобы максимально минимизировать последствия "дела де Берри" для сторонников легитимизма во Франции. Он пригласил к себе на обед в министерство внутренних дел видного адвоката и лидера легитимистов в палате депутатов Пьера Антуана Берье. После обеда Тьер показал ему красную папку с документами, где хранились различные письма и материалы, с помощью которых можно было надолго упрятать в тюрьму около 60 видных легитимистов, друзей и сторонников Берье. Тьер, сказав, что никто больше не увидит эту папку, включая даже самого короля, бросил все эти государственные бумаги в огонь.
      Стремление Тьера привлечь на сторону Июльской монархии легитимистов отнюдь не случайно. Еще в книге "Монархия 1830 года", опубликованной в 1831 г., Тьер писал: "Июльское правительство привлекло на свою сторону всех бывших роялистов, которые любят порядок, законы, умеренную свободу, которые все это искали при Бурбонах, и которые этого не нашли, которые с возмущением видели клятвопреступление и нарушение законов и которые привержены к Луи-Филиппу как к последней надежде порядка и свободы, к правительству, которое еще в силах реализовать то, о чем они мечтали: союз свободы и монархии"10. Основная опасность для Июльской монархии, считал Тьер, исходила от республиканцев, поэтому он, вероятно, считал, что для защиты монархических институтов, логичнее блокироваться с умеренными легитимистами. Вероятно, именно в легитимистах Тьер видел естественных союзников в борьбе с республиканцами в будущем.
      Политики и журналисты продолжали упрекать Тьера в связи с эпизодом по захвату де Берри. Поэтому в правительстве посчитали, что на время надо отправить Тьера в отставку, пока шумиха в прессе не поутихнет. В результате 1 января 1833 г. Тьер стал министром торговли и общественных работ, тем самым, обменявшись портфелями с Аргу. Граф Аргу стал новым главой МВД Франции11.
      В марте 1834 г. в связи с усилением протестных настроений среди рабочих и ростом забастовочного движения во Франции французское правительство инициировало принятие законопроекта, направленного против ассоциаций. По статье 291 Уголовного кодекса, действовавшего во Франции, запрещалось собираться ассоциациям более двадцати человек. Поэтому республиканцы, главным образом, "Общество прав человека", стали собираться секциями, не превышающими двадцати человек, и соблюдали закон. Правительство предложило запретить собираться секциям менее двадцати человек, то есть, вообще запретить любые формы политических объединений во Франции.
      Этот законопроект вызвал оживленные дебаты в парламенте. Депутаты, исповедующие левые взгляды, в том числе глава Левой династической Барро, не одобряли предложения правительства. Их поддержали в палате депутатов лидер легитимистов в парламенте Пьер Антуан Берье и знаменитый поэт Беранже. Все они резонно замечали, что сами либералы при Реставрации принимали участие в различных собраниях, а теперь новые руководители страны их запрещают. Этим законом, считали некоторые депутаты, правительство подавляет свободу12. Адольф Тьер горячо защищал новый законопроект по запрету ассоциаций. По его мнению, эти меры служили защитой социального порядка13. Тьер считал, что любая критика режима может осуществляться только в рамках беседы электората со своими властями14. Однако Тьер "забыл", что из 32 млн. французов право голосовать имели только 250 тыс. человек. Разрыв между так называемой "pays reel" (все население) и "pays legal" (граждане, имевшие право голоса) был колоссальным. Постоянно ссылаясь на Великобританию, как идеал политического устройства15, Тьер не обращал внимания на то, что в либеральной Англии уже в 1832 г. был принят "Акт о реформе", по которому голосовал каждый тридцатый британец, а во Франции вплоть до свержения Июльской монархии, голосовал только один из 155 - 165 французов16.
      После долгих дебатов 25 марта 1834 г. депутаты одобрили этот законопроект, горячо поддерживаемый министрами Тьером и Аргу. В современной мировой историографии этот закон воспринимается скорее негативно. Еще Тюро-Данжен в XIX в. недоумевал, как можно было подвести любые организации "под одну гребенку"? Современная британская исследовательница Ирэн Коллинс назвала этот закон "важным шагом назад в сторону менталитета Реставрации"17.
      Девятого апреля, в день, когда судили арестованных в феврале 1834 г. мютюэлистов - членов общества взаимопомощи, в Лионе началось восстание. В самом его начале Адольф Тьер, вернувшийся к этому времени на должность министра внутренних дел, давал совет префекту департамента Рона: "Позвольте, чтобы в вас выстрелили, но когда это произойдет, действуйте беспощадно"18. Примечательно, что еще в 1831 г. в книге "Монархия 1830 года" Тьер написал: "Если бы правительство хотело пролить кровь патриотов, оно бы лишь позволило им начать восстание и затем разгромило бы его; но моральное правительство не должно действовать таким образом"19. Действия министра Тьера в 1834 г. противоречили его взглядам, высказанным всего лишь три года назад. Стоит отметить, что уже во время волнений 5 - 6 июня 1832 г. Тьер предлагал использовать вооруженную силу для подавления бунта и советовал королю не колебаться и принять "суровые меры, единственно эффективные в подобном случае"20.
      Подавление Лионского восстания превратилось в бойню. За три дня сражений погибло сто семьдесят человек со стороны восставших и сто тридцать со стороны "сил порядка"21. Адольф Тьер в письме префекту де Гаспарену призывал местные власти быть более решительными в отношении восставших: "Насколько я Вам рекомендовал в феврале избежать любых столкновений, настолько сегодня я рекомендую Вам быть энергичным, если святилище правосудия будет нарушено". По приказу Тьера арестовали 150 лидеров Общества прав человека22. Однако 13 - 14 апреля вспыхнуло новое восстание, на этот раз в Париже. На его подавление было брошено 40 тыс. человек под командованием генерала Бюжо. Восстание вошло в историю как "резня на улице Транснонэн". На этой улице был ранен один офицер. Солдаты ворвались в дом, из которого, как предполагали, мог быть произведен выстрел, и перерезали всех, кто там находился, включая стариков, женщин и детей.
      Адольф Тьер оказался в очень неудобном положении, когда ему пришлось оправдывать свои действия перед палатой депутатов. Резкий всплеск насилия, сопровождавший подавление армией восставших рабочих и республиканцев, должен был сильно подпортить имидж Тьера в общественном сознании и вызвать немало сомнений у парламентариев.
      Тьер в своей речи по делу в Лионе старался возложить всю ответственность за произошедшее только на восставших - на небольшую кучку заговорщиков-анархистов. Но было хорошо известно, что в восстании приняли участие простые рабочие, а это противоречило уверениям Тьера. Министр-депутат пытался свести причины восстания только к политическим требованиям небольшой группы бунтарей. Глава МВД Франции проигнорировал социальные и экономические причины, которые заставили рабочих выйти на улицы.
      Открытая конфронтация, ставка на насилие, полная неприязнь к каким бы то ни было реформам (а излишнее стремление к переменам Тьер как раз и считал причиной бедствий большинства режимов23) - именно это характеризует действия Тьера в 1834 году.
      Логическим завершением восстаний в апреле 1834 г. явился суд над апрельскими обвиняемыми, который был назван французским историком Луи Грегуаром "одним из самых главных событий царствования Луи-Филиппа"24. Процесс начался в мае 1835 г. и продлился до января 1836 года. Палата пэров была преобразована в судебную палату - высшую конституционную инстанцию и уполномочена определить меру наказания подсудимым.
      Адольф Тьер активно поддерживал идею суда пэров над апрельскими обвиняемыми. Если Левая династическая хотела амнистии для арестованных, то Тьер желал скорейшего суда над ними, "чтобы свершилось правосудие". 1 декабря 1834 г. Тьер поднялся на трибуну, чтобы "со всей силой атаковать сторонников амнистии. По этому вопросу он был готов пойти на министерский кризис... На этот раз он показал себя сторонником энергичных репрессий и протестовал против всякой меры милосердия"25.
      Тьер открыто выступил за суровые наказания апрельским обвиняемым. Вероятно, он так боялся повторения 1793 г., что был готов пойти даже на министерский кризис, лишь бы только наказать бунтарей, которые не имели возможности выразить свое мнение и действовать легальными методами. Адольф Тьер постоянно твердил, что "Июльское правительство всегда было милосердным"26. То же самое он повторил и в речи от 5 декабря 1834 г., то есть, уже после кровавого подавления Лионского и Парижского восстаний, отметив, что "Июльская монархия не проливала кровь своих врагов, а Реставрация делала это даже в мирное время"27. Однако, как отметил французский историк Ж. Тюлар, в годы Июльской монархии крови пролилось больше, чем при Реставрации28.
      Либеральный журналист в эпоху правления Карла X, к апрелю 1834 г. Тьер настолько стал заботиться о поддержании общественного порядка и осуществлении политического контроля, что любое новшество воспринималось этим политиком как некий заговор и попытка разрушить существовавший порядок вещей. Поскольку Тьер даже в мыслях не допускал идею проведения каких бы то ни было переговоров и обсуждений с реальной оппозицией, то единственным путем для него стала открытая конфронтация. Следствием выбора такой политики стало желание Тьера максимально сурово осудить участников восстаний 1834 года.
      Период после весны 1834 г. для министра внутренних дел был не менее сложным и напряженным. Между осенью 1834 г. и летом 1835 г. властями было раскрыто семь покушений на короля еще на стадии их подготовки. Как вспоминал Ф. Гизо, "на смену восстанию пришло убийство (assassinat)"29. Наиболее известным стало покушение бывшего члена "Общества прав человека" Фиески 28 июля 1835 года. Оно оказало огромное впечатление на современников30. В ответ был нанесен мгновенный удар по республиканцам, которых с самого начала, несмотря на отсутствие улик, обвинили в этом преступлении. Исполнитель покушения Фиески, бакалейщик Пепин и Мори, бывшие члены "Общества прав человека", были приговорены к смерти и казнены 19 февраля 1836 года.
      Правительство решило пойти на серьезное ограничение свободы прессы в стране, призвав на свою сторону общественное мнение. Одним из главных инициаторов законопроектов, ущемлявших свободу слова во Франции, выступил Адольф Тьер. Как отметил его близкий друг Шарль Ремюза, "Тьер занял воинственную позицию и сделал это с помощью жестких формулировок. "Да, - сказал он громко, - мы являемся министерством сопротивления"31.
      Адольф Тьер вынес на голосование палат сразу три законопроекта. Предлагалось заменить суды присяжных по уголовным делам на суды пэров. Отныне суд пэров мог проводить судебные заседания и выносить постановления без присутствия обвиняемых; голосовали тайно, и решения принимались простым большинством голосов. Законопроект о прессе определял новые правонарушения, за которые следовали наказания: любое оскорбление короля, его власти, его министров каралось огромным штрафом в 10 - 50 тыс. франков и большим тюремным сроком; было запрещено провозглашать себя республиканцем32 или легитимистом. Покрытие судебных издержек и штрафы резко возросли, более чем вдвое увеличивалась сумма предварительного залога. Вводилась жесткая цензура в печати и предварительная театральная цензура, очень сильно ограничившая свободу слова и прессы. Сентябрьские законы устанавливали предварительную цензуру на все виды иллюстраций. С 1835 г. любые карикатуры, сатира, стихи подпадали под систему "предварительного разрешения".
      Сентябрьские законы 1835 г. стали высшей точкой, кульминацией политики "сопротивления", начатой еще Казимиром Перье в марте 1831 года33. Близкий друг и политический соратник Тьера Шарль де Ремюза вспоминал в своих мемуарах: "Во всяком случае, сентябрьские законы являют собой высшую точку политики сопротивления"34.
      Законы вызвали крайнее негодование и возмущение в стране. "С появлением этих законопроектов они встретили жесткую оппозицию. Вся пресса восстала", - отмечал Тьер35. Патриарх французского либерализма, престарелый Ройе-Коллар, возмущался дерзостью министра. Как автор "протеста" журналистов 1830 г. мог отречься в 1835 г. от всего того, что защищал ранее36?
      Другой областью приложения усилий Тьера стал театр. В речи о театральной цензуре, произнесенной 29 августа 1835 г. в палате депутатов, Тьер недвусмысленно высказался за цензуру в театрах: "Цензура - это единственно возможная вещь", - заявил министр внутренних дел. Тьер уверял, что никакого спектакля без предварительного разрешения министра внутренних дел или префекта полиции быть не может: "Надо выбрать между двумя системами: или принять систему предварительного разрешения, или систему репрессий". Необходимо отметить, что в речи о дотациях театрам, произнесенной годом ранее, Тьер заявлял: "Могут заключить, что я хочу драматическую цензуру: нет, я ее не хочу"37.
      Единственное средство для решения всех проблем в первой половине 30-х гг. XIX в. Тьер видел только в подавлении любых форм выступлений оппозиции. Однако усиление репрессивного законодательства не избавило страну от волнений - крупное восстание произошло в Париже в 1839 году. Покушения на короля также продолжались в течение всего правления Луи-Филиппа.
      Консервативная эволюция взглядов либерала Адольфа Тьера в первой половине 30-х гг. XIX в., несомненно, проходила под воздействием внешних факторов - постоянных волнений и бунтов во Франции. Из этих мятежей Тьер всегда выходил "человеком порядка", то есть противником социальных и политических реформ, борцом за существующий общественный строй. Как и всякий сторонник "партии сопротивления" Тьер выступал против дальнейшего реформирования социально-политической системы Франции. Тьер был убежден, что все дискуссии должны вестись только в парламенте, отказывая большей части населения Франции в праве голоса ввиду крайне высокого имущественного ценза в годы Июльской монархии во Франции. Главным врагом Тьера выступали левые силы, а в качестве инструментария было выбрано расширение законодательной базы уголовного преследования и системы мер наказания, а также сделана ставка на насилие. Любые выступления оппозиции приводили к еще большему ужесточению репрессивного аппарата. Никаких паллиативных действий Тьер не предпринимал ни до, ни после восстаний 1834 г., и даже не задумывался об этом.
      22 февраля 1836 г. Тьер впервые возглавил правительство, как оказалось ненадолго, всего на 6 месяцев. Чтобы стать премьер-министром, Тьеру пришлось порвать с группировкой доктринеров. Левые либералы надеялись, что его приход станет началом реформ в государстве, поскольку разрыв с доктринерами должен был означать отказ от продолжения прежней внутренней политики, проводимой министерством доктринеров. "Был подходящий момент для Тьера, - писал О. Барро, - чтобы изменить систему, которой следовали до того времени, и пойти по пути либеральных реформ. Казалось, к этому его призвало общественное мнение. Почти всеобщие возгласы требовали амнистии как первого шага в этом направлении. Но либо из-за того, что он не был достаточно уверен в своей абсолютной поддержке, либо оттого, что его мысли не соответствовали такому повороту, Тьер, по крайней мере, внутри страны едва ли отказался от старой политики"38.
      Основными вопросами внутренней политики оппозиционная пресса считала в 1836 г. следующие: будет ли и дальше правительство придерживаться репрессивных "сентябрьских законов" в области прессы; состоится ли политическая амнистия для осужденных за участие в апрельских восстаниях; будет ли проведена избирательная реформа и расширен состав избирателей.
      Адольф Тьер в период своего первого министерства в 1836 г. не располагал ни конкретной программой действий, ни стабильным большинством в парламенте. Поэтому свой внутриполитический курс он определил как отказ от любых политических реформ, удовлетворившись тем багажом, который наработал предыдущий кабинет министров. В правительстве Тьера боялись, что какое-нибудь решение может вызвать бурное негодование одной из фракций в палате депутатов. Возможно поэтому в течение всей парламентской сессии Тьер старался избегать обсуждений политических вопросов. Проведение политических реформ или открытый отказ от них могли спровоцировать правительственный кризис, ведь Тьер лишился бы поддержки в парламенте.
      Внутренняя политика Тьера существенно не отличалась от внутренней политики, проводимой ранее доктринерами. Основное внимание в период своего короткого министерства Тьер сосредоточил на внешней политике, где попытался заручиться поддержкой левых депутатов. Однако излишнее стремление Тьера осуществить военную интервенцию в соседнюю Испанию стало причиной его скорой отставки.
      Через четыре года Тьер вновь на короткий срок возглавил правительство. Второе министерство Тьера было сформировано 2 марта 1840 г, как следствие внутриполитических рокировок и закулисных интриг. Это министерство в точности походило на его первое правительство: Тьер, как и в 1836 г., не имел четкой политической программы и не обладал стабильным парламентским большинством. Частью стратегии Тьера было, как это уже произошло в 1836 г., на оставшийся срок парламентской сессии занять палату депутатов хозяйственными и административными законопроектами. Была внесена масса предложений, некоторые действительно были важными. Они, как предполагалось, должны были получить поддержку всех фракций.
      В то же время Тьер пошел на некоторое расширение существовавшей амнистии по политическим правонарушениям, чего требовали левые депутаты. Но одновременно он категорически отказался проводить избирательную реформу и снижать избирательный ценз. Вместе с тем, период с 1836 по 1840 г. характеризуется некоторым ослаблением политики "сопротивления", проводимой ранее доктринерами, сглаживанием самых резких и неприглядных форм этой политики. Политический оппонент Тьера и глава французских доктринеров Франсуа Гизо назвал этот внутриполитический курс Тьера "политикой уступок"39.
      Дважды став главой правительства, Адольф Тьер ни разу не воспользовался полученным шансом провести реформы, требуемые парламентской оппозицией. В книге "Полная история господина А. Тьера" приводятся его слова, которые можно считать политической программой, по крайней мере, на первое десятилетие Июльской монархии: "Я не являюсь тем, кого называют новатором. В целом у меня нет склонности к реформам. Я был бы новатором пятьдесят лет назад, при старой французской монархии, которая, хотя и была цивилизована в плане нравов, но была варварской в смысле законов. Я был бы им (новатором. - И. И.) в старых европейских монархиях, где человеческие права не признаны и не уважаемы. Но в обществе, сотрясаемом революцией последние пятьдесят лет, где все законы были изменены, я не могу быть сторонником реформ. По моему убеждению, надо не создавать новые институты, а учиться, как использовать те, что уже существуют"40. Таким образом, сам Адольф Тьер объяснял свой консерватизм, неприятие реформ отсутствием необходимости в каких-либо изменениях режима.
      После отставки в 1840 г. Адольф Тьер ушел в тень. Он погрузился в исторические исследования, договорившись об издании первых 10 томов "Истории Консульства и Империи", которые ему только предстояло написать. По контракту, подписанному еще в 1839 г., историк получал 500 тыс. франков - колоссальную сумму по тем временам. Это позволило Тьеру впервые стать крупным собственником - нотаблем. Конечно, Тьер не забывал и о политике и периодически вступал в дебаты с Гизо, и, в целом, с министерством Сульта-Гизо. Однако исторические исследования отнимали много времени и вызывали куда больший интерес, чем политика. Поэтому его выступления в парламенте носили спорадический характер и далеко не всегда были заметны. Его редкие появления на парламентской трибуне в начале 1840-х гг. были связаны, прежде всего, с необходимостью защитить внешнеполитический курс, проводимый в период его министерства.
      Тем временем Франсуа Гизо, новый министр иностранных дел и, по существу, главное лицо в правительстве, объявил, что новое министерство будет бороться с любыми проявлениями анархии с помощью репрессий и будет придерживаться "сентябрьских законов" во внутренней политике. Гизо предложил еще больше ужесточить законы о прессе и применять положения этих законов к любым печатным материалам. Как заметил американский историк Дж. Эллисон, "его методы не одобрялись ни палатой, ни даже его друзьями"41.
      Приход Гизо в правительство в 1840 г. стал важным рубежом в эволюции взглядов Тьера. Тьер, порвавший с доктринерами еще в 1836 г., больше не вступал в союз с этой политической группировкой. В речи от 25 февраля 1841 г. Тьер даже осторожно высказался в пользу небольших изменений юридического характера в формулировках "сентябрьских законов", главным защитником которых он был ранее42.
      Однако в этой же речи Тьер отметил, что ни он, ни его политические сторонники не требуют проведения избирательной реформы, хотя в перспективе Тьер ее уже не исключал. Тьер призвал создать центристское большинство43. Эту идею развил его политический соратник с конца 30-х гг. XIX в. Дювержье де Оран в издании "Revue des Deu Monde"44. Он говорил, что единственный путь для создания стабильного большинства - это союз умеренных правых с умеренными левыми. Очевидно, Тьер думал, что создание такого большинства поможет ослабить позиции Гизо. Новая группировка должна была пропагандировать умеренные реформы и быть ведомой, конечно же, Тьером. В феврале 1842 г. казалось, что эти ожидания могут оправдаться. Одна из реформ, предложенная Дювержье де Ораном, очень долго обсуждалась в палате. Смысл этой реформы заключался в том, что депутаты не смогут быть функционерами - чиновниками в министерствах. Однако этот прогрессивный законопроект не получил поддержки.
      Благодаря дружбе с депутатом Дювержье де Ораном, разделявшим принципы "левого центра" - парламентской фракции, руководимой Тьером, Тьер сблизился с группой Одилона Барро уже к концу 1841 года. Этот шаг можно объяснить стремлением Тьера усилить свою фракцию, блокируясь с противниками политики Гизо.
      В письме к Тьеру Дювержье советовал своему другу проявлять больше политической активности: "Я убежден, что путем постоянных выступлений ты увеличишь свое влияние в большей степени, чем уменьшишь его. В Англии руководители парламентских фракций, входящие в министерство или находящиеся в оппозиции, всегда готовы высказать свое мнение по любому поводу, по финансам в равной степени, как и по политике, по законодательству, так же как и по торговым вопросам. Ты - единственный человек во всей Франции, который может это сделать, а господин Гизо, единственный достойный тебя конкурент в политике, не продержится и минуты, сражаясь с тобой по разным вопросам... Гизо, мы говорили, хорош для бури, но когда дискуссия достигла определенной точки, но дела еще в целом требуют обсуждения, он плох, тогда как Тьер продолжает уверенно держаться..."45. По мнению Дювержье, Тьер был гораздо более разносторонним политическим деятелем, чем Гизо. Тьер интересовался большим кругом вопросов, связанных с финансами, внутренней и внешней политикой, проблемами армии, культурой. В этом Тьеру, несомненно, помогло и его журналистское прошлое - в 20-е гг. XIX в. он постоянно писал статьи по разной тематике.
      После продолжительного отсутствия на трибуне парламента Тьер вернулся туда в январе 1844 г., чтобы раскритиковать политику правительства при обсуждении традиционного ежегодного послания королю. Тьер высказался за то, чтобы время от времени проводить полезные реформы. Идти на уступки периодически - в этом и состоит искусство управления, - заявил Тьер. Он признался, что является противником прогресса, боится его. Он не сторонник реформ, но признает их необходимость во Франции46.
      По всей видимости, не последнюю роль в позиции Тьера сыграл приход к власти доктринеров, заявивших о возвращении к крайне жесткому внутриполитическому курсу, проводимому еще Казимиром Перье в начале 30-х гг. XIX века. По мнению Тьера, к 1836 г. общественный порядок был восстановлен, и поэтому "политика сопротивления" уже не соответствовала политической ситуации во Франции.
      Заметным событием в общественно-политической жизни Франции стало подписание соглашения о союзе между Тьером и Барро в декабре 1845 года. В их планы входило в два раза увеличить число выборщиков и установить налог в 100 франков. Это союзническое соглашение было связано с желанием Тьера усилить свой "левый центр", объединив усилия с Левой династической накануне очередных парламентских выборов. Но это не привело к победе. В июле 1846 г. на очередных всеобщих выборах победу одержал Гизо.
      Тьер окончательно определился с политическим выбором. Он присоединился к Барро и Дювержье, которые требовали реформ. Этому во многом способствовали наблюдения, сделанные Тьером в ходе его поездок по стране. Наилучшим образом это показано в письме Тьера, написанном 22 августа 1846 г. своему близкому другу, знаменитому историку Ф. Минье. "Я провел три недели в Гавре. Я редко когда так усердно трудился.... Все радовало меня... Я увидел восхищенных рабочих. Гавр - это единственный французский порт, в котором царит такая же обстановка, как в Англии... Я могу предположить, что не жалею о потере власти, но в Гавре я сожалел оттого, что не был морским министром. Морской министр мог бы сделать много полезных вещей. Но неспособность нашего правительства к управлению выходит за любые рамки. Если бы у меня было время, я рассказал бы тебе такое, что сильно бы тебя удивило. Моими информаторами выступали правительственные агенты торговой палаты, сформированной из консерваторов. Гавр обязал меня защищать все его интересы, и при всем этом город назначил своим депутатом того, кто принадлежит к партии министерства, но который, как они говорят, глупый, неспособный человек, не знающий простейших вещей о своем регионе. Но они избрали его в качестве жеста своего неосознанного повиновения. Вот дух сегодняшнего дня. Время бунтов прошло. Эпоха покорности наступила. Она также закончится. Но тем временем власть делает то, что она хочет, не делает того, чего сама не желает, и является хозяином, как Наполеон в свое время. Не потому что она (власть. - И. И.) покрыта славой, полна достоинств, или имеет особую полезность, но потому что настал час господства....
      ...дать маленькое благоразумие стране, не толкая ее к войне, обязать ее не тратить впустую деньги, организовать войска, предохранить, ее в частности, от развращенного коррумпированного правосудия и воспрепятствовать администрации заниматься избирательными махинациями...
      Тут ничего интересного. Полномочия палаты депутатов подтверждены. Люди клевещут друг на друга; ни у кого нет убеждений, но все верят, что совершаются незаконные деяния. Ты даже не представляешь, что они делают. Они откладывают судебные приговоры во время судебных процессов, чтобы держать адвокатов в состоянии зависимости. Они прощают осужденных, они освобождают от воинской службы... избирательная реформа неизбежна..."47.
      Тьер неожиданно для себя увидел коррумпированность чиновников, и это заставило его изменить мнение о внутриполитическом положении во Франции. Такой резкий поворот в его взглядах можно объяснить только тем, что до 1840 г. Тьер постоянно находился в Париже, возглавляя различные министерства, и мало ездил по стране. После отставки в 1840 г. у него появилась возможность путешествовать и узнать много нового о жизни в провинции.
      Поначалу союз с Барро представлялся Тьеру тактическим маневром с тем, чтобы усилить свое влияние в палате депутатов, и укладывался в рамки исключительно политической борьбы во французском парламенте. Но уже с лета 1846 г. произошел существенный сдвиг в эволюции взглядов Адольфа Тьера. Отныне его союз с Барро - это не только политическая комбинация, но уже и новая идеологическая установка.
      Выборы 1846 г. показали, что у группы Тьера-Барро нет никаких шансов на формирование собственного правительства, пока не будет реализована избирательная реформа. Эта группировка не обладала парламентским большинством, ей не с кем было блокироваться во французском парламенте. Чтобы получить в новом составе парламента больше мест и оказывать существенное влияние на принятие политических решений, нужно было заручиться поддержкой большего числа выборщиков.
      По избирательному закону от 1831 г. многие адвокаты, физики, естествоиспытатели, образованные люди - французская интеллигенция, цвет нации, представители среднего класса - не имели возможности голосовать. Конституционалисты (так в годы Июльской монархии называли сторонников группы Тьера-Барро) требовали теперь, чтобы "таланты" имели право избирать депутатов. С 1847 г. проведение реформ - парламентской (проблема совмещения парламентского мандата с должностью чиновника) и, главное, избирательной (вопрос о расширении состава избирателей и снижения избирательного ценза) - стало постоянным требованием оппозиции. Гизо был одним из очень немногих, кто сопротивлялся этой инициативе, считая, что существует огромный разрыв между "способностями" и "умом"48.
      Неизвестно, какую цифру Тьер считал оптимальной для установления нового избирательного ценза. Вероятно, он мог пойти на предложение Дювержье, высказанное в марте 1847 г., об увеличении числа избирателей на 200 тыс. человек, а депутатов - с 459 до 53849. Однако этот законопроект и последующий, вынесенный на обсуждение Шарлем Ремюза, были отклонены палатой.
      Исполнительная власть стремилась заполнить палату депутатов чиновниками, работавшими в различных министерствах и судебных инстанциях и получавшими жалованье от правительства. При этом каждый раз во время выборов министерство Сульта-Гизо осуществляло различные манипуляции, чтобы как можно больше чиновников заняли депутатские кресла. Сторонники реформ, ведомые Барро и Тьером, не стремились воспрепятствовать чиновникам заполучить депутатское кресло, но они хотели ограничить их число. Только таким путем, как они считали, можно было добиться независимости законодательной власти.
      Это в целом являлось политической программой конституционалистов в 1846 году. Каждый из лидеров этой группы имел свое особое мнение по тому или иному вопросу, но в целом их видение проблем совпадало. Поэтому общая концепция Тьера в отношении реформ разделялась Барро, Ремюза и Дювержье де Ораном. План Адольфа Тьера предусматривал общее снижение налоговых ставок для участия в голосовании, постепенное увеличение числа коллегий выборщиков. Тьер предлагал, чтобы в парламенте было представлено большее число депутатов от крупных городов50. В этом последнем положении можно усмотреть влияние, которое оказало на Тьера его посещение Англии и наблюдения, сделанные в этой стране, в предыдущем 1845 году.
      Союз между Тьером, Барро и Дювержье был рассчитан на парламентские выборы 1846 года. Большинство членов этого союза были конституционалистами, сторонниками конституционно-монархической модели государственного устройства. Но одновременно Барро и Дювержье стали объединяться с левыми депутатами Панье, Маррастом и Мари, и это соединение переросло в союз "левого центра" с левыми, то есть, конституционалистов с республиканцами. Тьер был заинтересован в этом движении, поскольку оно делало группировку Тьера и Барро еще более влиятельной. Он довольно хорошо знал Барро, Дювержье был его близким другом, а Марраст в качестве редактора газеты "Насьональ" поддерживал Тьера в его критике политики Гизо в период с 1840 по 1846 год. Этот союз был создан для борьбы с парламентской коррупцией и для расширения избирательного корпуса. По мнению Тьера, это было правильно, но он боялся, что с ростом числа сторонников их требования перейдут границы, установленные самим Тьером, который выступал за умеренное расширение избирательного корпуса, и не более того.
      Чтобы популяризировать свои требования, парламентская оппозиция решила действовать, как это обычно практиковалось в Англии, то есть, организовывать политические банкеты и выступать с петициями, тем более что существовавшее законодательство запрещало проведение митингов и демонстраций. Публиковались также статьи в газетах и выпускались брошюры в пользу проведения реформ.
      Первый банкет был проведен в Шато-Руж в Париже 9 июля 1847 года. Тогда Дювержье и Барро выступали с тостами, в которых они яростно нападали на правительство и его политику. Их критика порой доходила до основ самой монархии и монархического устройства.
      Проведение банкетов раскололо оппозицию. Далеко не все хотели участвовать в них. Так, отказались Тьер, Ремюза и Дюфор51. Чем это было вызвано? Одилон Барро считал, что Тьер не хотел участвовать в банкетах, потому что был "слишком близок к власти"52. Напротив, Алексис де Токвиль недоумевал: "почему, окруженный своими близкими друзьями, он (Тьер. - И. И.) оставался немым и неподвижным, тогда как уже три месяца Барро путешествовал по всей стране, выступая с речами?"53. Действительно, отношение Тьера к банкетной кампании 1847 г. было довольно двусмысленным. С одной стороны, он в принципе выступал за проведение банкетов в пользу реформ, но в то же время всегда отказывался в них участвовать. Очень интересным в этой связи выглядит мнение самого Тьера, высказанное им в письме от 14 июля 1847 г. к госпоже Досн, своей теще, о первом банкете, на котором Тьер не присутствовал. "Банкет реформаторов беспокоит многих умных людей, и это очень неразумное, неполитичное действие со стороны наших друзей, которые находятся в оппозиции"54. Вероятно, уже тогда Тьер боялся, что банкеты взбудоражат французское общество, нарушат общественное спокойствие. По всей видимости, он хотел влиять на правительство Гизо, используя только полномочия парламента, не прибегая к уличной демократии. Кроме того, когда Тьер понял, что многие банкеты организовывались республиканцами для своих личных целей, и на них оскорбляли короля55, он, очевидно, не захотел в них участвовать.
      Позднее, когда Тьер писал воспоминания о революции 1848 г. во Франции, он объяснил свою позицию следующим образом: "Эти банкеты, задуманные в конце сессии 1847 г. избирательным комитетом Парижа как требования реформ, предложенных господами Дювержье де Ораном и де Ремюза, приветствовались всеми, кто входил в левую оппозицию, но они внушали мне очень мало энтузиазма и очень много тревог. Мне не нравились довольно грубые компании, которые там, как правило, собирались, и я боялся, что агитации, вдохновляемые этими собраниями, были не совсем мирными. Более того, я знал, что мне придется слушать речи, которые не совпадали с моим прошлым и моими воззрениями. По этим причинам я отказывался посещать их, и поэтому у меня есть причина поздравить самого себя, поскольку в течение короткого времени они настолько возбудили общественное мнение, что для тех, кто старался все делать спокойно, наступило состояние большой тревоги. Я верил, что новые выборы дадут оппозиции парламентское большинство, не прибегая к возбуждению общественных чувств"56.
      Тьер произнес в парламенте несколько заметных речей, в которых жесточайшей критике подвергался весь внешнеполитический курс Гизо. Однако он никогда не ругал саму монархию. Он критиковал политику, принципы, самого Гизо, но не монарха. "Король правит, но не управляет" - знаменитая максима, высказанная Тьером еще в 1830 г. в газете "Насьональ". По всей видимости, Тьер был верен этому принципу и в 1848 году. Гизо управляет. Следовательно, ответственность несет Гизо, а не король, - так считал Тьер. К королю Тьер был привязан и испытывал к нему дружеские, уважительные чувства57.
      Общая ситуация в стране ухудшалась. К этому добавились еще и плохие урожаи, наводнения, проблемы на бирже - все это, в конечном счете, подрывало авторитет правительства Гизо. Оппозиция надеялась убедить Гизо пойти на уступки. Но когда открылась очередная сессия палаты в декабре 1847 г., стало понятно, что Гизо не собирается уступать требованиям оппозиции.
      Тьер в те дни сделал очень многое, чтобы разубедить Барро, Дювержье и других левых либералов, желавших непременно участвовать в банкете 20 февраля 1848 г., ставшим прологом революции 1848 г. во Франции. Но его действия были напрасны: его политические друзья не прислушивались к его мнению, а король слишком медлил с принятием каких бы то ни было решений. Поэтому, когда Луи-Филипп 24 февраля 1848 г. обратился к Тьеру с просьбой возглавить министерство, уже ничего нельзя было сделать - революция началась.
      Взгляды А. Тьера в период Июльской монархии прошли определенную эволюцию. В этой эволюции воззрений Тьера можно выделить четыре этапа. Первый этап - период с 1830 по 1835 г. - характеризуется несомненным доминированием в его взглядах идеи порядка над свободами. Более того, ради поддержания общественного порядка Тьер выступал даже за сокращение ранее предоставленных свобод, таких как свобода прессы и свобода собраний. Основным врагом на тот момент выступали левые силы, поэтому Тьер был готов блокироваться даже с умеренными легитимистами, недавними ярыми противниками режима Июльской монархии. Его позиция по вопросам внутренней политики в этот период полностью совпадала с позицией доктринеров, правых либералов, главой которых в парламенте выступал Гизо.
      Второй этап охватывает время с 1836 по 1840 год. В этот период Тьер дважды ненадолго возглавлял правительство. Его основные интересы лежали в области внешней политики, и поскольку король дал Тьеру возможность выбора министерского портфеля, он возглавил МИД Франции в 1836 и 1840 годах. Тьер уделял большую часть времени внешнеполитическим вопросам. Внутриполитический курс Тьера характеризуется полным отказом от проведения политических реформ, требуемых оппозицией, в частности левыми либералами во главе с Барро. В то же время Тьер постепенно стал отходить от "партии сопротивления", ярким представителем которой он был ранее, в пользу ослабления, смягчения политики "сопротивления". Этот внутриполитический курс был назван Франсуа Гизо "политикой уступок"58. Примером корректировки прежнего доктринерского курса стало некоторое расширение существовавшей амнистии по политическим правонарушениям, на которое пошел Тьер в период своего второго министерства в 1840 году. Такой поворот в воззрениях Тьера объясняется, во-первых, тем, что к 1836 г. общественный порядок в стране был в основном установлен, а, во-вторых, обострившейся политической борьбой во французском парламенте. В 1836 г., чтобы возглавить правительство, Тьер был вынужден порвать с доктринерами. Однако в идейном плане Тьер до 1840 г. еще оставался сторонником "партии сопротивления". В период своих двух правительств Тьер отказался от наиболее резких форм этого внутриполитического курса, проводя, по сути, мягкий вариант прежней политики "сопротивления".
      Третий этап начинается примерно с конца 1840 г. и продолжается до декабря 1845 - июля 1846 г. В это время Тьер начал задумываться о необходимости очень ограниченных политических реформ. Вместе с тем, позиция Тьера в этот период была довольно двусмысленной. Когда Тьер возглавлял правительство до конца октября 1840 г., он категорически отказался проводить избирательную реформу, но уже через несколько месяцев, когда во главе правительства негласно встал Гизо (официально главой министерства был маршал Сульт, а Гизо возглавлял МИД Франции), Тьер уже допускал саму возможность проведения этой реформы. Не последнюю роль в этом выборе сыграло стремление Гизо вновь вернуться к политике "сопротивления" в ее самом жестком варианте.
      Наступление четвертого этапа связано с соглашением Тьера-Барро, заключенным в декабре 1845 г., и с парламентскими выборами в июле 1846 года. Этот заключительный период в эволюции взглядов Тьера завершается Февральской революцией 1848 г. и крушением политического режима либералов - Июльской монархии во Франции. Если поначалу этот союз рассматривался Тьером только как политический ход и объяснялся желанием усилить парламентскую группировку, ведомую Тьером, то после проигрыша на парламентских выборах в июле 1846 г. Тьер сделал окончательный выбор, пойдя на союз с левыми либералами. Занимая позицию центра в парламенте либералов, Тьер полностью признал необходимость ограниченных политических реформ. Этому способствовали, в том числе, и поездки Тьера по Франции.
      Таким образом, во внутренней политике Тьер полностью отошел от правых либералов и "партии сопротивления", в рядах которой он начинал свою политическую деятельность сразу после Июльской революции 1830 года. Тем не менее, даже в конце 40-х гг. XIX в. Тьера нельзя причислить к левым либералам. Признав необходимость проведения некоторых политических реформ, Тьер подчеркивал их ограниченный характер, и занимал позицию либерала-центриста. Но революция 1848 г. во Франции вновь поставила на первый план "порядок", и это отразилось на политических взглядах самого Тьера, возглавившего в годы Второй республики во Франции "партию порядка".
      Примечания
      1. Согласно этим ордонансам практически полностью отменялась свобода прессы, избранный парламент распускался и назначались новые выборы. При этом повышался ценз, по которому лишь богатые землевладельцы получали право на участие в выборах.
      2. THUREAU-DANGIN P. Histoire de la monarchie de juillet. Vol. 2. P. 1888, p. 16.
      3. Bibliotheque Thiers, fonds Thiers, 1-re serie, ms 1251, lettre N 126.
      4. THIERS A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. I. P. 1879, p. 400.
      5. REMUSAT CH. Memoires de ma vie. Vol. 3. P. 1960, p. 12; THUREAU-DANGIN P. Op. cit, vol. 2, p. 41.
      6. GUIZOT F. Memoires pour servir a l'histoire de mon temps. Vol. 3. P. 1860, p. 3.
      7. THIERS A. Op. cit., vol. 1, p. 520.
      8. BARROT O. Memoires posthumes de Odilon Barrot. Vol. 1. P. 1875, p. 274.
      9. THIERS A. Op. cit., vol. 1, p. 524.
      10. EJUSD. La monarchie de 1830. Berlin. 1831, p. 95.
      11. DOSNE E. Memoires de Madame Dosne. Vol. 1. P. 1928, p. 28.
      12. THIERS A. Discours parlementaires de m. Thiers., vol. 1, p. 251.
      13. DOSNE E. Op. cit., vol. 1, p. 47.
      14. Bibliotheque Thiers. Fonds Thiers, 1-re serie, ms 34, dossier 1, fol. 27.
      15. THIERS A. Discours parlementaires de m. Thiers., vol. 1, p. 150.
      16. БРИГГС Э., КЛЭВИН П. Европа нового и новейшего времени. С 1789 г. и до наших дней. М. 2006, с. 89.
      17. THUREAU-DANGIN P. Op. cit, vol. 2, p. 236 - 237; COLLINS I. The government and the newspaper press in France, 1814 - 1881. L. 1959, p. 63.
      18. HALEVY D. Le Courrier de M. Thiers. P. 1921, p. 60.
      19. THIERS A. La monarchic de 1830, p. 142.
      20. EJUSD. Histoire complete de m. A. Thiers. P. S.d., p. 26.
      21. GUIRAL P. Adolphe Thiers ou de la necessite en politique. P. 1986, p. 95.
      22. THIERS A. Histoire complete de m. A. Thiers, p. 32; THUREAU-DANGIN P. Op. cit., vol. 2, p. 245.
      23. THIERS A. Discours parlementaires de m. Thiers, vol. 1, p. 359.
      24. ГРЕГУАР Л. История Франции в XIX веке. Т. 2. М. 1894, с. 30.
      25. THIERS A. Histoire complete de m. A. Thiers, p. 35.
      26. EJUSD. La monarchie de 1830, p. 36.
      27. EJUSD. Discours parlementaires de m. Thiers, vol. 1, p. 422.
      28. TULARD J. Les Revolutions 1789 - 1851. P. 1985, p. 329.
      29. GUIZOT F. Op. cit., vol. 3, p. 304.
      30. DINO D. Chronique de 1831 a 1862. Vol. 1. P. 1909, p. 354.
      31. REMUSAT CH. de. Op. cit., vol. 3, p. 122.
      32. С этого времени все сторонники установления республики стали называть себя радикалами.
      33. BARROT О. Op. cit., vol. 1, p. 281; THUREAU-DANGIN P. Op. cit., vol. 2, p. 328.
      34. REMUSAT CH. de. Op. cit., vol. 3, p. 137.
      35. THIERS A. Histoire complete de m. A. Thiers, p. 42.
      36. CHRISTOPHE R. Le siecle de monsieur Thiers. P. 1966, p. 115.
      37. THIERS A. Discours parlementaires de m. Thiers, vol. 3, p. 171; vol. 3, p. 173; vol. 2, p. 312.
      38. Ibid., vol. 1, p. 294.
      39. GUIZOT F. Op. cit., vol. 4, p. 144.
      40. THIERS A. Histoire complete de m. A. Thiers, p. 86.
      41. ALLISON M. S. J. Thiers and the French monarchy. Boston. 1926, p. 293.
      42. THIERS A. Discours parlementaires de m. Thiers, vol. 5, p. 496.
      43. Ibid., vol. 5, p. 494 - 518, 545.
      44. De l'etat actuel des partis en France et de la necessite d'une transaction. - Revue des Deux Mondes. 1841, vol. 28, p. 453 - 502.
      45. Bibliotheque Nationale de France (BNF.). Papiers de Thiers. Nouvelles Acquisitions Franchises (NAF.), N 20616, fol. 4. Lettre de Duvergier de Hauranne a Thiers de 27.VI.1841.
      46. THIERS A. Discours parlementaires, vol. 6, p. 262 - 264.
      47. Bibliotheque Thiers, fol. 546 - 547. Lettre de Thiers a Mignet de 22.VIII.1846.
      48. Le Moniteur de 27.III.1847.
      49. BNF. NAF, N 20617. Lettre de Duvergier de Hauranne a Thiers de 23.VII.1847.
      50. Ibid.
      51. TUDESQ A. -J. Les grands notables en France (1840 - 1849): etude historique d'une psychologie sociale. Vol. 2. P. 1964, p. 967.
      52. BARROT O. Op. cit., vol. 1, p. 463.
      53. TOCQUEVILLE A. de. Souvenirs. P. 1864, p. 19.
      54. Lettre de Thiers a madame Dosne de 14.VII.1847. Correspondance. M. Thiers a Mme Thiers et a Mme Dosne. Mme Dosne a M. Thiers (Correspondance). P. 1904, p. 163.
      55. ALLISON M. S. J. Op. cit., p. 330.
      56. THIERS A. Notes et souvenirs de M. Thiers. 1848. Revolution du 24 fevrier. P. 1902, p. 3 - 5.
      57. Lettre de Thiers a madame Dosne de 8.VII.1847. Correspondance, p. 149.
      58. GUIZOT F. Op. cit., vol. 4, p. 144.
    • Келембет С. Н. Князь Олег Вещий и поход руси на Константинополь
      Автор: Saygo
      Келембет С. Н. Князь Олег Вещий и поход руси на Константинополь // Studia Historica Europae Orientalis = Исследования по истории Восточной Европы : науч. сб. Вып. 8. – Минск : РИВШ, 2015. - С. 19-36.
      Изучение ранней истории Древней Руси IX-X вв., как это хорошо известно, связано со значительными трудностями, которые обусловлены, в первую очередь, отсутствием созданных в этот период отечественных письменных памятников историографического характера. Поэтому приоритет для историка, по крайней мере в сфере внешнеполитической деятельности первых русских князей, безусловно, представляют иностранные источники. Ведь большинство из них, несмотря на все свои недостатки (фрагментарность, тенденциозность, недостаточная осведомленность авторов), были созданы современниками событий, или же восходят к произведениям таких современников. Тогда как древнерусские предания, сохранившиеся в составе древнейших летописных сводов, были записаны только спустя одно, два и более столетий после описываемых в них событий. Эти летописные рассказы, легендарный характер и эпическое происхождение которых не вызывают никаких сомнений, естественно, требуют к себе очень критического отношения.


      Следовательно, при изучении событий IX-X вв. едва ли не важнейшая задача историка состоит в том, чтобы согласовать между собой те сведения, которые сохранились о них в иностранных источниках, с одной стороны, и древнерусских преданиях - с другой. В данной работе предпринята попытка такого согласования относительно одного из важнейших, но в то же время и самых проблемных событий древнерусской истории - знаменитого похода князя Олега Вещего на Константинополь.
      Вначале необходимо хотя бы вкратце остановиться на вопросе о степени исторической ценности наших отечественных, древнерусских источников о событиях IX-X вв. Как и большинство современных историков, мы согласны с выводом А. А. Шахматова о том, что древнейшим известным нам памятником русского летописания является т.н. Начальный свод (далее - НС), составленный в Киево-Печерском монастыре в конце XI в. (его более конкретная дата - 1095 г. - может быть оспорена). Этот свод в своей части до 1016 г. отразился в Новгородской I летописи младшего извода [1]. Гипотезы А. А. Шахматова о существовании более древних сводов 1039, 1050 и 1073 гг., похоже, никаких весомых оснований под собой не имеют, так же, как и аналогичные реконструкции ряда других исследователей [см., например: 2, с. 78-83]. Несколько позже, в 1110-х гг., был составлен другой памятник - знаменитая Повесть временных лет (далее - ПВЛ). Ее автор, кто бы он ни был, в основу своего труда положил НС, но значительно дополнил его древнейшую часть за счет ряда новых источников. Таковыми были т. н. «Временник» Георгия Мниха (в реальности - славянский перевод одной из редакций византийской хроники Симеона Логофета, см. ниже), «Сказание о начале славянской письменности», различные древнерусские предания и, что особенно для нас важно, три русско-византийских договора X в. Под влиянием упомянутых источников автор ПВЛ не только расширил, но и значительно изменил текст НС вплоть до середины X в. (с 945 г. и до начала XI в. тексты памятников в основном совпадают).
      Начальные части обоих упомянутых сводов, с описанием событий по X в. включительно, хотя и облечены в форму классической летописи, на самом деле таковыми не являются. Уточним, что под классической летописью мы понимаем свод погодных сообщений и рассказов, записанных по еще свежим следам событий. Начальные же части и НС, и ПВЛ, являются компиляциями, которые состоят, в основном, из древнерусских преданий легендарного характера, а также выдержек из византийской хронографии. В настоящее время вряд ли могут оставаться какие-то сомнения в том, что летописный текст вплоть до конца X в. был создан автором (авторами), жившим спустя значительное время после описываемых событий. Доказательство этого тезиса не входит в задачи настоящей работы. Достаточно привести один пример, причем из самого конца интересующего нас периода - рассказ о крещении Владимира Святославича, автор которого сообщает сразу три противоречащие друг другу версии о месте крещения Владимира, бытовавшие в его время. Совершенно ясно, что этого было немыслимо для современника - летописца конца X в. или даже первой трети XI в. (не говоря о таких легендарных деталях, как, например, «прозрение» Владимира).
      Летописная хронология для IX-X в. также является чисто условной, проставленной с целью придания тексту летописной формы. Она основана на тех немногих датах, которые были известны автору из византийских источников и русско-византийских договоров [3, с. 12-14]. В нескольких случаях, когда эта хронология может быть проверена более достоверными источниками, она в основном оказывается ошибочной. Что касается вопроса о том, где кончается полулегендарная, написанная в конце XI - начале XII в., часть НС и ПВЛ, и начинаются собственно летописные записи, сделанные уже рукой современника событий, то, по нашему убеждению, такой гранью является 1000 г. Так, под 997 г. в летописи читается рассказ об осаде Белгорода печенегами, который по своей легендарной форме и содержанию представляет собой, несомненно, устное предание, записанное спустя столетие после самого события. Затем следуют два пустых года, после чего с 1000 г. читаются очень краткие, но точные записи о смертях членов княжеского семейства, явно сделанные уже рукой современника (например, под 1000 г. сообщается о смерти какой-то Малфриды без всякого объяснения, кто она такая). И далее такой характер ПВЛ, как летописи в прямом смысле этого слова, которая по своему стилю и содержанию принципиально отличается от начальной части IX-X вв., больше не меняется. Хотя не подлежит сомнению, что и за XI в. в летописном тексте имеется ряд приписок конца XI - начала XII в., вставки из литературных произведений и даже устных преданий (например, поединок Мстислава Тмутороканского с Редедей).
      Итак, что же сообщают летописи - вернее, записанное в НС и ПВЛ устное предание, - о походе Олега на Константинополь? В НС Олег выступает только как воевода киевского князя Игоря. После сообщения о неудачном походе Игоря на Константинополь в 941 г., которое ошибочно записано под 6428 (920) г., здесь говорится, что русские отдыхали два года, а затем в 6430 (922) г. совершили новый поход на Константинополь, уже под предводительством Олега. Описание последнего носит насквозь легендарный характер, с чем согласны практически все исследователи вопроса. Согласно летописи, этот поход завершился триумфом: испугавшиеся греки запросили мира и по требованию Олега заплатили его воинам дань, в размере по 12 гривен на человека. Возвратившись в Киев к Игорю с богатейшей добычей, Олег за свою победу получил прозвание Вещего [4, с. 108-109].
      Составитель ПВЛ значительно изменил и дополнил этот рассказ НС, основанием для чего, несомненно, послужил оказавшийся в его руках текст русско-византийского договора 911 г. А именно, из этого документа следовало, что Олег был вовсе не воеводой Игоря, а полноценным «великим князем Руским»; к тому же он действовал значительно раньше Игоря, поход которого на Константинополь в ПВЛ, на основании византийской хронографии, уже правильно датирован 941 годом. Не желая все же окончательно порывать с версией НС, составитель ПВЛ сделал Олега предшественником и опекуном Игоря, т е. хотя и правителем Руси, но все-таки не вполне полноправным. При этом, согласно ПВЛ, Олег правил в Киеве с 6390 (882) г. до своей смерти в 6420 (912) г., т. е.
      был опекуном Игоря в течение 30 лет! Это явная несуразность, обратим также внимание на «круглые» числа годов «от сотворения мира». Что касается похода Олега на Константинополь, то составитель ПВЛ перенес его под 6415 (907) г. Старый рассказ о нем НС был практически сохранен, но разбит вставкой с текстом или фрагментами русско-византийского договора (в оригинале, похоже, не датированного). Затем же в ПВЛ помещен договор 911 г., точная дата которого - 2 сентября 6420 (911) г. - была указана в самом тексте документа [5, с. 21-28].
      Что касается византийских источников, то никаких прямых данных о русском походе на Константинополь в начале X в. они не содержат. Именно этот факт, наряду с легендарностью летописного предания, дали основание целому ряду историков признать поход Олега на византийскую столицу не реальным историческим событием, а лишь плодом народной фантазии (например, мнение М. С. Грушевского [6, с. 430-431]), или же вообще измышлением летописца (так полагает в своей последней работе А. П. Толочко [7, с. 46, 56]).
      Те исследователи, которые отстаивали реальность похода 907 г., в основном, придерживались мнения, что об этом событии сообщалось в не дошедших до нас византийских источниках, а в дошедших - сохранились о нем лишь косвенные намеки. Главным аргументом этих историков является один фрагмент в хронике т.н. Псевдо-Симеона, который, по их версии, был основан на рассказе о походе 907 г. в какой-то ныне утраченной хронике. Поэтому на данной версии, развернутое обоснование которой дал английский историк Р. Дженкинз [8, р. 403-406], нам следует остановиться подробнее.
      В хронике Псевдо-Симеона под 18 годом правления императора Льва VI (904 г.) сообщается о походе против Византии арабского флота во главе с Львом Триполийским. После известия о выступлении арабского флота Псевдо-Симеон перечисляет ряд географических объектов, с пояснением происхождения названия каждого из них. Из сообщения хроники Продолжателя Феофана мы узнаем, что речь идет о тех городах и островах, мимо которых проходил арабский флот в своем движении к острову Самофракия. Сразу вслед за этим у Псевдо-Симеона, и только у него одного, идет другой перечень географических названий, не имеющих никакого отношения к походу Льва Триполийского, опять с объяснениями происхождения каждого названия, и без всякой связи с историческими событиями. Отсюда Р. Дженкинз делает вывод, что Псевдо-Симеон, как и ранее, «из-за своей страсти к археологическим изысканиям» взял эти названия из источника, общего с хроникой
      Продолжателя Феофана, но опустил сами обстоятельства их появления в источнике, Продолжатель же Феофана вообще не заинтересовался этими событиями и пропустил их в своей хронике. Дженкинз полагает, что в источнике обеих хроник описывался поход на Константинополь какого-то врага, которого он отождествляет с Олегом. Тем более, что в списке Псевдо-Симеона определенно упомянута и Русь.
      Перечень Псевдо-Симеона содержит следующие названия: Месемврия, Эмос, Мидия, Силимврия, Македония, Никополь, Иерон, Фарос, Росы-дромиты, Трикефал в феме Опсикий, Радин. По мысли Р. Дженкинза, это - перечень тех географических объектов, через которые в своем походе на Константинополь прошли росы, также упомянутые в списке. Пояснение к имени росов у Псевдо-Симеона имеет ясный смысл только в начале и конце фрагмента: «Русские, также называемые дромитами, получили свое имя от некоего храброго Роса: (...) дромитами они назывались потому, что обладали способностью быстрого передвижения». Дженкинз предлагает следующий перевод трудного места в середине фрагмента: «Русские (...) усвоили изречение оракула, данное им путем внушения и божественного озарения теми, кто господствовал над ними». Упоминание «божественного озарения» предводителей росов-дромитов, как считает исследователь, вероятно, является намеком на возможность обожествления Вещего (Мудрого) Олега; Дженкинз склоняется к мысли, что речь в отрывке и идет об Олеге.
      В итоге Р. Дженкинз предлагал следующую реконструкцию текста того первоисточника, из которого Псевдо-Симеон якобы заимствовал один только список названий: «Русские, также называемые дромитами, под предводительством вождей, наделенных мудростью или божественным озарением, пришли морем, обогнули мыс Эмос и перешли государственную границу в Месемврии, а сухопутное войско, пройдя через Болгарию или сойдя с судов в Месемврии (или Мидии), пробилось через Фракию и достигло Мраморного моря у Силимврии. Суда, идя вдоль берега, повернули в пролив у Фароса, прошли Иерон (или разбили византийскую эскадру у Иерона) и достигли суши у Трикефала, на вифинском побережье. На Константинополь было произведено нападение с суши и моря, от Мидии до Силимврии. Византийским флотом командовал Иоанн Радин» (выводы Дженкинза, англоязычная статья которого была для нас недоступна, изложены по [9, с. 147-149]).
      Достаточно очевидно, что изложенная гипотеза сама по себе является очень условной, поскольку она не содержит никаких прямых доказательств реальности русского похода на Константинополь в начале X в.
      Против нее можно привести и несколько существенных аргументов. Во-первых, если бы в гипотетическом источнике Псевдо-Симеона действительно содержался рассказ о походе Олега, то это громкое событие - вражеское нападение на саму столицу Византийской империи - как представляется, было достаточно важным для того, чтобы Псевдо-Симеон использовал рассказ о нем не только как источник географических названий, а Продолжатель Феофана вообще не заинтересовался данным сюжетом. Во-вторых, порядок в перечне Псевдо-Симеона далеко не соответствует маршруту русского похода в реконструкции Р. Дженкинза. И в-третьих, в этом перечне упомянуты Македония и Никополь (Дженкинзом опущенные), которые не могли иметь никакого отношения к походу на Константинополь через Черное море.
      Греческий историк А. Карпозилос обратил внимание на то, что в хронике Псевдо-Симеона интересующий нас перечень приведен дважды: первоначально - в неопубликованной части о событиях до эпохи Юлия Цезаря (список А), и только затем - в связи с походом Льва Триполийского (список Б). В списке А пояснение географических названий является более обширным и встречаются объекты, которые в списке Б пропущены; но Росы-дромиты, с объяснением происхождения их названия, упомянуты в обеих списках. Позволим себе привести две обширные цитаты из статьи Карпозилоса: «Но как оказалось возможным, что практически один и тот же перечень повторен дважды и к тому же в совершенно различных исторических рамках - один раз для эпохи до Юлия Цезаря, второй раз - для событий до 904 г.? Если справедливо мнение Р. Дженкинза, что первая часть списка Б связана с нашествием арабов, а вторая - с походом Олега, то как оправдывается появление списка А, излагающего якобы события X в., но в исторических рамках до эпохи Юлия Цезаря? Список Б ограничивается упоминанием географических названий главным образом на территориях востока империи, точнее, на побережье Малой Азии и на островах Эгейского моря, тогда как в более обширном списке содержатся также такие наименования, как Италия, Ломбардия, Сиракузы, Мефоны, Закинф и др. Однако при этом описание западных районов не связано ни с каким конкретным событием. Напротив, из сказанного выше следует, что этот вставной текст (географические, этимологические перечни А и Б) восходят к какому-то географическому первоисточнику, имевшемуся в распоряжении хрониста. Хронист пользовался им каждый раз, когда ему надо было затронуть географическую или топографическую тему. Этим и объясняется то обстоятельство, почему всякий раз, когда заходит речь о народе Рос, он употребляет стереотипно одни и те же фразы. Таким образом, возвращаясь к главной теме нашего исследования, мы можем, видимо, сделать вывод, что «Рос» Псевдо-Симеона (707.3) не имеют никакого отношения к предполагаемому походу Олега или к Русско-варяжской дружине и что в данном случае лишь упомянуто наименование, находящееся в ряду многих других названий» [10, с. 116-117].
      В результате своего исследования А. Карпозилос приходит к следующим выводам, процитируем их полностью:
      «1) Географический список Псевдо-Симеона не разделяется на две части, увязываемые с двумя различными историческими событиями, как это было предложено Р. Дженкинзом.
      2) Обширный перечень А является продолжением повествования о наследниках Александра Великого. Версия же перечня Б располагается в рамках исторических событий 904 г., но ни одно из названий обеих перечней не содержит никаких указаний на исторические события.
      3) Относительно наименования «Рос-Дромиты» можно заключить, что как в версии списка А, так и в версии списка Б речь идет лишь об этимологии этого названия.
      Следовательно, связь Рос-Дромитов с предполагаемым враждебным или же союзным появлением этого народа в Византии в 907 г. оказывается недоказанной, по крайней мере - на основании свидетельства Псевдосимеона» [10, с. 118].
      По нашему мнению, с такими выводами следует полностью согласиться.
      Хроника Псевдо-Симеона является не единственным источником, в котором сторонники реальности похода 907 г. пытались найти какое-то отражение этого события. А. Васильев и А. П. Каждан указали еще на несколько византийских и арабских свидетельств, в которых, по их мнению, содержатся косвенные намеки на такой поход [см. их обзор: 11, с. 100-101]. Однако при объективном рассмотрении этих свидетельств вполне очевидно, что они вряд ли могут являться сколько-нибудь убедительными доказательствами реальности русско-византийского военного конфликта в начале X в. В лучшем случае, их можно рассматривать как очень прозрачный намек на такой конфликт, но с никак не меньшими основаниями - признать такими, которые не имеют никакого отношения к походу 907 г.
      Итак, мы вынуждены констатировать тот факт, что в византийских и других иностранных источниках мы не находим ни одного прямого свидетельства, а скорее всего, вообще никаких свидетельств о русском походе на Константинополь в начале X в. Но возможно ли это применительно к такому громкому событию, как вражеское нашествие на столицу Византийской империи - крупнейший политический, экономический и культурный центр тогдашнего мира? Думается, что такая возможность является очень маловероятной, и принципиально не правы те историки, которые утверждали обратное (например, А. Н. Сахаров, писавший: «Источники “молчали” не потому, что похода не было, а потому, что сам он в представлении тогдашних хронистов являлся походом ординарным, одним из многочисленных тогдашних военных акций “варваров” против Византии» [11, с. 102]). Что же, спрашивается, могло представлять интерес для хронистов, если они не обратили внимания на появление врага под стенами самого «второго Рима»? И это тем более очевидно, что другие русские походы на Константинополь - 860, 941 и 1043 гг. - нашли отражение в целом ряде не только византийских, но и западных (итальянских) источников.
      Отрицание реальности русского похода на Константинополь в 907 г., как уже говорилось, в историографии является далеко не новым, такого мнения придерживались многие отечественные и зарубежные исследователи. Однако при этом они признавали летописный рассказ о походе Олега плодом народной фантазии, в лучшем случае - считали его основой какой-то незначительный набег на византийское побережье. Именно в этом и состоит главная «загвоздка» проблемы: ведь при всем том, что летописные подробности носят явно легендарный характер, трудно согласиться с полным вымыслом, пусть и в устном предании, самого факта успешного похода Олега на византийскую столицу. Задача настоящей статьи и состоит в том, чтобы попытаться разрешить данное противоречие, которое на первый взгляд кажется неразрешимым.
      По нашему мнению, признание того факта, что Олег не совершал поход на Константинополь в начале X в., отнюдь не равнозначно признанию полной недостоверности летописного предания об этом походе. Ведь необходимо учитывать то, что устная легенда о походе Олега, записанная только в конце XI в., вряд ли могла содержать сколько-нибудь конкретные хронологические ориентиры (достаточно сравнить его хронологию в НС и ПВЛ). А поэтому следует рассмотреть возможность его отождествления с русскими походами на Константинополь, которые достоверно известны по византийским источникам - в 860 и 941 гг.
      С событиями 941 г. поход Олега отождествить невозможно, поскольку как византийские (Лев Диакон), так и итальянские (Лиутпранд) источники конкретно называют имя тогдашнего предводителя русов - Игоря; к тому же русским войскам тогда было нанесено сокрушительное поражение. А вот к походу 860 г. летописную легенду отнести вполне возможно. Мы прекрасно осознаем, что такое предположение воспринимается как чересчур уж смелое, поскольку оно идет вразрез со всей историографической традицией (уходящей своими корнями еще в XI в.). Однако при ближайшем анализе летописного текста и византийских источников IX в. эта версия оказывается вполне реальной, а те аргументы, которые ей на первый взгляд противоречат, решающего значения иметь не могут.
      Одним из таких аргументов является сообщение о походе 860 г. в составе ПВЛ. Здесь рассказ об этом походе, ошибочно помещенный под 6374 (866) г., основан на т.н. Временнике Георгия Амартола - славянском переводе одной из редакций византийской хроники Симеона Логофета [12, с. 110-111, 160]. Исключение составляет только начало рассказа, где руководителями похода называются киевские князья Аскольд и Дир [5, с. 15], тогда как ни в одном из византийских источников имя предводителя росов не указано. Однако, обращаясь к тексту более древнего НС - где сообщение о русском походе на Царьград при царе Михаиле, еще без точного указания года, восходит к тому же византийскому источнику, что и в ПВЛ, - обнаруживаем, что здесь этот поход с именами Аскольда и Дира никак не связан [4, с. 105]. Отсюда следует заключить, что сообщение ПВЛ о предводительстве Аскольда и Дира является всего лишь произвольной догадкой автора этого памятника, который практически наугад отнес правление указанных князей к 6370-6390 (862-882) гг. (опять же, обратим внимание на показательные «круглые числа» в последних цифрах этих дат).
      Известно, что поход 860 г. завершился для Руси весьма удачно. Правда, по версии хроники Симеона Логофета (которая отразилась и в русской летописи) едва ли не весь флот росов был уничтожен бурей, вызванной божественным вмешательством. А «Брюссельская хроника» вообще сообщает, что росы были христианами «покорены, сокрушительно побеждены и истреблены» [12, с. 114-115, 156]. Однако гораздо важнее свидетельство непосредственного участника событий, патриарха Фотия, который в своей проповеди, произнесенной с кафедры в Святой Софии, говорил о росах как о народе, который после ухода из-под Константинополя взошел «на вершину блеска и богатства», ничего не упоминая ни о какой буре. В «Хронике венетов» Иоанна Диакона также сообщается, что «упомянутое племя (норманны-росы) с триумфом отступило восвояси» [12, с. 57, 60, 69, 151]. По мнению ряда исследователей, «спасительная буря в византийской литературе является типичным сюжетом для демонстрации божественного заступничества, что ставит под сомнение историческую ценность свидетельства Симеона Логофета» [12, с. 120]. Наконец, слова Фотия о «вершине блеска и богатства» росов после их ухода от стен Константинополя позволяют допустить, что внезапное снятие осады объяснялось получением ими значительного откупа-дани. О такой дани, как известно, сообщается и в летописной легенде об Олеге.
      Учитывая то, что летописное сообщение о русском походе при Михаиле III основано только на Временнике Георгия Амартола (Симеоне Логофете), сформулируем основополагающий вопрос, на котором базируется наша версия. Могла ли устная традиция, зафиксированная в летописном придании, «на голом месте» выдумать и восторженно описать несуществующий удачный поход Олега на Константинополь, при этом полностью забыв о реальном походе 860 г.? Полагаем, ответ на этот вопрос должен быть отрицательным. Ведь события подобного масштаба, поражавшие умы современников (поход на главный город тогдашнего мира!), обычно сохранялись в народной памяти очень длительное время. Например, походы Ивана Грозного и Ермака отразились в песнях, которые были широко распространены в России даже спустя три столетия после самих событий [13]. В качестве другого примера можно взять украинские думы о войнах Богдана Хмельницкого, тоже записанные в XIX в. А в дописьменных обществах, по понятным причинам, устная память была еще значительно более «крепкой». Мы вполне согласны с мыслью Е. А. Мельниковой, что «устная традиция имела особенно важное значение для формирования древнерусской и древнескандинавской историографии. Историческая память населявших эти регионы народов, малоизвестных в странах с развитой письменной традицией, была практически единственным источником сведений для реконструкции их ранней истории. Глубина исторической памяти, т. е. время от первых событий, хотя бы смутно известных традиции, до момента записи рассказов о них, составляла несколько столетий» [14, с. 49 и дальше].
      Отсюда следует другой важнейший вопрос: мог ли Олег Вещий возглавить поход на Константинополь в 860 г.? Ведь договор от 2 сентября 911 г. (включенный в состав ПВЛ) неопровержимо свидетельствует, что великий князь русский Олег действовал на полвека позже. Для устранения данного противоречия, как представляется, имеется единственный путь - признать существование не одного, а двух Олегов. Такое предположение в историографии является отнюдь не новым. Оно основано на летописных свидетельствах о существовании двух или даже трех Олеговых могил. Согласно свидетельству НС, могила Олега находилась на севере, в Ладоге [4, с. 109]. Но в известной легенде о смерти князя от укуса змеи в ПВЛ сообщается, что его похоронили на киевской горе Щекавице, где могила Олега была известна еще во времена летописца [5, с. 29]. И наконец, в Киевской летописи под 6659 (1151) г. Олегова могила в Киеве определенно противопоставляется Щекавице [4, с. 428].

      Олегова могила в Старой Ладоге
      Версию о существовании в IX-X вв. двух Олегов, «слившихся в одно коллективное лицо в народном предании XII века», предложил В. Б. Антонович, пытавшийся таким образом объяснить свидетельства о разных Олеговых могилах в Киеве [15, с. 57]. Существование двух Олегов вполне допускал и М. С. Грушевский, предположив, что первый из них мог действовать в первой половине IX в. [6, с. 409-410]. Полагаем, что в Киеве была все же одна Олегова могила, а одно из летописных указаний на ее местоположение возникло вследствие какой-то ошибки или недоразумения.
      Что касается свидетельства НС (т. е. конца XI в.) об Олеговой могиле в Ладоге, то никаких существенных причин сомневаться в существовании таковой мы не имеем. Если брать во внимание только сохранившиеся памятники, то больше всего на ее роль, конечно же, чисто теоретически, подходит главный курган скандинавского могильника в урочище Плакун. Археолог К. А. Михайлов пишет: «Доминантой этой группы следует считать большой курган, который возвышался к югу от небольших насыпей могильника. Исследования Е. Н. Носова продемонстрировали, что большой или, как его называли, “сопковидный” курган являлся одним из самых ранних и самых пышных в группе (Носов 1985: 147-155). Следует признать, что структура могильника ориентировалась именно на этот курган, как на доминанту этого участка (...). Такие исследователи, как Я. П. Ламм, Х. Арбан, М. Мюллер-Вилле, Н. Рингстед, С. Айзеншмидт считают, что обряд захоронения в камерах принадлежит элите скандинавского общества эпохи викингов (...). В Дании в X в. в погребальных камерах хоронили представителей датского королевского рода, что, скорее всего, подтверждает элитарный характер обряда (Михайлов 1996: 57; Krogh 1982). Второе погребение в камере обнаружили на вершине большого “сопковидного” кургана. Остатки инвентаря, наличие предметов из набора вооружения и снаряжения всадника, скелеты двух лошадей подтверждают принадлежность захоронения к камерам (Михайлов 1997: 105-112). Многочисленные аналогии данному захоронению открыты в могильниках Бирка, Гнёздово, Шестовицы и Тимерево, где они датируются второй - третьей четвертью X в. (Михайлов 1997: 113-114)» [17, с. 49-50]. В настоящее время под именем «Олеговой могилы» известна одна из крупнейших, около 10 м высотой, искусственная «сопка» в комплексе таковых на берегах Волхова. Однако местные историки доказывают, что это имя закрепилось за ней только в первой половине XX в., в результате литературного недоразумения или фальсификации; на самом деле сопка возникла еще в VIII в. [18]. Вообще же, по данным археологии, грандиозные ладожские «сопки» являются памятниками местных словен, а не скандинавов-руси [17, с. 47].
      Поскольку Олег первой половины X в. (предшественник Игоря) захватил Киев с севера, из Новгорода, который «унаследовал» положение северорусской столицы от Ладоги, то могилу в Ладоге логичнее будет отнести именно к этому Олегу. В таком случае киевскую Олегову могилу следует признать погребением первого Олега. Во всяком случае, согласно летописному преданию, Олег Вещий триумфально вернулся из похода на Царьград в Киев; да и само это предание явно имеет киевское происхождение. Но мог ли Киев быть исходным пунктом похода 860 г., и вообще политическим центром тогдашней Руси?
      Здесь мы подходим к важнейшему вопросу о т.н. «Русском каганате». Сведения о том, что правитель русов-норманнов носил восточный титул хакана-кагана, содержатся в двух источниках 839 и 871 гг., а также у арабских авторов, сведения которых восходят к последней четверти IX в. [19, с. 16-18]. Существует мнение, что первое из этих свидетельств относится к кагану Хазарии, второе - сомнительно, а третье - легендарно; на этом основании, а также смысловом значении термина «каган» у тюрок, заключается, что правитель руси его носить не мог [7, с. 124-135]. Однако вряд ли можно игнорировать одинаковые свидетельства сразу трех разных источников, независимых друг от друга. Кроме того, даже в середине XI в. митрополит Иларион пять раз называет каганами Владимира Великого и его сына Ярослава-Георгия [20, с. 4-5, 78, 91, 92, 99]. А в киевском Софийском соборе обнаружено граффито, упоминающее «кагана нашего», вероятно, Святослава Ярославича [21, с. 49-52]. Почему же киевские князья XI в. употребляли, пусть и неофициально, титул правителей давно погибшей Хазарии? Полагаем, что вряд ли это можно объяснить чем-то другим, кроме как давней традицией, считавшей их наследниками каганов Руси IX в.
      Аргументы в пользу версии, что Русь IX в. во главе с каганом располагалась в Среднем Поднепровье, систематизированы в недавних работах А. В. Назаренко и А. А. Горского. Они сводятся к следующему.
      Во-первых, «(...) Факт заимствования у хазар титула правителя, который предполагает не только политическое соперничество, но и определенную географическую близость - если не прямое соседство, то, самое меньшее, наличие даннической сферы, спорной между двумя каганами. Ясно, что среднеднепровская локализация в этом отношении сильно выигрывает. Древнерусское историческое предание, зафиксированное в начальной летописи, даже знает, что это была за сфера - северяне, радимичи, вятичи; правда, отмену хазарской дани с них летопись относит к эпохе киевских князей X в. Олега и Святослава, но это уже финал соперничества, которое, понятно, должно было начаться много раньше, в до-Олеговы времена. И напротив, крайне трудно понять, что могло побудить предводителя руси, размещавшейся где-нибудь в районе Ладоги или в Поволховье, прибегнуть к такой новации в титулатуре, которая в первой трети IX в., да и в позднейшее время, явно ничего не могла говорить окружавшим его славяно-финским племенам» [19, с. 32].
      Во-вторых, в т. н. «Баварском географе», памятнике IX в., русь («Ruzzi») называется сразу после хазар («Caziri»). Анализ А. В. Назаренко данного фрагмента приводит его к заключению, что «это заставляет привязывать и русь-Ruzzi, и малопонятные названия от Forsderen до Lucolane к северопричерноморскому (в широком смысле) региону, помещая их, условно говоря, между хазарами на востоке и венграми на западе» [19, с. 32-33]. А. А. Горский полагает, что «источник, скорее всего, не знает народов, живших севернее параллели Южной Балтики; так, в нем не упомянуты славяне лесной зоны Восточной Европы» [3, с. 50-51].
      В-третьих, «(...) Для полноты общей картины остается подчеркнуть, что сведения византийских источников о походе 860 г. в их сумме также не могут быть в полной мере согласованы с локализацией нападавших на крайнем северо-западе Восточной Европы. Главным препятствием здесь является, безусловно, указанная выше дата появления “русского” флота под стенами Царьграда - 18 июня, коль скоро мы принимаем свидетельство “Брюссельской хроники”. Она (дата), как мы видели, с точностью до нескольких дней совпадает со временем прихода кораблей Игоря в 941 г., относительно которых нет причин сомневаться, что они отправлялись из Киева. Совсем иное дело - Ладога, Рюриково городище или т. п.». Убедительные подсчеты приводят к заключению: «Но и тогда выходит, что огромный флот в несколько сот ладей стартовал по Волхову примерно в конце апреля или начале мая, сразу после ледохода, без всякой подготовки - картина, мыслимая разве что теоретически. Допустить зимовку кораблей ближе к Понту, например, в Белобережье, мы не можем, так как при налаженной византийской разведке это исключило бы внезапность нападения, а оно было именно внезапным, как подчеркивал патриарх Фотий (...)» [19, с. 33-34; также 3, с. 50].
      Казалось бы, на основании письменных источников, как говорится, «все сходится». Однако дело в том, что археологами не обнаружено никаких скандинавских (русских) древностей ни в Киеве, ни вообще в Среднем Поднепровье, которые бы датировались ранее рубежа IX-X вв. Тем не менее, это еще не повод категорически отрицать среднеднепровскую локализацию «Русского каганата». Процитируем профессионального археолога Н. А. Макарова: «Единственным приемлемым разрешением противоречий между письменными источниками и археологией является признание того, что политическая организация руси в это время была еще достаточно эфемерной структурой, находившейся в самой начальной стадии формирования. Сеть административных центров в этом объединении еще не сложилась, население, инкорпорированное в эту систему, было немногочисленно. В таком случае отсутствие археологических следов скандинавов или славянизированного скандинавского населения первой половины IX в., которые могли бы быть связаны с русью с Среднем Поднепровье, не может быть решающим аргументом против южной локализации «русского каганата» [22, с. 456-457].
      А вот еще выводы археолога, специалиста по Среднему Поднепровью. «Масштабный разгром населения волынцевской культуры обусловил серьезное запустение Днепровского Левобережья, а также заметное падение хазарского влияния в материальной культуре северян раннероменского этапа, что в первой трети IX в. трудно связать с иными событиями, кроме начала проникновения русов в Среднее Поднепровье и возникновения “Русского каганата”.
      Летопись связывает освобождение полян от хазарской дани с мирным появлением в Киеве варягов Аскольда и Дира около 862 г. Реальная хронология событий относит их к первой трети IX в. и указывает на совершенно другой, насильственный характер подчинения Киева русам, разгромившим старокиевское городище. К сожалению, на сегодня у нас нет реальных фактов, подтверждавших бы существование Киева во второй трети IX в., т.е. во время наиболее захватывающих событий в истории “Русского каганата”: посольства 837-839 гг. и походов на Сурож 852 г. и на Константинополь 860 г. Поселения культуры Лука-Райковецкой на Замковой горе возникают во второй пол. IX в., но после 860 г. или раньше - сказать пока невозможно. (...) Лишь в 80-е гг. IX в., когда возникает Подол, подчиняются и частью переселяются в Киев северяне, а на Старокиевской горе начинает формироваться курганный могильник, в Киеве наконец-то археологически вычленяются “русы” [23, с. 115-137].
      Вообще же соотношение письменных свидетельств и данных археологии, как известно, является одной из главных проблем при изучении сообществ со слабо развитой материальной культурой. Игнорировать аргументы о том, что русь во главе с каганом, внешняя активность которой была направлена на Византию (и явно Хазарию), помещалась в Среднем Поднепровье, мы не можем. Вероятно, эта среднеднепровская «группа» руси IX в., или т. н. «Русский каганат», принадлежала к несколько другой материально-культурной традиции, чем «группы» ладожско-новгородская и верхневолжская. Эти последние оставили после себя значительное число скандинавских древностей, а их внешняя активность была направлена, в первую очередь, на торговлю с Востоком, о чем свидетельствует топография находок кладов куфических монет IX в. [см. карту: 24, с. 387].
      Таким образом, по нашему мнению, в середине IX - начале X в. в Киеве правили два князя с именем Олега. Олег I княжил в середине IX в.; именно он возглавил успешный поход на Константинополь 860 г., в результате которого взял с Византийской империи значительную дань- контрибуцию. Сведения об этом походе, хотя и без имени русского предводителя, сохранились в целом ряде византийских источников. На основе одного из них (Временника Георгия Амартола/Симеона Логофета) нашествие на Константинополь было описано также в русском летописании - НС и затем ПВЛ. В то же время на Руси было известно местное предание об удачном походе Олега, которое со временем приобрело легендарный характер и не содержало конкретных хронологических ориентиров. И летописец, как это иногда случается в компилятивных произведениях, объединяющих различные по своему характеру источники, два разных свидетельства об одном и том же событии принял за два разных события. Тем более, что у Логофета/Амартола результат похода 860 г. был представлен чуть ли не как полная катастрофа русского флота (это противоречит свидетельству очевидца об удачном возвращении росов), а в древнерусской легенде, наоборот, успех Олега был заметно преувеличен. В результате предание о походе Олега было отнесено к первой четверти X в., когда княжил другой Олег, в народной традиции конца XI в. уже слившийся с первым. О том, что в начале X в. никакого русского похода на Константинополь не было, красноречиво свидетельствует полное молчание о таковом во всех византийских источниках, которые никак не могли пропустить столь громкое событие, как вражеское нападение на столицу империи.
      В древнейшем НС сообщение о русском походе при Михаиле III, основанное на Временнике Амартола/Симеоне Логофете, подобно своему византийскому источнику, имени предводителя росов не указывало. Однако несколько позже автор ПВЛ, по собственной догадке, «сделал» таковыми Аскольда и Дира, киевских князей второй половины IX в., тем самым еще более усугубив допущенную своим предшественником ошибку.
      Итак, краткие выводы предложенной в настоящей статье версии сводятся к следующему. Князь Олег I, который за удачный поход 860 г. на греческую столицу или что-то другое получил прозвание Вещего, вероятно, был похоронен в своем стольном Киеве - одном из главных из центров тогдашней руси (скандинавских воинов и торговцев); здесь и столетия спустя была известна его могила. После него в Киеве утвердились Аскольд и Дир, которые, согласно летописной легенде, являлись там соправителями, но могли княжить и в последовательном порядке [см., например: 6, с. 407-408]. Затем где-то в начале X в. эти князья (или один из них?) были убиты выходцем с севера - князем ладожско-новгородским Олегом. Именно этот Олег II в 911 г. заключил договор с Византийской империей, полностью внесенный в состав ПВЛ. Мы считаем довольно вероятной версию К. Цукермана (основанную на анализе еврейского Письма из каирской генизы, НС и арабского автора Ибн Мискавейха), согласно которой Олег, на склоне жизни уже разделявший власть с новым князем Игорем, принял участие в его походе на Константинополь в 941 г. Потерпев сокрушительное поражение, Олег, в отличие от Игоря, не стал возвращаться в Киев, а при содействии хазар через какое-то время отправился в поход в Закавказье; здесь, под стенами Бердаа, он и погиб зимой 944/945 г. [25, с. 75-83]. Вполне логично, что дружинники Олега не стали хоронить своего предводителя на чужбине, среди крайне враждебного им населения, и забрали его останки с собой на Русь. Похоронили Олега на его «исторической родине», в Ладоге, где еще в XI в. была известна его могила, которая явно скрывала останки другого князя, чем Олегова могила в Киеве.
      Список литературы
      1. Шахматов, А. А. Киевский Начальный свод 1095 года / А. А. Шахматов // А. А. Шахматов. 1864-1920: сб. ст. и материалов. - М.; Л.: Изд. АН СССР, 1947. - С. 117-160.
      2. Поппэ, А. В. А. А. Шахматов и спорные вопросы начала русского летописания / А. В. Поппэ // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. - 2008. - № 3. - С. 76-65.
      3. Горский, А. А. Первое столетие Руси / А. А. Горский // Средневековая Русь. - Вып. 10. - М.: Индрик, 2012. - С. 7-112.
      4. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. - М.; Л.: Изд. АН СССР, 1950. - 642 с.
      5. Полное собрание русских летописей. - М.: Языки славянской культуры, 2001 [СПб., 1908]. - Т. II. Ипатьевская летопись. - 648 с.
      6. Грушевський, М. Iсторiя України-Руси / М. Грушевський. - Київ: Наукова думка, 1991 [Київ, 1913]. - Т I.- 736 с.
      7. Толочко, А. Очерки начальной Руси / А. Толочко. - Киев; СПб.: Laurus, 2015. - 336 с.
      8. Jenkins, R. J. The supposed Russian attack on Constantinopole in 907: evidens of the Pseudo-Symeon / R. J. Jenkins // Speculum. - Vol. XXIV, № 3. - Cambridge, 1949.
      9. Николаев, В. Д. Свидетельство хроники Псевдо-Симеона о руси-дромитах и поход Олега на Константинополь в 907 г. / В. Д. Николаев // Византийский временник. - М., 1981. - Т 42. - С. 147-153.
      10. Карпозилос, А. Рос-дромиты и проблема похода Олега против Константинополя / А. Карпозилос // Византийский временник. - М., 1988. - Т 49. - С. 112-118.
      11. Сахаров, А. Н. Поход Руси на Константинополь в 907 г. / А. Н. Сахаров // История СССР. - 1977. - № 6. - С. 72-103.
      12. Кузенков, П. В. Поход 860 г. на Константинополь и первое крещение руси в средневековых письменных источниках / П. В. Кузенков // Древнейшие государства Восточной Европы. 2000 г. - М.: Восточная литература, 2003. - С. 3-172.
      13. Вейнберг, П. Русские народные песни об Иване Васильевиче Грозном / П. Вейнберг. - СПб.: Тип. Б. М. Вольфа, 1908. - 206 с.
      14. Мельникова, Е. А. Историческая память в устной и письменной традиции (Повесть временных лет и «Сага об Инглингах») / Е. А. Мельникова // Древнейшие государства Восточной Европы. 2001 год. - М.: Восточная литература, 2003. - С. 48-82.
      15. Публичные лекции по геологии и истории Киева, читанные профессорами П. Я. Армашевским и В. Б. Антоновичем в Историческом обществе Нестора-летописца в марте 1896 года. - Киев, 1897.
      16. Лебединцев, П. Г. Какая местность в древности называлась Ольговой могилой / П. Г. Лебединцев // Университетские известия. - Киев, 1876. - № 12. - С. 29-34.
      17. Михайлов, К. А. Элитарные могилы Старой Ладоги на фоне погребальных традиций эпохи викингов / К. А. Михайлов // Ладога и Ладожская земля в эпоху средневековья. - СПб.: Нестор-История, 2006. - Вып. 1.- С. 47-53.
      18. Панченко, А. А. «Дружина пирует у брега...»: на границе научного и мифологического мировоззрения [Электронный ресурс] / А. А. Панченко, Н. И. Петров, А. А. Селин. - Режим доступа: altladoga.narod.ru/newsarh/2005/pps.htm#17. - Дата доступа: 10.08.2015.
      19. Назаренко, А. В. Русь IX века: обзор письменных источников / А. В. Назаренко // Русь в IX-X веках. Археологическая панорама. - М.; Вологда: Древности Севера, 2012. - С. 13-35.
      20. Молдаван, А. М. «Слово о законе и благодати» Илариона / А. М. Молдаван. - Киев: Наукова думка, 1984. - 240 с.
      21. Высоцкий, С. А. Древнерусские надписи Софии Киевской XI-XIV вв. / С. А. Высоцкий. - Киев: Наукова думка, 1966. - Вып. I. - 240 с.
      22. Макаров, Н. А. Исторические свидетельства и археологические реалии: в поисках соответствий / Н. А. Макаров // Русь в IX-X веках. Археологическая панорама. - М.; Вологда: Древности Севера, 2012. - С. 449-459.
      23. Комар, А. К дискуссии о происхождении и ранних фазах истории Киева / А. Комар // Ruthenica. - Київ, 2005. - Т IV - С. 115-137.
      24. Леонтьев, А. Е. Восточноевропейские пути сообщения и торговые связи в конце VIII-X в. / А. Е. Леонтьев. Е. Н. Носов // Русь в IX-X веках. Археологическая панорама. - М.; Вологда: Древности Севера, 2012. - С. 387-401.
      25. Цукерман К. Про дату навернення хозар до іудаїзму й хронологію князювання Олега та Ігоря / К. Цукерман // Ruthenica. - Київ, 2003. - Т II. - С. 53-84.
    • Иванов А. А. Безопасность Московского царства в правление Ивана Грозного
      Автор: Saygo
      Иванов А. А. Безопасность Московского царства в правление Ивана Грозного // Вопросы истории. - 2009. - № 9. - С. 57-64.
      Проведенные Иваном Грозным реформы и преобразования подвергли коренной перестройке практически все сферы государственной и общественной жизни страны. Затронули они и проблему обеспечения государственной безопасности Московской Руси.
      В современной науке под безопасностью обычно понимают "состояние общественных отношений, гарантирующее защищенность жизненно важных интересов личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз"1. Исходя из этого, роль органов государственной безопасности сводится к пресечению таких угроз, обеспечению нормального функционирования государственных и общественных институтов и недопущению кризисов. Тем не менее, в XVI в. в России не были сформированы столь четкие представления об элементах системы безопасности страны, да и сам термин "безопасность" еще не вошел в лексикон. При этом само понятие "опасности" было давно известно на Руси - оно традиционно ассоциировалось с внешними угрозами, поэтому защита от нападения извне традиционно являлась для России превалирующей. Эта функция была закреплена за отечественными вооруженными силами, развитие которых было неотделимо от развития российской государственности. В то же время к XVI в. с формированием централизованного государства и окончательным установлением власти московского великокняжеского дома актуальным становится вопрос об организации противодействия внутрироссийским угрозам - заговорам и бунтам.
      Появление регулярных вооруженных сил стало главным залогом основания специальных органов, ведающих обеспечением их безопасности. Разумеется, в условиях середины XVI в. нельзя говорить о создании полноценной службы контрразведки или централизованной системы военно-политического контроля, однако первые предпосылки к этому все же имели место. Например, в октябре 1550 г. Иваном IV был издан указ о формировании "царева и великого князя полка", состоявшего из "тысячи лучших слуг"21. В него вошли 1078 детей боярских, из которых формировался придворный штат и правительство. Фактически, в России была создана военная и административная гвардия, подчиненная лично царю и призванная обеспечивать выполнение его поручений. Параллельно с этим в Москве формируется и особый стрелецкий полк для личной охраны Ивана IV, что также является составным элементом системы внутренней безопасности любого государства независимо от его политического и экономического устройства3.
      Одну из главных предпосылок "испомещения "тысячи"" следует видеть в издании летом 1550 г. Судебника, законодательно закрепившего не только основные правовые нормы Московской Руси, но и основополагающие принципы ее государственного и административного устройства. Нормы Судебника объявлялись единственно законными и в целом неизменными, а лишь подлежащими исправлению по мере надобности.

      Аллегория тиранического правления Ивана Грозного (Германия. Первая половина XVIII века). Картинка из немецкого еженедельника Давида Фассмана[113] «Разговоры в царстве мертвых» (Gespräche in dem Reiche derer Todten (1718−1739).

      «Московский застенок. Конец XVI века (Константино-Еленинские ворота московского застенка на рубеже XVI и XVII веков)», А. М. Васнецов, 1912 г.
      Как следствие, обеспечение нерушимости законодательных норм стало залогом устойчивости царской власти. Бескомпромиссность молодого правителя в отношении нарушителей закона проявилась уже в первые годы его царствования, а склонность решать управленческие проблемы жесткими репрессивными мерами стала в дальнейшем одной из его характерных черт. Недаром современные исследователи отмечали, что именно Грозный "впервые ввел смертную казнь в качестве наказания за чрезмерность во взятках"4.
      Таким образом, первым институтом отечественной системы внутренней безопасности стали учреждения по охране высшего руководства Московии, главной отличительной особенностью которых был их сословный характер. Учитывая, что боярская аристократия дискредитировала себя в период малолетства Ивана IV, главной опорой царя и "избранной рады" стало служилое дворянство. К тому же, молодой правитель первоначально пытался наделить бояр правоохранительными функциями, призвав их в 1547 г. "обыскивати лихих людей, татей и разбойников"5, однако этот проект не увенчался успехом. В итоге именно из дворян формировалась "тысяча лучших слуг", ставшая своеобразной вершиной служилого сословия. Этот шаг поднял функцию обеспечения госбезопасности на новый уровень, сделав ее престижной и почетной. Вместе с тем, боярство не было лишено полномочий в области проведения следственных мероприятий по государственным преступлениям, совершенным представителями высшей аристократии - с этой целью традиционно создавались особые комиссии из бояр6, призванные определить степень вины подозреваемого. Впрочем, этот факт лишь подтверждал сословный характер дифференциации сферы внутренней и внешней безопасности Московской Руси.
      Другой характерной чертой этой сферы было наделение церковных ересей и иных преступлений подобного рода свойствами антигосударственных правонарушений. В частности, в Судебнике закреплялся следующий принцип: "А государьскому убойце, и градскому здавцу, и кромолнику, и церковному татю, и головному татю, и подметчику, и зажигалнику, ведомому лихому человеку, живота не дати, казнити ево смертной казнью"7. Причина такой интеграции светских и духовных начал заключалась не только в традиционно тесной связи русского государства и православной церкви, но и стремлении митрополита Макария обезопасить церковную организацию за счет государственных средств. Отчасти этому способствовало и издание в 1551 г. Стоглава, провозгласившего курс на борьбу с "лживыми пророками", "злыми ересями" и др.
      Еще одним немаловажным мероприятием в области обеспечения госбезопасности России следует признать замену дворцово-вотчинной административной системы приказной. Создание Приказов, то есть постоянно действовавших центральных управленческих органов, повлекло за собой их включение в правоохранительную деятельность. Например, Разрядный приказ занимался рассмотрением "разбойных" и "воровских" дел, Счетный - борьбой с хищениями казенных средств и т. д.
      Тем не менее дальнейшая реформаторская деятельность в этом направлении столкнулась с существенными трудностями, а именно - нежеланием царя, быстро усвоившего идею божественного происхождения своей власти, делиться полномочиями с созданными "избранной радой" представительными учреждениями - Земскими Соборами. К тому же, один из лидеров "рады" А. Адашев призывал Ивана IV к ведению оборонительных войн с крымскими татарами для обеспечения внешней безопасности Московского государства8, хотя царь ратовал за более агрессивную внешнюю политику и захват новых земель на Балтийском побережье. Фактически, можно говорить о наметившемся расколе между царем и его ближайшими советниками, инициатором которого был Иван IV, терявший место ключевой фигуры в руководстве страны.
      В сложившейся обстановке повзрослевшего царя перестало удовлетворять место, отведенное ему "избранной радой" в общегосударственной системе административного управления Московской Руси. По словам Г. В. Вернадского, к 1560-м гг. наметились "разногласия между царем Иваном IV и правящим институтом царства, за которые сам царь был более ответственен, чем кто-либо другой"9. После того как в 1561 г. Московский государь получил от Константинопольского патриарха официальное признание полновластным правителем России, разрыв с "радой" вступил в активную фазу. Большинство ее членов были отстранены от исполнения государственных должностей, подвергнуты опале или отправлены в ссылку. С этого момента берет начало не только новый этап правления Ивана Грозного, но и очередная веха эволюции отечественной системы безопасности в XVI веке.
      Инициация следующей эволюционной формы российских служб безопасности напрямую связана с учреждением в 1565 г. Опричнины. Этот эпизод отечественной истории достаточно широко и подробно описан не только в научной, но и публицистической литературе, поэтому условия разделения страны на "земщину" и "опричнину" не являются для кого-либо секретом. В то же время, для более глубокого понимания причин такого поступка Ивана IV будет не лишним уточнить несколько фактов. Создание Опричнины происходило на фоне участия Московии в Ливонской войне, наложившей заметный отпечаток на принципы построения и функции нового института. После падения "избранной рады" некоторые ее бывшие члены и сторонники во избежание репрессий со стороны царя предпочли перейти на сторону противника России - Литвы. К примеру, подобным образом поступили князь Д. Вишневецкий, В. Заболоцкий, Алексей и Гаврил Черкасские, а также один из командующих русскими войсками в Ливонии А. Курбский10. Данные факты служили свидетельством неэффективности системы безопасности, неспособной пресекать такого рода акции. Поэтому в обращении Ивана Грозного к представителям военной, политической, экономической и духовной элиты страны, мотивировавшем необходимость изменения существовавшего государственного порядка, царь указывал, что "потратил большую часть своего времени, ум, силы и здоровье в войнах за их достояние и безопасность, охраняя и защищая государство и народ... Вследствие этого у него сокровищница истощилась, а у них наполнилась; их безопасность, мир и спокойствие ограждены - а его нарушены; и каждый день он подвергается опасностям от иноземных врагов и от злоумышлении внутренних и внешних"11. Эта речь Ивана IV, записанная британским путешественником Дж. Горсеем, проливает свет на многие аспекты реформы 1565 года. Во-первых, царь призвал членов различных сословий и политических групп к отказу от корпоративности в деле охранения порядка в государстве. Во-вторых, был взят курс на первоочередное обеспечение устойчивости царской власти и ее интересов. В-третьих, Иван Грозный поставил внешние угрозы государству в один ряд с внутренними, что свидетельствует о коренной ломке идеологических представлений в данной области.
      Перечисленные факторы заложили основу формирования первой в России службы политического сыска, функции которой были закреплены за опричным войском, в состав которого принимались верные царю дворяне, приносившие присягу на верность лично самодержцу. Задачи Опричнины были гораздо шире, чем просто службы политической полиции, однако нельзя отрицать, что такая цель также преследовалась. По словам В. О. Ключевского "в опричнине учреждалась высшая полиция по делам государственной измены; назначенный по уставу учреждения отряд в тысячу человек становился корпусом дозорщиков внутренней крамолы и охранителей безопасности царя и царства, а сам царь брал в руки полицейскую диктатуру для борьбы с этой крамолою, становился верховным шефом этого корпуса... Рядовые опричники были простыми палачами, не политическими следователями... Но такие верные люди, как Малюта Скуратов или князь А. Вяземский, в застенках Александровской слободы производили розыски по политическим доносам и по ночам в спальне у царя обдумывали с ним планы борьбы с его недругами"12.
      По мнению современных исследователей, учреждение Опричнины привело к постепенному утверждению нового для России понятия "политического преступления, как преступления, направленного, прежде всего, против самой личности государя и членов его семьи"13. В условиях перехода к абсолютизму при общей неразвитости многих государственных институтов основной целью органов безопасности стала охрана политической власти царя-самодержца от посягательств со стороны оппозиции. Данная концепция была в неявной форме сформулирована Иваном Грозным в его посланиях к А. Курбскому: "Смотри же убо сего и разумей, яко противляяйся власти - богу противится; и аще убо хто богу противится, - сей отступник именуетца, еже убо горчяйшее согрешение. И сея же убо речению есть о всякой власти, еже убо кровьми и браньми приемлют власти. Разумей же вышереченное, яко не восхищением прияхом царство; тем же ноипаче, противляйся власти, то и богу противишься"14.
      Вместе с тем переосмысление целей органов госбезопасности не повлекло за собой изменение методов и средств их работы. Доминирующей мерой по-прежнему было военное насилие и физическое устранение заговорщиков и изменников. При этом подобные методы, по сути, являются отражением "индивидуалистической социальности и направлены на обеспечение жизнеутверждающих условий индивидуалистического общества"15. Иными словами, чрезмерная замкнутость Ивана IV на расширении собственных полномочий привела к репрессиям по отношению к конкурентам в сфере управления страной, несмотря на то, что "никаких реальных возможностей ограничения власти Ивана Грозного ни Боярская Дума, ни изредка созываемые в этот период Земские Соборы не имели"16. Тем самым, "борьба с "изменой" была целью; опричнина же являлась средством"17.
      Одним из основных видов деятельности опричников, демонстрирующих их участие в охране государственного строя, стало разоблачение боярских "заговоров". Представителей высшего аристократического сословия время от времени обвиняли в попытке совершения государственного переворота или просто желании убить Ивана IV и членов его семьи. До сих пор нет каких-либо достоверных данных, подтверждающих или опровергающих выдвинутые обвинения. Например, по утверждению немецкого опричника Г. Штадена, как минимум один заговор с целью свержения Ивана Грозного действительно имел место18, однако это свидетельство вряд ли можно считать полностью достоверным. В результате множество членов боярских семей с неизменной формулировкой "за измену" были подвергнуты аресту и в дальнейшем - опале или смертной казне.
      Главным источником информации органов политического сыска об антигосударственной деятельности, ввиду полного отсутствия собственного агентурного аппарата, являлись частные "заявители". Впрочем, первые сведения об использовании секретных агентов для слежки за подозрительными лицами относятся уже к 1563 г., когда к обвиненному в заговоре князю В. А. Старицкому были приставлены дьяки и придворные, доносившие Ивану Грозному о действиях предполагаемого заговорщика. Тем не менее, этот эпизод был единичным - основную массу информации самодержец получал от частных "заявителей". С учреждением опричнины роль таких донесений серьезно возросла, как и недоверчивость царя к окружающей его знати. К тому же, "шпионы" Ивана IV "преувеличивали опасность, чтобы подчеркнуть полезность опричнины и получить новые милости"19. Например, в 1569 г. некий П. Волынский составил анонимную петицию, в которой обвинял новгородского архиепископа Пимена и местных бояр в желании перейти на сторону Литвы20. Аналогичные секретные сведения поступали и из Пскова. В результате была проведена полноценная карательная операция с участием опричного войска, в ходе которой было убито около 15 тыс. человек: "населению было поставлено в вину, что оно не выдало изменников"21. Из-за схожего доноса пострадал и князь Владимир Старицкий, обвиненный дьяком С. Ивановым в желании отравить царя. Как следствие, "многие о том сыски были" и по окончанию следствия князь был казнен22.
      Очевидное несоответствие между мнимой виной и реальным наказанием вызывало массовое общественное недовольство опричными порядками, однако, приверженность Ивана Грозного своему праву на "властный произвол"23 не позволяла царю здраво воспринять возникшую из-за его действий дисфункцию системы внутренней безопасности. Вместе с тем нельзя сказать, что период Опричнины ничего не привнес в сферу обеспечения отечественной госбезопасности, кроме карательно-репрессивных методов. Например, в это время начинает развиваться секретная дипломатия, орудием которой стали специальные агенты для поручений, нарабатываются новые принципы работы с агентурой. В частности, напутствуя курьеров, Иван IV говорил: "Я удерживаюсь от сообщения тебе некоторых тайн, близких мне, из боязни, что, проезжая через земли моих врагов, ты бы не попал им в руки, и они не принудили тебя открыть то, что я не желаю делать известным". Помимо этого утверждается порядок выдачи разрешения на проживание в Московии иностранцев: "если кто-нибудь - неважно кто, но только не еврей - приходит на русскую границу, его тотчас же опрашивают - зачем он пришел. Скажет он, что хочет служить великому князю, его опять расспрашивают о различных обстоятельствах. Все его сообщения и речи тайно записываются и запечатываются. А его самого немедленно отправляют на ямских с дворянином к Москве, куда доставляют его в 6 или 7 дней. В Москве его снова тайно и подробно расспрашивают, и если его показания согласуются с тем, что он говорил на границе, ему дают тем большую веру и жалуют его. Не смотрят ни на лицо, ни на одежду, ни на знатность, но ко всем его речам относятся с большим вниманием"24. Причина установления подобного миграционного режима связана с развитием шпионажа и доносительства вследствие массового приезда на Русь иностранцев после расширения ее границ. К тому же литовцы с самого начала Ливонской войны старались использовать внутригосударственные противоречия Московии для ослабления ее обороноспособности. Иностранные лазутчики стремились установить тесные связи с оппозиционными кругами в России, особенно в земщине. Однако аристократия не спешила идти против Ивана Грозного, поэтому агентов выдавали властям25.
      Именно добровольная выдача шпионов и доносительство являлись для опричников главными источниками информации о деятельности вражеской агентуры, поэтому данное учреждение нельзя считать полноценным сыскным органом, скорее - протосыскным ведомством. Кроме того, единственным средством дознания в методическом арсенале опричных следователей были пытки. На этой ниве особенно прославился приближенный Грозного Малюта Скуратов. Впрочем, нельзя утверждать, что массовое применение пыток на следствии являлось опричной новацией. По данным М. Н. Покровского, аналогичные факты повсеместно встречались не только в столице, но и на региональном уровне: "губной голова мог любого обывателя подвергнуть пытке не только по прямому доносу, но просто на основании дурных слухов о нем - по "язычной молвке". Простого подозрения, что данное лицо - "лихой человек", было достаточно, чтобы ему начали выворачивать суставы и ломать кости, рвать его тело кнутом и жечь огнем. Это была общепринятая норма тогдашнего уголовного права"26.
      Хотя ряд историков в этой связи и придерживается мнения, что "как социальный эксперимент опричнина была успешной в длительной перспективе"27, можно с уверенностью утверждать, что ее создание негативно отразилось на отечественной системе госбезопасности. Превращение опричнины в карательно-репрессивный институт, фактически, поставило крест на стабилизирующих мероприятиях "избранной рады": "В этом состояла политическая бесцельность опричнины; вызванная столкновением, причиной которого был порядок, а не лица, она была направлена против лиц, а не против порядка... Она могла быть внушена царю только неверным пониманием положения боярства, как и его собственного положения. Она была плодом чересчур пугливого воображения царя. Иван направлял ее против страшной крамолы, будто бы гнездившейся в боярской среде и грозившей истреблением всей царской семье. Но действительно ли так страшная была опасность?"28.
      Так называемая борьба Ивана IV с боярством, "в сущности, никакой действительной борьбы не представляет, ибо мы не видим никакого серьезного противодействия неограниченному произволу тирана со стороны сего сословия. Очевидно, самодержавная власть в Московском государстве была уже настолько сильна и так глубоко вкоренилась в нравы и воззрения народа, что наиболее строптивым боярам не на кого было опереться, если бы они вздумали оказать какое-либо неповиновение. Им оставалось только орудие слабых и угнетенных - тайная крамола, и жестокие казни Ивана IV являлись бы до некоторой степени понятными, если бы доказано было существование какой-либо опасной для московского самодержавия боярской крамолы. Но такой при Иване IV мы не видим"29.
      Если рассматривать угрозу безопасности государства как угрозу интересам самодержца (в соответствии с рассуждениями Ивана IV), то опасность, конечно, исходила от представителей высших сословий, обладавших достаточными силами и средствами для ограничения власти царя. Однако при отходе от таких субъективно-индивидуалистических позиций, необходимо признать, что Грозный пытался решить проблему безопасности там, где она остро не стояла. Иван Васильевич боролся с боярским сепаратизмом в то время, когда он был временно преодолен благодаря реформам "избранной рады". Царь так и не смог осознать, что построенная его сподвижниками система управления страной являлась компромиссным вариантом для многих общественно-политических групп и сословий, поэтому измены начала 1560-х гг. были не последствием периода "боярского правления", а результатом падения "избранной рады". В любом случае, сосредоточение царя и опричников на пресечении не реальных, а скорее потенциальных угроз повлекло за собой установление в России режима всеобщего недоверия, всячески поощряемого самодержцем. Причины такого поведения царя по-прежнему вызывают споры среди ученых. В последние годы наиболее популярной стала точка зрения, что Опричнина Ивана IV имела под собой не столько экономические и политические, сколько религиозные мотивы: "Иван Грозный видел главную свою функцию в наказании зла в "последние дни" перед страшным судом"30. Эсхатологизм сознания вкупе с религиозным фанатизмом усилили в царе желание бороться с духовной "крамолой", одним из проявлений которой было неповиновение самодержцу - наместнику Бога на земле. Эта концепция вполне подтверждается и тем фактом, что светские и религиозные преступления считались лишь разными проявлениями единой антигосударственной деятельности, о чем уже говорилось выше, поэтому к их пресечению подключилась первая в истории России политическая полиция.
      Участившиеся к началу 1570-х гг. случаи предательства со стороны опричников (к примеру, И. Таубе перешел на сторону ливонцев31) заставили царя пересмотреть воззрения на место созданной им системы безопасности в жизни Московской Руси. Наметившийся дисбаланс между формой нового для страны органа и содержанием его деятельности повлек за собой скатывание в массовый террор.
      Члены Опричнины были подсудны лишь самому Ивану IV и более никому, а подобная безнаказанность и бесконтрольность при наличии колоссальных репрессивных полномочий на практике означала перманентное и зачастую необоснованное применение насилия к целым слоям общества. При этом обособленность опричного аппарата от аналогичных земских структур вносила раскол в государственную жизнь страны. Все эти факторы негативно влияли на отечественную систему управления - недовольство опричниками в массовом сознании экстраполировалось на царя, поощрявшего их деятельность. Это подрывало авторитет и незыблемость института царства, закладывая основы социально-политического кризиса эпохи Смуты.
      Тем самым, первая попытка создания в России органов политического сыска закончилась неудачей - Опричнина была ликвидирована в 1572 году. Причину этой неудачи, по-видимому, следует искать в личности Ивана Грозного: создатель Опричнины наделил новый орган функциями и полномочиями, базируясь исключительно на собственных представлениях о ситуации в стране, так как советники из членов "избранной рады" были заблаговременно устранены от управления государством. Излишняя доля субъективизма, усугубленная неустойчивой психикой царя, его бесконечной подозрительностью при глубокой религиозности, повела первый российский орган госбезопасности по ошибочному пути развития. Опричники стали проводниками репрессивной политики, ликвидируя угрозы, причем не всегда реальные, неадекватными средствами. В дальнейшем эта тенденция нашла полное отражение в период Смутного времени.
      Примечания
      1. Военно-энциклопедический словарь. В 2-х т. Т. 1. М. 2001, с. 153.
      2. Тысячная книга 1550 г. и Дворцовая тетрадь пятидесятых годов XVI века. М.-Л. 1950, с. 53.
      3. ВОРОНЦОВ С. А. Правоохранительные органы и спецслужбы Российской Федерации. История и современность. Ростов-на-Дону. 1999, с. 22.
      4. ГЛАДКИХ В. И. Коррупция в России: генезис, детерминанты и пути преодоления. - Российский следователь. 2001. N 3, с. 31.
      5. Цит. по: ЗИМИН А. А. Реформы Ивана Грозного. М. 1960, с. 287.
      6. АНАНЬЕВ В. Г. Семибоярщина (1610 - 1612 гг.). Состав и политическая судьба. - Автореф. канд. дисс. СПб. 2007, с. 13.
      7. Судебники XV-XVI веков. М.-Л. 1952, с. 173.
      8. СКРЫННИКОВ Р. Г. Иван Грозный. М. 2001, с. 104.
      9. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Московское царство. 2-х т. Т. 1. Тверь. 2001, с. 98.
      10. ИЛОВАЙСКИЙ Д. И. Царская Русь. М. 2003, с. 264 - 265.
      11. Россия XVI века. Воспоминания иностранцев. Смоленск. 2003, с. 315 - 316.
      12. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. О государственности в России. М. 2003, с. 270.
      13. Жандармы России: политический розыск в России XV-XX веках. СПб. 2002, с. 33.
      14. Послания Ивана Грозного. М. 1951, с. 12.
      15. СИГИДА Н. А. Военное насилие и военная добродетель (социально-философский анализ). Автореф. канд. дисс. Красноярск. 2007, с. 25.
      16. ШАФИЕВ М. М. Становление и развитие системы публичного управления в Древнерусском и централизованном Московском государстве с IX по XVII вв. (историко-правовой аспект): Автореф. канд. дисс. СПб. 2008, с. 10.
      17. ПЛАТОНОВ С. Ф. Под шапкой Мономаха. М. 2001, с. 91.
      18. Россия XVI века, с. 391.
      19. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 97, 109.
      20. ШМИДТ С. О. Описи царского архива и архива посольского приказа. М. 1960, с. 7.
      21. ПОКРОВСКИЙ М. Н. Русская история. В 4-х т. Т. 1. СПб. 2002, с. 225.
      22. Жандармы России, с. 35.
      23. ТУЗОВ М. Л. Тоталитарные акценты в политической философии Ивана Грозного. - Ученые записки Казанского государственного университета. Сер. "Гуманитарные науки". 2006. Т. 148. Кн. 1,с. 84.
      24. Россия XVI века, с. 327, 426.
      25. СКРЫННИКОВ Р. Г. Ук. соч., с. 215.
      26. ПОКРОВСКИЙ М. Н. Ук. соч., с. 224.
      27. Цит. по: МАКАРЕНКО В. П. Русская власть: теоретико-социологические проблемы. М. 1998, с. 193.
      28. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Русская история. Полный курс лекций. В 3-х т. Т. 1. М. 2002, с. 534.
      29. ИЛОВАЙСКИЙ Д. И. Ук. соч., с. 276.
      30. ЮРГАНОВ А. Л. Опричнина и Страшный суд. - Отечественная история. 1997. N 3, с. 61.
      31. ТАУБЕ М. А. Иоганн Таубе, советник Ивана Грозного. - Новый журнал. 1963. N 71, с. 187 - 189.
  • Сейчас на странице   0 пользователей

    Нет пользователей, просматривающих эту страницу