Sign in to follow this  
Followers 0
Saygo

А. В. Майоров. Повесть о нашествии Батыя в Ипатьевской летописи

4 posts in this topic

Часть первая

 

Выделяя  летописный  материал  о  татаро-монгольском нашествии  на  Русь  в  особую  Повесть  о  нашествии  Батыя  – самостоятельное литературное  произведение,  возникшее  в середине  –  второй  половине  ХIII в.,  исследователи  говорят  о трех основных версиях памятника: 1) южной, представленной в  Ипатьевской  летописи  (далее  –  Ил),  2) центрально-русской (владимиро-суздальской,  возможно,  опиравшейся  на рязанскую), содержащейся в Лаврентьевской летописи (далее – Лл), и  3) северной,  которая  сохранилась  в  Новгородской  Первой летописи (далее – Н1л)1.

 

Все  три  ранних  летописных  рассказа  характеризуются обособленностью  «внутри  летописного  окружения»,  т. е.  их тексты особо выделяются среди окружающих их летописных известий.  Это  обстоятельство  позволяет  говорить  о  вставном характере ранних повестей о нашествии Батыя и, следовательно,  об  их  относительно  независимом  происхождении2.  Возможно,  у  ранних  рассказов  был  один  или несколько  общих источников. Таковыми считают недошедшую до  нас летопись рязанского  происхождения,  отразившуюся  более всего  в рассказе Н1л, а также владимирскую и ростовскую летописи3.

 

Особый случай представляют Софийская Первая (далее  – С1л) и Новгородская Четвертая (далее  –  Н4л), а также «зависимые  от  них летописи»,  которые,  по  мнению Г. М. Прохорова,  «содержат  сводный  рассказ,  выборочно  соединяющий»  три  ранние  летописные  версии4.  А. Н. Насонов отмечал, что рассказ о нашествии Батыя С1л составлен из трех источников: близкого к Лл, близкого к Н1л и южнорусского, близкого к Ил; соединяя их вместе, составитель С1л «пытался дать наиболее полный, связный, исчерпывающий рассказ»5.

 

Вместе  с  тем,  сравнительно-текстологический  анализ  известий  о  нашествии  Батыя  показывает,  что южнорусский  источник, использованный  при  составлении  сводного  рассказа С1л –  Н4л, в ряде случаев, несомненно, отличался от Ил (точнее говоря, от ее основных сохранившихся списков  –  Ипатьевского, Хлебниковского и Погодинского)6.

 

Ипатьевская летопись и Новгородско-Софийский свод

 

Известия  общерусских  –  московских  и  новгородских  – летописей XV в. о событиях монголо-татарского нашествия на Русь восходят к важнейшему в истории русского летописания Новгородско-Софийскому своду, в наиболее полном виде отразившемуся в С1л, второй подборке известий Новгородской Карамзинской летописи (далее – НК2) и Н4л.

 

Впрочем,  вопрос  о  происхождении  Новгородско-Софийского  свода  и  его  датировке  остается  дискуссионным: А. А. Шахматов и Я. С. Лурье относили его создание к 1448 г. или  1430  –  1440-м  гг.7,  А. Г. Бобров  датирует  его  1418 г.  и отождествляет со Сводом митрополита Фотия8.

 

Г. М. Прохоров,  напротив,  скептически  оценивает  возможность  существования не дошедшего до  нас общего источника  C1л  –  НК2  –  H4л,  будь  то  «Новгородско-Софийский свод» или «свод 1448 г.»; движение текста от местных летописей  к  общерусским  сводам  и  от  одного свода  к  другому,  по мнению Прохорова, происходило непосредственно9.

 

Вопрос  о  Новгородско-Софийском  своде  остается  дискуссионным и в новейшей литературе. Дополнительные аргументы  в  пользу существования  у  С1л  –  НК2  –  Н4л  общего протографа, доведенного до 1418 г., приводит М. А. Шибаев10. Высказываются и другие предположения11.

 

Исследователи неоднократно отмечали, что при составлении  общего  протографа  летописей  новгородско-софийской группы регулярно заимствовались южнорусские известия, касающиеся  отношений  с  монголо-татарами,  в  частности,  был использован текст о битве русских князей с татарами на реке Калке,  заимствованный  из  Галицко-Волынской  летописи  (далее – ГВл)12.

 

Систематические заимствования сделаны в статьях 6746 – 6748 гг.,  содержащих  сведения  о  разорении  татарами  окраин Черниговской земли, взятии Переяславля и самого Чернигова, переговорах  Михаила  Всеволодовича  с  послами  Менгу-хана, бегстве Михаила, переходе Киева под власть Даниила Галицкого,  взятии  Киева  монголами.  Из  южнорусского  источника заимствованы: окончание статьи 6746 (рассказ об обороне Козельска),  статья  6747  (за  исключением  известия  о  женитьбе Александра Ярославича) и полностью статья 6748 гг.13

 

Киевская летопись 1238 г. и «Повесть о побоище Батыевом»

 

Несовпадение  в  ряде  случаев  текста  южнорусских  известий  общерусских  летописей  ХV в.  с  текстом  Ил,  вызвало  к жизни предположение,  что источником таких известий могла быть  другая  южнорусская  летопись,  отличная  от  Ил. А. А. Шахматов  считал  таковой  недошедшую  Черниговскую летопись, доведенную до 1284 г., известиями которой пользовались составители ГВл и Новгородско-Софийского свода14.

 

А. А. Шахматов  полагал,  что  составитель  Ил  в  качестве одного  из  источников  использовал  Владимирский  полихрон начала  ХIV в.  (гипотетический  свод  митрополита  Петра),  в котором  нашел  известия  о  нашествии  Батыя:  «К  числу  заимствований Ипатьевской летописи из полихрона надо отнести и статьи  о  нашествии  татар,  вставленные  во  вторую  часть  ее, Галицко-Волынскую летопись; ср. рассказы о взятии Козельска,  взятии  Чернигова  и  Киева;  тождественные  тексты  находим между прочим и в Воскресенской летописи». Составитель Ил, по Шахматову, в ряде случаев сводил тексты, читавшиеся в  Черниговской  летописи  ХIII в.,  ГВл  и  полихроне:  «Вследствие этого  становится  особенно  сложной  работа  над  анализом Ипатьевской летописи, над разложением ее на составные ее части»15.

 

В  дальнейшем,  под  влиянием  высказанной М. Д. Приселковым критики гипотезы о Владимирском полихроне,  в  литературе  утвердилась другая  точка  зрения:  источником южнорусских известий за первую половину ХIII в., отразившихся  в  Ил  и  позднейших  общерусских  сводах, могла быть Киевская великокняжеская летопись. Такое  предположение  впервые  было  выдвинуто  самимМ. Д. Приселковым16. Изучив южнорусский материал московских  и  новгородских  летописей  и сопоставив  его  с  русскими известиями Истории Польши Яна Длугоша, В. Т. Пашуто сделал тот же вывод, установив, что Киевская летопись доводила изложение событий до 1238 г., а ее составителем был игумен киевского монастыря Спаса на Берестове Петр17. Сравнительно-текстологический  анализ  южнорусских  известий  Московского летописного свода 1479 г. (далее  –  МС) и ГВл позволил А. И. Генсьорскому  предположить  существование  Киевской летописи, доводившей изложение до 1240 или 1246 гг. (до сообщения о гибели в Орде Михаила Черниговского)18.

 

Существование отличной от ГВл Киевской летописи, доводившей изложение до  начала 1240-х гг. и дополненной черниговскими  и смоленскими известиями  за  1220  –  1240-е  гг., доказывал  Ю. А. Лимонов19.  Киевская  летопись  стала  основным  источником  рассказа  Ил  о  битве  на Калке,  –  считает В. К. Романов20. Известиями Киевской летописи конца 30-х гг. ХIII в., по мнению Н. Ф. Котляра, пользовался Летописец Даниила  Галицкого,  в  повествовании  которого  видны  вставки текста  последней21.  К  подобному  заключению  приходит  и А. Н. Ужанков22.  Согласно  В. И. Ставискому,  не  ранее  осени 1239  и  не  позднее  лета  1240 гг.  в  Киеве  была  создана  летопись, ставшая продолжением Киевского свода 1200 г. Инициатором ее написания стал Михаил Черниговский, что объясняет  интерес  летописца  к  черниговским  и  галицким  событиям.

 

После существенной переработки эта летопись стала основой галицкой  части  ГВл  и  позднейшей  Густынской  летописи,  а посредством  ростовского  летописания  ее  материал  был  использован в общерусских летописях ХV в.23

 

Однако  гипотеза  о  существовании  Киевской  летописи 1238 г., отразившейся в Ил и Новгородско-Софийском  своде, не объясняет наличия в последних известий о нашествии Батыя на земли Южной Руси в 1239 – 1240 гг. В. Т. Пашуто  считал,  что  у  Киевской  летописи  могло быть еще какое-то продолжение, к которому восходят тексты о  нашествии  татар  на  Южную  Русь  и  о  взятии  ими  Киева. Первый «переработанный отрывок из Киевской летописи», по мнению  историка,  начинается  от  слов  «Придоша  безбожные измалтяне»  и  кончается  словами  «яко бежал  есть  Михаил  ис Кыева в Угры»24. Второй отрывок  –  описание взятия татарами Киева, которое  «сделано, несомненно, одновременно в Киеве же и образовывало как бы печальный эпилог Киевской летописи,  вместе  с  которой  оно  и  попало  ко  двору  князя  Даниила»25.

 

Не все современные исследователи соглашаются с этими выводами.  Высказываются,  например,  предположения,  что  к киевскому летописанию  восходит  более  широкий  комплекс известий  об  отношениях  южнорусских  князей  с  татарами, включающий рассказ о гибели в Орде Михаила Черниговско-го, отразившийся затем в его «Житии» и «Истории монгалов» Джованни  дель  Плано  Карпини.  Таким  образом,  по мнению В. И. Ставиского, летописание в Киеве продолжалось и после его разорения Батыем,  –  вплоть до 1246  –  1247 гг., когда был составлен  Летописец  митрополита  Кирилла,  ставший  непосредственным  продолжением  Киевской  летописи  1239 г.26

 

Впрочем, взгляды В. И. Ставиского не отличаются последовательностью: в других своих работах он говорит о существовании  особой «Повести о нашествии Батыя на русские земли в 1237  –  1241 гг.,  присоединенной  к  киевской  летописи 1239 г.»27.

 

По мнению А. Н. Ужанкова, известия о нашествии Батыя на Русь, а также рассказы о поездке в Орду Даниила и гибели Михаила восходят к первой редакции Летописца Даниила Галицкого,  составленной  в 1246 г. киевским  митрополитом  Кириллом28.

 

Предположение о существовании особой Повести о «Побоище  Батыевом»  как  самостоятельном  литературном  произведении  поддерживает  Н. Ф. Котляр.  Повесть  состоит  из  нескольких  частей,  «написанных  в  разных  местах  Руси  непосредственно  по  нашествии  орд  Батыя».  Как  считает  исследователь, в Летописец Даниила Галицкого эта повесть «попала в уже скомпонованном южнорусским редактором виде», где она оказалась соединенной с Повестью о возвращении Даниилом галицкого стола29.

 

Южнорусская Повесть о нашествии Батыя и ее отражение в ГВл и летописях новгородско-софийской группы

 

Мысль о существовании особой Повести или Сказания о побоище  Батыевом,  имевшего  южнорусское  происхождение, высказывается историками  уже  давно.  Первым  обратил  внимание на наличие в составе ГВл такого произведения, кажется, К. Н. Бестужев-Рюмин, бегло проанализировавший его состав и отметивший различия с текстами других летописей. Это сказание, по мнению историка, сложилось из «местных первоначальных известий» и требует более подробного изучения30.

 

Наблюдения  К. Н. Бестужева-Рюмина  развил  и  уточнил А. А. Шахматов. Он первым установил, что читающиеся в С1л и Н4л, а также в Ростовской, Воскресенской и Тверской летописях  сообщения  о  взятии  татарами  Козельска,  Переяславля, Чернигова,  Киева,  о  походе  на Волынь  и  Галич  и  о  битве  с венграми «почти тождественны с соответствующими статьями Ипатьевской  летописи»  и  восходят  к  общему источнику  – Черниговской  летописи.  Именно  Черниговская  летопись,  по мысли Шахматова, содержала первоначальный текст Повести о  нашествии  Батыя.  Причем,  С1л  и  Н4л  «точнее  передают текст общего источника», чем Ил, составитель которой разбил текст Повести о нашествии Батыя «вставками из другого своего источника – Галицко-Волынской летописи»31.

 

Наличие в летописании Даниила Галицкого особой Повести  о  Батыевом  побоище  отмечали  М. С. Грушевский  и Л. В. Черепнин32. Согласно Грушевскому, повесть сложена из двух  рассказов  –  о  разорении  Ростово-Суздальской  земли  и завоевании  Киевской  земли.  По  мнению историка,  повествование о Батыевом побоище не принадлежит к Галицкой летописи.  Помимо  стилистических  различий  об  этом свидетельствует  также  тот  факт,  что  тексты  этого  повествования «встречаются в северных компиляциях, не знавших Галицкой летописи». Грушевский считал Повесть о побоище Батыевом «фрагментом  киевского  летописания  ХIII в.».  «Украинская часть»  повести,  по  его  мнению, начинается  со  слов  «Почав Батий  [пiсля  погрому  Суздальщини]  посилати  на  городи руськi»33.

 

Как справедливо отмечается в комментариях к переизданию  «Истории  украинской  литературы»  М. С. Грушевского, помещенный  в  ее третьем  томе  краткий  очерк  «Побоïще  Батиєве»  до  настоящего  дня  остается  единственным  специальным исследованием Повести о Батыевом нашествии в составе Ил34. В последующих публикациях лишь повторяются основные положения Грушевского, в частности, вывод о соединенных в повести двух первоначально самостоятельных произведений  –  рассказе  о  нашествии  на  Северо-Восточную  Русь  и рассказе о взятии Киева и связи этих текстов с киевским летописанием35.

 

Итак,  текст  южнорусской  версии  Повести  о  нашествии Батыя в Ил начинается с сообщения о нападении татар на земли  Северо-Восточной Руси,  –  от  слов:  «Придоша  безбожнии Измалтяне,  преже  бивъшеся  со  князи  Роускими  на  Калкохъ…»; в Ипатьевском списке он выделен киноварным заголовком:  «Побоище  Батыево»36.  Заканчивается  повесть  сообщением о походе татар в Венгрию, разгроме венгерских войск и выходе захватчиков на Дунай37,  –  по общему мнению исследователей,  текст  повести  завершается  словами:  «стояша  по победе три лета»38.

 

По мнению А. Ю. Бородихина, в сравнении с рассказами Н1л  и  Лл  и  позднейших  общерусских  летописей  рассказ  Ил является самой ранней сохранившейся редакцией повествования  о  нашествии  Батыя;  он  был  составлен  современником описываемых  событий  и  может  быть датирован  1245  – 1249 гг.39 Это  мнение  поддерживается  другими  новейшими авторами40.

 

Сопоставление  текстов  Ил  и  летописей  новгородско-софийской  группы  обнаруживает  ряд  прямых  совпадений  в известиях о нашествии Батыя на земли Южной, Юго-Западной Руси и Венгрии. По мнению Г. М. Прохорова, в статье 6747 г. С1л использован текст Ил (статья 6746 г.), подвергшийся влиянию неизвестного источника (сообщения об осадной технике татар и о мире, заключенном ими у Киева с Мстиславом, Владимиром и Даниилом), а статья 6748 г. С1л составлена из текстов статей 6746 и 6747 гг. Ил с прибавлением в конце (после слов «и стояша по победе 3 лета») фразы из неизвестного источника: «и воеваша до Володавы и по озером»41.

 

Следовательно, к общей основе известий о нашествии Батыя на Южную и Юго-Западную Русь, читающихся ныне в Ил и в летописях новгородско-софийской группы, восходят описание обороны Козельска, сообщения о взятии Переяславля и Чернигова, описание обороны и взятия Киева, разорения татарами  Волынской  и  Галицкой  земель  и  похода  татар  на  Венгрию.

 

Вместе с тем, различия в текстах упомянутых сообщений Ил и С1л –  НК2 –  Н4л, а также позднейших общерусских сводов второй половины ХV  –  ХVI вв. не позволяют говорить о прямом  заимствовании.  Движение  текста  в  данном  случае имело  более  сложный  характер.  Можно согласиться  с М. С. Грушевским, отмечавшим: «Очевидно, мы имеем перед собой  подвижный  комплекс  рассказов  о  событиях  в  разных землях, которые пересказываются то в расширенной, то в сокращенной  форме.  Он  безусловно  заслуживает  ближайшего рассмотрения»42.

Сообщениям Ил о разорении войсками Батыя земель Северо-Восточной Руси и их соотношению с известиями Лл посвящена обширная специальная литература43. Мы рассмотрим лишь те известия Ил, которые находят параллели с С1л  –  НК2 –  Н4л и посвящены событиям на Юге Руси и в Центральной Европе.

 

Оборона Козельска, взятие Переяславля и Чернигова

 

Совпадения  начинаются  с  описания  обороны  Козельска. В  Ил  оно  помещается  сразу  после  рассказа  о  взятии  Батыем Владимира-Суздальского: «Град емоу избившоу  Володимерь, поплени  грады  Соуждальскиие  и  приде  ко  граду  Козельскоу…»44, а в летописях новгородско-софийской группы  –  после сообщения о повороте Батыя на юг из-под Новгорода: «А Батыи же отселе воротися и прииде къ городу Козелеску…»45. Общий  текст  заканчивается  словами:  «Батыеви  же  вземшю Козлескъ и поиде в землю Пополовецькоую (половецкоую  –  в Хлебниковском списке.  –  А. М.)» и «Батыеви же вземше Козелескъ, и поиде в землю Половецьску»46. Этот  же  текст  читается  в  Московско-Академическом списке Суздальской летописи47. По мнению А. А. Шахматова, рассказ об обороне Козельска взят составителем Суздальской летописи  из  С1л  старшего  извода  (списки  Карамзина  и  Оболенского)  вместе  с  другими  известиями  за  6713  –  6745 гг.48

 

Начиная с  1240 г. Суздальская летопись передает Ростовскую владычную летопись в редакции первой четверти XV в. (епископа Ефрема). Эта же редакция Ростовской владычной лето-писи отразилась в общем протографе СІл и Н4л49.

 

Далее  в  С1л  –  НК2  –  Н4л  сделана  вставка  о  событиях  в Новгородской  земле:  «В  лето  6747.  Иженися  князь  Александръ, сынъ Ярославль, в Новегороде и поя въ Полотьсце у Брячислава  дщерь,  и  венчася  въ Торопьче.  Въ  томъ  же  лете князь  Александръ  Ярославич с  новогородци  сруби  городъ  въ Шелоне»50.  Она  разрывает  единый  текст  повествования  о нашествии  Батыя,  читающийся  в  Ил: «Батыеви  же  вземшю Козлескъ и поиде в землю Пополовецькоую. Оттоуда же поча посылати на грады Роусьскые. И взять град Переяславль копьемь…»51.

 

Сообщение о взятии Переяславля в С1л –  НК2 –  Н4л вводится словами: «Того же лета нача Батыи посылати на грады руския.  И  послании  же Батыеви,  пришедъше  в  Русь,  взяша град Переяславль…», после чего следует общий с Ил текст о взятии татарами Переяславля и Чернигова. С1л  –  НК2  –  Н4л содержат обстоятельный рассказ о поражении русских ратей под Черниговом, взятии города после жестокого  приступа,  а также  последовавшем  затем  примирении  русских  князей  с  татарами52.  Однако  обращение  к  нему ставит  перед  нами  серьезную проблему,  требующую  специального источниковедческого исследования53.

 

Ряд ключевых деталей и весь порядок изложения черниговских событий 1239 г. в московских и новгородских летописях первой половины ХV в. совпадают с описанием Ил. Но в отличие от всех прочих случаев заимствования южнорусского текста  летописями  новгородско-софийской группы,  в  данном случае под 1239 г. использован текст описания черниговского похода,  совершенного  несколькими  годами  ранее  галицким князем Даниилом Романовичем и киевским князем Владимиром  Рюриковичем,  помещенный  в  Ил  под  6742  (1234) г.54

 

Приведем параллельно оба интересующих нас фрагмента:

 

[table]

С1л под 6747 (1239) г.:Ил под 6742 (1234) г.:

Иную же рать посла на Черниговъ.

Пришедше же послании,  оступиша 

град  Чернигов  в  силе  тяжце.
Слыша  же  Мьстиславъ  Глебовичь
нападение  иноплеменых  на  град  и
прииде  на  ня  съ  своими  вои. 

Бившеся  имъ  крепко,  лютъ  бо  бе  бои  у
Чернигова,  оже  и  тараны  на  нь 

поставиша, и меташа на нь камениемъ
полтора перестрела, а камень же, яко
же  можаху  4  мужи  силнии  подьяти.
И  побеженъ  бысть  Мьстиславъ,
множество от вои его избьено бысть.
И  град  взяша  и  запалиша  огнемъ,  а
епископа оставиша жива и ведоша и
въ  Глуховъ.  А  оттоли  приидоша  къ
Киеву  с  миромъ  и  смирившася  съ

Мьстиславомъ и  Володимеромъ и съ
Данилом.

Данилъ же поиде ко Володимероу, и
поидоста Черниговоу, и приде к нима
Мьстиславъ  Глебовичь.  Оттоуда  же
поидоша,  пленячи  землю,  поимаша
грады многы по Десне. Тоу же взяша
и Хороборъ, и Сосницю, и Сновескь,
иныи  грады  многии,  и  придоша  же
опять  Черниговоу.  Створиша  же
миръ  со  Володимеромь  и  Даниломь
Мьстиславъ и Черниговьчи: люто бо
бе  бои  оу  Чернигова,  оже  и  тарань
на  нь  поставиша,  меташа  бо  каменемь

полтора  перестрела;  а  камень,
якоже  можахоу  4  моужа  силнии
подъяти.  Оттоуда  с  миромъ

преидоша Кыевоу.

[/table]

 

Взятие Чернигова и мир с татарами в осмыслении позднейших летописцев

 

Рассказ  об  осаде  и  взятии  Чернигова  с  использованием «таранов» и последующем примирении русских князей с татарами, представленный  в  летописях  новгородско-софийской группы,  можно  встретить  также  в  белорусско-литовском  и московском  летописании ХV  –  ХVI вв.  Правда,  под  пером позднейших  летописцев  этот  рассказ  подвергся  некоторым сокращениям: прежде всего, из него был удален заключительный эпизод о мирном договоре с татарами трех русских князей.

 

Текст известия о мире подвергся изменению уже в поздних списках летописей новгородско-софийской группы. Так, в списке И. Н. Царского, относящемся к младшему изводу С1л, из  сообщения  о  примирении  князей  с  татарами  исключено упоминание  о  Владимире  Рюриковиче («смирившимся  съ Мстиславомъ и с Даниломъ»)55. В Никифоровской и Супрасльской летописях, в своей основе  считающихся  списками старшей  редакции  Белорусско-Литовского  свода  1446 г.  (Белорусской  Первой  летописи)56 читаем:  «Батыи  же  нача  посылати  на  грады рускыя  и  взя [град] Переяславль копием и Чернигов приаша оружием, бившимся с князем Мьстиславом Глебовичем. И Батыи победи а, меташе  бо  камением  полътора  перестрела,  а  камень  яко  можаху  4  мужи  силнии  подяти,  и  побежен  бысть  Мьстислав,  и множество вои его избиша, и град запалиша огнем, а епископа оставиша жива и ведоша и в Глухов»57.

 

В МС рассказ о взятии войсками Батыя Чернигова передан  ближе  к  тексту  новгородско-софийских  летописей:  «А иную же рать посла (Батый.  –  А. М.) на Чернигов. Пришедше же  послании  оступиша  город  в  силе  тяжце.  Слышавъ  же Мстиславъ  Глебович,  внук  Святославль Олговичя,  нападение иноплеменных  на  град  и  прииде  на  нь  с  вои  своими.  И  бившемся им крепко, лют бобе бои у Чернигова, оже и тараны на нь поставиша, и меташа на нь камения полтора перестрело, а камень же,  яко  можаху  4  мужи  сильнии  подъяти его.  Но побеженъ  бысть  Мстиславъ  и  множество  от  вои  его  избиено бысть,  и  град  взяша  и  запалиша  огнем,  а  епископа  оставиша жива и ведоша и въ Глухово, и оттоле пустиша и»58.

 

Известие о примирении русских князей с татарами отсутствует не только в МС, но и в Ермолинской летописи (далее  – Ел),  восходящей  к общему  с  МС  протографу.  Исследователи по-разному  датируют  появление  этого  протографа  –  в  пределах 1460  –  1470-х гг.59. Наиболее аргументированными представляются  его  отождествления  с  гипотетическим  сводом 1472 г. (отразившимся в Вологодско-Пермской (далее  – ВПл) и  Никаноровской  летописях)60 или  сводом  1477 г.  (сохранившимся  в  различных  видах  «Летописца  от  72-х  язык»)61.  Согласно А. А. Горскому, «Летописец от 72-х язык» и Ел сохранили  краткий  вариант  первой  части  свода  1477 г.  (до  1417  – 1418 г.), а его полный вариант представлен в МС62.

 

Однако, в части интересующих нас известий в тексте Ел и «Летописца от 72-х язык» есть отличия от текста МС, не позволяющие  сводить  их  к одному  источнику.  Так,  в  эпизоде  с камнеметами Ел и «Летописец от 72-х язык» говорят о применении этих машин не нападавшими на Чернигов татарами, а, наоборот, самими черниговцами, метавшими в татар камни из-за городских стен: «а з града на нихъ метаху камение с таранъ на полтора перестрела»63; «а из града на них метаху камение с сторон за полтора перестрела»64.

 

При этом текст о камнеметах, читающийся в МС, идентичен  тексту,  читающемуся  в  ВПл,  также  отразившей  один  из ранних  этапов московского  великокняжеского  летописания, предшествовавший созданию МС: «оже и тараны на нь поставиша и меташа на нь камениемъ полтора перестрела»65. Вместе  с  тем,  в  ВПл  читается  пропущенное  в  Ел,  «Летописце  от 72-х язык» и МС сообщение о мире русских князей с татарами: «А оттоле приидоша (татары. –  А. М.) с миром къ Киеву и смирившемся  со  Мстиславом  и  Володимером  и  Данилом»66.

Причем,  это  чтение  есть  не  только  в  поздних  списках,  отражающих третью редакцию ВПл (Кирилло-Белозерский, Синодальный и Чертковский), но и в Лондонском списке67,  содержащем  древнейшую  редакцию.  Лондонский  список,  по  сути, представляет  собой  особый летописный  свод  (созданный между 1499 и 1502 гг.), который в отличие от других списков в своей основе наиболее полно сохранил московский великокняжеский свод 1472 г.  –  самый ранний памятник летописания Русского централизованного государства68.

 

Следовательно,  сокращение  эпизода  о  примирении  с  татарами  в  Повести  о  нашествии  Батыя  было  произведено  на одном из этапов складывания московского летописания, непосредственно  предшествовавшем  созданию  МС.  Тогда  же  и возникла  разница  в  понимании сообщения  об  использовании камнеметов при штурме Чернигова.

 

Позднейшие  летописи  (Симеоновская,  Типографская, Воскресенская,  Львовская,  большинство  списков  Никоновской, Тверская, Холмогорская)  воспроизводят  это  сообщение либо по версии МС, либо по версии Ел. Точнее говоря, только Воскресенская  летопись полностью  воспроизводит  версиюМС69,  в  Симеоновской  и  Типографской  летописях  эпизод  с таранами и камнями опущен70, а по словам остальных летописей,  метательные  машины  во  время  штурма  Чернигова  использовали защитники города: «…и со града целях на Татары камения съ стенъ за полтора перестрела, а камения якоже можаху четыре человеки силнии подъяти, и сице възимающе метаху на нихъ»71, «…а изъ града на нихъ (на татар.  –  А. М.) камения съ пороковъ целях за полтора перестрела, а камения два человека възднимаху…»72.

 

Примечательно,  что  летописи,  не  зависящие  от  московского  великокняжеского  летописания,  передают  рассказ  новгородско-софийского свода о черниговском взятии 1239 г. без изменений,  сохранив  в  нем  и  заключительный  эпизод  о  примирении русских князей с татарами. Это прежде всего новгородские летописи второй половины ХV  –  ХVI вв.  –  Новгородская  Пятая  летопись  и  Новгородская  летопись  по  списку П. П. Дубровского73.

 

Кроме того, эпизод о примирении Мстислава, Владимира и Даниила с татарами после «лютого боя» у Чернигова сохранился  в  ряде памятников  русского  летописания  неофициального происхождения. В частности, сообщение о мире князей с татарами  под  Киевом читается  в  Пискаревском  летописце74. Это  –  памятник  середины  ХVII в.,  возникший  в  окружении князей  Голицыных,  первая  часть  которого  (до 1431 г.),  по определению  А. Н. Насонова,  «представляет  собой  текст  общерусского свода, содержащий в числе других нить новгородских известий»75.

 

Сказанное  позволяет  сделать  вывод,  что  варианты  известия об осаде Чернигова татарами, представленные в летописях,  восходящих  к Белорусско-Литовскому  своду  1446 г.,  а также к Ел и МС, являются сокращенным изложением более пространного  известия,  представленного  в  Новгородско-Софийском  своде  и  московском  великокняжеском  своде 1472 г. Сокращение коснулось сообщения о мирном договоре трех русских князей с татарами. Кроме того, на этапе составления  гипотетического  свода  1477 г.  (первая  часть  которого представлена в Ел и «Летописце от 72-х язык») возникло новое толкование эпизода штурма Чернигова, в результате чего использование таранов было приписано его защитникам.

 

Камнеметная артиллерия монголов

 

Отмеченные особенности наших источников зачастую не учитываются  современными  исследователями.  В  результате при описании событий татарского нашествия на южнорусские земли складывается весьма противоречивая картина. Во избежание  противоречий  историки стараются ограничиться  констатацией  лишь  самых  общих  фактов  без  надлежащего  их анализа  и  проверки.  Одни  авторы, к  примеру,  полностью игнорируют сведения летописей новгородско-софийской группы и  базируются  лишь  на  рассказе  Ил, как  более  раннем  памятнике76. Другие,  напротив,  отдают  предпочтение  свидетельствам позднейших источников, рассказывая вслед за ними, как черниговцы метали в татар с городских стен тяжеленные камни на полтора перестрела77.

 

Прежде  всего,  должна  быть  отвергнуты  как  возникшие вследствие  очевидного  недоразумения  версия  о  применении камнеметных орудий со стороны защитников русского города. В  литературе  уже  отмечалось,  что  использование  подобной техники для Древней Руси вообще не характерно и не находит подтверждения  в  письменных  источниках78.  Как  утверждает М. Димник, «за первую половину ХIII века можно найти всего три  летописных  упоминания  о  применении  камнеметных  машин или подобных приспособлений, причем в каждом случае они  были использованы  иностранными  армиями»79.  В  подтверждение  исследователь  указывает  на  описание  штурма Константинополя  в  1204 г. крестоносцами,  использовавшими установленные  на  морских  судах  катапульты  («пороки»)80, случаи использования «пороков» во время нашествия на Русь орд Батыя81, а также употребление «пороков» венграми  и поляками во время осады Ярослава в 1245 г.82

 

Заметим,  что  утверждение,  будто  камнеметные  машины, предназначенные для осады городов, на Руси никогда не применялись, не совсем верно и требует уточнения. Не нужно далеко углубляться в источники, чтобы найти примеры обратного. Всего за несколько лет до татарского нашествия Ил фиксирует  случай  использования  «пороков»  во  время  внутреннего конфликта.  Летом  1233 г.  войска  княжившего  в  Галиче венгерского  королевича  Андрея  подошли  к  волынскому  городу Перемылю,  но  были  остановлены  и  разбиты;  вынужденные спешно отступать,  нападавшие  бросили  часть своего боевого снаряжения,  в  том  числе,  как  говорит летопись,  «порокы  пометаша»83.

 

Это  не  единственное  упоминание  о  боевом  применений «пороков»  на  Руси.  По  свидетельству  Н4л  (под  1065  г.),  полоцкий князь Всеслав «былъ оу Пьскова ратью и перси (передовая  часть  городских  укреплений.  –  А. М.)  билъ  порокы»84.

 

Несколько  подобных  известий  приводит  В. Н. Татищев.  В 1152 г.  во  время  осады  Новгорода-Северского  «пороки  преставя, тотчас стену выломили и острог взяли»85. В 1146 г. осадившие Звенигород войска Всеволода Ольговича «биша пороки  чрез  весь  день  и  до  вечера  и  на трех  местах град  зажигали»86.  Со  ссылкой  на  Иоакимовскую  летопись  В. Н. Татищев сообщает, что новгородцы, не желавшие принимать крещение, «вывесше» навстречу прибывшим из Киева эмиссарам «2 порока  великие  со  множеством  камения,  поставиша  на  мосту, яко на сусчие враги своя»87.

 

Впрочем,  большинство  приведенных  известий  взяты  из поздних источников, и потому их происхождение и достоверность могут вызывать сомнения. Что же касается известия Ил о  неудачной  попытке  использования  «пороков»  под  Перемылем, то оно могло иметь отношение не столько к русскому воинству,  сколько  к  венгерской  дружине  княжившего  в  Галиче королевича.

 

В  начале ХIII в.  метательные  машины  типа  тяговых  требуше появились в Восточной Прибалтике вместе с крестоносцами Тевтонского и Ливонского орденов. У соседних русских княжеств таких машин не было, но они старались перенять их у  немцев,  впрочем,  без  особого успеха.  В  Хронике  Ливонии Генриха  Латвийского  читаем  следующее  сообщение,  относящееся к 1206 г.: «Об осаде замка Гольм королем Вольдемаром Полоцким.  [...]  Сделали  русские  и  небольшую  метательную машину, по образцу тевтонских, но, не зная, как метать камни, они ранили многих своих, попадая в тыл»88.

 

В итоге можно заключить, что в домонгольское время на Руси хотя и знали о существовании камнеметных орудий, используемых при штурме и обороне городов, однако широкого и регулярного применения подобная техника не имела.

 

Историки  военного  дела  говорят  о  прекращении  применения  метательных  машин  на  Руси  в  ХI  –  первой  половине XII в. после периода их более активного использования славянами в VI  –  Х вв. и возобновлении подобной практики в широких масштабах только в ХIII в. под влиянием внешних факторов89.  Этот  феномен  объясняется  тем,  что  во  внутренних конфликтах  преобладала  тактика  длительной  осады или  внезапного захвата города, не требовавшая специальной техники. А  чаще  всего  судьба  города  решалась  в  открытом  полевом сражении  вблизи  его  стен,  и  только  недостаток силы  мог  заставить одного из противников перейти к пассивной обороне и терпеть осаду90.

 

Поэтому  неудивительно,  что,  описывая  штурм  татарами Чернигова,  летописец  говорит  о  задействованных  при  этом камнеметных машинах как о чем-то  совершенно небывалом и даже невероятном. С неподдельным удивлением он отмечает, как камни, выпущенные такими машинами, не могли поднять четверо дюжих мужчин, и эти огромные камни летели на расстояние, которое в полтора раза превышало дальность полета стрелы, пущенной из обычного лука. Неординарность  происходящего  подчеркивается  употреблением  нехарактерного  для подобных  случаев  термина «тараны»  вместо  привычного  и  более  уместного  в  данном контексте «порокы» («пракы»), постоянно использовавшегося в  летописях  и  других  памятниках  для  передачи  сведений  о камнеметных  машинах91.  Но  если  термин  «порокы»  мог обозначать  как  наступательное,  так  и  оборонительное  оружие, используемое в осадном деле92, то термин «тараны» (какие бы приспособления  не  подразумевались  при  этом)  указывает  на применение  сугубо  наступательных  средств93,  не  пригодных для целей обороны.

 

Использование  при  осаде  Чернигова  мощных  камнеметных орудий, разрушивших городские укрепления и тем предопределивших судьбу города,  –  важнейший аргумент в решении вопроса, к действиям каких войск, русских или татарских, следует  его  приурочить. Подобная тактика,  мало известна  на Руси, широко и с большими успехами применялась монголо-татарами,  камнеметные  машины  были  их  главным оружием при  взятии  русских  городов,  противостоять  которому  просто не было средств. Во всяком случае, такое впечатление возникает  при знакомстве  с  многочисленными  описаниями  применения  татарских  «пороков»,  содержащимися  как  в  русских, так и в иностранных источниках94.

 

Вывезенная из Китая и обслуживаемая китайскими инженерами  передовая  военная  техника,  особенно  осадная  артиллерия, успешно развивавшаяся на протяжении нескольких веков, по своим конструкционным параметрам и боевым характеристикам значительно превосходила известные тогда мировые аналоги.  К примеру, предельная дальность стрельбы камнеметных  машин,  распространенных  на  Ближнем Востоке  и известных  в  Западной  Европе  со  времен  крестовых  походов, составляла 80  –  120 м, а китайских камнеметов –  75  –  150 м95. По данным китайского военного трактата  «Шоу чэнлу» Чэнь-Гуя,  наиболее  дальнобойные  орудия  (юань  пао)  могли  поражать противника на расстоянии свыше 350 бу (более 535 м)96.

 

Принятие  на  вооружение  и  систематическое  использования  этой  техники  монголами,  по  мнению  исследователей, имело  огромное значение  для  Монгольского  государства97.

 

Как  считал  Н. Н. Воронин,  «татарские  пороки  были  тем  решающим  техническим  средством,  которое  помогло  татарам сломить героическую оборону почти всех русских городов»98.

 

По  данным  А. Н. Кирпичникова,  тяжелые  рычаговые  машины,  подобные  тем,  какие  были  использованы  при  штурме Чернигова. достигали 8 м высоты, весили 5 т и метали камни массой  до  60 кг, а  иногда  и  более;  для  приведения  их  в  действие требовалось от 50 до 250 солдат99. Отсюда  вполне  понятно  то  ошеломляющее  впечатление, которое сверхмощные татарские камнеметы произвели на защитников  Чернигова. Совершенно  очевидно  также,  что  подобным  оружием  не  могли  располагать  русские  князья,  осаждавшие Чернигов в 1235 г.

 

 

1. Прохоров  Г. М. Повесть о нашествии Батыя // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л., 1987. Вып. 1. С. 363-365.
2. Бородихин  А. Ю.   Цикл  повестей  о  нашествии  Батыя  в  летописях  и летописно-хронографических сводах ХIV – ХVII вв. Автореф. дисс. … канд. филолог. наук. Новосибирск, 1989.
3. Разбор  высказанных  на  этот  счет  предположений  см.:   Данилевский  И. Н.   Русские  земли  глазами  современников  и  потомков  (XII  –
XIV вв.).  М.,  2000.  С. 133-139;   Рудаков  В. Н.   Монголо-татары  глазами древнерусских книжников середины ХIII – ХV веков. М., 2009. С. 46-55.
4. Прохоров  Г. М. Повесть о нашествии Батыя. С. 364. См. также:  Бородихин  А. Ю. Хронографы и исторические сборники ХV–XVII вв. и компилятивная редакция цикла повестей о нашествии Батыя // Русская книга в дореволюционной  Сибири:  государственные  и  частные  библиотеки  /  Отв. ред. Е. И. Дергачева-Скоп. Новосибирск, 1987. С. 98-125.
5. Насонов  А. Н. 1) Лаврентьевская летопись и владимирское великокняжеское летописание первой половины ХIII века // Проблемы источниковедения. М., 1963. Т. 11. С. 439-442; 2) История русского летописания XI – начала XVIII века. М., 1969. С. 180-184.
6. См.:  Черепанов  С. К. К вопросу о южном источнике Софийской I и Новгородской IV  летописей  //  Труды  Отдела  древнерусской  литературы
Института  русской  литературы  (Пушкинский  дом)  АН  СССР  (далее  –  ТО-ДРЛ). Л., 1976. Т. 30. С. 279-283.
7. См.:  Шахматов  А. А. Обозрение летописей и летописных сводов ХI –  ХVI вв.  //  Шахматов  А. А.   История  русского  летописания.  СПб.,  2011. Т. II.  С. 188-239;   Лурье  Я. С.   1) Общерусский  свод  –  протограф  Софийской I  и  Новгородской IV  летописей  //  ТОДРЛ.  Л.,  1974.  Т. 28.  С. 114-129; 2) Общерусские  летописи  XIV  –  XV вв.  Л.,  1976.  С. 67-121;   3) Еще  раз  о своде  1448 г.  и  Новгородской  Карамзинской  летописи  //  ТОДРЛ.  Л.,  1977. Т. 32. С. 199-218; 4) Две истории Руси ХV  века. Ранние и поздние, независимые и официальные летописи об образовании Московского государства. СПб.,  1994.  С. 14-15, 28-31,  39-43,  51-57, 109-116  и  др.;  5) Предисловие  // ПСРЛ. СПб., 2002. Т. 42. С. 3-13.
8. См.:   Бобров  А. Г.   1) Из  истории  летописания  первой  половины ХV в.  //  ТОДРЛ.  СПб.,  1993.  Т. 46.  С. 3-20;   2) Новгородское  летописание 20-х гг. XV в. // Там же. СПб., 1993. Т. 48. С. 187-191; 3) Летописный свод митрополита Фотия (Проблема реконструкции текста) // Там же. СПб., 2001. Т. 52. С. 98-137; 4) Новгородские летописи ХV века. СПб., 2001. С. 128-160.
9. См.:   Прохоров  Г. М.  1) Летописные  подборки  рукописи  ГПБ F.IV.603  и  проблема  общерусского  сводного  летописания  //  ТОДРЛ.  Л.,
1977.  Т. 32.  С. 165-198;   2) Материалы  постатейного  анализа  общерусских летописных сводов: (Подборки Карамзинской рукописи, Софийская 1, Новгородская 4 и Новгородская 5 летописи) // Там же. СПб., 1999. Т. 51. С. 137-142.
10. См.:  Шибаев  М. А. 1) Редакторские приемы составителя Софийской I  летописи  //  Опыты  по  источниковедению.  Древнерусская  книжность:  редактор и текст. СПб., 2000. Вып. 3. С. 368-383; 2) Софийская 1 летопись и «Московско-Софийский свод» // История в рукописях и рукописи в истории. Сборник научных трудов к 200-летию Отдела рукописей Российской национальной библиотеки. СПб., 2006. С. 129–145; 3) Владимирский полихрон и Новгородско-Софийский свод // Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2012. № 2 (48). С. 83-95.
11. См.:  Салмина  М. А. К вопросу о датировке так называемого Новгородско-Софийского свода // ТОДРЛ. СПб., 2003. Т. 54. С. 172-183. См. также:   Азбелев  С. Н.   Новгородско-Софийский  летописный  свод  и  недавние концепции  истории  летописания  //  Прошлое  Новгорода  и  Новгородской земли. Материалы научных конференций 2006 – 2007 гг. Великий Новгород, 2007. С. 3-12.

12 См.:   Лурье  Я. С.   Общерусские  летописи  ХIV  –  ХV  вв.  Л.,  1976. С. 99-100;  Прохоров  Г. М. Материалы постатейного анализа общерусских летописных сводов… С. 169-171;  Романова  О. В. Ипатьевская летопись и Новгородско-Софийский  свод  //  Опыты  по  источниковедению.  Древнерусская  книжность.  [Вып. 1].  Сборник  статей  в  честь  В. К. Зиборова.  СПб., 1997.  С. 63-64;   Толочко  А. П.   Происхождение  хронологии  Ипатьевского списка Галицко-Волынской летописи // Paleoslavica. 2005. Т. 13. С. 92-94.
13. Такие  заимствования  отметил  еще  А. И. Генсьорский:  Генсьорський  О. I.  Галицько-Волинський  лiтопис  (процесс  складання,  редакцiï  i  редактори). Киïв, 1958. С. 18-19.

14. Шахматов  А. А. Общерусские летописные своды ХIV и ХV веков // Журнал Министерства народного просвещения. 1900. Ч. 332. № 11. Ноябрь.
С. 160-163.
15. Шахматов  А. А.   Обозрение  летописей  и  летописных  сводов… С. 84.
16. Приселков  М. Д.   История  русского  летописания  ХI  –  ХV вв.  Л., 1940. С. 55, 90-96, 150.

17. Пашуто  В. Т.   Очерки  по  истории  Галицко-Волынской  Руси.  М., 1950. С. 21-67.
18. Генсьорський  А. I. Галицько-Волинський лiтопис… С. 18-19.
19. Лимонов  Ю. А.   Летописание  Владимиро-Суздальской  Руси.  Л., 1967. С. 112, 170.
20. Романов  В. К. Статья 1224 г. о битве на Калке Ипатьевской летописи // Летописи и хроники. 1980. М., 1981. С. 99.
21. Котляр  Н. Ф.  Галицко-Волынская летопись (источники, структура, жанровые  и  идейные  особенности)  //  Древнейшие  государства  Восточной Европы. 1995. М., 1997. С. 90, 99, 103.
22. Ужанков  А. Н.  Проблемы историографии и текстологии древнерусских памятников ХI – ХIII вв. М., 2009. С. 313-314.

23. Стависький  В.   Киïв  i  киïвське  лiтописання  в  ХIII  столiттi.  Киïв, 2005. С. 50-51.
24. Пашуто  В. Т.  Очерки  по  истории  Галицко-Волынской  Руси.  С. 82. См. также:  Котляр  Н. Ф.  Галицко-Волынская летопись… С. 111.
25. Пашуто  В. Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. С. 86.

26. Ставиский  В. И. «История монголов» Плано Карпини и русские ле-тописи  //  Древнейшие  государства  на  территории  СССР.  1990.  М.,  1991. С. 190-203. См. также:  Стависький  В. Киïв  i  киïвське лiтописання в ХIII столiттi. С. 66-74.
27. Ставиский  В. И. О двух датах штурма Киева в 1240 г. по русским летописям  //  ТОДРЛ.  Л.,  1990.  Т. 43.  С. 290.  См.  также:   Ставиский  В. И.
Рассказ о нашествии Батыя на Русские земли по рукописи из Пскова // Там же. СПб., 1993. Т. 47. С. 150.
28. Ужанков  А. Н. 1) «Летописец Даниила Галицкого»: редакции, время  создания  //  Герменевтика  древнерусской  литературы.  М.,  1992.  Сб. 1. С. 247-283;   2) Проблемы  историографии  и  текстологии  древнерусских  памятников… С. 287-354.
29. Котляр  Н. Ф.   Галицко-Волынская  летопись…  С. 110-118. См.  также:  Толочко  П. П. Русские летописи и летописцы Х  –  ХIII вв. СПб., 2003.
С. 245 и след.

30. Бестужев-Рюмин  К. Н. О составе русских летописей до конца ХIV века. СПб., 1868. С. 154-156.
31. Шахматов  А. А. Общерусские летописные своды ХIV  и ХV  веков. С. 160.

32. Грушевський  М. С.  Iсторiя украïнськоï лiтератури. Киïв, 1993. Т. III. С. 186-187;  Черепнин  Л. В. Летописец Даниила Галицкого // Исторические записки. М., 1941. Вып. 12. С. 252.
33. Грушевський  М. С.  Iсторiя украïнськоï лiтератури. Т. III. С. 186-187.
34. Росовецький  С. К. Примiтки // Грушевський  М. С.  Iсторiя украïнськоï лiтературы. Т. III. С. 266. Исключение составляет, пожалуй, только диссертация А. Ю. Бородихина (Бородихин  А. Ю. Цикл повестей о нашествии Батыя  в  летописях  и  летописно-хронографических  сводах  ХIV  –  ХVII вв.: Дисс.  …  канд.  филол.  наук.  Новосибирск,  1989),  не  учтенная  комментатором.
35. См., например:   Кучкин  В. А. 1) Рассказ о нашествии Батыя в Ипатьевской летописи // Письменные памятники истории Древней Руси. аннотированный каталог-справочник / Под ред. Я. Н. Щапова. СПб., 2003. С. 78-79; 2) Рассказ Ипатьевской летописи о взятии Киева Батыем в 1240 г. // Там же. С. 79.
36. ПСРЛ. М., 1998. Т. 2. Стб. 778.
37. Там же. Стб. 787.
38. Грушевський  М. С.  Iсторiя  украïнськоï  лiтератури.  Т. III.  С. 187; Пашуто  В. Т.  Очерки  по  истории  Галицко-Волынской  Руси.  С. 86; Котляр  Н. Ф.  Галицко-Волынская летопись… С. 112.
39. Бородихин  А. Ю. Цикл повестей о  нашествии Батыя…: Автореф. дисс. … канд. филол. наук. С. 11.
40. Данилевский  И. Н. Русские земли глазами современников и потомков…  С. 138-139;   Рудаков  В. Н.   Монголо-татары  глазами древнерусских
книжников… С. 54-55.

41. Прохоров  Г. М. Материалы постатейного анализа общерусских летописных сводов… С. 171.
42. Грушевський  М. С.  Iсторiя украïнськоï лiтератури. Т. III. С. 186.
43. См.:  Комарович  В. Л. Из наблюдений над Лаврентьевской летописью // ТОДРЛ. Л., 1976. Т. 30. С. 27-59;  Насонов  А. Н. Лаврентьевская летопись… С. 429-480;  Прохоров  Г. М. Повесть о Батыевом нашествии в Лаврентъевской летописи // ТОДРЛ, Л., 1974. Т. 28. С. 77-98;  Лурье  Я. С. Лаврентьевская летопись – свод начала XIV в. // Там же. Л., 1974. Т. 29. С. 50-67;  Fennеll  J. L. I. The Tale of Baty’s Invasion of North-East Rus’ and its Reflexion in the Chronicles of the Thirteenth – Fifteenth Centuries // Russia Mediaevalis. München, 1977. Т. 3. Р. 41-78.
44. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 780.
45. Там же. М., 2000. Т. 6. Вып. 1. Стб. 299. См. также: Т. 42. С. 115; М., 2000. Т. 4. Ч. 1. С. 221.
46. Там же. Т. 2. Стб. 781; Т. 6. Вып. 1. Стб. 300; Т. 42. С. 115; Т. 4. Ч. 1. С. 222.
47. Там же. Т. 1. Стб. 522.

48. Шахматов  А. А.   Обозрение  летописей  и  летописных  сводов…С. 390.
49. Там же. С. 188 и след., 484  и след.;  Лурье  Я. С. Общерусские летописи… С. 56, 98-100.
50. ПСРЛ.  Т. 6.  Вып. 1.  Стб. 300.  См.  также:   Т. 42.  С. 115;   Т. 4.  Ч. 1. С. 222.
51. Там же. Т. 2. Стб. 781.
52. Там  же.  Т.  6.  Вып.  1.  Стб. 300-301.  См. также:   Т. 42.  С. 115;   Т. 4. Ч. 1. С. 222-223.

53. См.:  Майоров  А. В. Летописные известия об обороне Чернигова от монголо-татар в 1239 г. (Из комментариев к Галицко-Волынской летописи) // ТОДРЛ. СПб., 2009. Т. 60. С. 311-326. См. также:  Майоров  О. Оборона Чернiгова вiд монголо-татар у 1239 р. // «Істину встановлює суд історії». Збiрник на пошану Ф. П. Шевченка. Київ, 2004. Т. 2. С. 128-144.
54. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 772.

55. Там же. М., 1994. Т. 39. С. 79.
56. См.:  Чамярыцкі  В. А. 1) Беларускія летапісы як помнік літаратуры. Мiнск,  1969.  С. 11-134;   2) Работа  автора  первого  белорусско-литовского свода  над  русскими  источниками  //  Летописи  и  хроники.  1980.  М.,  1981. С. 182-189;  Лурье  Я. С. 1) Общерусские летописи… С. 38-42; 2) Две истории Руси ХV века. С. 13-14, 41.

57. ПСРЛ. М., 1980. Т. 35. С. 25, 43; М., 2008. Т. 17. Стб. 22.
58. Там же. М., 2004. Т. 25. С. 130.
59. См.: Насонов  А. Н.   История  русского  летописания…  С. 272-278; Лурье  Я. С.   Общерусские  летописи…  С. 151-152;   Клосс  Б. М.   Никоновский свод и русские летописи ХVI – ХVII вв. М., 1980. С. 150.
60. См.:  Лурье Я. С. 1) Никаноровская и Вологодско-Пермская летописи как  отражение  великокняжеского  свода  начала  70-х  гг.  XV  в. // Вспомогательные  исторические  дисциплины.  Л.,  1973.  Вып. 5.  С. 219–249; 2) Общерусские летописи… С. 122-149; 3) Генеалогическая схема летописей XI–XVI вв.,  включенных  в  «Словарь  книжников  и  книжности  Древней  Руси» // ТОДРЛ. Л., 1985. Т. 40. С. 190–205.
61. О  памятнике  см.:   Сербина  К. Н.  Из  истории  русского  летописания конца XV в. // Проблемы источниковедения. М., 1963. Вып. 11.  С. 391-428; Лурье  Я. С. Общерусские летописи… С. 139-141, 174-177, 221-223, 257-258; Покровская  В. Ф.  Летописный  свод  1488 г.  из  собрания  Н. П. Лихачева // Памятники культуры: Новые открытия. 1974 год. М., 1975. С. 28-32;  Новикова  О. Л.   Лихачевский  «Летописец  от  72-х  язык»:  к  истории  создания  и бытования // Летописи и хроники. Новые исследования. 2009  –  2010. СПб., 2010. С. 237-272.
62. Горский  А. А. «Повесть об убиении Батыя» и русская литература 70-х гг. ХV в. // Средневековая Русь. М., 2001. Вып. 3. С. 200-204.
63. ПСРЛ. М., 2004. Т. 23. С. 77.
64. Там же. М.; Л., 1963. Т. 28. С. 53, 212.
65. Там же. М., 2006. Т. 26. С. 76.

66. Там же.
67. Там же. С. 352.
68. См.:   Буганов  В. И.  О  списках  Вологодско-Пермского  свода  конца XV – начала XVI в. // Проблемы общественно-политической истории России и  славянских  стран.  Сборник  статей  к  70-летию  академика М. Н. Тихомирова.  М.,  1963.  С. 158-165;   Luria  J. S.   1) London  and  Lvov MSS of the Vologda & Perm Chronicle // Oxford Slavonic Papers. N. S. 1972. Vol. 5.Р. 91-93; 2) Общерусские летописи… С. 122-149.
69. ПСРЛ. М., 2001. Т. 7. С. 144.
70. Там же. М., 2007. Т. 18. С. 60; М., 2000. Т. 24. С. 94.

71. Там же. М., 2000. Т. 10. С. 114.
72. Там же. М., 2000. Т. 15. Стб. 374. См. также: М., 2005. Т. 20. С. 158; Л., 1977. Т. 33. С. 67.
73. Там же. Пг., 1917. Т. 4. Ч. 2. С. 214; М., 2004. Т. 43. С. 93.
74. Там же. М., 1978. Т. 34. С. 88.
75. Насонов  А. Н. История русского летописания… С. 361.

76. Грушевський  М. С.  Iсторiя  України-Руси.  Київ,  1992.  Т. II.  С. 249; Пашуто  В. Т. Героическая борьба русского народа за независимость (ХIII
век). М., 1955. С. 156;  Рыбаков  Б. А. Киевская Русь и русские княжества ХII – ХIII вв. М., 1993. С. 508.
77. Каргалов  В. В. Внешнеполитические факторы развития феодальной Руси.  Феодальная  Русь  и  кочевники.  М.,  1967.  С. 114;   Толочко  П. П. 1) Древняя  Русь.  Очерки  социально-политической  истории.  Киев,  1987. С. 172; 2) Київська Русь. Київ, 1996. С. 147;  Коваленко  В. П. Чернигов в середине ХIII в. // Славянский средневековый город / Отв. ред. В. В. Седов. М.,  1997  (Труды  VI  Международного  конгресса славянской  археологии. Т. 2). С. 151.
78. Черепанов  С. К.  К вопросу о южном источнике… С. 281, прим. 11.
79. Dimnik  M.   The  Siege  of  Chernigovin  1235  //  Mediaeval  Studies. Toronto, 1979. Vol. 41. P. 397.
80. ПСРЛ. Т. 3. С. 48, 243.
81. Там же. Т. 1. Стб. 462; Т. 2. Стб. 785, 786.
82. Там же. Т. 2. Стб. 800-802.

83. Там же. Стб. 770–771.
84. Там же. Т. 4. Ч. 1. С. 122. См.:  Раппопорт  П. А.  Перси Псковского кремля // Краткие сообщения Института истории материальной культуры АН СССР. М., 1956. Вып. 62.
85. Татищев  В. Н.  История Российская. Ч. 2. Главы 19–39 // Татищев  В. Н.  Собрание сочинений: В 8-ми т. М., 1995. Т. ІІ–ІІІ. С. 42.
86. Татищев  В. Н.  История Российская. Ч. 2. Главы 1–18 // Там же. С. 161.
87. Татищев  В. Н.  История Российская. Ч. 1 // Там же. М., 1994. Т. 1. С. 112. О датировке этого события и достоверности татищевского рассказа см.:  Янин  В. Л.  Летописные рассказы о крещении новгородцев (о возможном источнике Иоакимовской летописи) // Русский город. М., 1984. Вып. 7.

88. Матузова  В. И., Назарова  Е. Л.  Крестоносцы и Русь. Конец ХII в. – 1270 г.: тексты, перевод, комментарий. М., 2002. С. 113.
89. Рабинович  М. Г.  Осадная техника на Руси в Х – ХV вв. // Известия Академии Наук СССР. Серия истории и философии.   1951. Т.   VIII. №   1; Кирпичников  А. Н.  Метательная артиллерия древней Руси (Из истории средневекового оружия VI – ХV вв.) // Материалы и исследования по археологии СССР. № 77: 2 2) Метательная артиллерия и оборонительные сооружения Древней Руси. М., 1958.

90. См.:  Раппопорт  П. А.  Очерки по истории военного зодчества Х – ХIII вв. М., 1955.
91. Словарь русского языка ХI – ХVII вв. М., 1991. Вып. 17. С. 125; М., 1992. Вып. 18. С. 134.
92. Там же. Вып. 17. С. 125.
93. Срезневский  И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. М., 1958. Т. III. Стб. 925;  Кочин  Г. Е.  Материалы для терминологического словаря древней России. М.; Л., 1937. С. 358.

94. См.: Повесть о разорении Рязани Батыем // Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 1997. Т. 5. С. 144; ПСРЛ. Т. 1. Стб. 462; Т. 2. Стб. 780–781, 785, 786; Т. 3. С. 76, 288;  Тизенгаузен  В. Г.  Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. ІІ. Извлечения из персидских авторов. М.; Л., 1941. С. 21, 23.
95. Школяр  С. А.   Военный  трактат  «У  цзинцзуньяо »  как  источник  по истории китайской доогнестрельной артиллерии // Страны Дальнего Востока  и  Юго-Восточной  Азии:  проблемы  истории  и  экономики  /  Отв.  ред. И. С. Казакевич. М., 1969. С. 122.

96. Школяр  С. А.  Китайская доогнестрельная артиллерия: Материалы и исследования. М., 1980. С. 133.
97. Якубовский  А. Ю. Образование Монгольского государства // Очерки истории  СССР.  Период  феодализма  IХ  –  ХV вв.:  В  2-х  ч.  /  Отв.  ред. Б. Д. Греков.  М.,  1953.  Ч. I.  С. 801;   Пашуто  В. Т.   Героическая  борьба… С. 122.
98. Воронин  Н. Н.   Крепостные  сооружения  //  История  культуры  Древ-ней  Руси.  Домонгольский  период.  Т. I:  Материальная  культура  / Под  ред. Н. Н. Воронина, М. К. Каргера и М. М. Тихановой. М.; Л., 1948. С. 468.
99. Кирпичников  А. Н. Военное дело на Руси в ХIII  –  ХV вв.  Л., 1976.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Примирение русских князей с татарами

В  составленном  Н. Ф. Котляром  комментарии  к  последнему  изданию  ГВл  говорится:  «Недавно  скончавшийся  английский историк Феннел со ссылкой на работы М. Дымника утверждает, будто описание битвы у Чернигова в 1235 г. и последующего  перемирия  относится  к  захвату Чернигова  татарами в  1237 г. (очевидно, имеется в виду 1239 г.  – А. М.). Но эта мысль кажется искусственной и не опирается на источники»100. Подобные заключения, на наш взгляд, являются чересчур  поспешными.  А  поставленный  М. Димником  и Д. Феннелом вопрос о соотношении известий об осаде Чернигова Ил и С1л  – Н4л никак не снимается столь беглым и поверхностным замечанием, он требует более обстоятельного и серьезного изучения.

 

Текстологический  анализ  известий  Ил,  относящихся  к черниговскому походу Даниила Романовича и Владимира Рюриковича,  обнаруживает их  искусственный  характер.  Эти  известия, как отметил еще Л. В. Черепнин, возникли в результате позднейшего сплетения сведений галицких и черниговских источников101.  С. К. Черепанов  приходит  к  более  категоричному выводу: «Несомненно, составитель “галицкой части” Ил разорвал целый текст описания похода татаро-монгол и боя у Чернигова, а затем поместил его отрывки в разных частях своего свода. Об этом свидетельствует “инородность” рассказа о черниговском бое в контексте известия 6742 г.»102.

 

И тем  не  менее,  исследователь  отказывается  принимать факт  мирного  договора  русских  князей  с  татарами  в  1239 г., полагая, что сообщение о нем попало в новгородские летописи  по  недоразумению  и  на  самом  деле  должно  относиться  к княжеской  усобице  1235 г.,  также  закончившейся  миром,  о котором говорит ГВл. По мнению С. К. Черепанова, в первоначальном варианте рассказа о татарском нашествии «не могло быть непонятного и неправдоподобного известия о примирении  татар  с  Даниилом,  Владимиром  (кстати,  уже  не киевским  князем)  и  Мстиславом,  поскольку  эпизод  примирения относился к иному рассказу –  о войне Даниила и Владимира с Мстиславом Черниговским,  т. е.  к  тому,  который  мы  читаем сейчас в Ил под 6742 г.»103.

 

Примерно так же рассуждал и Дж. Феннел: «Этот финал (сообщение о мирном договоре. – А. М.), который также замыкает описание осады Чернигова в 1235 г. Ипат, представляется помещенным здесь ошибочно: трудно понять, что князья Чернигова,  Смоленска  и  Галича  делали  в Киеве  в  конце 1239 г.»104. Эту точку зрения разделяют и некоторые новейшие авторы105.

 

На самом деле «непонятным и неправдоподобным» известие о примирении выглядит именно в контексте рассказа «о войне  Даниила  и Владимира  с  Мстиславом  Черниговским», поскольку войны с таким соотношением сил вообще не было. Согласно Ил,  Мстислав, Владимир и Даниил с самого начала и до конца являлись союзниками и в примирении между собой не  нуждались.  А,  по  сведениям  Н1л,  Мстислав Глебович  вообще  не  участвовал  в  походе  1235 г.,  Владимиру  и  Даниилу противостоял  тогда  Михаил  Всеволодович,  успешно оборонявшийся в Чернигове.

Пожалуй, наиболее искусственно выглядит читающееся в Ил  под  6742 г.  сообщение  об  участии  в  походе  на  Чернигов одного  из  черниговских  князей  Мстислава  Глебовича.  Ни  в одном  другом  источнике,  сохранившем  сведения  о  междоусобной  войне  1234  –  1235 гг.,  вообще  нет  упоминания  об этом князе, будто бы участвующем в разорении родной земли: в поход на Чернигов идут только Владимир и Даниил, а противостоит  им  Михаил  Всеволодович,  занимавший  тогда  черниговский стол106.

 

Но если даже предположить, что участие в походе Мстислава Глебовича всѐ же имело место и именно в качестве союзника  киевского  и галицкого  князей,  то  зачем  последним понадобилось заключать с ним мир под конец похода, когда с самого его начала все они воевали на одной стороне. К тому же,  невозможно  понять,  каким  образом  упомянутый  мир  с Владимиром  и  Даниилом  составляют  «Мьстиславъ  и Черниговьчы»,  если  черниговским  князем,  возглавлявшим  оборону города, был тогда Михаил, а Мстислав обретался среди нападавших. Весьма неубедительна попытка М. С. Грушевского истолковать  известия  ГВл  в  том  смысле,  что  Мстислав  Глебович мог быть посаженым на черниговском столе своими союзниками  после  того,  как  город  пал,  а  Михаил  Всеволодович  бежал107. Подобная «комбинация» известий различных источников,  содержащих  по  сути  дела  альтернативные  версии  события, недавно была вновь предпринята А. А. Горским108. Но как при  этом  быть  с  показаниями  Н1л,  из  которых  явствует,  что защитники Чернигова и не помышляли о капитуляции, а город так и не был взят?109 Утверждение же о передаче черниговского  стола  Мстиславу  и  вовсе  противоречит  дальнейшим  показаниям источника, сообщающего, что едва только успел Вла-димир  Рюрикович  вернуться  из-под  Чернигова  в  свой  Киев, как  «приде»  вместе  с  Изяславом  и половцами  «Михаило  с черниговцы подъ Кыевъ и взяша Кыевъ»110. Выходит, что все это  время  Михаил  был  и  оставался  черниговским князем,  и говорить  о  замене  его  кем-то  другим  совершенно  не  приходится111.

 

М. Димник, автор специального исследования, посвященного  анализу  летописных  известий  об  осаде  Чернигова  в 1235 г., убедительно показывает, что в передаче Ил нарушена логическая последовательность изложения, которая, наоборот, четко видна в альтернативном варианте новгородских летописей112.  Действительно,  если  придерживаться  рассказа  Ил,  то получается, что заключение мира между воюющими сторонами предшествовало «лютому бою» у стен Чернигова с использованием таранов. Но зачем в таком случае понадобилось воевать дальше и чем закончился «лютый бой» под Черниговом – остается неясным.

 

По нашему мнению, сообщение о мире в рассказе Ил под 6742 г.  является  неудачной  вставкой,  ломающей  правильный порядок  изложения113.  Вопреки  утверждению  Дж. Феннела, это сообщение не замыкает описание черниговского похода, а нелепо разрывает его: ведь получается, что решающий штурм Чернигова  произошел  как  раз  после  того,  как  враждующие стороны примирились.

 

М. Димник имел все основания утверждать, что никакого мира в 1235 г. вообще заключено не было114. Война продолжалась, и после провала черниговского похода военные действия переместились в пределы Киевской земли. По пятам отступающих войск галицкого и киевского князей шли войска черниговского  князя  Михаила  Всеволодовича,  а  с  юга  к  Киеву  «в силе  тяжце»  подоспел  его  союзник  Изяслав  Мстиславич, собравший половцев115. В итоге Владимир Рюрикович и Даниил Романович  потерпели  сокрушительное  поражение,  стоившее обоим их княжеских столов: Владимиру – киевского, а Даниилу – галицкого116.

 

Напротив, известие о заключении мира гармонично вписывается  в  контекст  повествования  о  монголо-татарском нашествии 1239 г., не нарушая, а, скорее, логически завершая его композицию. Несмотря на множество деталей и отдельных эпизодов, рассказ о татарском «пленении» Черниговской земли не содержит внутренних противоречий и не опровергается показаниями  других  источников  (в  отличие  от путаного  и сбивчивого  рассказа  ГВл  о  походе  1235 г.).  Перед  нами  подробное и цельное повествование, скорее всего исходящее от непосредственного  очевидца,  все  составные  части  которого четко согласуются друг с другом и объединены общей линией сюжетного развития.

 

Еще  одним  весьма  важным  обстоятельством,  указывающим  на  соответствие  описываемого  похода  на  Чернигов  реалиям монголо-татарского нашествия, является приведенный в летописи перечень захваченных городов, точнее говоря, порядок,  в  котором  эти города перечислены.  Указанные сведения содержатся только в Ил, где сказано, что от Чернигова враги «поидоша,  пленячи  землю,  поимаша  грады многы  по  Десне. Тоу же взяша и Хороборъ, и Сосницю, и Сновескь, иныи гра-ды многии, и придоша же опять Черниговоу»117.

 

Где  находились  эти  древние  города?  Наши  современные представления по исторической географии Древней Руси дают возможность получить  более  или  менее  определенный  ответ на этот вопрос. Сосница – ныне одноименный районный центр Черниговской  области Украины,  расположенный  по  течению рек Убеди и Вьюнка118. Хоробор отождествляют с городищем в одноименном урочище близ села Макошино (Менского района  Черниговской  области),  расположенным  на  берегу  реки Мены119. Сновск же связывают с городищем на правом берегу реки  Сновы близ  села  Седнев  (Черниговского  района  Черниговской области) или с расположенными в непосредственной близости от него археологическими объектами120.

 

Таким образом, все упомянутые летописью города располагались к востоку или северо-востоку от Чернигова: Сновск – примерно  в  30 км, Хоробор  и  Сосница  –  в  85  –  100 км  (если считать по течению Десны). Как верно подметил М. Димник, порядок, в котором названы эти города в летописи, вероятно, отражает очередность их захвата. «Знаменательно, что города Хоробор и  Сосница, расположенные восточнее Сновска, были захвачены  раньше  его.  Это  предполагает,  –  делает  вывод  исследователь, – что нападавшие пришли с востока»121. Если, тем не менее, упомянутые города были разрушены князьями  Владимиром  и  Даниилом,  как  утверждается  в  Ил, «удивительно, что она не называет ни одного города западнее Чернигова, лежавшего на пути князей и их армий и не захваченного ими»122. В альтернативном варианте описания черниговской  кампании  1235 г.,  представленном  в  Н1л,  говорится, что нападавшие ограничились только разорением ближайших околиц Чернигова: «…много воева около Чернигова, и посадъ пожже  ...  много  пустошивь  около  Чернигова»123.  Эти  сведения,  как  и  все сообщение  Н1л,  следует  считать  более  достоверными124.

 

Первоначальный текст известия о «пленении» Черниговской земли

 

Таким  образом,  мы  должны  констатировать  вполне  очевидный факт: текст, читающийся в Ил под 6742 г., в действительности относится к событиям татарского нашествия и должен быть помещен (как это сделано в С1л  –  НК2  –  Н4л) под 6747 г. в связи с сообщениями о походе войск Батыя.

 

Первоначальный  текст  описания  нашествия  монголо-татар на Черниговскую землю в ГВл оказался разорванным на части.  Если  соединить эти  искусственно  разрозненные  фрагменты,  получится  цельное  последовательное  повествование, почти дословно совпадающее с текстом новгородских летописей:

 

[table]

ИлС1л

под 6745 (1237) г.:
В то же время посла на Черниговъ.
Обьстоупиша  град  в  силе  тяжце. 

Слышавъ  же  Мьстиславъ  Глебовичь 

нападение на град иноплеменьных,

приде на ны со всими вои. Бившимъся имъ…

под 6742 (1234) г.
…люто  бо  бе  бои  оу  Чернигова,
оже  и  тарань  на  нь  поставиша,  меташа
бо  каменемь  полтора  перестрела; 

а  камень,  якоже  можахоу  4  моужа  силнии
подъяти…

под 6745 (1237) г.
…побеженъ  бысть  Мьстиславъ,  и
множество от вои его избьенымъ бысть,
и градъ взяша, и запалиша огньмь.

Епископа оставиша жива и

ведоша и во Глоуховъ.

под 6742 (1234) г.
Створиша  же  миръ  со  Володимеромь

и Даниломь Мьстиславъ.

под 6747 (1239) г.:
Иную  же  рать  посла  на
Черниговъ. Пришедше же послании, 

оступиша  град  Чернигов  в
силе  тяжце.  Слыша  же  Мьстиславъ 

Глебовичь  нападение  иноплеменых

на град и прииде на ня
съ  своими  вои.  Бившеся  имъ
крепко, лютъ бо бе бои у Чернигова, 

оже  и  тараны  на  нь  поставиша,

и меташа на нь камениемъ
полтора перестрела, а камень же,
яко  же  можаху  4  мужи  силнии
подьяти.  И  побеженъ  бысть
Мьстиславъ,  множество  от  вои
его избьено бысть. И град взяша
и  запалиша  огнемъ,  а  епископа
оставиша  жива  и  ведоша  и  въ
Глуховъ.  А  оттоли  приидоша  къ
Киеву  с  миромъ  и  смирившася
съ  Мьстиславомъ  и  Володимеромъ

и съ Данилом.

[/table]

 

Приведенное  сопоставление  убеждает  нас  в  том,  что  существующее в современной литературе мнение, будто текст о черниговском походе  Даниила  и  Владимира,  читающийся  в Ил  под  6742 г.,  заимствован  Летописцем  Даниила  Галицкого из недошедшей до нас Киевской летописи 1238 г.125, ошибочно. Упомянутый текст относится к другому событию  –  нашествию  монголо-татар,  происходившему  осенью  1239 г.,  и  таким образом он не мог возникнуть ранее этого времени.

 

Следует также отметить, что первоначальный текст  известия  о  походе  монгольских  войск  на  Чернигов  был  полнее, чем в передаче С1л  – НК2 –  Н4л. Позднейшими переписчиками  был  опущен  небольшой  фрагмент,  читающийся  теперь только в Ил и повествующий о начальной стадии похода: «Оттоуда же поидоша, пленячи землю, поимаша грады многы по Десне.  Тоу  же  взяша  и  Хороборъ,  и  Соснице,  и  Сновескь, иныи  грады  многии,  и  придоша  же  опять  Черниговоу».  Выхваченный из первоначального контекста и приспособленный для иных целей, он выглядит в ГВл как лишняя и малопонятная подробность.

 

Между  тем,  подлинность  этого  фрагмента  не  вызывает сомнений.  В  пользу  его  аутентичности  свидетельствует  обилие  конкретных деталей  и  четкая  логика  изложения,  оригинальный характер сообщаемой информации. Возвращенный в свой первоначальный контекст, рассматриваемый нами отрывок, приобретает утраченный смысл: от границ Черниговской земли татары двигались на запад вдоль северного берега Сейма, а затем Десны, поочередно захватывая расположенные там города, и только после этого достигли самого Чернигова. В итоге мы получаем полный текст летописного описания нашествия  монголо-татар  на  Черниговскую  землю,  которое первоначально могло иметь следующий вид: «А иная рать поидоша  на  Черниговъ,  пленячи  землю,  поимаша  грады  многы по Десне. Тоу же взяша и Хороборъ, и Сосницю, и Сновескь, иныи  грады  многии.  И  пришедши  же  Черниговоу,  и  обьстоупиша  градъ.  Слышав  же  Мьстиславъ  Глебовичь нападение иноплеменныхъ  на  градъ,  и  прииде  на  нь  съ  своими  вои;  и бившимся имъ, лютъ бо паки бои бысть оу Чернигова, оже и тарань на нь поставиша, меташа бо камениемъ полтора перестрела, а камень якоже можахоуть 4 моужи силнии подъяти. И побежденъ  бысть Мьстиславъ,  и  множество  вои  его  избьено бысть, и градъ взяша и запалиша и огнемъ, а епископа взяша, оставиша жива и ведоша его въ Глоуховъ и  паки пустиша. И оттоудоу  приидоша  с  миромъ  къ  Киевоу  и  смирившееся  съ Мьстиславомъ и с Володимеромъ и с Даниломъ».

 

Черниговский епископ Порфирий

 

Сообщению  о  мире  русских  князей  с  татарами  предшествует известие о черниговском епископе, которому татары не только сохранили жизнь, но и освободили из плена. Возможно, именно он –  один из немногих, кто пережил захват города –  и был автором подробного рассказа о вражеском нашествии на Черниговскую землю, отразившегося в ГВл, а также в летописях новгородско-софийской группы.

 

Об особой судьбе черниговского владыки было известно также  в  Северо-Восточной  Руси.  В  Лл  в  конце  статьи  6747 (1239) г.  читаем: «Того ж  лета.  Взяша  Татарове  Черниговъ, князи  ихъ (черниговские  князья.  –  А. М.)  выехаша  въ  Оугры, град пожегше, и люди избиша, и монастыре пограбиша, а епископа  Перфурья  пустиша  в  Глухове,  а  сами  идоша  в  станы свое»126.  Упоминание  личного  имени  епископа и  топографическая точность в описании его освобождения наряду с сообщением об ограблении монастырей – все это определенно указывает, что  источником  сведений  о  падении  Чернигова  мог быть переживший катастрофу епископ Порфирий.

 

Требует объяснения необычная лояльность татар в отношении  пленного  черниговского  епископа.  Этот  факт  давно привлекает внимание историков. Н. М. Карамзин в свое время предположил,  что  «сим  знаком  отличного  милосердия  они (татары.  –  А. М.) хотели, кажется, обезоружить наше духовенство,  ревностно  возбуждавшее  народ  к  сопротивлению»127.

 

По-видимому, такого же взгляда держались С. М. Соловьев и М. С. Грушевский, полагавшие, что татары «уважали религию каждого  народа»128 и  «вообще  не  трогали  духовенство»129.  В освобождении  Порфирия  видят  первое  проявление  веротерпимости  татар  на  русской  земле и  знак  уважения  к  его  епископскому сану130.

 

С  этим  можно  было  бы  согласиться,  если  не  учитывать, что  в  период  завоевания  Руси  монголо-татары  проявляли  совершенно  иное отношение  к духовенству.  В  летописях  отмечены  случаи  гибели  от  рук  захватчиков  владимиро-суздальского  епископа  Митрофана131 и  переяславского  епископа  Симеона132;  бесследно  сгинули  киевский  митрополит Иосиф  (прибывший  на  Русь  в  1236 г.)133 и  владимиро-волынский епископ Василий134. Лишь бегство спасло от гибели рязанского владыку, которого, несомненно, ожидала участь других  рязанских священников  и  монахов,  замученных  татарами  («овых рассекаху мечи, а другиъ стрелами стрелахуть и въ огнь вметаху»)135.

 

Сохранив  жизнь  черниговскому  епископу,  захватчики, очевидно, должны были руководствоваться какими-то особыми  мотивами.  Эти  мотивы вполне  определенно  просматриваются в сообщении новгородских летописей о примирении татар с тремя русскими князьями, последовавшем сразу за освобождением епископа. Можно согласиться с теми исследователями, которые видят здесь попытку использовать пленного владыку в дипломатических  целях136.  По  всей  видимости,  епископу  сохранили жизнь для того, чтобы с его помощью склонить к сотрудничеству  тех русских князей,  которые готовы были  ценой  подчинения  татарам  избежать  военного  столкновения  с  ними.  По мнению М. Димника, подобным образом татары пытались использовать и  некоторых князей, в частности, ростовского князя Василька Константиновича, плененного в битве на Сити и казненного  после  отказа принять  условия  захватчиков137.  По-видимому, такая же участь была уготована пленному московскому  князю  Владимиру  Юрьевичу,  оставленному  в  живых для  участия  в  переговорах  с  защитниками  осажденного  Владимира и убитого на их глазах138.

 

Черниговский  епископ,  надо  думать,  должен  был  выступить посредником на переговорах с южнорусскими князьями и склонить их к примирению с татарами. Тот факт, что татары отпустили владыку Порфирия живым, намекает, что его миссия удалась. Прежде чем оставить Чернигов, татары,  –  полагает  М. Димник,  –  «отправили  послов  в  Киев  с  предложением мира.  Если  Порфирий  согласился  сотрудничать с  ними,  он вполне мог быть одним из этих послов»139.

 

Если  верно  предположение  о  дипломатической  миссии владыки  Порфирия,  то  находит  объяснение,  почему  он  был освобожден из плена не в самом Чернигове, а лишь после того как был доставлен в Глухов.

 

По  всей  видимости,  взятие  Чернигова  еще  не  означало прекращения боевых действий. Завоевание Черниговской земли продолжалось. Дальнейший путь захватчиков прослеживается по археологическим материалам. Примечательно, что на север и запад они не пошли, во всяком случае, в Любече, располагавшемся  всего  в  50 км  северо-западнее  Чернигова,  следов  татарского  погрома  археологами  не  обнаружено140.  От Чернигова завоеватели двинулись на восток по Десне и дальше –  по Сейму, в направление к верховьям Северского Донца. Ими  были  разрушены  и  сожжены  города  Путивль,  Глухов, Вырь, Рыльск, Новгород-Северский и др141.

 

Рейд  монголо-татар  от  стен  поверженного  Чернигова  на территорию Новгород-Северской земли, захват и разрушение расположенных  там городов,  включая  Глухов  и  Рыльск,  как нам  представляется,  имел  целью  сломить  единственного  из черниговских князей, поднявших оружие против захватчиков, – северского князя Мстислава Глебовича. Из  летописных  сообщений  не  понятно,  где  в  это  время княжил Мстислав, нет определенного ответа на этот вопрос и у  исследователей.  По  мнению  П. В. Голубовского,  он  мог княжить  «в  одном  из ближайших  городов»142;  согласно Л. В. Войтовичу,  был  северским  князем143.  В  синодике,  принадлежавшем Антониевскому монастырю, а после его упразднения – Воскресенской церкви в Любече (Любецкий синодик), в  котором  читается  помянник  древних  черниговских  князей (Лл. 16  –  21),  Мстислав  Глебович  упомянут  как  великий князь144. Опираясь на это упоминание, Р. В. Зотов сделал вывод,  что  Мстислав после  перехода  Михаила  в  Киев  должен был занимать черниговский стол и встретить татар  как черниговский князь145.

 

При решении этого непростого вопроса, возможно, стоит обратить  внимание  на  известное  в  ученых  кругах  с  начала ХIX в.  местное черниговское  предание  о  княгине  Домникии, которая, узнав о поражении княжеской дружины в бою с татарами  и  желая  избежать  плена, бросилась  с  Красного  терема (круглой  каменной  башни  у  Спасо-Преображенского  собора) и  разбилась  насмерть.  Эту  историю  в  1816 г. опубликовал Михаил Егорович Марков (1760  –  1819), отставной генерал и директор  Черниговской  гимназии.  В  комментарии  к  этому преданию он предположил, что Домникия была «может быть, не черниговская княгиня, а супруга рыльского князя Мстислава Глебовича, который в сие время был в Чернигове в отсутствие князя Михаила Всеволодовича, чтоб оборонять оной от татар»146.

 

В  своей  интерпретации  Марков,  вероятно,  опирался  на сообщение  Лл  об  убийстве  татарами  рыльского  князя  Мстислава, помещенное под 6749 (1241) г.: «Тогож же лета Татарове  оубиша  Мстислава  Рыльского»147.  Историки  обычно  затрудняются  определить,  к  какому поколению  черниговских Ольговичей  принадлежал  этот  князь148.  Р. В. Зотов  предлагал видеть  в  нем  сына  Святослава-Бориса  Ольговича, приходившегося внуком Святославу Ольговичу Северскому149. В качестве рыльского князя Святослав-Борис Ольгович упоминается среди участников  похода  русских  князей  на  половцев  в 1185 г.150 Но,  поскольку  дальнейшая судьба  этого, попавшего в плен к половцам князя неизвестна, а между  1185 и 1241 гг. нет  сведений  о  каких-либо правивших  в  Рыльске  князьях, предположение Зотова выглядит маловероятным.

 

Таким образом, нам представляется, что не меньше оснований было у тех историков, кто, подобно М. Е. Маркову, видел в Мстиславе Глебовиче, оборонявшем Чернигов от татар в 1239 г. и Мстиславе Рыльском, убитом татарами в 1241 г. одного  и  того же  князя151.  Среди достопримечательностей  Чернигова, расположенных вблизи древней церкви Св. Параскевы Пятницы, еще в начале ХХ в. показывали «курган, в котором, по  преданию,  погребена  княгиня  Домникия,  супруга  князя Мстислава  Глебовича  Рыльского»152.  К  сожалению, в  настоящее время этот памятник не существует.

 

Если верны сведения о княжении Мстислава Глебовича в Рыльске,  становится  понятным,  почему  епископ  Порфирий получил свободу в расположенном неподалеку Глухове, куда был специально доставлен татарами из Чернигова. Возможно, именно  здесь  при  посредничестве епископа  было  достигнуто примирение Мстислава с татарами.

 

По данным Псковской Первой (далее –  П1л) и Псковской Третьей  (далее  –  П3л)  летописей,  сохранившихся  в  поздних списках  (главным образом  ХVII в.),  Чернигов  был  взят  татарами  18  октября:  «Того  же  лета,  на  осень,  град  Черниговъ взятъ  бысть  от  Тотаръ  от  царя Батыя  месяца  окътября  во  18 день,  во  вторникъ»153.  Эта  же  дата  читается  в  летописном сборнике, именуемом Летописью Авраамки, в своей основной части составленном во Пскове или Новгороде на рубеже 1460 –  1470-х  гг.:  «В  лето  6747  […] Того  же  лета  взяша  Татарове Черниговъ,  Октября  18»154.  18  октября  1239 г.  действительно приходится на вторник. Дальнейший путь захватчиков лежал к Киеву.

 

Приход Менгу-хана к Киеву

 

Как  и  в  летописях  новгородско-софийской  группы,  в  Ил также сохранились сведения о попытке татар заключить мир с русскими князьями после падения Чернигова, и переговоры о мире здесь также происходят под Киевом. Правда вместо трех названных  выше князей татарские послы  ведут  переговоры с Михаилом  Всеволодовичем  и  киевлянами:  «Меньгоуканови […]  присла  послы  свои  к  Михаилоу  и  ко гражаномъ,  хотя  е прельстити, и не послоушаша его»155.

 

Приведенное известие в Ил помещено сразу за сообщением о взятии татарами Чернигова  и сохранении жизни местному епископу. Такой же порядок изложения событий представлен в летописях, восходящих к Новгородско-Софийскому своду.  В  С1л  известие  о  прибытии  Менгу  к Киеву  помещено  в самом  начале  статьи  6748 г.  (предшествующая  статья  заканчивается  сообщением  о  примирении  татар  с  тремя русскими князьями под Киевом)156, в НК2 и Н4л эти два сообщения разделены вставкой –  рассказом о Невской битве157. Такая же последовательность  событий  представлена  в  летописях,  восходящих к Белорусско-Литовскому своду 1446 г.158, в МС159 и в позднейших летописях160.

 

Из сказанного можно заключить, что приход хана Менгу к Киеву был продолжением успешного рейда по Черниговской земле  возглавляемого им  татарского  войска,  посланного  на Русь Батыем. Подобная реконструкция событий осени 1239 г. прочно вошла в литературу161. Однако в последнее время сделаны попытки к ее пересмотру.

 

По  мнению  некоторых  новейших  авторов,  хан  Менгу (Мунке)  осенью  1239 г.  находился  на  другом  театре  боевых действий, далеко за пределами Руси. Такой вывод строится на основании рассказа персидского историка и государственного деятеля  Рашид  ад-Дина  (ум.  в  1318 г.)  о  походах  монголов  в 1238  –  1239 гг.: «Потом в какаил, год свиньи, соответствующий 636 г. х. [14 августа 1238  –  2 августа 1239 г. н. э.], Гуюк-хан, Менгу-каан, Кадан и Бури направились к городу Минкас и  зимой,  после  осады,  продолжавшейся  один  месяц  и  пятнадцать дней, взяли его. Они были еще заняты тем походом, когда  наступил  год  мыши,  637 г.  х.  [3  августа  1239  –  22  июля 1240 г. н. э.]»162.

 

Поскольку упомянутый в приведенном сообщении город Минкас (М.н.к.с) не представляется возможным отождествить с Черниговом или другим южнорусским городом (упоминание об  осаде  Минкаса  помещено  в  контексте  известий  о  войнах монголов с черкесами и кипчаками), Менгу не мог оказаться у берегов Десны и Днепра в конце 1239 г. В результате его появление под Киевом и переговоры с Михаилом Всеволодовичем относят либо к весне 1240 г.163, либо, вопреки последовательности  событий,  представленной  в  летописях,  полагают, что приход Менгу к Киеву предшествовал взятию Чернигова и мог произойти летом – в начале осени 1239 г.164

 

Едва  ли,  впрочем,  для  подобных  выводов  есть достаточные  основания.  Из  приведенного  сообщения  Рашид  ад-Дина следует, что участие Менгу в полуторамесячной осаде и взятии  Минкаса  (отождествляемого  с  Магасом  –  столицей  северокавказской  Алании)  относится  к зиме 1238/39 гг.,  а  дальнейшее участие его в походе продолжалось до начала августа 1239 г.165

 

Об  осаде  и  взятии  монголами  «города  асов  Ме-цыо-сы» (Ме-це-сычэн)  сообщается  также  в  китайской  официальной хронике Юань-ши (составлена в 1369  –  1370 гг.), повествующей  о  периоде  монгольских  завоеваний.  Согласно  этому  источнику, осада началась зимой, в одиннадцатой луне (месяце) года  цзи-хай  (т. е.  между  27  ноября  и  26  декабря  1239 г.),  а город пал в первой луне года си-ли-цянь-бу (т. е. между 6 и 24 февраля 1240 г.)166.

 

Если в обоих источниках речь идет об осаде и взятии одного и того же города, то неизбежно встает вопрос, какой из датировок следует отдать предпочтение. У исследователей нет единого мнения по этому поводу167. Но какая бы из дат ни была  принята,  участие  Менгу  в  боевых действиях  на  Северном Кавказе не затрагивает период осени 1239 г., когда состоялся поход  в  Черниговскую  землю,  завершившийся появлением татар под Киевом, переговорами с Михаилом Всеволодовичем и примирением с тремя другими князьями.

 

Таким образом, сообщаемая псковскими летописями дата падения  Чернигова  –  18  октября  –  в  свете  данных  иностранных  источников  о монгольских  завоеваниях  1239  –  начала 1240 гг.  воспринимается  как  наиболее  вероятная.  Это  повышает доверие к другим псковским известиям, относящимся к периоду монголо-татарского нашествия.

 

Правда,  такие  известия  сохранились  в  виде  отрывочных записей  в  составе  погодных  статей,  содержащих  сведения,  в основном  не относящиеся  ко  времени  монголо-татарского нашествия. Происхождение этих записей не вполне ясно. Тем не  менее,  очевидно,  что  они основывались  на  каких-то  кратких известиях, содержавших полные даты событий, связанных с важнейшими эпизодами борьбы с татарами и используемых для дальнейших хронологических расчетов.

 

Так,  псковским  летописцам  были  известны  полные  даты битвы на Калке (31 мая), взятия татарами Переяславля Южного (3 марта), Чернигова (18 октября) и Киева (19 ноября). Все они выстроены в четкой хронологической последовательности относительно другого трагического события  –  неурожая и голода 1230 г.,  –  названного «потрясением земли» и приуроченного к знамению на солнце (14 мая): «От Калкова до потрясения  земли  8  лет  […]  От  потрясения  земли  до  взятия  Рязаньскаго  и  Володимерскаго  от  Тотаръ  8  лет;  и  по Рязаньскомъ взятии на другое лето Переяславль Рускии взятъ бысть в средокрестныя недели, месяца марта въ 3 день»168.

 

Бегство из Киева Михаила Всеволодовича

 

Бегству Михаила предшествовали появление вблизи Киева  войска  хана  Менгу,  а  также  переговоры  с  послами  хана: «Меньгоуканови  же пришедшоу  сглядатъ  града  Кыева, ставшоу же емоу на онои стране Днестра (Днепра, по Хлебникому  списку.  –  А. М.)  во  градъка Песочного; видивъ  град, оудивися красоте его и величествоу его;  присла послы свои к Михаилоу  и  ко  гражаномъ,  хотя  е  прельстити,  и  не послоушаша его»169. Из слов Ил  о переговорах татарских послов с Михаилом и киевлянами неясно, чем хотели их «прельстить» татары. Ясно только, что переговоры не привели к миру, и в результате Михаил должен был бежать из Киева.

 

Недосказанность сообщения древнего источника, вероятно, вызвала попытки дополнить его известие со стороны позднейших летописцев. Так, в летописях второй половины ХV  – ХVI вв. появляется сообщение об убийстве Михаилом послов хана  Менгу  («посланных  к  ним  избиша»)170. Постепенно  оно обрастает подробностями и у составителя Никоновской летописи превращается в целую новеллу: Менгу предлагает Михаилу свою  дружбу  и  советует  «повиниться»  и  «поклониться царю  нашему  Батыю»,  на  что  благочестивый  князь  отвечает отказом, так как не может признать власть царя-иноверца; разгневанный  Менгу  попытался  выманить  Михаила  из  города якобы  для  новых  переговоров,  но князь,  распознав  обман, приказал  перебить  ханских  послов,  а  затем,  испугавшись  содеянного, бежал из Киева; татары гнались за ним, но не смогли настичь171.

 

Исследователи,  хотя  и  выражают  иногда  сомнения  в  достоверности приведенного рассказа Никоновской летописи, в целом с доверием воспринимают известие об убийстве Михаилом татарских послов172.  Высказывается предположение, что это убийство стало одной из причин расправы с самим Михаилом в 1246 г. по приказу Батыя173.

 

Но  чем  руководствовался  князь,  совершая  столь  рискованный и не вполне благовидный поступок? М. Димник предположил,  что  Михаил действовал  подобно  своему  дяде,  черниговскому князю Мстиславу Святославичу, вместе с другими князьями  совершившему  убийство татарских  послов  перед  битвой на Калке174. Безусловно, пример старшего родственника мог иметь значение для Михаила. Однако этот пример должен  был  скорее  предостеречь  его,  ведь  жестокая казнь  пленных русских князей после поражения на Калке была следствием убийства  упомянутых  послов175.  Среди  казненных  тогда русских пленников был и черниговский князь Мстислав Святославич, о чем, разумеется, не мог не знать Михаил Всеволодович.

 

Некоторые авторы склоняются к выводу, что в своих действиях в отношении ханских послов Михаил руководствовался  какими-то иррациональными  мотивами:  его  поступок «представляется  ничем  не  оправданной  жестокостью,  даже безумием,  порожденным  разве что  крайним  отчаянием,  ибо князь обрекал и себя, и всех киевлян на неминуемую смерть», – пишет, к примеру, А. Ю. Карпов176.

 

Нам  представляется,  что  сообщение  об  убийстве  татарских  послов  Михаилом  требует  более  тщательного  источниковедческого анализа. Это сообщение отсутствует не только в Ил, но также и в летописях новгородско-софийской группы (в статье  6748  (1240) г.)177.  Нет  этого сообщения  и  в  списках ВПл, отразивших текст московского великокняжеского свода 1472 г.178 Упоминание  об  избиении  послов  появляется только  в московских  летописях,  составленных  в  конце  1470  –  начале 1480-х гг. –  в Ел, «Летописце от 72-х язык» и МС, где оно носит характер  добавления  к  первоначальному  тексту:  «Он  же тех  изби…»179;  «…и  не  послушаша  его,  а  посланных  к  ним избиша»180.

 

В московские летописи эпизод с избиением послов попал, очевидно,  из  Жития  Михаила  Черниговского,  в  одной  из  редакций которого (так называемой распространенной редакции отца  Андрея,  в  составе  краткой  редакции  Русского  Пролога под  23  августа)  читаем:  «Михаилу же  тъгда  держащю  Кыев; придоша посли от Батыя, он же, видев словеса льсти их, повеле  я  избити»181.  Эта  редакция  была  составлена  не позднее начала  ХIV в.  (ее  древнейший  список  датируется  1313 г.)182.

 

Первоначальной  редакцией  Жития  большинством  исследователей признается Ростовская редакция, составленная в третьей четверти ХIII в. при дочери и внуках Михаила Всеволодовича, ростовских  князьях  Борисе  (ум.  в  1277 г.)  и  Глебе  (ум.  в 1278 г.)183.  В  Ростовской  редакции известия  об  убийстве  татарских послов нет184.  Нет этого известия и в краткой редак-ции отца Андрея185.

 

Проделанный А. А. Горским сравнительно-текстологический анализ распространенной и краткой редакций отца Андрея показывает, что текст о монгольском нашествии  распространенной редакции  вторичен  по  отношению к краткой, и «указание на убийство  Михаилом монгольских послов  появилось  в  редакции  Жития,  не  являющейся  первоначальной, к архетипному тексту оно не относится»186. К такому же выводу приходит и Н. И. Милютенко187.

 

Вероятно, появление в тексте Жития Михаила Черниговского на одном из этапов его эволюции эпизода убийства монгольских послов было связано с началом прославления князя как мученика за веру. Текст распространенной редакции отца Андрея был включен в С1л старшего извода и Н1л младшего извода: в С1л  он помещен отдельно под заголовком «Убьение князя Михаила Чернигавьскаго и его боярина Феодора от царя Батыя в Орде» после известий статьи 6753 (1245) г.188; в Н1л этот  текст  заполняет  собой  всю  летописную  статью  6753 (1245) г.189

 

При  составлении  великокняжеского  летописного  свода 1477 г.  (вероятного  протографа  Ел  и  МС,  чьим  главным  источником была С1л) на основании текста, читающегося в С1л, Пахомием  Логофетом  была  написана  новая  редакция  Жития Михаила Черниговского, куда вошел эпизод об избиении послов190.  Пахомий,  по-видимому,  принимал  участие  в  работе над сводом 1477 г. в целом и последовательно вносил в него элементы,  имеющие  антиордынскую  направленность191.  Очевидно, в рассказ о событиях 1239 г. он вставил дополнение об избиении посольства,  основываясь  на  тексте  Жития,  с  целью подчеркнуть непримиримость Михаила к завоевателям.

 

Возможно,  с  редакторской  деятельностью  Пахомия  связаны  и  другие  подобные  изменения  в  тексте  Повети  о  нашествии Батыя – устранение эпизода о примирении русских князей  с  татарами  после  взятия  Чернигова  и  об  использовании при его штурме камнеметов не нападавшими на город татарами, а его защитниками.

 

В еще большей мере антитатарская тенденция проявилась с ХVI в. в период работы над новыми редакциями Жития Михаила Черниговского (Хронографа 1512 г., Никоновской летописи и Степенной книги), в которых появляется новые эпизоды,  характеризующие  князя  как ревностного  христианина192.

 

Таким  образом,  есть  все  основания  согласиться  с А. А. Горским  в  том,  что  история  с  убийством  послов  носит литературный характер193. Ч. Дж. Гальперин  оценил эту историю как «явный вымысел», полагая даже, что в действительности никаких послов вообще не было. Последнее утверждение,  впрочем,  представляется  несколько  поспешным,  как  и предположение  о  том,  что  во  время  посольства Менгу  князь Михаил отсутствовал в Киеве194.

 

Но, если Михаил Всеволодович не совершал убийства татарских послов, то что в таком случае стало причиной его бегства  из  Киева  «передъ Татары»?  Ясно,  что  это  бегство  было непосредственно  связано  с  появлением  татар  или,  точнее,  с содержанием  тех  требований, которые  были  предъявлены Михаилу  послами  Менгу-хана.  Перенос  известия  о  бегстве Михаила  из  Киева  к следующему  (6746)  году  в Ипатьевском списке возник вследствие позднейшей редакторской обработки первоначального текста: в других летописях, сохранивших текст этого известия, приход татарских послов и бегство Михаила в Венгрию представлены как события одного года, происходившие непосредственно одно после другого.

 

Едва ли в планы Менгу-хана осенью 1239 г. входило взятие Киева штурмом. Большинство исследователей сходятся на том,  что  поход  Менгу носил  лишь  разведывательный  характер, сил для осады русской столицы у него не было195. Мирный характер миссии Менгу подтверждают слова летописи о том, что свое войско хан оставил на противоположной  стороне  Днепра  у  Песочного  городка  («ставшоу  же емоу… во градъка Песочного»). По данным археологов, речь здесь  может  идти  о  городе  Песочен,  который  находился  на песчаном возвышении в пойме Днепра вблизи села Городище Переяслав-Хмельницкого  района  Киевской  области,  в  15  км южнее Переяслав-Хмельницкого196. Киев и Песочен разделяли ок.  100 км.  Правда,  с  такого  расстояния  Менгу  не  мог  любоваться красотами Киева, как о том говорит летопись («видивъ град, оудивися красоте его и величествоу его»). По-видимому, оставив войска в Песочене, Менгу со свитой подошел ближе к столице  и  остановился  на  противоположном  берегу  Днепра, возможно, в районе нынешнего села Выгуровщина197.

 

Итак, непосредственной угрозы захвата Киева монголами осенью 1239 г., судя по всему, не было. Значит, бегство Михаила обусловлено не военными, а, скорее, политическими причинами.  Такой  причиной  мог  стать  альянс  с  монголами  Владимира Рюриковича и Даниила Романовича  –  главных соперников  Михаила  Всеволодовича  в  борьбе  за  Киев,  о  чем  последний узнал во время переговоров с Менгу. После  взятия  Чернигова  татары,  по-видимому,  приняли решение о передаче Киева одному из своих новых союзников –  Владимиру Рюриковичу, а после его внезапной смерти –  Даниилу Романовичу. Миссия Менгу, очевидно, состояла в  том, чтобы  уведомить  об  этом Михаила  и  киевлян:  не  случайно летописец поясняет, что хан «присла послы свои к Михаилоу и ко гражаномъ». Возможно, горожане, действительно, не пожелали  подчиняться  татарскому  ультиматуму  («не  послоушаша его»), однако князь Михаил не осмелился на это и тотчас покинул столицу. Более  того,  Михаил  Всеволодович  без  санкции  татар  не осмелился  вернуться  в  Киев  даже  после  того  как, примирившись  с  Даниилом,  получил  на  это  разрешение  последнего. Так, летом 1240 г.  Даниил  согласился  уступить  Киев  вернувшемуся из Венгрии Михаилу, однако тот, по словам летописи, «за  страхъ  Татарьскыи  не  сме  ити  Кыевоу»198.  Когда  же  весной  1241 г.  –  теперь уже  вопреки  воле  Даниила  –  Михаил вновь решился стать киевским князем, то не отважился войти в город, «и живяше подъ Киевомъ во острове»199.

 

Смерть Владимира Рюриковича и захват Киева Ростиславом Мстиславичем

 

Между  сообщениями  о  взятии  татарами  Переяславля  и Чернигова  в  псковских  летописях  помещено  еще  одно  известие,  не встречающееся  в  других  источниках:  «Того  же  лета князь Володимеръ оумре Киевскии Рюриковичь»200.

 

Уступивший  Киев  Ярославу  Всеволодовичу  в  1236 г. («приде  Ярославъ  Суждальскии  и  взя  Киевъ  подъ  Володимеромъ»)201,  Владимир Рюрикович  до  своей  смерти  оставался одним  из  наиболее  влиятельных  русских  князей,  сохранял старшинство  среди  смоленских Ростиславичей  и  не  утратил претензий на Киев.

 

О его последующей судьбе находим упоминания только в поздних источниках. В родословных книгах Московского государства  ХVI – ХVII вв. есть  сведения  о  том,  что  Владимир, выкупившийся  из  половецкого  плена,  куда  он  угодил  вследствие  поражения  от  Михаила  Всеволодовича, покинул  Южную  Русь  и  перебрался  в  Смоленск:  «…а  князя  Володимера Рюриковича емша половцы и ведоша во свою землю и оттоле взяша  на  нем  окуп,  а  княжил  12  лет  и  преставися  в  Смоленску»202.

 

О княжении Владимира в Смоленске после выкупа его у половцев при содействии Ярослава сообщает В. Н. Татищев203. Эти  сведения принимают  Н. М. Карамзин  и  другие  историки204. Можно согласиться с Д. Домбровским в том, что перед лицом  монгольского  нашествия Владимир  Рюрикович  действительно  мог  искать  убежища  в  своем  родовом  гнезде  –  в Смоленске205.

 

Подтверждением  сказанному  может  быть  известие  Лл  о судьбе  смоленского  стола,  помещенное  в  конце  статьи  6747 (1239) г.: «Тогож лета Ярославъ идее  Смолиньску на Литву, и Литву  победи,  и  князя  ихъ  ялъ, а  Смольняны  урядивъ,  князя Всеволода посади на столе, а сам со множством полона с великою честью отиде в своя си»206. Это известие помещено сразу после сообщения о взятии татарами Чернигова и перед сообщением  о  нападении  татар  на  Мордовскую  землю,  города Муром  и  Гороховец,  произошедшем  «тогож  лета  на  зиму», т. е. зимой 1239/40 гг.207

 

Как  видим,  в  конце  1239 г.  в  Смоленске  действительно произошла смена князей, к которой были причастны внешние силы  –  литовский  и владимиро-суздальский  князья.  Можно предположить, что в это время в Смоленске происходили какие-то  очень  бурные  события, приведшие к  захвату  города Литвой и вокняжению здесь кого-то из литовских князей. Все это  могло  явиться  следствием  поражения  в  столкновении  с литовцами  и  гибели  прежнего  смоленского  князя  Владимира Рюриковича,  чей  ближайший  союзник,  Ярослав  Всеволодович,  поспешил вмешаться  в  происходящее,  чтобы  вернуть власть представителю прежней династии.

 

Но мог ли княживший в Смоленске Владимир Рюрикович незадолго перед смертью стать участником договора с татарами,  заключенного осенью  1239 г.  вместе  с  князьями  Южной Руси?

 

До своей неудачи на юге и вынужденной уступки Киева Михаилу  Всеволодовичу  Владимир  Рюрикович  более  десяти лет  занимал  киевский стол  (после  гибели  в  битве  на  Калке Мстислава  Романовича). А. А. Горский  полагает, что  уступка Владимиром  Киева  Ярославу Всеволодовичу  в  1236 г.  была добровольной  и  имела  целью  установить  совместное  правление  на  Юге  Руси,  обеспечивающее Мономаховичам  перевес над Ольговичами208.

 

Такого  же  взгляда  придерживаются  и  другие  историки. Давно  замечено,  что  за  вмешательством  в  борьбу  южнорусских  князей  за  Киев новгородско-переяславского  князя  Ярослава  Всеволодовича  кроется  какой-то  тайный  сговор,  и  что последний  выступал  на  стороне одного  из  участников  конфликта.  Н. М. Карамзин  полагал,  что  княживший  в  Киеве Владимир Рюрикович должен был уступить свой стол Ярославу  «в  следствие  переговоров  Даниловых  с  Великим  Князем Георгием (Юрием Всеволодовичем.  –  А. М.)»209. Историк тем самым выражал уверенность, что Ярослав действовал заодно с Даниилом Романовичем, союзником Владимира Рюриковича в борьбе  за  Киев  против черниговских  Ольговичей.  Схожих взглядов  придерживался  С. М. Соловьев210.  Союз  Романовичей  с  Ярославом  и  Юрием Всеволодовичами,  направленный против Михаила Черниговского, допускал и В. Т. Пашуто211.

 

Владимиру Рюриковичу не хватало сил в одиночку удержать Киев, и потому не исключено, что «в 1236 г. было установлено нечто вроде дуумвирата конца ХII столетия – Ярослав владел Киевом, а Владимир  –  Киевской землей»212. Ссылаясь на  сообщение  Густынской  летописи, А. А. Горский  полагает, что уходя из Киева весной 1238 г., Ярослав «мог передать его Владимиру  обратно»,  но  последний  не  сумел  его удержать  и уступил  Михаилу  Всеволодовичу213.  Впрочем,  для  подобных выводов  в  источниках  нет  твердых  оснований,  а  союз Мономаховичей  против  Ольговичей  в  итоге  обернулся,  скорее,  к выгоде  последних:  на  короткий  срок  Михаил  Всеволодович овладел-таки Киевом, а его сын Ростислав – Галичем214.

 

Однако,  как  бы  то  ни  было,  захват  Киева  Михаилом  в 1238 г.  противники  Ольговичей  –  Ярослав  Всеволодович, Владимир  Рюрикович  и Даниил  Романович  –  должны  были воспринимать как незаконный. Во всяком случае,  в северных летописях,  содержащих  известия  о южнорусских  событиях этого времени, сообщается только о занятии Ярославом киевского  стола  (под  6744 г.),  но  ничего  не  сказано  о последующем  переходе  Киева  под  власть  Михаила215.  Примечательно, что  и  псковские  летописи  в  сообщении  о  смерти  Владимира Рюриковича говорят  о  нем  как  о киевском  князе  («князь  Володимеръ оумре Киевскии Рюриковичь»)216.

 

Можно  думать,  что  и  на  Юге  Руси  Михаила  Всеволодовича также не признавали в качестве законного киевского князя.  О  переходе  Киева под  власть  Михаила  после  отъезда  на север Ярослава сообщает Ил: «…идее пакы (Ярослав.  –  А. М.) Суждалю, и взя под нимь (Киев. –  А. М.) Михаилъ»217. Однако в помещенном в начале Ипатьевского и Хлебниковского списков  именном  перечне  киевских  князей,  «княживших  в Киеве до избитья Батыева», нет упоминания о Михаиле Всеволодовиче,  хотя  перечислены  все  его  противники,  занимавшие  киевский  стол перед  приходом  Батыя  –  Ярослав  Всеволодович, Владимир  Рюрикович  и  Даниил  Романович:  «А  по  Ярославе Володимиръ  Рюрикович, Данило  посади  его  в  себе  место  в Киеве.  По  Володимире  же  под  Даниловым  наместником  под Дмитромъ, взяша Батыи Киевъ»218.

 

Как  видим,  захват  Михаилом  Всеволодовичем  киевского стола в 1238 г. не привел к признанию его в качестве законного киевского князя, а, скорее, наоборот, вызвал общее осуждение. Законным правителем Киева как  на Севере, так и на Юге Руси считали тогда другого князя  – Ярослава Всеволодовича либо, более вероятно, Владимира Рюриковича. Можно думать, что  и  татары  рассматривали  этого  последнего  в качестве  законного  киевского  князя,  и  в  силу  этого  он  стал  одним  из участников  мирного  договора,  заключенного  под  Киевом  с наиболее влиятельными князьями Южной Руси.

 

Если  верно  предположение,  что  Ярослав  Всеволодович оставил Киев после того, как узнал о гибели своего старшего брата Юрия в битве с монголами (или, возможно, когда получил от него просьбу о помощи)219, можно предположить, что и Владимир  Рюрикович  покинул  русскую столицу  по  той  же причине,  –  когда получил известие о приближении войск Батыя к Смоленску и нависшей над его родным городом опасности.  Вероятно,  нельзя  считать  простой  случайностью,  что Смоленск  оказался  в  числе  немногих  русских  городов,  избежавших татарского разорения. Не стоит ли этот факт в связи с данными о примирении Владимира Рюриковича с татарами?

 

Косвенным подтверждением известия о договоре русских князей  Владимира  Рюриковича  и  его  ближайшего  союзника Даниила Романовича с татарами может служить ход дальнейшей борьбы за Киев на рубеже 1239 –  1240 гг.: бегство Михаила  Всеволодовича  и  захват  города Ростиславом  Мстиславичем. Об этих событиях сообщает Ил: «Михаилъ бежа по сыноу своемь  передъ  Татары  Оугры,  а  Ростиславъ Мьстиславичь Смоленьского седее Кыеве»220.

 

В  сообщении  о  Ростиславе  Мстиславиче  очевидно  пропущена  часть  фразы,  стоявшая  перед  предикатом  «Смоленьского» и пояснявшая, какое отношение к смоленским князьям имел Ростислав (на это указывает родительный падеж определения Смоленьского, грамматически не согласующийся с именительным  падежом  подлежащего  Ростиславъ  Мьстиславичь221). Большинство поздних летописей называет его внуком Давыда Ростиславича222. Есть основания и для других предположений223. Но в любом случае ясно, что речь идет об одном из смоленских Ростиславичей.

 

Несколько  неожиданное  на  первый  взгляд  появление  на киевском  столе  смоленского  князя  Ростислава  Мстиславича вызвало у историков противоречивые объяснения. «Вероятно, он (Ростислав. – А. М.) сидел в одном из киевских пригородов, –  полагал М. С. Грушевский, –  киевский стол он, может быть, занял  по  приглашению  самого  населения»224.  По  мнению А. А. Горского,  вокняжение  в  Киеве  Ростиславу обеспечила поддержка  со  стороны  владимиро-суздальского  князя:  «Очевидно, его вокняжение произошло с санкции Ярослава Всеволодовича»225.  М. Димник,  напротив,  полагает,  что  Ростислав Мстиславич захватил Киев, так как был изгнан из Смоленска Ярославом, посадившим там Всеволода Мстиславича226.

 

Нам представляется, что вокняжение в Киеве смоленского князя могло иметь другое основание. Переход киевского стола после  бегства Михаила  к  смоленским  Ростиславичам  должен был  стать  следствием  мирного  договора,  заключенного  незадолго  перед  тем  тремя русскими  князьями,  двое  из  которых были претендентами на киевский стол. Смерть одного из них –  Владимира Рюриковича, обладавшего, вероятно, преимуществом  в  виду  своего  многолетнего княжения  в  Киеве  в  предшествующие годы, – открыла путь к киевскому столу для других претендентов. Первым в Киеве оказался смоленский князь Ростислав  Мстиславич,  что  не  удивительно,  если  учитывать данные о смерти Владимира Рюриковича в Смоленске. Киевский стол как часть наследства покойного достался одному из его смоленских родственников.

 

С  таким  решением  не  согласился  другой  участник  договора  –  Даниил Романович, посчитавший свои права нарушенными:  «Данилъ  же еха  на  нь  (Ростислава.  –  А. М.)  и  я  его,  и остави в немь (в Киеве.  –  А. М.) Дмитра, и вдасть Кыевъ в роуце  Дмитрови  обьдержати  противоу иноплеменьныхъ  языкъ, безбожьныхъТатаровъ»227.

 

Владимиро-суздальский князь Ярослав Всеволодович, хотя, несомненно, сам имел виды на киевский стол (который занимал в 1236 –  1238 гг.), должен был согласиться с переходом Киева под власть Даниила, поскольку последний имел на это санкцию  татар  по  договору, заключенному с  ними  осенью 1239 г. Ярослав вновь получил власть над Киевом только после своего визита к Батыю в 1243 г., когда был признан ханом старшим  среди  русских  князей  («Ярославе,  буди  ты  стареи всем князем в Русском языце»)228. Примечательно, что, как и Даниил, Ярослав правил Киевом через своего наместника. Когда  в  1245 г.  по  пути  в  Орду  Даниил  проезжал  через  Киев, «обдержащу Кыевъ Ярославу бояриномъ своимъ Еиковичемь Дмитромъ»229.

 

 

100. Котляр  Н. Ф. Комментарий // Галицко-Волынская летопись. Текст. Комментарий. Исследование / Под ред. Н. Ф. Котляра. СПб., 2005. С. 234.
101. Черепнин  Л. В. Летописец Даниила Галицкого. С. 249.
102. Черепанов  С. К. К вопросу о южном источнике… С. 281.

103. Там же.
104. Феннел  Дж.   Кризис  средневековой  Руси.  1200  –  1304.  М.,  1989. С. 135, прим. 101.
105. Хрусталев  Д. Г. Русь. От нашествия до «ига» (30  – 40 гг. ХIII века). СПб., 2004. С. 171;  Карпов  А. Ю. Батый. М., 2011. С. 305, прим. 14.

106. ПСРЛ. Т. 3. С. 73-74, 284; Т. 15. Стб. 363; Т. 40. СПб., 2003. С. 117-118. См. также:  Татищев  В. Н.  История Российская. Ч. 2. Главы 19–39 //
Татищев  В. Н.  Сочинения: В 8-ми т. М., 1995. Т. II–III. С. 229-230.
107. Грушевський  М. С.  Iсторiя України – Руси. Т. II. С. 247.
108. Горский  А. А.   Русские  земли  ХIII  –  ХIV вв.:  Пути  политического развития. М., 1996. С. 86, прим. 33.
109. ПСРЛ. Т. 3. С. 74, 284.

110. Там же.
111. Подр. см.:  Майоров  А. В. Галицко-Волынская Русь. Очерки социально-политических  отношений  в  домонгольский  период.  Князь,  бояре  и городская община. СПб., 2001. С. 564-566.
112. Dimnik M.  The Siege of Chernigov… Р. 395-396.
113. См.:  Майоров  А. В. Летописные известия об обороне Чернигова… С. 323-324.

121. Dimnik  M.  The Siege of Chernigov… Р. 399.
122. Ibid.
123. ПСРЛ. Т. 3. С. 73–74, 284.
124. Подр. см.:  Майоров  А. В.  Галицко-Волынская Русь. С. 560–564.

114. Dimnik  M. The Siege of Chernigov… P . 401.
115. ПСРЛ. Т. 3. С. 74; Т. 2. Стб. 773.
116. См.: Майоров  А. В. Галицко-Волынская Русь. С. 566-570.

117. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 772.
118. Коваленко  В. П., Шекун  О. В.  Літописна Сосниця // Минуле Сосниці та її околиць. Чернігів, 1990. С. 9-13;  Куза  А. В. Древнерусские городища Х – ХIII вв.: Свод археологических памятников. М., 1996. С. 107-108. № 429.
119. Насонов  А. Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. СПб., 2002. С. 211;  Куза  А. В. Древнерусские городища… С. 107. № 424.
120. Насонов  А. Н.   «Русская  земля»…  С. 54,  209;   Куза  А. В.   Древнерусские городища… С. 109, № 447, 448.

121. Dimnik  M.  The Siege of Chernigov… Р. 399.
122. Ibid.
123. ПСРЛ. Т. 3. С. 73–74, 284.
124. Подр. см.:  Майоров  А. В.  Галицко-Волынская Русь. С. 560–564.

125. Пашуто  В. Т.  Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. С. 45; Котляр  Н. Ф.  Галицко-Волынская летопись… С. 103.

126. ПСРЛ. Т. 1. Стб. 469.

127. Карамзин  Н. М. История государства Российского. М., 1992. Т. IV. С. 9.
128. Соловьев  С. М. История России с древнейших времен.  Т. 3 // Соловьев  С. М. Сочинения: В 18-ти книгах. М., 1988. Кн. II. С. 249.
129. Грушевський  М. С.  Iсторiя Украiни – Руси. Т. II. С. 249.
130. Охотина  Н. А. Русская церковь и монгольское завоевание (Х III в.) //  Церковь,  общество  и  государство  в  феодальной  России  /  Отв.  ред.
А. И. Клибанов. М., 1990. С. 70.
131. ПСРЛ. Т. 1. Стб. 517-519.
132. Там же. Т. 2. Стб. 782.
133. Там же. Т. 1. Стб. 514; Т. 3. С. 74, 285.
134. Там  же.  Т. 2.  Стб. 740.  (В  последний  раз  упомянут  в  летописи  ок. 1229 г.).
135. Там же. Т. 1. Стб. 515.

136. См.:  Dimnik  M.  The Dynasty of Chernigov, 1146  –  1246. Cambridge, 2003.  Р. 352;  Хрусталев  Д. Г.  Русь.  От нашествия до «ига». С. 171;  Соколов  Р. А.   Русская  церковь  во  второй  половине  Х III  –  первой  половине ХIV в. СПб., 2010. С. 41.
137. Dimnik  M.  The Dynasty of Chernigov… Р. 352.
138. ПСРЛ. Т. 1. Стб. 461-462, 516-517.
139. Dimnik  M.  The Dynasty of Chernigov… Р. 352.

140. Рыбаков  Б. А.  Раскопки  в  Любече  в  1957 г.  //  Краткие  сообщения Института  истории  материальной  культуры  АН  СССР.  М.,  1960.  Вып. 79. С. 30.  Ср.:  Коваленко  В. П. Майстерня ювелiра ХIII ст. на дитинцi  Любеча //  Старожитностi  Русi  –  України  /  Вiдп.  ред.  П. П. Толочко.  Київ,  1994. С. 139.
141. Каргалов  В. В.   Внешнеполитические  факторы…  С. 114;   Беляева  С. А. Южнорусские земли во второй половине ХIII – ХIV вв.: по материалам археологических исследований. Киев, 1982. С. 31;  Толочко  П. П. Кочевые народы степей и Киевская Русь. СПб., 2003. С. 140;  Dimnik  M.  The Dynasty of Chernigov…  Р. 350.  См.  также:  Корзухина  Г. Ф.  Русские клады IХ – ХIII вв. М.; Л., 1954. С. 44-45;  Куза  А. В. Малые города Древней Руси. М., 1989. С. 77-81.
142. Голубовский  П. В.  История Северской земли до половины ХIV сто-летия. Киев, 1881. С. 193.

143. Войтович  Л. В.   Княжа  доба  на  Русi:  портрети  елiти.  Бiла  Церква, 2006. С. 409.
144. Зотов  Р. В.  О черниговских князьях по Любецкому синодику и о Черниговском княжестве в татарское время. СПб., 1892 (Летопись занятий
Археографической комиссии за 1882 – 1884 гг.). С. 25.
145. Там же. С. 76, 193. Мнение Р. В. Зотова поддерживается некоторыми новейшими авторами, см.: Донской  Д. В. Рюриковичи. Исторический
словарь. М., 2008. С. 483;  Павленко  С. О. Князь Михайло Чернiгiвський та його виклик Ордi. Чернiгiв, 1996. С. 27;  Dimnik  M. The Dynasty of Chernigov… Р. 351. Карпов  А. Ю.  Батый. С. 86.
146. Марков  М. Е. О достопамятностях Чернигова // Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете. М., 1847. Год 3.  Кн. 1 (14).  Отд. IV.  С. 15.  Впервые  работа  Маркова  опубликована  в издании:  Периодическое  сочинение  об  успехах  народного  просвещения. СПб., 1816. № 41.

147. ПСРЛ. Т. I. Стб. 470.
148. Карамзин  Н. М.   История  Государства  Российского.  Т. IV. Прим. 20;  Рапов  О. М. Княжеские владения на Руси Х  –  первой половины ХIII вв. М., 1977. С. 131.
149. Зотов  Р. В.   О  черниговских  князьях  по  Любецкому  синодику… С. 94. Мнение Р. В. Зотова повторяет Л. В. Войтович (Княжа доба на Русi… С. 411).
150. ПСРЛ. Т. 1. Стб. 397; Т. 2. Стб. 637.
151. См.:   Ратшин  А.   Полное  собрание  исторических  сведений  о  всех бывших в древности и ныне  существующих монастырях и примечательных церквах России. М., 1852. С. 541;  Иловайский  Д. И.  История России: Становление Руси. Периоды Киевский и Владимирский. М., 1996. С. 526.
152. Россия.  Полное  географическое  описание  нашего  отечества  /  Под ред. В. П. Семенова. Т. VII: Малороссия. СПб., 1908. С. 353. См. также: Географическо-статистический  словарь  Российской  империи  /  Под  ред. В. П. Семенова. СПб., 1885. Т. V. Вып. 4. С. 662; Русский провинциальный некрополь:  картотека  Н. П. Чулкова  из  собрания  Государственного  литературного музея / Сост. С. Г. Блинов. М., 1996 (Река времен. Кн. 4). С. 109.
153. ПСРЛ.  М.,  2003.  Т. 5.  Вып. 1.  С. 12.  См.  также:  Там  же.  М.,  2000. Т. 5. Вып. 2. С. 79.
154. Там же. М., 2000. Т. 16. Стб. 51.
155. Там же. Т. 2. Стб. 782.

156. Там же. Т. 6. Вып. 1. Стб. 301.
157. Там же. Т. 42. С. 116; Т. 4. Ч. 1. С. 223-225.
158. Там же. Т. 17. Стб. 22-24; Т. 35. С. 25-26, 43-44.
159. Там же. Т. 25. С. 130-131.
160. Там же.  Т. 7. С. 144; Т. 10. С. 114-115; Т. 15. Стб. 373-374; Т. 18.
С. 60; Т. 20. С. 158; Т. 23. С. 77; Т. 24. С. 94; Т. 26. С. 76; Т. 33. С. 67 и др.
161. Мавродин  В. В.   Очерки  истории  Левобережной  Украины  с  древнейших  времен  до  второй  половины  ХIV  века.  СПб.,  2002.  С. 365;   Рыбаков  Б. А. Древняя Русь: Сказания. Былины. Летописи. М., 1963. С. 88; Каргалов  В. В.   Внешнеполитические  факторы…  С. 113;   Почекаев  Р. Ю.   Батый. Хан, который не был ханом. М.; СПб., 2007. С. 131-132.

162. Рашид  ад-Дин.   Сборник  летописей.  Т. II  /  Пер.  с  персидского Ю. П. Верховского; под ред. И. П. Петрушевского. М.; Л., 1960. С. 39.
163. Хрусталев  Д. Г. Русь: от нашествия до «ига»… С. 175.
164. Карпов  А. Ю.  Батый. С. 87, 305, прим. 15.
165. См.:  Кузнецов  В. А.   Очерки  истории  алан.  Орджоникидзе,  1984. С. 258;   Бубенок  О. Б.   Аланы-асы  в  Золотой  Орде  (ХIII  –  ХV вв.).  Киев, 2004. С. 53-54.

166. Иванов  А. И. История монголов (Юань-Ши) об асах-аланах // Христианский  Восток.  СПб.,  1913.  Т. II.  Вып. 3.  С. 283,  299;   Золотая  Орда  в источниках.  Т. 3:  Китайские  и  монгольские  источники  /  Сост.,  пер.  и  коммент. Р. П. Храпачевского. М., 2009. С. 175, 242.
167. См.:   Ванеев  З. Н. Средневековая Алания. Сталинири, 1959. С. 175-176;   Лавров  Л. И.   Нашествие  монголов  на  Северный  Кавказ  //  История СССР. 1965. № 5. С. 99;  Гадло  А. В. Этническая история Северного Кавказа Х – ХIII вв. СПб., 1994. С. 179-180.

168. ПСРЛ. Т. 5. Вып. 1. С. 11; Т. 5. Вып. 2. С. 79.
169. Там же. Т. 2. Стб. 782.
170. Там  же.  Т. 25.  С. 131.  См.  также:   Там  же.  Т. 23.  С. 77;   Т. 15. Стб. 374; Т. 7. C. 144.

171. Там же. Т. 10. С. 115-116.
172. Из новейших работ см.:  Толочко  П. П. Князiвська  i  життєва драма Михайла  Чернiгiвського  //  Святий  князь  Михайло  Чернiгiвський  та  його доба.  Матерiали  церковно-iсторичноï  конференцiï  /  Вiдп.  ред. В. П. Коваленко. Чернiгiв, 1996. С. 11;  Iвакiн  Г. Ю. Монгольська навала на
Русь // Давня  iсторiя Украïни: У 3-х томах / Гол. ред. П. П. Толочко.  Киïв, 2000.  Т. 3.  С. 578;   Dimnik  M.  The  Dynasty  of  Chernigov…  Р. 353;
Хрусталев  Д. Г.   Русь:  от  нашествия  до  «ига»…  С. 181;   Почекаев  Р. Ю. Батый… С. 132;  Карпов  А. Ю. Батый. С. 87-88.
173. Голубинский  Е. Е.  История русской церкви. М., 1997. Т. II. 1-я половина тома. С. 45;  Юрченко  А. Г. Князь Михаил Черниговский и Бату-хан
(К вопросу о времени создания агиографической легенды) // Опыты по источниковедению. Древнерусская книжность. СПб., 1997. С. 123-125.
174. Dimnik  M.  The Dynasty of Chernigov… Р. 353.
175. См.:  ПСРЛ. Т. 3. С. 62-63.

176. Карпов  А. Ю. Батый. С. 87.
177. ПСРЛ. Т. 6. Вып. 1. Стб. 301;  Т. 42. С. 116; Т. 4. Ч. 1. С. 226.
178. Там же. Т. 26. С. 76, 352.
179. Там же. Т. 23. С. 77; Т. 28. С. 54, 212.
180. Там же. Т. 25. С. 131.
181. Лосева  О. В. Жития русских святых в составе древнерусских Прологов  ХII  –  первой  трети  ХV вв.  М.,  2009.  С. 299.  См.  также: Серебрянский  Н. И. Древнерусские княжеские жития (Обзор редакций и тексты). М., 1915. Тексты. С. 64.
182. Лосева  О. В. Жития русских святых… С. 244, 298.

183. Серебрянский  Н. И.  Древнерусские  княжеские  жития.  С. 110-111; Клосс  Б. М. Житие князя Михаила Черниговского // Письменные памятники  истории  Древней  Руси.  С. 208-210;   Милютенко  Н. И.  Новгородская  I летопись младшего извода и общерусский летописный свод начала ХV в. // Летописи и хроники. Новые исследования. 2009  –  2010. СПб., 2010. С. 183-185.
184. Серебрянский  Н. И.   Древнерусские  княжеские  жития.  Тексты. С. 55.
185. Там же.
186. Горский  А. А. Гибель Михаила Черниговского в контексте первых контактов русских князей с Ордой // Средневековая Русь. М., 2006. Вып. 6. С. 146-147.
187. Милютенко  Н. И. Новгородская I летопись… С. 184-185.
188. ПСРЛ. Т. 6. Вып. 1. Стб. 318-325.

189. Там же. Т. 3. С. 298-303.
190. См.:  Горский  А. А. «Повесть об убиении Батыя»… С. 200-212.
191. См.:   Горский  А. А. Пахомий Серб и великокняжеское летописание второй  половины  70-х  гг.  ХV в.  //  Древняя  Русь:  вопросы  медиевистики. 2003. № 4.
192. См.:   Гальперин  Ч. Дж. Переписывая историю: Никоновская лето-пись о взаимоотношениях Руси с Ордой // Rossica antiqua. 2010. № 2. С. 154-156.
193. См.:  Горский  А. А. Гибель Михаила Черниговского… С. 145-148.

194. Гальперин  Ч. Дж.  Переписывая  историю…  С. 155.  См.  также: Halperin  Ch. J.   Russo-Tatar  Relations  in  Mongol  Context:  Two  Notes  //  Acta Orientalia Academiae Scientiarum Hungaricae. 1998. T. 51. Nr. 3. P. 323, n. 9.
195. Каргалов  В. В.  Внешнеполитические  факторы…  С. 116;   Хруста-лев  Д. Г. Русь: От нашествия до «ига»… С. 174;  Почекаев  Р. Ю. Батый…
С. 132.
196. Куза  А. В.  Древнерусские городища Х – ХIII вв. С. 175. № 995.

197. Iвакiн  Г. Ю. Монгольська навала на Русь.  C. 578.
198. ПСРЛ. Т. 2.  Cтб. 783.
199. Там же. Cтб. 789.

200. Там же. Т. 5. Вып. 1. С. 12. См. также: Там же. Т. 5. Вып. 2. С. 79.
201. Там же. Т. 2. Стб. 777. Об обстоятельствах борьбы за Киев русских князей в середине  –  второй половине 1230-х годов в различных источниках представлены  весьма  противоречивые  сведения;  наиболее  полный  анализ сведений о княжении Ярослава Всеволодовича в Киеве в 1236 – 1238 гг. см.: Горский  А. А.   Проблемы  изучения  «Слова  о  погибели  Русской  земли»  // ТОДРЛ. Л., 1990. Т. 43. С. 24-32.
202. Родословная  книга  в  трех  списках  //  Временник  Императорского Московского общества истории и древностей российских. М., 1851. Кн. Х. С. 13.
203. Татищев  В. Н. История Российская. Ч. 2. Главы 19-39. С. 230.
204. Карамзин  Н. М. История Государства Российского. М., 1991. Т.  IIIII. С. 506, 635 прим. 347;  Грушевський  М. С. Нарис  iсторiї Київської землi вiд смертi  Ярослава до кiнця ХIV  сторiччя. Київ, 1991.  С. 286, прим. 5;  Голубовский  П. В.   История  Смоленской  земли  до  начала  ХV ст. Киев,  1895. С. 176;  Пашуто  В. Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. С. 220; Рапов  О. М.   Княжеские  владения  на  Руси…  С. 181; Dimnik  M.   Mikhail, Prince  of  Chernigov  and  Grand  Prince  of  Kiev,  1224  –  1246.  Toronto,  1981. Р. 85, 166;  Хрусталев  Д. Г. Русь: от нашествия до «ига»… С. 164, прим. 1.
205. Dąbrowski  D.  Genealogia  Mścisławowiczów.  Pierwsze  pokolenia  (do początku XIV wieku). Kraków, 2008. S. 477.
206. ПСРЛ. Т. 1. Стб. 469.
207. Там же. Стб. 469-470.

208. Горский  А. А.   Русь:  от  славянского  расселения  до  Московского царства. С. 185-186.
209. Карамзин  Н. М. История Государства Российского. Т. II-III. С. 506.
210. Соловьев  С. М. История России с древнейших времен. Т. 3. С. 131.
211. Пашуто  В. Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. С. 61.
212. Горский  А. А. Проблемы изучения «Слова о погибели Русской земли». С. 29-30, прим. 94.

213. Там  же.  Этот  вывод  принимают  и  другие  новейшие  авторы:   Хру-сталев  Д. Г. Русь: от нашествия до «ига»… С. 161-162.
214. См.:  Майоров  А. В. Галицко-Волынская Русь. С. 601-603.
215. ПСРЛ. Т. 3. С. 74, 285; Т. 6. Вып. 1. Стб. 287; Т. 42. С. 112; Т. 4. Ч. 1. С. 214; Т. 1. Стб. 513; Т. 23. С. 74; М.; Л., 1962. Т. 27. С. 42; Т. 25. С. 126; Т. 18. С. 54; М.; Л., 1963. Т. 28. С. 52, 210; Т. 26. С. 70-71; Т. 15. Стб. 363-364; Т. 7. С. 138; Т. 33. С. 66.
216. Там же. Т. 5. Вып. 1. С. 12; Т. 5. Вып. 2. С. 79.
217. Там же. Т. 2. Стб. 777.

218. Там же. Стб. 2.
219. Горский  А. А. Проблемы изучения «Слова о погибели Русской зем-ли». С. 30.
220. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 782.

221. Позднейшими летописцами это несоответствие устранено, см.: Там же. Т. 4. Ч. 1. С. 226 («Ростиславъ  Мьстиславичь Смоленьскии седе  в Киеве»).
222. Там же. Т. 7. С. 144; Т. 10. С. 116; Т. 15. Стб. 374.
223. См.:   Голубовский  П. В.   История  Смоленской  земли…  С. 189-192; Dąbrowski  D.Genealogia Mścisławowiczów… S. 536-538.
224. Грушевський  М. С. Нарис iсторiї Київської землi… С. 423-424.
225. Горский  А. А. 1) Русские земли в ХIII  –  ХIV  веках. С. 25;  2) Русь. От славянского расселения до Московского царства. С. 187.
226. Dimnik  M.  The Dynasty of Chernigov… Р. 354.

227. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 782.
228. Там же. Т. 1. Стб. 470.
229. Там же. Т. 2. Стб. 806.

 

ROSSICA ANTIQUA. 2012/1, С. 33-94.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Часть вторая1

 

Захват Ярославом жены и бояр Михаила в Каменце

 

Восстанавливаемый  по  Ил  и  С1л  –  НК2  –  Н4л  первоначальный текст Повести о нашествии Батыя включает эпизоды взятия  татарами Переяславля  и  Чернигова,  прихода  Менгу-хана к Киеву, бегства Михаила Всеволодовича в Венгрию, занятия киевского стола смоленским князем Ростиславом Мстиславичем, захвата последнего Даниилом Романовичем и передачи Киева тысяцкому Дмитру2.

 

Правда,  в  Ипатьевском  списке  часть  рассказа,  начиная  с эпизода  бегства  Михаила  в  Венгрию,  выделена  в  особую  годовую статью: «В лето 6746. Михаилъ бежа по сыноу своемь передъ  Татары  Оугры…».  Однако  в  Хлебниковском  списке, так же как и в летописях новгородско-софийской группы рассказ  представлен  как  единое  повествование,  а  сообщение  о бегстве  Михаила  и  последующие  известия  соединены с  ним при помощи вводных выражений: «потом же», «потомъ». Далее  в  первоначальный  текст  Повести  о  нашествии  Батыя  сделаны  три вставки  составителем  Ил,  две  из  которых имеют  значительный объем. Первая вставка, как заметил еще А. А. Шахматов, сделана после слов: «и вдасть Кыевъ в роуце Дмитрови  обьдержати  противоу  иноплеменьныхъ  языкъ  безбожьныхъ Татаровъ»3. В ней речь идет о судьбе бежавшего из Киева Михаила Всеволодовича и его семьи: о захвате князем Ярославом  в  Каменце  жены  Михаила  и  о  ее  последующем возвращении  из  плена  благодаря  хлопотам  Даниила  Романовича, об отказе венгерского короля выдать свою дочь за сына Михаила Ростислава,  о  скитаниях  Михаила  и  Ростислава  в Польше  и  их  последующем  примирении  с  Даниилом  и  Васильком Романовичами, об уступке Михаилу Киева, а Ростиславу Луцка, о новом бегстве Михаила и Ростислава в Мазовию и Силезию после захвата татарами Киева, об ограблении Михаила немцами в Силезии и его возвращении в Мазовию.

 

Вставной  характер  этих  известий  демонстрируют  весьма характерные  речевые  обороты,  при  помощи  которых  они включены в текст первоначального рассказа о нашествии Батыя. С предыдущим повествованием вставка соединяется фразой,  повторяющей  сообщение  о бегстве Михаила в  Венгрию: «Яко бежалъ есть Михаилъ ис Кыева в Оугры…». Заканчивается же она стандартным переходным оборотом, отсылающим к предшествующему изложению: «Мы же на преднее возвратимся»4.

 

Вставка о судьбе Михаила и Ростислава является отрывком  из  какого-то  более  полного  и  связного  повествования, начало которого при включении в летопись было опущено. В результате  сообщение  о  захвате  жены  Михаила  и  его  бояр  в городе  Каменце  утратило первоначальный  смысл  и  выглядит как  искусственная  конструкция,  составленная  из  разрозненных  фраз:  «Яко  бежалъ  есть  Михаилъ  ис Кыева  в  Оугры, ехавъ  я  княгиню  его,  и  бояръ  его  поима,  и  город  Каменець взя».

 

О  том,  кто  был  обидчиком  Михаила,  захватившим  его жену и бояр, узнаем только из дальнейшего изложения. Даниил Романович, на чьей сестре был женат Михаил, стал просить вернуть ее из плена, обратившись с этим к похитителю. И тогда  только  выясняется  имя  последнего: «Ярославъ  оуслыша словеса Данилова, и бысть тако, и приде к нима сестра, к Данилоу и Василкоу»5.

 

Известие о захвате Ярославом в Каменце жены Михаила Всеволодовича попало в летописание Северо-Восточной Руси, под  6747  (1239) г.  оно читается  в  Лл:  «Тогож  лета  Ярославъ иде г Каменьцю, град взя Каменець, а княгыню Михаилову со множьством  полона  приведе  в  своя си»6.  О  заимствовании этого известия из южнорусского источника может свидетельствовать  не  только  передаваемые  в  нем  сведения о событиях на юге, но и имя князя Ярослава, оставленное без отчества и указания на местопребывания княжеского стола. Это имя, появившееся в сообщении Ил без всякой связи с предыдущим изложением, породило среди историков дискуссию в отношении идентификации его обладателя, иногда приобретающую  курьезный  характер.  Некоторые  считают,  что речь здесь должна идти о владимиро-суздальском князе Ярославе  Всеволодовиче, имевшем личные счеты с Михаилом7. В то же время, есть основания считать, что упомянутым Ярославом мог быть кто-то из южнорусских князей, послушных Даниилу, например, Ярослав Ингваревич, княживший в Луцке, а затем в Межибожье и Перемыле8.

 

К  последней точке зрения в свое время присоединились и мы9, чем вызвали острую реакцию некоторых новейших критиков. По мнению А. А. Горского, действия малозначительного волынского князя Ярослава Ингваревича «вряд ли вообще были бы упомянуты в летописании Северо-Восточной Руси», упоминание о таком князе среди известий 1239 г., посвященных  великому  князю  Ярославу  Всеволодовичу, «представляется  абсолютно  невероятным»10.  Еще  дальше  зашел Д. Г. Хрусталев,  по  мнению  которого,  «А. В. Майоров  измышляет  (ссылаясь  на  М. С. Грушевского)  нового  фигуранта русской  истории  “Ярослава  Ингваревича”,  о  котором  якобы говорится  в  Ипатьевской  летописи. Этот князь  никому  более не известен и служить основанием для пересмотра абсолютно прозрачной интерпретации летописного известия не может»11.

Разоблачительный  пафос  нашего  критика  превосходит доказательную силу его аргументов. Известие о захвате Ярославом жены  и  бояр Михаила  в  Каменце  имеет, несомненно, южнорусское  происхождение.  В  летописание  Владимиро-Суздальской  Руси  оно  попало  из источника,  близкого  к  Ил, наряду с сообщениями о захвате татарами Переяславля и Чернигова, взятии Киева и походе на Венгрию12.

 

Именно  перед  сообщениями  о  захвате  татарами  Переяславля  и  взятии  Ярославом  Каменца  в  Лл  завершается  текст Повести  о Батыевом  нашествии,  составленной  в  Северо-Восточной Руси, после чего характер записей заметно меняется:  на  смену  связному  и цельному  повествованию  приходят отдельные  краткие  известия,  часть  которых  является  сжатым пересказом более пространных сообщений, представленных в Ил,  сокращается  число  точных  и  полных  дат,  смешиваются стили летосчисления13.

 

Как  устанавливает  Г. М. Прохоров,  составитель  Лл  при описании событий монголо-татарского нашествия был знаком с  текстом  Ил:  в описании  взятия  татарам  Владимира-на-Клязьме версия Лл имеет такие смысловые отличия от рассказа  Ил,  которые  могут свидетельствовать  о стремлении  составителя Лл оппонировать последнему, обходя и смягчая нелицеприятные для владимирских князей подробности14.

 

Следовательно,  вопрос  идентификации  Ярослава  должен решаться, прежде всего, исходя из анализа сообщения Ил. В  таком  ключе  строил свои  рассуждения  еще Н. М. Карамзин, считавший, что, хотя в Суздальской летописи (Лл) речь идет, несомненно, о великом князе Ярославе Всеволодовиче, Волынская летопись (Ил) могла иметь в виду другого князя, поскольку трудно понять, «как мог великий князь в такое  бурное время  идти  из  Владимира  Суздальского  в  нынешнюю  Подольскую  губернию».  Карамзин  первым  из  историков  предположил,  что  в известии  о  захвате  Каменца  мог быть упомянут волынский князь Ярослав Ингваревич15. Более определенно  высказывался  С. М. Соловьев: «в  рассказе  волынского летописца ясно видно, что Ярослав был ближайший местный  князь,  который  перехватил  на  дороге  жену  и  бояр Михаиловых»;  по  всей  вероятности,  таковым  был  Ярослав Ингваревич16.

 

Доводы  Карамзина  и  Соловьева  были  поддержаны  другими  исследователями17.  Действительно,  из  далекого  Владимира-Суздальского Ярославу Всеволодовичу трудно было бы успеть перехватить в Каменце жену и обоз бежавшего из Киева Михаила. На наш  взгляд, можно согласиться с общим выводом  М. С. Грушевского,  поддержанным  затем А. А. Шахматовым: в известии Ил речь идет о Ярославе Ингваревиче, и  это  известие  «попало  в  северные  своды,  так  как Ярослав  Ингваревич  по  недоразумению  был  принят  за  Ярослава  Всеволодовича»18.

 

По  мнению  Шахматова,  сообщение «о  взятии  Ярославом  Ингваревичем  Каменца  и  о  пленении жены Михаила Всеволодовича» происходит из черниговского источника ГВл19.

 

Доводы Д. Домбровского о том, что Ярослав Ингваревич не  мог  напасть  на  Михаила  Всеволодовича  в  1239 г.,  так как скончался  еще  в  1231 г.20,  не  могут  быть  приняты  в  виду слишком  шаткого  их  основания.  Исследователь ссылается  на сообщение Родословия витебских князей, помещенного в виде приписки к Хронике Быховца. Однако в этом источнике говорится о смерти в 1231 г. другого князя  –  Ярослава Изяславича21.  Доказать  его  тождество  с  Ярославом  Ингваревичем,  на наш взгляд, не представляется возможным.

 

В Лл поход Ярослава к Каменцу предшествует взятию татарами Чернигова и, следовательно, бегству из Киева Михаила, он поставлен даже ранее освящения церкви Свв. Бориса и Глеба  в  Кидекше,  состоявшегося  в день  празднования  их  памяти (24 июля 1239 г.)22. Эту последовательность принимают историки,  отдающие  приоритет  известию  северорусского  источника, что дает им  основание к пересмотру общей хронологии  событий  1239 г.  в  Южной  Руси,  выстраиваемой  по  известиям Ил23. Однако сообщение Лл о захвате Каменца Ярославом вторично  по  отношению  к  известию  Ил.  Последняя  же определенно указывает, что захват жены и бояр Михаила произошел после бегства его из Киева вследствие неудачных переговоров с татарами, ранее захватившими Чернигов (поздняя осень или начало зимы 1239 г.).

 

Взяв известие о захвате Каменца из южнорусского источника  и  приняв  фигурирующего  в  нем  Ярослава  за  Ярослава Всеволодовича, составитель  Суздальской  летописи  должен был найти среди события 1239 г. подходящее время для похода владимирского великого князя к столь отдаленному городу, располагавшемуся на границе Киевской и Волынской земель. Отнести поход к Каменцу  на осень, ко времени после захвата татарами Чернигова (как следует из Ил), суздальский летописец не мог, так как в это время Ярослав Всеволодович участвовал в другом походе – на Смоленск и на Литву24. В середине лета он был занят устроением и освящением разрушенной татарами  церкви  Свв.  Бориса  и Глеба  в  загородной  великокняжеской  резиденции  в  Кидекше.  Оставалось  одно  –  передвинуть  поход  к  Каменцу  на  более  раннее время  –  весну  или начало лета 1239 г.

 

Осада и взятие монголами Киева

 

Продолжение  рассказа  о  нашествии  Батыя  –  описание осады и взятия Киева  –  отделено в Ипатьевском списке сразу двумя  заголовками годовых  статей  («В  лето  6747»;  «В  лето 6748»), причем статья 6747 г. оставлена без текста. В Хлебниковском  списке,  как  и  в  летописях новгородско-софийской группы,  сообщение  о  приходе  татар к  Киеву  присоединено  к предыдущему изложению при помощи вводной фразы («Въ то ж лето») без разделения текста25.

 

Описание  осады  и  взятия  Киева  войсками  Батыя  составлено  очевидцем  событий  или  со  слов  их  непосредственных свидетелей. На это указывает, в частности, приведенный в летописи перечень имен татарских воевод, составленный по показаниям  пленного  татарина  Товрула. В  центре  рассказа  – действия тысяцкого Дмитра, раненного во время штурма, попавшего  в  плен  и  помилованного  татарами  «мужьства ради его»,  а  после  советовавшего  Батыю  вести  войска в  Венгрию. Весьма  вероятно,  что  эта  часть  рассказа  написана  лицом, близким к тысяцкому Дмитру26.

 

После слов «Дмитрея же изведоша язвена и не оубиша его моужьства ради его» в тексте Ил  сделана небольшая вставка: «В то же время ехалъ бяше Данилъ Оугры королеви и еще бо бяшеть  не  слышалъ  прихода  поганыхъ  Татаръ  на  Кыевъ»27. Вставной  характер  приведенного сообщения  отмечал  еще А. А. Шахматов28. Эта вставка в Ипатьевском списке отделена от предшествующего текста характерным знаком препинания –  четырьмя жирными точками, расставленными в виде креста, –  а следующая затем запись начинается с киноварного инициала. Подобным  образом  летописец  обычно  разделял  между собой  значительные  части  текста,  различающиеся  по  содержанию или происхождению.

 

В  первоначальном  тексте  Повести  о  нашествии  Батыя слов о том, что Даниил ничего не знал о приходе татар к Киеву,  не  было.  Такой вывод  можно  сделать  при  сопоставлении текстов Ил и летописей новгородско-софийской группы. Указанная выше вставка сделана составителем Летописца Даниила Галицкого в интересах последнего, чтобы объяснить странное уклонение князя от защиты главного города Руси, а затем и городов Волынской и Галицкой земель.

 

Во  всех  известных  ныне  списках  Ил  отсутствует  какое-либо указание на дату падения Киева. Между тем, такое указание встречается в С1л –  НК2  –  Н4л: «И приятъ бысть град безбожными на Николинъ день»29. Николин день  –  6 декабря, день  памяти  чтимого  на  Руси  св. Николая  Мирликийского  – как дата  падения Киева значится в Лл («Си же злоба приключися  до  Рождества  Господня  на  Николинъ  день»)30 и  в  Суздальской  летописи  по  Московско-Академическому  списку («Взяша  Татарове  Кыевъ  декабря  6  на  память  святого  отца Николы»)31. Эта  же  дата  фигурирует  в  большинстве  русских летописей ХV – ХVI вв.32

 

Иная дата падения Киева содержится в летописях, восходящих к псковскому своду рубежа 60 –  70-х гг. XV в. –  западнорусской Летописи Авраамки, П1л и П3л, а также близкой к Летописи  Авраамки  Новгородской  Большаковской  летописи. Эти  источники  называют  день  начала осады,  ее  общую  продолжительность и день падения Киева: «…приидоша Татарове къ. Киеву, сентября 5, и стояша 10 недель и 4 дни, и едва взяша его ноября 19, в понеделникъ»33.

 

Не  соответствует  действительности  утверждение В. И. Ставиского,  повторяющееся  в  некоторых  других  новейших  публикациях,  будто сведения  о  десятинедельной  осаде Киева, закончившейся падением города 19 ноября, содержатся также  в  Супрасльской  летописи34 (отразившей  более  ранний источник  –  Белорусско-Литовский свод 1446 г.). В тексте Супрасльской летописи содержатся описание штурма и датировка  падения  Киева,  близкие  к  С1л  –  НК2  –  Н4л:  «и  приятъ бысть Киевъ на Николинъ день»35. В издании, на которое ссылается Стависский36,  опубликован  другой  источник  –  рукописный  сборник  начала  ХVI в.  (РГАДА,  ф. 181,  оп. 1,  ч. 1, № 21/26), содержащий в первой части Новгородскую Краткую летопись, в целом близкую к Н4л, но местами повторяющую текст  Летописи  Авраамки.  При  ее публикации  в  1836 г. М. А. Оболенский  подводил  разночтения  по  тексту  рукописного сборника 70 – 80-х гг. ХV в. (ГИМ, Синод. собр., № 154), содержащего  новгородскую  летопись,  близкую  к  Летописи Авраамки37.

 

Таким образом, сведения о десятинедельной осаде Киева войсками Батыя и взятии города 19 ноября 1240 г. содержатся только  в  летописях, восходящих  к  псковскому  своду  конца 1460 – начала 1470-х гг.

 

У  историков  нет  единого  мнения,  какая  из  приведенных здесь  дат  соответствует  действительной  хронологии  осады  и взятия Киева. Согласно Н. Ф. Котляру, вообще «не существует возможности  установить  действительную  хронологию  событий  осады  и  штурма  стольного града  Руси  ордами  Батыя»38.

 

Автор специального хронологического исследования по этому вопросу  В. И. Ставиский,  напротив,  делает  вывод,  что  датировка, восходящая  к  псковскому  летописанию,  «является  истинной и наиболее древней», так как в свою очередь «восходит к Повести о нашествии Батыя на русские земли в 1237  – 1241 гг.,  присоединенной  к  киевской  летописи  1239 г.».  Список  этой  повести,  по  мнению  Ставиского,  попал  в Новгород весной 1251 г., когда сюда приехал митрополит Кирилл; текст повести вошел в состав новгородского летописания, которое в середине XV в. было использовано при составлении псковского свода39.

 

Вывод  Ставиского,  хотя  и  поддержанный  в  некоторых новейших  исследованиях40,  представляется  нам  неубедительным.  Насколько можно  судить,  в  первоначальном  тексте  Повести  о  нашествии  Батыя  вообще  не  было  никаких  дат  или иных хронологических указаний, –  во всяком случае, в Ил мы не  находим  ничего  подобного  при  описании  осады  и  взятия Козельска,  Переяславля,  Чернигова,  Владимира-Волынского, Галича  и  других  южнорусских  городов,  а  также  завоевания татарами  Северо-Восточной  Руси  и  похода  в  Центральную Европу. Предположение о том, что при описании взятия Киева в тексте Ил после слов «и приятъ бысть град сице воими» сделан будто бы пропуск, заполненный в позднейших летописях словами «на Николинъ день»41, не соответствует действительности: ни в одном из известных нам списков Ил следов пропуска текста в этом месте нет42.

 

Кроме того, если  исходить из наиболее полного и детального описания осады и взятия Киева, представленного именно в Ил, битва за столицу Руси не могла занять столь продолжительное время  –  с 5 сентября по 19 ноября, т. е. два с половиной месяца, – все произошло за несколько дней43.

Более соответствует рассказу Ил сообщение о взятии Киева персидского историка монгольских завоеваний Рашид ад-Дина:  «Осенью хулугинэ-ил,  года  мыши,  соответствующего месяцам 637 г. х. (1239 г. н. э.) […] царевичи Бату с братьями, Кадан, Бури и Бучек направились походом в страну русских и народа  черных  шапок  и  в  девять  дней  взяли  большой  город русских,  которому  имя  Манкер-кан»44. Приведенный  здесь топоним  Манкер-кан  или  Манкерман  соответствует древнему тюркскому  названию  Киева  –  Ман-кермен45.  Это название  (в форме  Magraman)  было  известно  и  в  Западной  Европе:  его упоминает в записках о путешествии в Персию венецианский дипломат  Амброджо  Контарини,  посетивший  Киев  в  мае 1474 г.46

 

Нам  представляется,  что  в  первоначальном  тексте  Повести о нашествии Батыя не  было никаких календарных увязок осады и взятия Киева. Все попытки приурочить эти события к дню  св.  Николая  или  другим  датам  были  сделаны  не  ранее ХIV  –  ХV вв., когда в разных землях Руси существовали уже весьма  различные  представления  насчет  времени  и  обстоятельств  падения  Киева.  К  такому  же  выводу  ранее пришел
М. С. Грушевский,  исключивший  указание  на  Николин  день как дату взятия Киева татарами из реконструируемого им первоначального текста  летописной  повести  о  Батыевом  побоище47.

 

В рассказе об осаде Киева  автор повести приводит перечень татарских воевод, собравшихся под стенами русской столицы, составленный со слов пленного татарина Товрула: «Се бяхоу  братья  его  (Батыя.  –  А. М.)  силныи  воеводы:  Оурдю  и Баидаръ,  Бирюи,  Каиданъ,  Бечакъ  и Меньгоу,  Кююкь,  иже вратися, оуведавъ смерть кановоу и бысть каномъ, не от роду же  его,  но  бе  воевода  его  перьвыи,  Себедяи богатоуръ  и  Боуроунъдаии  багатырь,  иже  взя  Болгарьскоую  землю  и  Соуждальскоую,  инехъ  бещисла  воеводъ,  ихже  не  исписахомъ зде»48.

 

Вместе  с  тем,  по  сведениям  монгольских,  китайских  и персидских источников, упомянутые в перечне Гуюк и Менгу весной  1240 г. находились  в  Монголии,  куда  были  отозваны великим ханом Угедеем49. По этой причине, как полагают некоторые  новейшие  исследователи, они  не  могли  принимать участие в осаде Киева, начавшейся осенью того же года50. Такой вывод как будто подтверждается сведениями венгерского монаха  Рогерия:  в  составленном  им  ок.  1244 г.  перечне  монгольских  ханов,  участвовавших  в  походе  на  Венгрию,  отсутствуют имена Гуюка и Менгу51. В перечне участников похода на Венгрию, составленном в 1247 г. папским легатом Джованни дель Плано Карпини, названы только Орду, Бату, Шейбан, Кадан, Бури и Буджек; Менгу назван среди тех, кто «остался в своей земле», а Гуюк вообще не упоминается52.

 

На  основании  приведенных  данных  В. И. Ставиский  делает вывод о недостоверности содержащихся в ГВл сведений. Гуюк и Менгу «не могли принимать участие в осаде и штурме Киева»,  и,  значит,  перечень  Батыевых  «братьев»  и  «воевод», осаждавших  столицу  Руси,  был составлен  вовсе  не  со  слов пленного татарина, а на основании иного, письменного источника, которым оперировал составитель Киевской летописи, и «был  помещен  сюда  летописцем  по  собственному  разумению»53.

 

Этот  вывод  нам  представляется  чересчур  поспешным.  В Сокровенном сказании монголов сохранился текст донесения Гуюка о его славных победах на Западе, из которого следует, что он вместе с другими царевичами принимал участие во взятии Киева и других русских городов: «…царевичи Бату, Бури, Гуюк, Мунке и все другие царевичи … совершенно разгромили и полонили Орусутов (русских.  –  А. М.) … а также население городов Белерман, Керман – Кива (Киев. – А. М.) и прочих городов … и возвратились на родину»54.

 

Возможность  участия  Гуюка  и  Менгу  во  взятии  Киева подтверждает  и  другой  источник  –  китайская  официальная история  династии Юань.  Здесь  находим  точную  дату  «высочайшего указа Гуюку отозвать войска для отдыха и пополнения» – декабрь – январь 1240/41 гг.55

 

Таким  образом,  Гуюк  и  Менгу  были  отозваны  из  армии Батыя уже после взятия Киева и, следовательно, оба царевича должны были принимать участие в его осаде и штурме. Данные Юань ши подтверждают достоверность сведений Повести о нашествии Батыя об участниках штурма Киева и опровергают  сомнения  насчет  надежности  их  источника  –  показаний пленного татарина Товрула.

 

Взятие Колодяжина и Каменца, неудача под Кременцом

 

Заключительная  часть  южнорусской  версии  Повести  о нашествии Батыя сообщает о разорении татарами земель Юго-Западной Руси и дальнейшем походе завоевателей в Венгрию.

 

Следующим после  Киева был взят город Колодяжин: татары  обманули  его  жителей,  уговорив  сдаться.  После  слов «они же послоушавше злого света его, передашася, и сами избити  быша»56 в  текстах  Ил  и  летописей  новгородско-софийской группы начинаются расхождения:

 

[table]

ИлС1л

И  приде  Каменцю  Изяславлю,  взятъ  я. 

Видивъ же  Кремянець  и  градъ Даниловъ, 

яко  не  возможно  прияти  емоу,  и
отиде от нихъ, и приде к Володимероу

Оттоле  же  прииде  к  Каменцю,

граду Изяславлю, и взя его. Видев же

Кременець, град Даниловъ, и
не възможе взяти его,  бе
бо крепокъ велми, и отиде  от  него, 

и  прииде  къ Володимерю.

[/table]

 

Сколько  русских  городов,  лежавших  на  пути  от  Киева  к Владимиру-Волынскому,  подверглись  нападению  войск  Батыя?  Большинство новейших  исследователей,  ссылаясь  на приведенный текст Ил, говорят о  пяти таких городах  –  Колодяжине, Каменце, Изяславле, Кременце и Данилове,  –  три из них были захвачены и разрушены, а двум последним удалось отбиться57. Приведенное сообщение Ил является основанием и при  определении  возраста  древнейших  городов  Волынской земли: Н. Ф. Котляр нашел в нем доказательство возникновения города  Данилова  еще  в  домонгольское  время,  полемизируя  по  этому  поводу  с  В. Т. Пашуто58;  аналогичный  вывод Котляр  сделал  и  в отношении  времени  возникновения  Изяславля59.

 

Однако, как видно из приведенной сопоставительной таблицы,  вместо  названных  в  Ил  пяти  городов  летописи  новгородско-софийской группы  указывают  только  три  –  Колодяжин, Каменец Изяславов и Кременец Данилов60. Эти же три города фигурируют в описании татарского похода на Волынь в летописях,  отразивших  Белорусско-Литовский  свод  1446 г. (Никифоровская  и  Супрасльская)61 и  московское  великокняжеское летописание 1470-х гг. («Оттоле же приде х Каменцю, граду Изяславлю, и взя его. И видев же Кременець, град Данилов, и не возможе взяти его, бе бо крепок вельми, и отъиде от него…»)62.

 

По-видимому, в первоначальном тексте Повести о наше-ствии Батыя значились только три города, встретившиеся вой-скам Батыя на пути от Киева к Владимиру,  –  Колодяжин, Каменец и Кременец. Названия Изяславль  и Данилов, читающиеся  в  сообщении  Ил  как самостоятельные топонимы,  нельзя считать  таковыми,  поскольку  они,  очевидно,  являются  атрибутами составных названий  –  Каменец Изяславль  и Кременец Данилов,  –  указывающими на принадлежность городов князьям, соответственно Изяславу и Даниилу.

 

К такому же выводу недавно пришел Е. И. Осадчий63. Исследователь указал на трудности, возникающие при локализации Каменца и Изяславля как двух отдельных городов, которые,  однако,  преодолеваются,  если  видеть  в  них  составные части названия одного города.  По мнению Осадчего, древнерусский Каменец Изяславль располагался на месте современного  города  Изяслава,  районного  центра  Хмельницкой области  Украины,  где  обнаружены  остатки  городища  ХII  – ХIII вв., уничтоженного сильным пожаром64.

 

Можно  согласиться  и  с  другим  выводом  Е. И. Осадчего: по древнерусским письменным источникам ХIII  –  ХIV вв. топоним  Данилов  известен только в составных названиях  –  Данилов  Стожек  (ГВл,  под  1261 г.)  и  Данилов  Закамень  (польско-литовские дипломатические акты 1366 г.), а упомянутый в Истории монгалов Плано Карпини населенный пункт Danilone должен был находиться не на Волыни, а в районе Киева.

 

Таким образом, при реконструкции обстоятельств похода Батыя  на  Волынь  в  начале  1241 г.  следует  отдать  предпочтение  сообщению летописей  новгородско-софийской  группы  и позднейших  общерусских  сводов,  в  котором  фигурируют только три русских города, встретившиеся на пути завоевателей. Примечательно, что этот вывод был сделан еще историками ХIХ в. Н. М. Карамзин и С. М. Соловьев писали о взятии Батыем  Каменца,  города  Изяслава,  и  невозможности  взять Кременец, города Даниила65. Такую же трактовку летописных известий  о  походе  татар  на  Волынь  встречаем  у Н. И. Костомарова и Н. П. Дашкевича66. Изяславль и Данилов как  особые  города  не упоминаются  в  историко-географических  исследованиях  М. П. Погодина  и М. П. Барсова67.

 

Только  в  работах  Д. Я. Самоквасова  и  В. Б. Антоновича было  высказано  предположение  о  возможной  связи  между населенными пунктами Изяслав  (на  Горыни)  и  Даниловка (близ  Кременца)  и  древнерусскими  городами,  названными  в статье  1240 г.  Ил68.  Это  предположение было  поддержано М. С. Грушевским69, отметившим в своих комментариях к исторической карте Волынской земли, что «доныне обозначение этого города (Данилова.  –  А. М.) не было принято в науке»70.

 

Утверждению  представлений  о  древнерусских  городах  Данилов и Изяславль способствовали открытие П. А. Раппопортом на  горе  Троица  в окрестностях  села  Даниловка  (Шумского района  Тернопольской  области)  остатков  древнерусского  городища  ХIII в.71,  а  также обнаружение  следов  нескольких древнерусских  городищ  по  течению  Горыни  и  ее  притоков, связываемых с Изяславлем72.

 

Поход Батыя в Венгрию, «стояние» на Дунае и «воевание» до Володавы

 

Последними эпизодами южнорусской повести о побоище Батыевом были сообщения о победе татар над  венгерским королем Белой и его братом Коломаном в битве на реке Солоной (Шайо), бегстве венгров и погоне за ними татар до Дуная, где войска Батыя затем «стояша по победе три лета»73.

 

В самом конце первоначального рассказа о нашествии Батыя  (после  слов  «стояша  по  победе  три  лета»)  составителем Ил сделана еще одна –  третья –  вставка. По объему текста она значительно превышает все другие вставки. Вставной текст начинается со слов: «Преже того ехалъ бе Данило князь ко королеви Оугры»74. Завершается вставка словами: «Данилъ же, затворивъ Холмъ, еха ко братоу си Василкови, поима с собою Коурила митрополита»75.

 

Как  и  две  предыдущие, эта  вставка  включает  известия  о судьбе Даниила Романовича и черниговских князей, его главных  соперников  на Юге  Руси,  и  представляет  собой,  несомненно, отрывок из летописания Даниила Галицкого. Текст ее в Ипатьевском списке разделен на три части и помещен в разных годовых статьях  –  6748, 6749 и 6751 (статья 6750 оставлена без текста). В Хлебниковском списке этот текст не имеет разделения, вместо заголовков годовых статей здесь употреблены словосочетания: «Потом же» и «В то же время»76.

 

Первоначальный текст (без вставки) сохранился в летописях  новгородско-софийской  группы,  где  вся  «южнорусская» часть  Повести  о нашествии  Батыя  помещена  под  6748 г.77

 

Сличение  летописей  показывает,  что  при  изъятии  вставного текста  из  Ил  восстанавливается  первоначальный  текст  сообщения о «стоянии» татар на Дунае и «воевании» до Володавы, который  читается  ныне  в  летописях  новгородско-софийской группы:

 

[table]

ИлС1л

под 6748 (1240) годом
…и гнаша е Татаре до реке
Доуная. Стояша по победе
три лета.
под 6751 (1243) годом
А  Татарове  воеваша  до
Володавы  и  по  озерамъ,
много зла створше.под 6748 (1240) годом
…татарове  же  гнашася
по них до Дуная рекы. И
стояша по победе 3  лета,
и  воеваша  до  Володавы,
и  по  озеромъ,  и  възвратишася 

в  землю  свою, многа  зла 

створиша  крестияномъ.

[/table]

 

Таким  образом,  в  первоначальном  виде  текст  Повести  о нашествии Батыя южнорусской версии заканчивался словами: «И стояша по победе 3 лета, и воеваша до Володавы, и по озеромъ, и възвратишася в землю свою, многа зла створиша крестияномъ». Примерно в таком же виде окончание повести читается в большинстве общерусских летописей второй половины ХV – ХVI вв.78

 

Завершающая фраза повести о возвращении татар в землю свою, «многа зла створиша крестияномъ», по своей смысловой  направленности  и стилистике  вполне  соответствует  ее начальным  словам:  «Придоша  безбожнии  Измалтяне,  преже бивъшеся со князи Роускими на Калкохъ…». Сообщениями о приходе «безбожных измаилтян» на  Русь и о возвращении «в землю  свою»  врагов  христиан  после  учиненного погрома  автор повести начинает и завершает свой печальный рассказ.

 

Современные  исследователи  не  обращают  внимания  на отмеченную  нами  особенность  заключительной  части  текста Повести о нашествии Батыя в составе Ил. По общему мнению, текст повести завершается словами о стоянии татар на Дунае («стояша по победе три лета»)79. Возможно, свою роль сыграла  невнимательность  при  сличении  текстов  Ил  и  летописей новгородско-софийской группы. Впрочем, даже проделавший такое  сличение  Г. М. Прохоров,  верно  указавший,  что  текст статьи  6748 г.  С1л  составлен  из  фрагментов  текстов  Ил, помещенных  под  6746  и  6747 гг.,  заключительную  фразу  –  «и воеваша до Володавы и по озером»  –  счел заимствованной из неизвестного источника80.

 

Между  тем,  еще  в  1900 г.  А. А. Шахматов  прямо  указывал,  что  фраза  о  «воевании»  татар  «до  Володавы  и  по  озерамъ» взята из окончания Повести о нашествии Батыя, которое в Ил отделено от основного текста позднейшей вставкой: «последняя фраза повести “а Татарове воеваше до Володавы и по озерамъ и воротишася много зла сотвориша христианомъ” (Ипат. и Хлебн.) отделена обширной вставкой, начинающеюся словами  “стояша  по  победе  три  лета”  и  обнимающею  (по Ипат. списку) события 1240 – 1243 гг.»81

 

Различия в текстах Ил и С1л в эпизоде «стояния» татар на Дунае и «воевания» до Володавы недавно пытался объяснить Е. И. Осадчий. Поскольку Ипатьевский список переписывался с оригинала, где были перепутаны листы, возникла путаница в некоторых местах текста летописи. В результате фраза «и стояша по победе 3 лета, и воеваша до Володавы и по озеромъ» оказалась  разорванной  на  две  части: начало  ее  помещено  в статье  1240 г.,  а  окончание  –  в  статье  1243 г.  На  «своем надлежащем месте», по мнению Осадчего, эта фраза читается в Хлебниковском списке и «тождественно»  –  в С1л и Московском летописном своде 1479 г.: «И стояша по победе 3 лета, и воеваша до Володавы и по озеромъ, и възвратишася в землю свою, многа зла створиша крестияномъ»82.

 

Утверждения  исследователя  не  соответствуют  действительности. В Хлебниковском списке, так же как и в Ипатьевском, интересующая нас фраза разделена на две части. После слов  «стояша  по  победе  3  лета»  в  Хлебниковском  списке начинается текст вставки: «Преже того ехалъ бе Данило князь къ королеви въ Оугры»83; окончание фразы о татарах  –  «и татарове воеваша Доволодавы, и по озеромъ…» – читается здесь только  после  заключительных  слов  вставки:  «и  поима  со  собою митрополита Курила»84. Тексты Ипатьевского и Хлебниковского списков в указанных местах совпадают. Вместе  с  тем,  в  Хлебниковском  списке  концовка  фразы представлена  в  более  полном  виде, нежели  в  Ипатьевском списке, и соответствует тексту, читающемуся в С1л:

 

[table]

Ипатьевский списокХлебниковский списокС1л

А  Татарове  воеваша

до  Володавы  и  по  озерамъ,
много  зла  створше.

И  татарове  воеваша

Доволодавы, и  по  озеромъ,  и
воротишася,  много  зла 

сотвориша христианомъ

и  воеваша  до  Володавы, 

и  по  озеромъ, и  възвратишася 

в землю  свою,  многа
зла  створиша  крестияномъ

[/table]

 

Из приведенного сопоставления  следует, что в оригинале Ил  –  общем  протографе  Ипатьевского  и  Хлебниковского списков –  концовка сообщения о победе войск Батыя над венграми  выглядела  иначе,  чем  в  Ипатьевском  списке:  в  упомянутом  протографе  читался  текст, практически  идентичный тексту С1л.

 

Данное  наблюдение  подтверждает  наш  общий  вывод  о том, что первоначальный текст южнорусской версии Повести о  нашествии  Батыя  в наиболее  полном  и  исправном  виде представлен  в  летописях  новгородско-софийской  группы.  Ее заключительными  эпизодами  были известия  о  победе  татар над венграми в битве на реке Солоной, преследовании венгерских войск до Дуная, трехлетнем стоянии здесь татар, разорении  ими  земель  «до  Володавы»  и  последовавшем  затем  возвращении «в землю свою».

 

Последние два известия –  о разорении земель до Володавы и уходе татар восвояси  –  в Ил оказались отделены от основного  текста  повести обширной  позднейшей  вставкой.  Вопреки  мнению  А. А. Шахматова,  текст  вставки  начинается словами:  «Преже  того  ехалъ  бе  Данило князь  ко  королеви Оугры». Эта фраза читается только в Ил; между тем как предлагаемая Шахматовым как начальная фраза «стояша по победе три  лета»  помимо  Ил  читается  также  в  летописях  новгородско-софийской группы и в позднейших общерусских сводах и, следовательно, восходит к первоначальному тексту Повести о нашествии Батыя.

 

Текст  вставки  содержит  сообщения  о  поездке  Даниила Романовича в Венгрию и отказе короля Белы от союза с ним; о попытке Даниила вернуться на Русь и бегстве его в Венгрию и Польшу  из-за  страха  перед  татарами;  о  возвращении  после ухода татар Даниила в Холм, а Михаила Всеволодовича и его сына Ростислава  –  в Киев и Чернигов; о своеволии галицких бояр,  вышедших  из  повиновения  Даниилу;  о поездке  Якова, стольника Даниила, в Понизье и его переговорах с Доброславом  Судьичем;  об  аресте  по  приказу  Даниила  Доброслава Судьича  и  Григория  Васильевича  –  незаконных  правителей Понизья  и  «горной  страны  Перемышльской»  (статья  6748  в Ипатьевском списке);  о  попытке  Ростислава  Михайловича вместе  с  болоховскими  князьями  захватить  Бакоту,  предотвращенной  Кириллом, печатником Даниила; о  разорении  Даниилом  Болоховской  земли;  о  захвате  Ростиславом  Галича  и изгнании его Даниилом; о походе Андрея, дворского Даниила, на  Перемышль,  захваченный  Константином  Рязанским,  сторонником  Ростислава  Михайловича,  бегстве  Константина  и расправе Андрея со слугами перемышльского епископа и певцом Митусой (статья 6749 в Ипатьевском списке); о преследовании  татарами  Ростислава Михайловича  до  Борка,  его  бегстве в Венгрию и женитьбе на дочери короля Белы; о направлении к Даниилу Батыем, вернувшимся из похода в Венгрию, двух  богатырей  –  Манмана  и  Балая;  об  отъезде  Даниила  из Холма  вместе  с  митрополитом  Кириллом  к  князю  Васильку (статья 6751 в Ипатьевском списке).

После  такой  обширной  вставки  концовка  Повести  о нашествии Батыя утратила первоначальный смысл. Известия о «воевании»  татарами земель  «до  Володавы  и  по  озерамъ»,  а также  пропущенное  в  Ипатьевском  списке  сообщение  о  возвращении татар «в землю свою», будучи помещенными в новом  контексте  известий  Ил  о  посылке  вернувшимся  из  Венгрии  Батыем  двух  «богатырей»  к  Даниилу, приобрели  новый смысл, весьма далекий от первоначального.

 

Большинство историков полагает, что сообщение о разорении татарами земель «до Володавы и по озерамъ» является продолжением известия о посылке Батыем к Даниилу Манмана и Балая. Упомянутую здесь  Володаву  отождествляют с современным  городом  Влодава  (Włodawa, поветовый  центр Люблинского  воеводства  Польши),  на  территории  которого, при  впадении  речки  Влодавки  в  Западный  Буг  обнаружены следы древнерусского городища85.

 

В  итоге  отмечается факт  еще  одного  нападения  татар на Волынь, состоявшегося в 1242 или 1243 гг. и закончившегося разорением земель вокруг Холма и Люблина  –  до Влодавы86.

 

В  некоторых  новейших  работах  даже  сделаны  уточнения недостающих  в  сообщении  Ил  деталей,  –  указаны  названия озер, по берегам которых воевали татары: «Весной 1242 г. татары  опустошили  земли  “до  [города]  Володавы  и  по  озерам [Свитязь, Пулемецкое, Луки; на восток от города Влодавы], и вернулись, много зла совершив”»87.

 

Между тем, в Ил в статье 6748  (1240) г. встречаем упоминание еще одного населенного пункта со схожим названием  – Водава. Здесь соединился со своим отцом Даниилом его сын Лев,  вернувшийся  из  Венгрии:  «Вышедшоу  же  Лвови  изъ Оугоръ с бояры Галичкыми, и приеха во Водавоу ко отцю си, и радъ бысть емоу отець»88.

 

Как соотносятся между собой летописные топонимы  Водава  и  Володава? В литературе на этот счет нет единого мнения.  Большинство исследователей  считают,  что  Ил  в  статьях 6748  и  6751 гг.  говорит  о  разных  географических  объектах: Водава  –  город  в  Галицком княжестве,  а  Володава  –  город  в Волынском княжестве89, или Водава и Володава – два города в Галицкой земле90.

 

Н. Ф. Котляр и Л. Е. Махновец высказали предположение, что упомянутые названия имеют отношение к одному объекту –  городу Володаве на Западной Волыни, близ Холма и Люблина (современный город Влодава в Польше)91. По-видимому, такого  же  мнения  придерживался  М. С. Грушевский,  датировавший встречу Льва с Даниилом «в Володаве» второй половиной  марта  1241 г.,  а  татарское  воевание  «до  Володавы» –
весной 1242 г.92

 

В  пользу  локализации  летописной  Водавы  близ  Холма свидетельствует сообщение Ил, помещенное непосредственно перед известием о встрече Даниила со Львом. Накануне Даниил находился в Холме, где принимал своего союзника Ростислава  Владимировича:  «Ростислав  же Володимеричь  приде  к Данилоу  во  Холмъ,  одержалъ  бо  беаше  Богъ  от  безбожных Татаръ»93. Поскольку другого населенного пункта с похожим названием  в  районе  Холма  в  историческое  время  не  известно94, приходится признать, что в известии о встрече  Даниила со Львом в Водаве речь идет о древнерусском городе Володаве, располагавшемся на территории современной Влодавы.

 

Употребление разных названий в известиях, относящихся к  одному  географическому  объекту  и  хронологически  разделенных  событиями одного  года,  указывает,  что  сообщения  о встрече Даниила и Льва в Водаве и воевании татар до Володавы происходят из различных источников, механически соединенных позднейшим сводчиком. Однако дело не только в этом.

 

Последний рубеж Западного похода Батыя

 

Возвращенное  в  свой  первоначальный  контекст  и  представленное в полном виде известие о стоянии татар на Дунае и воевании до Володавы («татарове же гнашася по них до Дуная рекы; и стояша по победе 3 лета, и воеваша до Володавы, и по озеромъ»), очевидно, подразумевает вовсе не нападение татар на Западную Волынь, а какие-то другие события, связанные с пребыванием завоевателей в Дунайском регионе.

 

Поскольку о Володаве и прилегающих озерах составитель Повести о нашествии Батыя вспоминает в самом конце своего произведения, в связи с завершением великого Западного похода монголов, можно думать, что в данном случае речь идет о  географическом  объекте,  ставшим последним  рубежом  на западе, достигнутым завоевателями.

 

Употребляемое в Ил и позднейших общерусских летописях  название  Володава  должно  быть,  скорее  всего,  гидронимом,  так  как фигурирует  в  общем  ряду  с  другими  водными объектами –  Дунаем и еще какими-то озерами, названия которых не приводятся. Возможно,  под Володавой  составитель  Повести  о  нашествии  Батыя  имел  в  виду  Влтаву,  которая  наряду  с  Дунаем считается  одной  из  наиболее крупных  и  полноводных  рек Центральной  Европы.  Протекающая  по  территории  Чехии, Влтава в своем верхнем и среднем течении действительно связана с большим количеством озер и других водоемов. Бассейны Влтавы и Дуная географически связаны между собой.

 

Известно,  что  во  время  Западного  похода  монголо-татарские войска достигли чешских земель. После взятия Кракова и победы в битве под Легницей 9 апреля 1241 г. над объединенным  польско-немецким  войском  краковского  князя Генриха II  Благочестивого  монголы  под командованием  Байдара и Орду повернули на юг, чтобы соединиться с основными  силами  Батыя,  находившимися  в  Венгрии,  пройдя  через земли Богемии и Моравии95.

 

В источниках сохранились сведения о военных действиях в районе Опавы, Градишева и Оломоуца (Восточная Чехия)96. Хронистами  засвидетельствован  также  факт  разорения  татарами  моравских  земель  на  глубину  четырехдневного  перехода97.  Впрочем,  некоторые известия  о  пребывании  татар  в  Чехии  носят  легендарный  характер  или  являются  позднейшими фальсификациями,  как,  например, содержащийся  в  так  называемой Краледворской рукописи рассказ о победе над татарами в битве при Оломоуце чешского войска под предводительством Ярослава из Штернберка98.

 

Название  Влтава  в различных  европейских языках имеет несколько  форм:  чеш.  Vltava,  польск.  Wełtawa,  нем.  Moldau, которые восходят к ст.-герм. *wilt  ahwa  („дикая вода‟). В передаче  русского  летописца  это  название  могло  приобрести форму Влъдава  (Володава)  – чередование корневого  -d  и  -t  зафиксировано  в  средневековых  западноевропейских  источниках,  например:  Fuldaha  и  Wultha  (Annales Fuldenses,  872  и 1113 гг.)99.

 

Важно обратить внимание на немецкий вариант названия Влтавы  –  Moldau.  Он  употребляется  не  только  в  немецких  и западноевропейских  источниках, но и в славянских. Название Влтавы  в  формах  Multawa,  Moldara  встречается, например,  в Польской  истории  Яна  Длугоша100.  Кроме  того,  названия Молъдава,  Мольдава  встречаются и в западнорусских летописях,  что,  на  наш  взгляд, должно  стать  важным  обстоятельством при атрибуции Володавы статьи 6751 г. Ил. В  летописях,  сохранивших  в  своем  составе Белорусско-Литовский свод 1446 г., концовка Повести о нашествии Батыя почти дословно совпадает с текстом С1л  –  НК2  –  Н4л за исключением  одного названия  –  вместо  «до  Володавы»  здесь читается  «до  Молъдавы»  (Никифоровская  летопись)  или  «до Мольдавы» (Супрасльская летопись): «и гнаша я до рекы Дунаа и стояшя победе 3 лета, и воеваша до Молъдавы и по озером, и възвратишяся в свою землю»101.

 

Еще один вариант южнорусской версии Повести о нашествии  Батыя  дошел  до  нас  в  составе  Густынской  летописи  – памятнике украинского летописания ХVII в. В передаче этого источника  в  конце  повести  читается  сообщение  о  пленении татарами Угорской земли до Молдавы и Дуная: «но преможены быша Угры, побегоша, а Татаре гнаша по нихъ и поплениша  землю  Угорскую  даже  до  Молдавы  и  Дуная,  за  три  лета
пленяюще ю»102.

 

Как  установлено  А. А. Шахматовым  и  другими  исследователями,  составителем  Белорусско-Литовского  свода  1446 г. (Белоруской  Первой летописи)  тексты  известий  о  событиях монголо-татарского нашествия 1238 –  1240 гг. взяты из источников, близких к С1л и Н4л103.

 

Напротив того, составитель Густынской летописи не был знаком  с  летописями  новгородско-софийской  группы  и  при описании  событий Батыева  нашествия  опирался  на  известия южнорусского  источника,  близкого  к  Ил.  Анализ  оригинальных  известий  Густынской  летописи за  первую  половину ХIII в. позволил В. И. Ставискому сделать вывод, что в распоряжении ее составителя был древний южнорусский источник, использованный  также  при  составлении  ГВл,  а  затем  оказавшийся  в  Москве  и  использованный  при  составлении  общего протографа Московского  летописного  свода  1479 г.  и  Ермолинской летописи104.

 

Приведенные данные дают основание предположить, что в  первоначальном  тексте  Повести  о  нашествии  Батыя  южно-русской версии после известия о победе татар над венграми на реке Солоной и преследовании их до Дуная читалось сообщение о трехлетнем «стоянии» татар на Дунае и «воевании» до Молдавы: «И стояша по победе 3 лета, и воеваша до Молъдавы и по озеромъ, и възвратишася в землю свою».

 

При составлении ГВл, после того, как в первоначальный текст повести была включена обширная вставка из жизнеописания Даниила Галицкого, известие о воевании татар до Молдавы оказалось после сообщения о посылке Батыем к Даниилу двух «богатырей» и отъезде Даниила из Холма к своему брату Василько в сопровождении митрополита Кирилла. В результате  название  далекой  и,  вероятно,  не  слишком  известной  на Волыни  реки,  до  которой  добрались  монголы  после  победы над  венграми,  было  принято  за  название  расположенного неподалеку от Холма города Володавы, к востоку от которого также находились большие озера (Шацкие озера в междуречье Припяти и Западного Буга  –  в Любомльском и Шацком районах Волынской области).

 

Если  верны  выводы  о  тождестве  Новгородско-Софийского свода  –  общего протографа С1л, НК2 и Н4л  –  и Свода митрополита Фотия 1418 г., то составителю последнего могла  быть  известна  Ил  в  том  виде,  в  каком  она  дошла  до нашего  времени,  поскольку  ее  древнейший сохранившийся список (Ипатьевский) датируется примерно этим же временем – концом 10 – началом 20-х гг. XV в. По данным Б. М. Клосса, при написании рукописи использована бумага с филигранями шести видов (с несколькими вариантами), большинство из которых в разной мере соответствуют бумажным водяным зна-кам рукописей, датируемых временем между 1404 и 1419 гг.105

 

Пересмотр  датировок  Новгородско-Софийского  свода  и древнейшего списка Ил, в результате которого создание обоих произведений отнесены примерно к одному времени, вызвал к жизни гипотезу о влиянии Новгородско-Софийского свода на происхождение хронологии Ипатьевского списка. Оба памятника, таким образом, оказали взаимное влияние друг на друга в период их создания: из Ил (или близкого к ней южнорусского  источника)  составителем  Новгородско-Софийского  свода были заимствованы, в частности, известия об отношениях Руси с татарами (битва на Калке, нашествие Батыя), а хронология Новгородско-Софийского свода стала основой для разбивки на годовые статьи недатированных известий ГВл в Ипатьевском списке106.

 

Наличие  в  С1л  –  НК2  –  Н4л  варианта  Повести  о  нашествии Батыя без вставок из жизнеописания Даниила Галицкого заставляет думать, что ее текст взят не из ГВл, а из более раннего  южнорусского  источника,  где  указанных  вставок  не было.  В  то  же  время  замена  названий Молдава  на  Володава позволяет предполагать, что концовка первоначального текста повести при включении ее в состав Новгородско-Софийского свода могла подвергнуться редактированию по тексту ГВл.

 

Нельзя, впрочем, исключать и других причин, приведших к  подобной  замене.  Володава  как  близкий  к  Холму  населенный  пункт  была известна  и  в  Северо-Восточной  Руси.  Она упоминается в первой редакции Хождения на Флорентийский собор неизвестного суздальца, побывавшего в Холме и Володаве на обратном пути из  Италии в Москву: «На утрия же въ четверток в 28 того же месяца (28 июля 1440 г. – А. М.) выехахом ис Холму и ночевахом у пана у Ондрюшка в Вугрушкех на реце на Бузе, 4 мили. А от Угровеска до Ганое 5 миль. От Ганое  до Володавы  6  миль.  От  Володавы  до  Берестиа  3  мили»107.

 

Не исключено также, что у западнорусских и украинских летописцев ХV  –  ХVII вв. известие о воевании татар до Молдавы  могло  вызвать ассоциацию  с  названием  реки  Молдова (рум.  Moldova)  –  правого притока Сирета. Река Молдова дала название  Молдавскому  княжеству (Молдовлахия, Μολδοβλαχία).

 

 

1. Начало см.:  Майоров  А. В. Повесть о нашествии Батыя в Ипатьевской летописи. Часть первая // Rossica antiqua. 2012. № 1 (5). С. 33-94.

2. Полное собрание русских летописей (далее  –  ПСРЛ). М., 1998. Т. 2. Стб. 781-782; М., 2000. Т. 6. Вып. 1. Стб. 300-301; СПб., 2002. Т. 42. С. 116; М., 2000. Т. 4. Ч. 1. С. 226.
3. Шахматов  А. А. Общерусские летописные своды ХIV  и ХV веков // Журнал Министерства народного просвещения. 1900. Ч. 332. № 11. Ноябрь. С. 160-161.

4. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 782-784.
5. Там же. Стб. 782-783.
6. Там же. М., 1997. Т. 1. Стб. 469.

7. Горский  А. А.  Русь. От славянского расселения до Московского царства.  М.,  2004.  С. 186-187;   Dąbrowski  D.  Genealogia  Mścisławowiczów.
Pierwsze  pokolenia  (do  początku  XIV  wieku).  Kraków,  2008.  S. 343;   Кар-пов  А. Ю. Батый. М., 2011. С. 306, прим. 18.
8. Грушевський  М. С. Хронольогiя подiй Галицько-Волинськоi  лiтописи // Записки Наукового товариства  iм. Шевченка. Львiв, 1901. Т. 41. С. 28;
Котляр  Н. Ф.   Комментарий  //  Галицко-Волынская  летопись:  Текст.  Комментарий. Исследование / Под ред. Н. Ф. Котляра. СПб., 2005. С. 252.
9. Майоров  А. В.   Галицко-Волынская  Русь.  Очерки  социально-политических  отношений  в  домонгольский  период.  Князь,  бояре  и  городская община. СПб., 2001. С. 602.
10. Горский  А. А.   Русь.  От  славянского  расселения  до  Московского царства. С. 186-187, прим. 27.
11. Хрусталев  Д. Г. Русь: От нашествия до «ига» (30  – 40 гг. ХIII века). СПб., 2004. С. 161, прим. 1.

12. См.:   Лимонов  Ю. А.   Летописание  Владимиро-Суздальской  Руси. Л., 1967. С. 172, 173.
13. См.:  Бережков  Н. Г. Хронология русского летописания. М., 1963. С. 110.
14. См.:  Прохоров  Г. М. Повесть о Батыевом нашествии в Лаврентьевской  летописи  //  Труды  Отдела  древнерусской  литературы  Института  русской литературы (Пушкинский дом)  АН СССР (далее  –  ТОДРЛ). Л., 1974. Т. 28. С. 88-89.

15. Карамзин  Н. М. История Государства Российского. М., 1992. Т. IV. С. 182-183, прим. 20.
16. Соловьев  С. М. История России с древнейших времен. Т. 3 //  Соловьев  С. М.  Сочинения: В 18-ти кн. М., 1988. Кн. 2. С. 322-323, прим. 277.
17. См.:   Погодин  М. П.   Исследования,  замечания  и  лекции  о  русской истории. М., 1855. Т. VI.  C. 360;  Экземплярский  А. В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г. СПб., 1889. Т. I. С. 17, прим. 36;  Грушевський  М. С. Нарис iсторiï Киïвськоï землi вiд смертi Ярослава до кiнця ХIV  сторiчяя. Киïв, 1991. С. 423.  –  Подробнее о дискуссии по поводу идентификации Ярослава см.:  Dimnik M.  Russian Princes and their  Identities in the First Half of the Thirteenth Century // Mediaeval Studies. Toronto, 1978. Vol. 40. P. 180-184.
18. Грушевський  М. С.  Нарис iсторiï Киïвськоï землi… С. 423, прим. 4.
19. Шахматов  А. А. Общерусские летописные своды ХIV  и ХV  веков. С. 160-161.
20. Dąbrowski  D.  Genealogia Mścisławowiczów… S. 343-344.

21. ПСРЛ. М., 1975. Т. 32. С. 173, прим. b.
22. Там же. Т. I. Стб. 469.
23. Dimnik  M.   Mikhail,  Prince  of  Chernigov  and  Grand  Prince  of  Kiev, 1224  –  1246. Toronto, 1981. Р. 83;  Хрусталев  Д. Г. Русь: от  нашествия до «ига»… С. 179-180, прим. 2.
24. ПСРЛ. Т. I. Стб. 469.

25. Там  же.  Т. 2.  Стб. 784;   Т. 6.  Вып. 1.  Стб. 301;   Т. 42.  С. 116;   Т. 4. Ч. 1. С. 226.
26. Пашуто  В. Т.   Очерки  по  истории  Галицко-Волынской  Руси.  М., 1950. С. 85. – См. также: Карпов  А. Ю. Батый. С. 98-104.
27. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 785-786.

28. Шахматов  А. А. Общерусские летописные своды ХIV  и ХV  веков. С. 161.
29. ПСРЛ. Т. 6. Вып. 1. Стб. 302; Т. 42. С. 116-117; Т. 4. Ч. 1. С. 227.
30. Там же. Т. I. Стб. 470.
31. Там же. Стб. 523.
32. Там  же.  М.,  2000.  Т. 7.  С. 145;   М.,  2000.  Т. 10.  С. 117;   М.,  2000. Т. 15.  Стб. 375;   М.,  2007.  Т. 18.  С. 93;   М.,  2004.  Т. 25.  С. 131;   М., 2006. Т. 26. С. 76; М., М., 2009. Т. 30. С. 90.

33. Там же. М., 2000. Т. 16. Стб. 51; М., 2003. Т. 5. Вып. 1. С. 12; М., 2000. Т. 5. Вып. 2. С. 81;  Конявская  Е. Л. Новгородская летопись ХVI в. из
собрания  Т. Ф. Большакова  //  Новгородский  исторический  сборник.  СПб., 2005. Вып. 10 (20). С. 354.
34. Ставиский  В. И. О двух датах штурма Киева в 1240 г. по русским летописям  //  ТОДРЛ.  Л.,  1990.  Т. 43.  С. 284;   Хрусталев  Д. Г.   Русь:  от
нашествия до «ига»… С. 190.
35. ПСРЛ. М., 2008. Т. 17. Стб. 25; М., 1980. Т. 35. С. 44.
36. Супральская  рукопись,  содержащая  Новгородскую  и  Киевскую  сокращенные летописи / Публ. М. А. Оболенского. М., 1836. С. 32.
37. См.:   Насонов  А. Н.   Введение  //  ПСРЛ.  Т. 5.  Вып. 1.  С. XII-XIII; Улащик  Н. Н. Предисловие // ПСРЛ. Т. 35. С. 10;  Новикова  О. Л. К истории  изучения  Супрасльского  летописного  сборника  первой  трети  ХIХ в.  // ТОДРЛ. СПб., 1996. Т. 50. С. 384-386.

38. Котляр  Н. Ф. Комментарий. С. 254.
39. Ставиский  В. И. О двух датах штурма Киева… С. 290.
40. Хрусталев  Д. Г. Русь: от нашествия до «ига»… С. 190..

41. Там же. С. 190, прим. 3.
42. См.: ПСРЛ. Т. 2. Стб. 785.
43. См.:   Грушевський  М. С.   Iсторiя  Украïни-Руси.  Киïв,  1992.  Т. II. С. 251, прим. 5.
44. Рашид  ад-Дин.   Сборник  летописей.  Т. II  /  Пер.  с  персидского Ю. П. Верховского; под ред. И. П. Петрушевского. М.; Л., 1960.. С. 44-45.  –
См. также:  Тизенгаузен  В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. II: Извлечения из персидских авторов. М.; Л., 1941. С. 37.
45. См.:   Сравнительно-историческая  грамматика  тюркских  языков: Пратюркский  язык-основа.  Картина  мира  пратюркского  этноса  по  данным языка / Под ред. Э. Р. Тенишева, А. В. Дыбо. М., 2006. С. 445.
46. Барбаро и Контарини о России: К истории итальянско-русских связей  в  ХV в.  /  Подг.  текста,  пер.  и  коммент.  Е. Ч. Скржинской.  Л.,  1971.
С. 236, прим. 7.

47. См.:  Грушевський  М. С.  Iсторiя украïнськоï лiтературы. Киïв, 1993. Т. III. С. 186-187.
48. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 784-785.
49. См.:  Бичурин  И. Я. История первых четырех  ханов из дома Чингисова. СПб., 1829. С. 282-284; Сокровенное сказание: Монгольская хроника
1240 г. / Пер. и коммент. С. А. Козина. М.; Л., 1941. С. 195, 199;  Тизенгаузен  В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т.  2. С. 37, 48.
50. Каргалов  В. В. Внешнеполитические факторы развития феодальной Руси. Феодальная Русь и кочевники. М., 1967. С. 117;  Егоров  В. Л. Историческая  география  Золотой  Орды  в  ХIII  –  ХIV вв..  М.,  1985.  С. 26-27; Iвакiн  Г. Ю. Монгольська навала на Русь // Давня  iсторiя Украïни: У 3-х т. / Гол. ред. П. П. Толочко. Киïв, 2000. Т. 3. С. 580;  Мыськов  Е. П. Политическая история Золотой Орды (1236 – 1313 гг.). Волгоград, 2003. С. 33-34.

51. Rogerius.   Carmen  Miserabile  super  distructione  regni  Hungariae  // Scriptores Regum Hungaricarum / Ed. E. Szentpetery. Budapestini, 1938.  Vol. II. P. 563.
52. Джиованни  дель  Плано  Карпини.  История  монгалов  /  Пер. А. И. Малеина // Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука / Ред., вступ. статья и примеч. Н. П. Шастиной. М., 1957. С. 44.
53. Ставиский  В. И.  «История монгалов» Плано Карпини и русские летописи  //  Древнейшие  государства  на  территории  СССР.  1990.  М.,  1991. С. 193.
54. Сокровенное сказание… С. 189, 194.

55. Китайская  династийная  история  «Юань  ши  (Официальная  история [династии]  Юань)»  //  Золотая Орда  в  источниках  (Материалы для истории Золотой Орды или улуса Джучи). Т. 3: Китайские и монгольские источники / Сост., пер. и коммент. Р. П. Храпачевского. М., 2009. С. 176.
56. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 786.

57. Каргалов  В. В.   Внешнеполитические  факторы…  С. 125-126;   Хрусталев  Д. Г.  Русь:  от  нашествия  до  «ига»…  С. 199;   Почекаев  Р. Ю. Батый. Хан, который не был ханом. М.; СПб., 2007. С. 134-135;  Карпов  А. Ю. Батый. С. 104.
58. Котляр  Н. Ф. Формирование территории и возникновение городов Галицко-Волынской Руси IX – XIII вв. Киев, 1985. С. 152.
59. Там же. С. 154.
60. ПСРЛ. Т. 6. Вып. 1. Стб. 302; Т. 42. С. 117; Т. 4. Ч. 1. С. 227.
61. Там же. Т. 35. С. 27, 44.
62. Там же. Т. 25. С. 131; Т. 26. С. 77.

63. См.:  Осадчий  Є.  Ще раз про проблему історичних назв волинських міст, згаданих у статті 1240 р. Іпатіївського літопису // Ruthenica. Київ, 2011. Т. Х. С. 78-90.
64. См.:  Никитенко  М. М., Осадчий  Е. И., Полегайлов  А. Г. Древнерусское  жилище  в  г. Изяслав,  Хмельницкой  обл.  //  Советская  археология.
1985. № 1. С. 270-274.

65. Карамзин  Н. М.   История  Государства  Российского.  Т. IV.  С. 12; Соловьев  С. М. История России с древнейших времен. Т. 3. С. 140-141.
66. Костомаров  Н. И.   Русская  история  в  жизнеописаниях  ее  главнейших  деятелей.  М.,  1988.  Т. I.  С. 192;   Дашкевич  Н. П.   Княжение  Даниила Галицкого по русским и иностранным известиям. Киев, 1873. С. 72.
67. См.:  Погодин  М. П.  Разыскания о городах и приделах древних русских княжеств с 1054 по 1240 г. СПб., 1848;  Барсов  Н. П.  Материалы для
историко-географического  словаря  России.  Географический  словарь  Русской земли (IХ – XIV ст.). Вильна, 1865.
68. Самоквасов  Д. Я. Сборник топографических сведений о курганах и городищах  в  России.  Волынская  губерния.  СПб.,  1888.  С. 40;   Антонович  В. Б.  Археологическая карта Волынской губернии. М., 1900. С. 88, 103.
69. Грушевський  М. С.  Iсторiя Украïни – Руси. Т. II. С. 252.
70. Там же. С. 608.
71. См.:   Раппопорт  П. А.   Данилов  //  Краткие  сообщения  Института археологии АН СССР. М., 1971. Вып. 125. С. 82-86.

72. См.:   Куза  А. В.   Древнерусские  городища  Х  –  ХIII вв.  С. 161, № 868-869.
73. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 786-787.
74. Там же. Стб. 787.
75. Там же. Стб. 794.
76. Там же. Стб. 791, 794.

77. Там же. Т. 6. Вып. 1. Стб. 303;  Т. 42. С. 117; Т. 4. Ч. 1. С. 227.
78. См.:   Там  же.   Т. 7.  С. 145;   Т. 10.  С. 118;   Т. 15.  Стб. 375;   Т. 18. С. 61; М., 2005. Т. 20. С. 159; М., 2004. Т. 23. С. 78; М., 2000. Т. 24. С. 95;
Т. 25.  С. 131;  Т. 26.  С. 77;  М.;  Л.,  1963.  Т. 28.  С. 54, 212;  Л., 1977.  Т. 33. С. 68; М., 1978. Т. 34. С. 89; М., 2004. Т. 43. С. 94.

79. Грушевський  М. С.   Iсторiя  украïнськоï  лiтературы.  Т. III.  С. 187; Пашуто  В. Т.   Очерки  по  истории  Галицко-Волынской  Руси.  С. 86;   Котляр  Н. Ф.  Галицко-Волынская летопись (источники, структура, жанровые и  идейные  особенности)  //  Древнейшие  государства  Восточной  Европы. 1995. М., 1997. С. 112.
80. Прохоров  Г. М. Материалы постатейного анализа общерусских летописных сводов: (Подборки Карамзинской рукописи, Софийская 1, Новгородская 4 и Новгородская 5 летописи) // ТОДРЛ. СПб., 1999. Т. 51. С. 171.
81. Шахматов  А. А. Общерусские летописные своды ХIV  и ХV  веков. С. 161.

82. Осадчий  Є.  Ще раз про проблему iсторичних назв… С. 79.
83.См. факсимильное издание рукописи:  The  Old  Rus‟  Kievan  and  Galician-Volhynian  Chronicles:  The  Ostroz‟kyj  (Xlebnikov)  and Chetvertynskyj  (Pogodin) Codices. Cambridge, 1990 (Harvard Library of Early Ukrainian Literature: Texts. Vol. VIII). P. 334, Сol. 674/
84. Ibid. P. 337. Сol. 680.

85. См.:  Барсов  Н П.  Материалы для историко-географического словаря России. С. 38;  Раппопорт  П. А. Военное зодчество западнорусских земель Х – ХIV вв. М., 1967 (Материалы и исследования по археологии СССР. № 140). С. 180;  Куза  А. В. Древнерусские городища Х  –  ХIII вв.: Свод археологических памятников. М., 1996. С. 154, № 808.

86. См.:   Пашуто  В. Т.   Очерки  по  истории  Галицко-Волынской  Руси. С. 230;   Егоров  В. Л.   Историческая  география  Золотой  Орды…  С. 187; Котляр  Н. Ф. Формирование территории… С. 158;  Iвакiн  Г. Ю.  Монгольська навала на Русь. С. 583;  Хрусталев  Д. Г. Русь: от нашествия до «ига»… С. 236;  Головко  О. Б. Держава Романовичiв та Золота Орда (40  –  50-тi  рр. ХIII ст.) // Украïнський iсторичний журнал. 2004. № 6. С. 6;  Почекаев  Р. Ю. Батый…  С. 198;   Nagirnyj  W.   Polityka  zagraniczna  księstw  ziem  Halickiej  i Wołyńskiej  w  latach  1198  (1199)  –  1264.  Kraków,  2011.  S. 231;   Войтович  Л. В.   Галицько-Волинськi  етюди.  Бiла  Церква,  2011.  С. 271,  303-304; Карпов  А. Ю. Батый. С. 142.
87. Кучинко  М. М.   Iсторiя  населення  Захiдноï  Волинi,  Холмщини  та Пiдляшшя в Х – ХIV столiттях. Луцьк, 2009. С. 405.
88. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 789.
89. См.:   Труворов  А. Н.   Географический  указатель  //  Летопись  по Ипатскому  списку  /  Изд.  Археографической  комиссии.  СПб.,  1871.  С. 4; Указатель  к  первым  восьми  томам  Полного  собрания  русских  летописей. Отдел  второй:  Указатель  географический  /  Сост.  С. А. Андрианов.  СПб., 1907. С. 34, 39; Именной и географический указатель к Ипатьевской лето-писи  /  Сост.  Л. Л. Муравьева,  Л. Ф. Кузьмина;  отв.  ред.  В. И. Буганов  // ПСРЛ. М., 1998. Т. 2. С. XXXVI.
90. См.:  Лихачева  О. П. Галицко-Волынская летопись [Комментарии] // Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 1997. Т. 5. С. 502, 503..
91. Котляр  Н. Ф.   Формирование  территории…  С. 158;  Лiтопис  Руський.  За  Iпатським  списком  переклав  Леонiд  Махновец  /  Вiдп.  ред.
О. В. Мишанич.  Киïв,  1989.  С. 398,  400,  544.  –  См.  также:   Масенко  Л. Т. Водава  //  Етимологiчний  словник  лiтописних  географiчних  назв  Пiвденноï Русi / Вiдп. ред. О. С. Стрижак. Киïв, 1985. С. 32.
92. Грушевський  М. С. Хронольогiя подiй… С. 30, 31.
93. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 788-789.
94. См.:  Wawryniuk  A.  Wielki leksykon lubelsko-wołyńskiego Pobuża: historia,  geografia,  gospodarka,  polityka.  Chełm, 2010.  T. 1: Gmina  Żmudź. Powiat Chełmski;  Chełm; Włodawa, 2010. T. 2. Gmina Włodawa. Powiat Włodawski.

95
См.: Der Mongolensturm. Berichte von Augenzeugen und Zeitgenossen,
1235  –  1250  /  Ubersetzt,  eingeleitet  und  erlautert  von  H. Göckenjan  und  J.  R.
Sweeney. Graz; Wien; Köln, 1985. S. 167
96. См.:  Králík  O. Historická skutečnost a postupná mýtizace mongolského vpádu na Moravu roku 1241, Olomouc, 1969.  –  См.  также:  Bachfeld  G. Die Mongolen in Polen: Schlesien, Böhmen und Mähren. Ein Beitrag zur Geschichte des  großen  Mongolensturmes  im  Jahre  1241,  Innsbruck,  1889; Strakosch Grassmann  G. Der Einfall der Mongolen in Mitteleuropa in den Jahren 1241 und 1242. Innsbruck, 1893.
97. См.:   Annales  Sancti  Pantaleonis  Coloniensis,  1238  –  1250  /  Ed. H. Cardaens // MGH. SS. Hannoverae, 1872. T. XXII. P. 535.
98. См.:  Лаптева  Л. П. Краледворская и Зеленогорская рукописи и их русские  переводы  //  Рукописи,  которых  не  было.  Подделки  в  области  славянского фольклора. М., 2002. С. 19-20.
99. См.:   Damroth  K.   Die  älteren  Ortsnamen  Schlesiens:  ihre  Entstehung und  Bedeutung.  Beuten,  1896.  S. 34;   Schwarz  E.   Zur Namenforschung  und Siedlungsgeschichte  in  den  Sudetenländern.  1975.  S. 58.  –  См.  также:   Zaranski  S.   Gieograficzne  imiona  slowianskie: zestawione  alfabetycznie  wedlug nazwich niemieckich, wloskich, rumunskich, wegierskich i tureckich, z dodaniem niektorych lotyskich i innych zagranicznych spolszczonych. Kraków, 1878.
100. См.:   Ioannis  Dlugossii  Annales:  seu,  Cronicae  incliti  regni Poloniae  / Ed. I. Dąbrowski. Warszawa, 1964. T. 1-2. S. 450.
101. ПСРЛ. Т. 35. С. 27, 44.
102. Там же. СПб., 2003. Т. 40. С. 119.
103. См.:   Чемерицкий  В. А.   Работа  автора  первого  белорусско-литовского  свода  над русскими  источниками  //  Летописи  и хроники.  1980.

104. Стависький  В.   Киïв  i  Киïвське  лiтописання  в  ХIII  столiттi.  Киïв, 2005. С. 36.

105. Клосс  Б. М. Предисловие к изданию 1998 г. [Ипатьевской летописи] // ПСРЛ. Т. 2. С. F. – Ранее исследователями была предложена несколько иная датировка Ипатьевского списка  –  ок. 1425 г. (Лихачев. Н. П. Бумага и древнейшие  бумажные  мельницы  в  Московском государстве.  СПб.,  1891. С. 52-53;  Шахматов. А. А. Предисловие [к изданию Ипатьевской летописи 1908 г.] // ПСРЛ. Т. 2. С. VI).
106. См.:  Романова  О. В. 1) О хронологии Галицко-Волынской летописи  ХIII в.  по  Ипатьевскому  списку  //  Прошлое  Новгорода  и Новгородской земли.  Материалы  научной  конференции,  11  –  13  ноября  1997 г.  Великий Новгород,  1997.  С. 66-70;   2) Ипатьевская летопись  и  Новгородско-Софийский свод // Опыты по источниковедению. Древнерусская книжность. [Вып. 1]. Сборник статей  в честь В. К. Зиборова. СПб., 1997. С. 59-66;  Толочко  А. П.   Происхождение  хронологии  Ипатьевского  списка  Галицко-Волынской летописи // Paleoslavica. 2005. Т. 13. С. 5-35.

107. Хождение на Флорентийский собор / Подг. текста, пер. и коммент. Н. А. Казаковой  //  Библиотека  литературы  Древней  Руси.  СПб.,  2005.  Т.  6.
С. 486.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Перемещение листов в оригинале ГВл

 

Остается  найти  объяснение  расхождению  текстов  Ил  и летописей новгородско-софийской группы в рассказе о взятии татарами Чернигова и последовавшем затем заключении мира с  русскими  князьями.  Такой  текст  не  мог  быть  заимствован составителями  Новгородско-Софийского  свода  из  общего протографа  Ипатьевского  и  Хлебниковского  списков,  иначе он  читался  бы  в  Хлебниковском  списке,  по общему  мнению более близком к архетипу ГВл.

 

У нас нет оснований полагать, что рассказ южнорусской летописи  о  черниговских  событиях  1239 г.  мог  быть  умышленно  искажен составителями  Новгородско-Софийского  свода, приписавшими к первоначальному тексту эпизоды использования  «таранов»  и  примирения русских  князей  с  татарами. Новгородских  и  московских  летописцев  первой  половины ХV в.  трудно  заподозрить  в  каком-то  пристрастном отношении к южнорусским событиям двухвековой давности, в которых не участвовали прямые предки московских великих князей.

 

Остается одно: признать, что рассказ о взятии Чернигова и  мире  с  татарами  составителями  Новгородско-Софийского свода заимствован из источника, отличного от ГВл, хотя также  имевшего  южнорусское  происхождение.  Такое  мнение  в разное  время  высказывали  Я. С. Лурье, С. К. Черепанов  и О. В. Романова,  справедливо  указав  на  наличие  в  летописях новгородско-софийской  группы  ряда  «лишних»  против  Ил южнорусских  известий108.  Этот  вывод  становится  еще  более очевидными при сопоставлении ГВл с более поздними общерусскими летописями  (прежде  всего,  с  Московским  сводом 1479 г.,  Воскресенской  и  Никоновской  летописями),  содержащими  еще  больше дополнительных  сведений  по  истории Юго-Западной Руси за первую половину ХIII в.109

 

Причиной  отмеченных  выше  расхождений  в  рассказе  о взятии Чернигова и мире с татарами, выявляемых при сличении текстов Ил и С1л  – НК2 –  Н4л, могла стать путаница листов, возникшая на одном из этапов копирования текста ГВл, в  период,  предшествовавший  созданию общего  протографа Ипатьевского и Хлебниковского списков. Историки давно обратили внимание на значительную путаницу  летописного текста  в  конце  Хлебниковского  списка (начиная с 379 листа)110. Как отмечал еще А. А. Шахматов, эта путаница объясняется тем, что в протографе Хлебниковского списка,  с  которым  имел  дело  переписчик,  были  частично утрачены и перепутаны листы; утратой части листов оригинала объясняется и то, что непосредственно за текстом летописи помещены два отрывка из другого произведения  –  фрагменты текстов из книги Есфирь (II.1-20; IX.2-17)111.

 

Исследователи  также  обратили  внимание  на  важное  для нас обстоятельство. Из перемещенных в Хлебниковском списке  фрагментов летописного  текста  три  полностью  соответствуют  значительным  пропускам  текста  в  Ипатьевском  списке112. По мнению А. Н. Насонова, «путаница в тексте в конце Хлебниковского  списка  и  отсутствие  нескольких  значительных фрагментов в Ипатьевском могли произойти, прежде всего,  или  при  переплетении,  или  по  ветхости  оригинала»113.  К такому  же  мнению  приходит  А. П. Толочко:  Ипатьевский  и Хлебниковский  списки  «были  скопированы  с  одного  и  при том  неисправного  оригинала  (или,  выражаясь  осторожнее,  в конечном итоге восходят  к одному протографу), с той только разницей,  что  Хлебн.  (или  его  протограф),  по  всей  вероятности, был изготовлен позже, когда последние листы оригинала были перемешаны значительно больше»114.

 

Фрагменты  текста,  которые  отсутствуют  в  Ипатьевском списке  и  попали  не  на  свои  места  в  Хлебниковском  списке, должны соответствовать  по  объему  тексту,  способному  уместиться на одном листе общего для обоих списков протографа или быть кратными ему. По подсчетам Насонова, лист общего протографа  Ипатьевского  и  Хлебниковского  списков  мог вмещать  текст,  примерно  равный  по объему  14-ти  строкам одного  столбца  печатного  издания  Ипатьевской  летописи 1908 г.115

 

Помимо  рассмотренных  А. Н. Насоновым  фрагментов текста,  пропущенных  в  Ипатьевском  списке  и  соответствующих им случаев перемещения текста в Хлебниковском списке, А. П. Толочко  указал  на  еще  восемь  случаев  перемещения текста в Хлебниковском списке, объем которых в целом укладывается  в  отмеченную  закономерность,  т. е.  соответствует примерно 14-ти строкам текста печатного издания летописи116.

Следовательно, оригинал Ипатьевского и Хлебниковского списков  ГВл  представлял  собой  рукопись  очень  малого  формата,  –  вероятно, в восьмую долю листа (in  octavo), или был написан очень крупным и размашистым почерком. Возможно, впрочем, и другое  объяснение: малый объем текста на листах протографа Ипатьевского и Хлебниковского списков проистекал  от  того,  что  последний  представлял  собой иллюстрированную рукопись, подобную Раздивиловской летописи117.

 

Текст  рассказа  о  взятии  татарами  Чернигова  и  заключении  мира  с  русскими  князьями  при  соединении  фрагментов статей 6742 и 6745 гг. Ил соответствует 13  –  14 строкам одно-го  столбца  печатного  издания  1908/1998 г.118 или  16  строкам одного столбца печатного издания 2000 г. С1л старшего извода119.  Этот  текст,  таким  образом,  соответствует  размеру  текста, который мог уместиться на одном листе предполагаемого общего  оригинала  Ипатьевского  и  Хлебниковского  списков ГВл.

 

Если порядок листов в нем действительно был нарушен, то переписчики могли спутать и перемешать схожие тексты об осаде  Чернигова русскими  князьями  в  середине  1230-х  гг.  и татарами в 1239 г., поскольку в них фигурируют имена одних и тех же князей. В результате часть описания штурма Чернигова  татарами  (известия  об  использовании  «таранов»  и  примирении с русскими князьями) оказалась помещенной в статье о походе на Чернигов во время усобицы русских князей.

 

Такой путанице способствовали отсутствие погодной сетки в общем оригинале Ипатьевского и Хлебниковского списков, а также то обстоятельство, что в рассказе о взятии Чернигова и примирении с князьями в 1239 г. нет прямого упоминания о татарах. Вырванный из контекста и, в частности, отделенный  от  предшествующего  сообщения  о  взятии  татарами Переяславля,  этот  рассказ  внешне  производит впечатление описания обычной внутренней усобице князей, закончившейся их взаимным примирением.

 

Удвоение известий в статьях 6742, 6745 и 6743, 6748 гг.

 

Впрочем, строго говоря, рассказ о взятии Чернигова татарами и примирении с ними русских князей не просто был перемещен  из  одного места  летописи  в  другое,  как  могло  произойти  вследствие  механического  перемещения  листов  рукописи. В результате перемещения этот рассказ оказался разделенным на несколько фрагментов, часть которых попала в статью 6742 г. (осада Чернигова русскими князьями в 1235 г.), а другая часть  –  в статью 6745 г. (взятие Чернигова татарами в 1239 г.).  Следовательно,  речь  должна  идти  о  двукратном  использовании одного и того же текста при описании схожих по важнейшим  деталям  событий  (имена  действующих  лиц, названия географических объектов), но относящихся к разному времени и между собой не связанных.

 

Помимо описанного случая, мы имеем по меньшей мере еще  один  пример  подобного  обращения  с  первоначальным текстом летописи, произошедшего на этапе составления общего протографа Ипатьевского и Хлебниковского списков.

 

Под 6743 (1235) г. в ГВл читаем: «Весне же бывши, поидоста на Ятвезе, и приидоста Берестью, рекамъ наводнившимся, и не возмогоста ити на Ятвязе. Данилови рекъшоу: “Не лепо  есть  держати  нашее  отчины  крижевникомь  Темпличемь, рекомымь  Соломоничемь”.  И  поидоста  на не  в  силе  тяжьце. Приаста  град  месяца  марта,  стареишиноу  ихъ  Броуна  яша,  и во[и] изоимаша, и возъвратися [в] Володимеръ»120.

 

Это известие вызывает некоторое недоумение в виду своей  неполноты:  в  сообщении  не  говорится  даже  о  том,  какой город  был  отбит Даниилом  у  тамплиеров.  Суть  сообщения становится  понятной  только  при  соединении  отрывка с  известием о взятии Даниилом Дрогичина, помещенным в ГВл под 6748  (1240) г.:  «И  приде  ко  градоу  Дорогычиноу,  и  восхоте внити  во  град,  и  вестьно  бысть  емоу,  яко: “Не  внидеши  во град!”.  Ономоу  рекшоу,  яко:  “Се  былъ  град  нашь  и  отець наших. Вы же не изволисте внити вонь”. И отъиде, мысля си, иже  Богъ  послеже  отьмьстье  створи  держателю  града  того. Вьдасть [Богъ] и в роуце Данилоу, и обьновивы и, созда церковь  прекрасноу святое  Богородици,  и  рече:  “Се  градъ  мои, преже бо прияхъ и копьем”»121.

 

История  отвоевания  Даниилом  Дрогичина  у  тамплиеров имеет значительную литературу122. Большинство современных исследователей склоняются к выводу, что князь  дважды брал Дрогичин, поскольку об этом дважды упоминает ГВл: в первый раз город был отбит у крестоносцев, а во второй раз  –  у кого-то  из  волынских  бояр,  отказавшихся  признавать  власть Романовичей123.

 

Исходя из этого представления, первое взятие Даниилом Дрогичина  связывают  с  фактом  передачи  города  рыцарям Добжиньского (Добринского) ордена, засвидетельствованным жалованной грамотой князя Конрада Мазовецкого от 3 марта 1237 г.124, и относят к 1237 или 1238 гг.125

 

Добжиньский орден, известный также как «Братство рыцарей  Христа  в  Пруссии»  (Fratres  Milites  Christi  de  Prussia), был  создан  прусским епископом  Христианом  между  1216  и 1228 гг.  и  получил  покровительство  со  стороны  мазовецкого князя Конрада, предоставившего рыцарям город Добжинь-на-Висле. Изначально орден был связан с цистерцианцами и тамплиерами,  чьи  правила  послужили  образцом  для его  устава. Наряду с привлечением местной шляхты для вступления в орден  были  приглашены  около  двух  десятков  немецких  рыцарей, в основном, из Мекленбурга. Во главе с магистром Бруно эти рыцари прибыли в Добжинь в 1228 г.126

 

Большинство  новейших  авторов  считают,  что  именно  у рыцарей  Добжиньского  ордена  был  отбит  Дрогичин  Даниилом, и именно об этом событии повествует ГВл под 6743 г.127

 

Однако  из  летописного  сообщения  ясно  видно,  что  русский князь воевал не с добжиньскими рыцарями, а с тамплиерами («темпличами»). У нас нет оснований думать, будто Даниил  или  его летописец могли  перепутать  один  орден  с другим и принять провинциальную добжиньскую корпорацию за один  из  самых  древних  и  могущественных  рыцарских  орденов.  Слишком  уверенно  русский  книжник сообщает,  что  Даниил  имел  дело  именно  с  тамплиерами  –  «Темпличамии,  рекомими  Соломоничами».  Такое  определение  является буквальным  переводом  латинского  названия  Ордена:  рыцарей Храма Соломона (Templique Solomonici). Кроме того, летописец указывает, что Даниил воевал за Дрогичин с крестоносцами («крижевниками»). Как известно, белые плащи с красным крестом  носили  тамплиеры,  тогда  как знаками  добжиньских рыцарей были меч и звезда.

 

Более  того,  к  моменту  завоевания  Дрогичина  Даниилом Добжиньский  орден  как отдельная  корпорация,  скорее  всего, уже  вообще  не существовал.  Этот  слабый  и  малочисленный орден  еще  за  несколько  лет  до  описываемых  событий  был упразднен  папой  Григорием IX, о  чем  свидетельствует  булла от  19 апреля 1235 г. о включении (инкорпорации) добжиньцев в более сильный Немецкий (Тевтонский) орден128. Конрад Мазовецкий,  по-видимому,  был  против  инкорпорации. Между ним и тевтонцами произошел конфликт, когда последние  захватили  Добжиньскую  землю,  считая  ее  частью наследства  упраздненного  Добжиньского  ордена.  Конрад  обратился к Григорию IX  с протестом. Для расследования инцидента папа назначил специальную комиссию во главе со своим легатом  Вильгельмом,  епископом Моденским.  Согласно  решению комиссии, Добжиньская земли должна была вернуться под власть Конрада, а тот в свою очередь обязывался уплатить рыцарям компенсацию в размере 150 марок серебром129.

 

Как  полагает  А. Н. Масан,  после  описанного  инцидента Конрад и добжиньские рыцари сочли решение папы об инкорпорации утратившим силу. Этим, по мнению историка, объясняется обращение тевтонского магистра Германа фон Зальца к Григорию IX  в  январе  1236 г.  с просьбой  подтвердить  решение  годичной  давности130.  Однако  данных  о  подтверждении инкорпорации  в  источниках  нет.  Передача добжиньцам  Дрогичина в марте 1237 г. означала попытку Конрада усилить их позиции в противостоянии с тевтонцами, хотя это прямо противоречило булле об инкорпорации, – заключает Масан131.

 

Едва  ли  такой  вывод  можно  считать  вполне  справедливым. Против него свидетельствует формулировка жалованной грамоты  Конрада Мазовецкого  от  3  марта  1237 г.,  согласно которой  князь  предоставляет  Дрогичинский  замок  с  округой «магистру Б[руно] и братьям его из Ордена рыцарей Христовых, некогда дома Добжиньского» (magistro  B. et fratribus suis, ordinis militum Christi domus quondam Dobrinensis)132.

Наречие  quondam, употребленное здесь применительно к названию ордена, означает „когда-то,  некогда‟, что указывает на  прошедшее,  не существующее  в  настоящее  время  состояние.  Следовательно,  к  моменту  издания  грамоты  прежнего Добжиньского  ордена  уже  не существовало,  его  коренные земли (Добжиньская земля) вернулись под власть мазовецкого князя, а магистру Бруно и другим рыцарям, сохранившим верность  Конраду,  были  пожалованы  новые  земли  (Дрогичин  с округой).  Возможно,  в  планы  мазовецкого  князя  входило тогда создание нового Ордена рыцарей Христовых дома Дрогичинского.

 

Для  решения  вопроса  о  времени  отвоевания  Дрогичина Даниилом  Галицким  следует  сначала  выяснить,  когда  этот город мог перейти от бывших добжиньцев к тамплиерам.

 

После решения папы об инкорпорации Добжиньского ордена в Тевтонский часть бывших добжиньских рыцарей покинула  Польшу.  Однако  они по-прежнему  именовали  себя  в официальных  документах  «рыцарями  Христа  из  Пруссии» (Milites  Christi  Prucie).  Десять  таких  рыцарей упоминаются  в качестве свидетелей в акте герцога Иоанна I  Мекленнбургского (1227  –  1264) от 28 июня 1240 г., подтверждающем приобретение  цистецианским  монастырем  Зонненкампф  деревни Зелин (Selin)133.

 

Грамота  Иоанна  Мекленбургского  подтверждает,  что  решение об инкорпорации имело реальную силу, и к 1240 г. от бывшего  Добжиньского ордена  осталось  одно  только  название,  поскольку  большая  часть  его  верхушки,  состоявшей  из немецких  рыцарей,  вернулась  на родину.  –  Монастырь  Зонненкампф располагался неподалеку от города Висмар в Мекленбурге.

 

Однако среди имен рыцарей, вернувшихся в Мекленбург, нет имени магистра Бруно и еще нескольких братьев, известных по источникам конца 1220 – начала 1230-х годов134. Можно согласиться с Э. Буржинским, предположившим, что после вступления  в  силу  решения  об инкорпорации,  часть  рыцарей упраздненного  Добжиньского  ордена  отказалась  от  данной ими  клятвы  борьбы  с  прусскими  язычниками и  вернулась  на родину в Мекленбург; другая часть во главе с магистром Бруно перешла в Дрогичин, и, не желая объединяться с тевтонцами, вступила в Орден тамплиеров135.

 

Объединению  остатков  добжиньцев  с  тамплиерами,  по-видимому,  способствовали  мазовецкие  князья.  1  октября 1239 г. сын Конрада Болеслав издал в Вышеграде акт о пожаловании Ордену тамплиеров трех деревень –  Орехово, Скушево  и  Днисово  (Данишево?), располагавшихся  по  течению  Западного Буга и Нарева136. Это – первое известное в источниках свидетельство  о  появлении  тамплиеров  в Мазовии. М. Старнавская  полагает,  что  на  пожалованных  Болеславом землях  даже  была  образована  особая  командория  ордена  с центром в Орехове137. О передаче тамплиерам Дрогичина в документе Болеслава не говорится. Тем не менее, такое пожалование несомненно имело место.

 

А. Юсупович предположил, что тамплиеры были приглашены в Мазовию сразу после папского решения об инкорпорации добжиньских рыцарей в Немецкий орден, и жалованная грамота  Конрада  от  3  марта  1237 г.  имела  в  виду  передачу Дрогичина  тамплиерам,  а  упомянутый  в документе  магистр Бруно становился начальником их новой командории138.

 

Источники,  однако,  противоречат  такому  предположению. Совершенно очевидно, что пожалования 1237 и 1239 гг. адресованы разным рыцарским корпорациям. Если в грамоте 3 марта  1237 г.  говорится  о  передаче  Дрогичина  братьям  «Ордена рыцарей Христовых, некогда дома Добжиньского» (ordinis  militum  Christi  domus  quondam  Dobrinensis), то в документе от 1 октября 1239 г. речь идет о пожаловании деревень «братьям-рыцарям  дома  Храма  Святой  земли  Иерусалима»  (terre sancte Ierosolimitane fratribusque domus militie Templi)139.

 

Трудно допустить, чтобы в документах, вышедших из одной канцелярии с интервалом в полтора года, одна и та же рыцарская корпорация могла выступать под совершенно разными названиями. Еще труднее предположить, что в 1237 г. мазовецкие князья могли воспринимать «рыцарей дома Храма», т. е.  тамплиеров,  в  качестве  членов  упраздненного  папой Добжиньского ордена. Следовательно, пожалование Дрогичина тамплиерам должно было произойти позднее.

 

Такое  пожалование,  по  всей  видимости,  также  было  совершено Конрадом Мазовецким. И хотя акт передачи Дрогичина  тамплиерам  не сохранился,  факт  пожалования  подтверждается  буллой  папы  Иннокентия IV,  сохранившейся  в  виде регеста:  «В  1250  году  Иннокентий IV подтверждает  дарение тамплиерам  замков  на  реке Бух,  которые  Конрад,  князь  Ленчицкий, [пожаловал] тамплиерам во искупление грехов»140.

Исследователи  единодушны  в  том,  что  папа  санкционировал передачу тамплиерам наряду с другими поселениями на Буге также и Дрогичинского замка, которую ленчицкий и мазовецкий князь Конрад совершил несколькими годами ранее, перед своей смертью в 1247 г.141

 

Таким  образом,  Даниил  Галицкий  не  мог  отбить  Дрогичин у тамплиеров ни в 1237, ни в 1238 гг. Едва ли это могло произойти в 1239 или 1240 гг., поскольку в конце 1240 – начале 1241 г. Даниил, спасаясь бегством от татар и не найдя приюта  в  Венгрии,  получил  убежище  у мазовецкого князя  Болеслава  Конрадовича.  Одновременно  в  Польшу  бежали  жена Даниила  с  детьми,  а  также  его  брат  Василько. Болеслав  не только  принял  беглецов,  но  и  предоставил  Даниилу  свой  город Вышгород («и вдасть емоу князь Болеславъ град Вышегородъ»),  в  котором  Романович  находился  до  тех  пор,  пока  не получил известие об уходе татар из Русской земли («дондеже весть прия, яко сошли соуть и земле Руское безбожнии»)142.

 

Приведенное  известие  ГВл  показывает,  что  на  рубеже 1230  –  1240-х годов Даниил Романович и Болеслав Конрадович были союзниками. Данное обстоятельство, на наш взгляд, исключает  возможность  ведения  Даниилом  в  это  же  время войны  за  Дрогичин  с  опекаемыми мазовецкими  князьями добжиньцами или тамплиерами, тем более, что сам Дрогичин Конрад  и  Болеслав,  несомненно,  считали  тогда  своим владением143.

Сообщение  о  захвате  Даниилом  Дрогичина  производит впечатление  позднейшей  вставки.  «Отсутствие  конкретных деталей  битвы,  – замечает  В. И. Матузова,  –  наводит  на мысль, что это повествование было позднейшей интерполяцией в “Летописец” в той его части, где речь шла о возвращении Даниилу  галицкого  стола.  Вероятно,  эта  запись  относится  к концу ХIII  или началу ХIV в., когда детали  события были уже забыты,  а  каким-либо  письменным  источником  о  нем  редактор не располагал»144.

 

О  недостаточно  тщательной  обработке  текста  позднейшим  редактором  свидетельствует  непоследовательность  в употреблении грамматических форм двойственного и множественного числа глаголов. Чтобы связать сообщение о победе над тамплиерами с известием о неудачном походе на ятвягов Даниила и Василька, редактор продолжает использовать двойственное  число:  князья  «поидоста  на  не  в  силе тяжьце»  и «приаста  град  месяца  марта»,  а  затем  переходит  к  множественному числу (как, вероятно, было в первоначальном тексте,  где речь  шла  об  одном  только  Данииле  и  его  воинах): «стареишиноу ихъ Броуна  яша, и во[и]  изоимаша, и  возъвратися [в] Володимеръ».

 

Что же касается второй части рассказа о взятии Дрогичина, датированной в Ипатьевском списке 6748 г., то помещение ее  вслед  за сообщением  о  возвращении  Даниила  из  Мазовии на Русь после ухода татар, представляется более уместным. Можно согласиться с А. Юсуповичем, что в 1241 г., возвращаясь  домой,  Даниил  прибыл  к  Дрогичину,  где  встретил весьма  грубый  прием  со  стороны  гарнизона, руководимого рыцарями  во  главе  с  магистром  Бруно.  Памятуя  об  этом оскорблении  и  считая  город  своим  владением,  через  некоторое время Даниил изгнал рыцарей из Дрогичина  под предлогом  того,  что  «не  подобает  держать  нашу  отчину  крестоносцам-тамплиерам, называемым Соломонитами»145.

 

Из летописного рассказа видно, что Даниил не имел возможности сразу взять Дрогичин и поначалу должен был стерпеть оскорбление, нанесенное ему рыцарями: князь ушел ни с чем, затаив мысль, что с божьей помощью когда-нибудь сможет  отомстить  держателю  города («и  отъиде,  мысля  си,  иже Богъ  послеже  отьмьстье  створи  держателю  града  того»).  И только спустя время, как говорит летописец, «вьдасть [Богъ] и (т. е. Дрогичин.  –  А. М.) в роуце Данилоу». По мнению Юсуповича, выбить тамплиеров из Дрогичина и захватить в плен магистра  и часть  рыцарей  Даниил  смог  в  1243 г.146

 

Предложенные  исследователем  аргументы,  на  наш  взгляд,  заслуживают  внимания.  Нельзя,  однако,  исключать,  что  отвоевание Дрогичина могло произойти и несколькими годами позже.

 

Если соединить обе части летописного рассказа об отвоевании  Даниилом  Дрогичина  у  тамплиеров,  то  станут  ясными некоторые подробности  взятия  города.  Русский  князь  предъявил тамлиерам ультиматум, потребовав уйти из города, а затем  собрал  значительные военные  силы  («поидоста  на  не  в силе тяжьце»); город был взят в марте месяце, при этом в плен попали многие рыцари во главе с магистром («старейшиной») Бруно. Очевидно, дело не обошлось без штурма, во время которого город пострадал. Поэтому после взятия Дрогичина Даниил должен был его восстанавливать («и обьновивы и»).

 

Во второй части летописного рассказа есть еще одно важное  свидетельство,  указывающее,  что  Дрогичин  был  отбит Даниилом  именно  у крестоносцев.  Вернув  город  под  свою власть,  русский  князь  одновременно  возвращает  его  под юрисдикцию православной церкви и с этой целью отстраивает в  Дрогичине  православный  храм  («созда  церковь  прекрасноу святое Богородици»). Подобная мера была излишней, если бы город был возвращен из-под власти мятежных волынских бояр, но она становится вполне закономерной, если речь идет о борьбе  русского князя  против  экспансии  католических  рыцарей.

 

О том, что борьба за Дрогичин имела конфессиональную подоплеку, с  очевидностью свидетельствует условия передачи города  добжиньским рыцарям,  зафиксированные  в  жалованной грамоте Конрада Мазовецкого от 3 марта 1237 г. Согласно документу,  рыцари  должны  были владеть  замком,  «не  нарушая  права  церкви  мазовецкой»  (salvo  iure  ecclesie Mazouiensis)147. Следовательно, город к моменту передачи его рыцарям  находился  под  церковной  юрисдикцией  Плоцкого епископства.

 

Еще более показательно другое условие пожалования: за право владения Дрогичином рыцари должны были защищать Мазовию от «еретиков и прусов, или любых врагов веры христианской»  (exceptis  hereticis  et  Pruthenis  seu  cuius  (!)  libet christiane  fidei  inimicis)148.  Нет  сомнений, что  под  еретиками, отнесенными  к  врагам  христианской  веры,  в  данном  случае имелись  в  виду  православные  князья  и  все  жители соседних русских земель, прежде всего, Волыни.

 

Во второй части рассказа о взятии Дрогичина есть указание  о  том,  что  Даниил  завоевывал  город  неоднократно. Предъявляя свои права, князь говорит «Се градъ мои, преже бо  прияхъ  и  копьем».  Первое  завоевание  Дрогичина  могло произойти, как представляется, во время войны Даниила и Василька  с  краковским  князем  Лешком  Белым  за  Волынскую Украину, отнятую поляками в период малолетства Романовичей.  Под  6721 (1213) г. (в  действительности,  это событие относится, вероятно, к зиме 1217/18 г.) волынским князьям удалось отбить пограничные города, расположенные по течению Западного Буга: «прия Берестии, и Оугровескъ, и Верещинъ, и Столпъ,  Комовъ,  и  всю Оукраиноу»149.  Весьма  вероятно,  что вместе с Берестьем, Угровском и другими западноволынскими городами был взят и расположенный в этом же районе Дрогичин.  Во  всяком  случае,  это  следует  из  слов  летописи  о  возвращении  Романовичами  «всей  Украины»,  т. е.  всех земель Западной Волыни.

 

Итак,  первоначально  единый  рассказ  об  отвоевании  Даниилом Дрогичина у тамплиеров оказался затем разделенным на части, подобно рассказу о взятии Чернигова татарами. Оба текста примерно равны между собой по объему, и, если верно предположение,  что  оригинал  ГВл представлял  собой  рукопись  малого  формата  (in  octavo),  или  текст  в  ней  сопровождался миниатюрами, то первоначальный текст рассказа о Дрогичине (как и рассказа о Чернигове) мог помещаться на одном листе.

 

В случае возникновения путаницы листов в обветшавшем оригинале  ГВл,  при  отсутствии  в  нем  погодной  сетки  переписчику  рукописи пришлось  бы  самому  восстанавливать  последовательность изложения событий и отыскивать в летописи  места,  куда  можно  было  бы  вписать  текст,  содержащийся на выпавших из книги листах. Ориентирами при этом должны были  служить,  по-видимому,  имена  действующих лиц  и  географические названия. Как в случае с отвоеванием Даниилом Дрогичина, так и в случае с завоеванием Чернигова татарами, переписчик, похоже, колебался,  в  какое  место  летописи  следует  включить  эти тексты.  Рассказ  об  отвоевании  Дрогичина  хорошо  вязался с известиями,  в  которых  упоминались  соседняя  Мазовия  и  мазовецкие  князья,  а  также  пограничный  русский  город  Берестье. Но таких мест в летописи нашлось несколько. Как представляется, переписчик выбрал из них два наиболее подходящие, что и способствовало в итоге разделению первоначально единого рассказа.

 

Одна  его  часть  была  помещена  вслед  за  сообщением  о остановленном в Берестье весенней распутицей походе Даниила и Василька на ятвягов и перед известием о войне Даниила и  его  союзников  с  Конрадом  Мазовецким:  «По  том  же  лете Данилъ же возведе на Кондрата Литвоу Минъдога, Ростислава Новгородьского»150.  Присоединению  отрывка  дрогичинской истории к сообщению о неудачном походе на ятвягов, должно быть,  способствовало  и  то  обстоятельство,  что  оба  события происходили в одно и то же время года: ятвяжский поход сорвала ранняя весенняя оттепель, и Дрогичин был взят в марте.

 

Другая часть рассказа о Дрогичине также связана с известиями,  в  которых  упоминаются  Берестье  и  мазовецкие  князья. Даниил приходит к Дрогичину, возвращаясь из Мазовии, где  он  прятался  от  татар  у  князя  Болеслава  Конрадовича.  А сразу после взятия города у тамплиеров волынский князь вместе  со  своим братом  идет  к  Берестью:  «Данилови  же  со  братомъ пришедшоу ко Берестью…»151.

 

Приведем  параллельно  оба  летописных  рассказа  (о  Чернигове и Дрогичине), разделенных на фрагменты при переписывании оригинала ГВл:

 

[table]

под 6745 (1237) г.:
В то же время посла на Черниговъ. Обьстоупиша град в силе
тяжце.  Слышавъ  же  Мьстиславъ  Глебовичь  нападение  на
град иноплеменьных, приде на ны  со  всими  вои.  Бившимъся
имъ…
под 6742 (1234) г.
…люто  бо  бе  бои  оу  Чернигова,  оже  и  тарань  на  нь 

поставиша,  меташа  бо  каменемь полтора  перестрела; 

а  камень, якоже  можахоу  4  моужа  силнии подъяти…
под 6745 (1237) г.
…побеженъ  бысть  Мьстиславъ,  и  множество  от  вои  его
избьенымъ бысть, и градъ взяша,  и  запалиша  огньмь. 

Епископа оставиша жива и ведоша и во Глоуховъ.
под 6742 (1234) г.
Створиша же миръ со Володимеромь  и  Даниломь 

Мьстиславъ

под 6748 (1240) г.
И  приде  ко  градоу  Дорогычиноу,  и  восхоте  внити

во град, и вестьно бысть емоу, яко: “Не внидеши во
град!”.  Ономоу  рекшоу, яко: “Се былъ град нашь и
отець наших. Вы же не изволисте  внити  вонь”.  И
отъиде,  мысля  си,  иже Богъ  послеже  отьмьстье
створи  держателю  града того..
под 6743 (1235) г.
Данилови  рекъшоу:  “Не лепо  есть  держати  нашее
отчины  крижевникомь Темпличемь,  рекомымь
Соломоничемь”.  И  поидоста на не в силе тяжьце.
под 6748 (1240) г.
Вьдасть  [Богъ]  и  в  роуце Данилоу,  и  обьновивы  и,
созда  церковь  прекрасноу святое Богородици, и рече:
“Се  градъ  мои,  преже  бо прияхъ и копьем”

под 6743 (1235) г.
Приаста  град  месяца  марта, стареишиноу ихъ

Броуна  яша,  и  во[и]  изоимаша, и  возъвратися 

[в]  Володимеръ

[/table]

 

Как видим, в обоих случаях первоначально единый текст использован дважды. Но такое двойное использование не приводит к повторению одного и того же текста. В обоих случаях первоначально  единый  текст  разделен  на  части,  из  которых скомбинированы  два  новых рассказа,  описывающих  как  бы два разных события, разделенных между собой во времени.

 

Оба  использованных  дважды  текста  не  только  примерно равны  по  объему,  но  также  примерно  одинаково  разделены переписчиком  на  чередующиеся  фрагменты.  Можно  предполагать,  что  перемещение  и  редактирование  текстов  в  обоих случаях выполнено одной и той же рукой.

 

Повесть о нашествии Батыя – особое литературное произведение

 

Дошедшая до нас в составе ГВл, Н1л и Лл, а также общерусских летописей ХV  –  ХVI вв. Повесть о нашествии Батыя первоначально представляла  собой  отдельное  литературное произведение. Кроме представленных выше текстологических наблюдений  к  такому  выводу приводят  и  некоторые  археографические факты.

 

В  1908 г.  в  библиотеке  Псково-Печерского  монастыря X. М. Лопаревым  была  найдена  рукопись,  по  палеографическим признакам датированная им началом XV в. Рукопись содержала  тексты  двух  произведений  –  Слова  о  погибели  Русской земли и его продолжения в виде описания нашествия Батыя  на  русские  земли  в  1237–1241 гг.  Правда  текст  второго произведения сохранился лишь частично. Рассказ о нашествии Батыя  псковской  рукописи  содержит  описание  битвы  у  Коломны,  известие  о  падении  Москвы  и  описание  осады  и штурма Владимира152.

 

Сравнительно-текстологический  анализ  рассказа  о  нашествии  Батыя, сохранившегося в рукописи Псково-Печерского монастыря, обнаруживает  его  отличия  от  соответствующих текстов  Лл,  Н1л  и  С1л.  Данное  обстоятельство  заставляет предполагать  существование Повести о нашествии Батыя как самостоятельного произведения, вступлением к которому было Слово о погибели Русской земли153.

 

В  нашем  распоряжении  есть  еще  один  факт,  свидетельствующий,  что  на  ранних  этапах  составления  общерусского летописания (вторая  половина  ХV в.)  Повесть  о  нашествии Батыя  воспринималась  как  самостоятельное  литературное произведение.

 

Мы имеем в виду уникальный по своей композиции Лондонский  список  ВПл,  сохранивший  первую  редакцию  памятника,  составленную между  1499  и  1502 гг.  и  в  своей  основе наиболее  полно  отразившую  московский  великокняжеский свод 1472 г.154 В начале рукописи составителем помещены по отдельности  тексты  нескольких  литературных  памятников, впоследствии  вошедших  в  состав  летописного свода.  Среди них – Повесть «О взятьи Русскои земле от царя Батыя».

 

Результат включения повести в основной текст летописи можно  видеть  в  списках  третьей  редакции  ВПл  (Кирилло-Белозерском, Чертковском  и  Синодальном), где она  читается после  известия  о  прибытии  на  Русь  митрополита  Иосифа,  и текст ее, разделен на четыре годовые статьи – 6745, 6746, 6747 и 6748. Далее следует текст под заголовком «О велицем князе Александре», помещенный под 6749 г.155

 

В Лондонском списке текст повести отсутствует в основной части летописи: здесь сразу после известия о прибытии в Киев нового митрополита Иосифа (конец статьи 6744 г.) следует «В лето 6748» и далее киноварный заголовок «О велицем князе  Александре»156.  Текст  Повести  о нашествии  Батыя  в Лондонском списке помещен отдельно: большая часть произведения  читается  на  листах  24 об.–29 об.,  продолжение  – на листах 37–38 об. и окончание  –  н листах 34–35 об. Путаница листов,  вероятнее  всего, возникла  вследствие  того,  что  рукопись, пострадавшая  во  время  пожара  23  октября  1731 г.,,  неоднократно подвергалась реставрации и была заново переплетена с несоблюдением оригинальной пагинации157.

 

О времени составления и авторах повести

 

О  времени  составления  южнорусской  версии  Повести  о нашествии Батыя можно судить по следующей весьма характерной детали. Как уже отмечалось, в начале описания осады Киева летописец приводит перечень «братьев» и «воевод» Батыя, пришедших с ним под стены главной русской цитадели. Среди  названных  здесь  татарских  военачальников  упомянут Гуюк (Кююк), после имени которого сделана приписка: «иже вратися, оуведавъ смерть кановоу, и бысть каномъ не от роду же его (Батыя. – А. М.), но бе воевода его перьвыи»158.

 

Если имена Гуюка и других «воевод» Батыя киевский летописец  мог  узнать  со  слов  пленного  татарина Товрула,  «исповедавшего  всю  силу их»,  то  о  последующем  возвращении Гуюка  в  Монголию  и,  главное,  об  избрании  его  великим  ханом  после  смерти  Угедея  на  Руси могли  узнать  лишь  через несколько лет после падения Киева.

 

Из  европейских  авторов  середины  ХIII в.  об  избрании Гуюка великим ханом сообщает только Джованни дель Плано Карпини. В качестве посла римского папы Иннокентия IV  он посетил  ставку  Гуюка  и  находился  там  вплоть  до  избрания последнего великим ханом. Плано Карпини, единственный из средневековых авторов, сообщает точную дату этого события –  избрание  произошло  на  «праздник  блаженного Варфоломея», т. е. 24 августа 1246 г.159

 

Поскольку  перечень  воевод  с  упоминанием  Гуюка  и  его последующего избрания ханом помимо Ил встречается также в  летописях новгородско-софийской  группы160,  в  Ермолинской летописи, Московском летописном своде 1479 г. и позднейших  общерусских  летописях161,  его  следует  относить  к первоначальному  тексту  Повести  о  нашествии  Батыя,  который,  таким  образом,  не  мог  быть  составлен  ранее избрания Гуюка.

В перечне «братьев» и «воевод» Батыя, собравшихся под Киевом, помимо Гуюка упоминается еще один будущий великий хан  –  Менгу (Мункэ). Однако имя его значится здесь без указания  ханского  титула.  Можно  предположить,  что  к  моменту  составления  этой  записи  на  Руси еще  не  знали  об  избрании  Менгу  великим  ханом,  состоявшемся,  по  свидетельству  Джувейни,  1  июля 1251 г.162 Следовательно,  текст Повести о нашествии Батыя, содержащий перечень его «братьев» и «воевод», осаждавших Киев, должен был возникнуть не ранее осени 1246 г. и не позднее осени 1251 г.

 

Сопоставляя  перечень  татарских  ханов  и  воевод,  приведенный в Ил, со сведениями по генеалогии Чингизидов, представленными  в Истории  монгалов  Плано  Карпини, В. И. Ставиский приходит к выводу, что обе генеалогические сводки  восходят  к  одному  общему письменному  источнику. Этот источник, по мнению исследователя, имел русское происхождение,  о  чем  свидетельствует  близкое  сходство формы имен татарских царевичей в Ил и у Плано Карпини163.

 

Если верно последнее, то ремарка об избрании Гуюка великим  ханом  в  летописном  перечне  «воевод»  Батыя,  а  также русские  формы имен  Чингизидов  в  генеалогических  сводках Плано Карпини могли возникнуть вследствие непосредственных  контактов  папского  легата  с составителем  Повести  о нашествии Батыя. Это могло произойти во время пребывания Карпини в Киеве или на Волыни на обратном пути из Монголии.  Именно  в  период  своего  пребывания  на  Руси  летом 1247 г.  Карпини  вел  работу  над  составлением  первой  редакции Истории  монгалов,  которая  была  завершена  до  его  возвращения в Лион164.

 

На наш взгляд, нет оснований связывать Повесть о нашествии Батыя южнорусской версии с Летописцем Даниила Га-лицкого. Это  –  разные по  своему  происхождению  и  идейной направленности  произведения,  хотя  и  соединенные  частично друг  с  другом  при  составлении  ГВл посредством  вставок  в первоначальный  текст  повести  отрывков  из  жизнеописания Даниила.

 

Повесть  о  нашествии  Батыя  нельзя  приписывать  литературному творчеству митрополита Кирилла  –  наиболее вероятного автора Летописца Даниила Галицкого (первой редакции) или летописного свода 1246 г., вошедшего в ГВл165.

 

Отнюдь  не  Даниил  Галицкий  является  главным  героем Повести о нашествии Батыя,  а митрополит Кирилл в ней и вовсе  не  упоминается. Более  того,  фигура  Даниила  выведена  в повести, скорее, в негативном свете. Ее автор не жалует Даниила  так же,  как  и  Михаила Всеволодовича,  бежавшего  от  татар. В эпизодах обороны и штурма Киева, а также разорения татарами Волыни особенно заметно странное отсутствие князей, бросивших Южную Русь на произвол судьбы.. Обилие в повести подробностей, связанных с разорением Черниговской  земли,  детальное  описание  осады  и  штурма Чернигова и Киева, с одной стороны, и слишком краткое, если не сказать условное описание событий, разворачивавшихся к западу от Киева – на Волыни и в Венгрии, – с другой стороны, заставляют думать, что к составлению памятника могли быть причастны,  прежде  всего,  черниговский  и  киевский  летописцы, очевидцы описываемых событий.

 

В то же время, отсутствие в повести всякого упоминания о взятии татарами главных городов Галицко-Волынской Руси, прежде  всего, Владимира-Волынского  и  Галича,  и  вообще слабый интерес к судьбе этого региона в критический момент русской  истории,  определенно указывает,  что  в  составлении памятника не участвовали волынский и галицкий летописцы. Будучи  включенной  в  состав  ГВл  эта  повесть выглядит  как инородное произведение, не связанное с местным летописанием.

 

Можно думать, что к  составлению повести так или иначе были причастны черниговский епископ Перфирий и киевский тысяцкий Дмитр. Оба они были в числе немногих, кому удалось пережить катастрофу, а также сыграли важнейшую роль в описываемых ими (или с их слов) событиях.

 

Роль  Порфирия  и  Дмитра  особо  подчеркивается  в  повести.  Первый  выступаеи  посредником-миротворцем,  способствовавшим примирению русских князей с татарами. А второй становится главным героем обороны Киева, чью жизнь татары сохранили  «моужьства  ради его»;  по  совету  Дмитра  Батый будто бы даже принимает решение прекратить разорение Руси и увести войска в Венгрию.

 

Перечень  татарских  воевод,  осаждавших  Киев,  мог  быть записан непосредственно со слов тысяцкого Дмитра, который как  предводитель обороны  города  должен  был  лично  допрашивать пленного Товрула. Что же касается дополнения об избрании Менгу великим ханом, то эта приписка едва ли могла быть сделана ранее прибытия в Киев Плано Карпини, рассказавшего  в  подробностях  историю  избрания  Гуюка, произошедшую на его глазах.

 

Следовательно, завершение работы над составлением Повести о нашествии Батыя не могло произойти ранее середины 1247 г.  И  к  этой работе  не  мог  быть  причастен  митрополит Кирилл, которого тогда уже не было на Руси: еще в 1246 г. он отправился  в  Никею  для утверждения  патриархом  своего  избрания киевским митрополитом.

 

Между тем, в новейшей литературе распространено мнение, что рассказ о нашествии Батыя на Южную Русь в законченном  виде  вошел  в состав  Киевской  летописи  1246 г.  или первой редакции Летописца Даниила Галицкого еще до отъезда Кирилла в Никею (конец 1246 – начало 1247 гг.), поскольку именно  Кирилл  был  тогда  главным  или  даже  единственным продолжателем южнорусского летописания, и с его отъездом оно временно прекратилось166.

 

Против такого мнения свидетельствует следующий факт. Менгу, названный среди татарских «воевод», осаждавших Киев, упоминается в Повести о нашествии Батыя в Ил еще один раз – в эпизоде первого прихода татар под Киев и переговоров с Михаилом Всеволодовичем. Если в первом случае летописец называет Менгу только по имени –  «Меньгоу», –  то во втором случае, к его имени присоединен еще и ханский титул: «Меньгоуканови же пришедшоу сглядать града Кыева»167. Вместе с ханским титулом имя Менгу приводится и в летописях новгородско-софийской группы («Меньгу канови же…»)168.

 

Титул хан (канъ) в ХIII – ХIV вв. летописцы использовали по  отношению  к  правителям  Золотой  Орды  или  верховным правителям Монгольской  империи169.  Значит,  использование ханского титула в отношении Менгу едва ли могло произойти ранее  его  избрания  великим ханом,  состоявшегося,  как  уже отмечалось, 1 июля 1251 г. Известие об этом событии не могло достигнуть Руси ранее осени того же года. Поэтому в своем окончательном  виде  южнорусская  версия  Повести  о  нашествии Батыя могла сложиться, вероятнее всего, не ранее конца 1251 – начала 1252 гг.

 

Выводы

 

Первый и главный вывод состоит в том, что первоначальный текст южнорусской Повести о нашествии Батыя в наиболее исправном виде дошел в составе летописей новгородско-софийской группы, прежде всего, –  в С1л и НК2, откуда затем этот  текст  с  некоторыми  изменениями попал  в  Московский летописный свод 1479 г. и другие общерусские летописи второй половины ХV – ХVI вв.

 

Общерусские  летописи сохранили большую  часть  текста повести, начиная с эпизода обороны Козельска и  до ее окончания  –  сообщения о возвращении татар из Венгрии. Начальная часть повети, посвященная описанию завоевания татарами земель и городов Северо-Восточной Руси, сохранилась только в передаче Ил.

 

Заголовок повести: «Побоище Батыево». Читается только в Ипатьевском списке. Перед заголовком и после него  –  стертые  записи славянскими  цифрами:  «В  лет  6746»  и  «В  лето 6747».

 

Начало:  «Придоша  безбожнии  Измалтяне,  преже бивъшеся со князи Роускими на Калкохъ…». Окончание:  «И  стояша  по  победе  3  лета,  и воеваша  до Молъдавы, и по озеромъ, и възвратишася в землю свою, многа зла створиша крестияномъ».

 

В  Ил  текст  повести  о  нашествии  Батыя  подвергся  существенным  изменениям.  Главными  из  них  являются  вставки  в первоначальный текст повести фрагментов текста другого летописного  произведения  –  жизнеописания  Даниила  Галицкого,  имеющего  иное  происхождение и  идейную  направленность. Таких вставок всего три, одна из них, сделанная в конце повести, по своему объему превышает объем самой повести и вследствие  этого  искажает  смысл  ее  последнего  эпизода  – «стояния» татар после победы над венграми на Дунае и «воевания» до Молдавы.

В  ряде  случаев  вставки  выполнены  без  должной  редакторской обработки и представляют собой отрывки инородного текста,  плохо вписывающиеся  в  общий  контекст  повествования.  Отрывочный  характер  некоторых  сообщений,  взятых  из жизнеописания  Даниила, затрудняет  или  ограничивает  понимание  их  содержания.  Например,  остается  неясным,  кто  из князей захватил жену и бояр Михаила Всеволодовича во время  его  бегства  из  Киева в  Венгрию;  неизвестно, каким  образом печатник Даниила Кирилл стал киевским митрополитом и др.

 

Первоначальный  текст  Повести  о  нашествии  Батыя  южнорусской  версии  включал  в  себя  известия  черниговского  и киевского происхождения.  К  черниговским,  вероятно,  относятся сообщения о взятии татарами Козельска, Переяславля и Чернигова, разорении Черниговской земли и заключении мира с тремя русскими князьями. К киевским – сообщения о приходе к Киеву Менгу-хана, переговорах с ним и бегстве из Киева Михаила  Всеволодовича,  попытке  занятия  киевского  стола Ростиславом Мстиславичем, передаче Киева Даниилом своему тысяцкому  Дмитру,  осаде  и  взятии  Киева  войсками  Батыя, походе Батыя на Волынь и в Венгрию, победе над венграми на реке Солоной, трехлетнем стоянии татар на Дунае и воевании до Молдавы, возвращении татар в степь.

 

Сочетание в тексте повести черниговских и киевских известий  вызвало  к  жизни  различные  предположения  насчет происхождения  памятника.  А. А. Шахматов  считал  повесть заимствованной  из  недошедшей  Черниговской  летописи,  известиями которой пользовались составители ГВл и Новгородско-Софийского свода. М. С. Грушевский, В. Т. Пашуто и др., напротив,  сочли  повесть  частью  Киевской  летописи 1238  – 1239 гг., точнее ее непосредственным продолжением. Предлагались  и  компромиссные  решения:  Повесть  о  нашествии  Батыя являлась частью Киевской летописи, созданной по инициативе черниговского князя Михаил Всеволодовича, занявшего в  1238 г.  киевский  стол, что  объясняет  интерес  летописца  к черниговским событиям (В. И. Ставиский).

 

На  наш  взгляд,  в  своем  первоначальном  виде  южнорусская Повесть о нашествии Батыя представляла собой самостоятельное литературное произведение, созданное вскоре после нашествия татар на Южную Русь и Центральную Европу. К ее составлению,  очевидно, были  причастны  черниговский  епископ  Перфирий  и  киевский  тысяцкий  Дмитр.  Они  были  очевидцами важнейших событий разорения татарами Южной Руси  –  взятия Чернигова и Киева  –  рассказ о которых представлен в повести с наибольшими подробностями. Оба они были в числе  немногих  черниговцев  и  киевлян,  кому  удалось  пережить катастрофу. И Перфирий, и Дмитр играли важную роль в описываемых  ими  (или  с  их  слов)  событиях.  Оба  они,  несомненно,  были  связаны  с  татарами,  не  только  сохранившими им жизнь, но и использовавшими их в своих целях.

В  первоначальном  тексте  повести  не  было  дат  и  иных хронологических  указаний,  позволяющих  датировать  описываемые события. В том числе отсутствовала дата взятия Киева войсками  Батыя.  Различные  даты,  встречающиеся  в  позднейших летописях, несомненно, имеют более позднее  происхождение  и  отражают  различные  представления  о  времени  и  обстоятельствах падения Киева, возникшие в ХIV – ХV вв.

В первоначальном тексте повести отсутствовало сообщение  об  убийстве  Михаилом  Всеволодовичем  в  Киеве  послов Менгу-хана. Этот эпизод возник  позднее, на одном из этапов составления Жития Михаила Черниговского вследствие героизации его образа как мученика за веру. Вместе с тем, в первоначальном тексте повести читались подробности  завоевания  татарами  Черниговской  земли,  опущенные составителем Новгородско-Софийского  свода,  а  также сообщение о примирении татар с Мстиславом Глебовичем, Владимиром  Рюриковичем  и  Даниилом Романовичем  после взятия Чернигова, опущенное составителем общего протографа  Московского  летописного  свода  1479 г.  и  Ермолинской летописи,  но  сохранившееся  в  летописях  новгородско-софийской группы и некоторых других памятниках. В Ил эти известия  читаются  в тексте  статьи  6742  (1234) г.  вследствие механического перемещения листов, возникшего на одном из этапов копирования текста ГВл.

 

Повесть  о  нашествии  Батыя  в  первоначальном  виде  не могла быть составлена галицким или волынским летописцами, поскольку  в  ней практически  отсутствуют  сведения  о  судьбе Галицко-Волынской Руси (за исключением упоминания о взятии татарами двух не самых значительных городов  –  Колодяжина и Каменца, – а также краткого сообщения о безуспешной попытке взять Кременец).

 

Повесть  носит,  скорее,  общерусский  характер  и  продолжает традиции киевского летописания. Отсюда –  главное внимание ее составителя к судьбе Киева при сохранении интереса к истории других регионов  –  не только южнорусских (Черниговская земли, Переяславль, Волынь), но и Северо-Восточной Руси (Рязань, Суздаль, Владимир).

 

Благодаря  своему  общерусскому  характеру  повесть  вызвала интерес у московских и новгородских  летописцев ХV в. при составлении общерусского Новгородско-Софийского свода. В ГВл повесть выглядит как инородная вставка, мало связанная  своим  содержанием  с местными  известиями.  Поэтому местному сводчику понадобилось включить в ее текст отрывки из жизнеописания Даниила Галицкого.

 

По  некоторым  признакам  можно  судить,  что  южнорусская  версия  повести  возникла  ранее  ее  центральнорусской (владимиро-суздальской)  версии,  содержащейся  в  Лл.  Как устанавливает  Г. М. Прохоров,  в  описании  взятия  татарам Владимира-на-Клязьме  версия Лл имеет такие смысловые отличия от рассказа Ил, которые могут свидетельствовать о знакомстве составителя Лл с рассказом Ил и стремлении оппонировать ему, обходя и смягчая нелицеприятные для владимирских князей подробности.

 

В окончательном виде южнорусская версия повести сложилась не ранее конца 1251 г. Ее текст складывался постепенно,  подвергаясь дополнениям,  касающимся,  в  частности,  последующей судьбы татарских царевичей  –  участников похода на Киев, становившихся ханами. Возможно, последним в  повесть  был  включен  эпизод  первого  прихода  под  Киев  татар под  предводительством  Менгу-хана.  Включение его  должно было  произойти  после  избрания  Менгу  великим  ханом  (1 июля  1251 г.),  возможно,  под  влиянием  известий об  этом  событии.

 

Требует  уточнения  распространенное  в  литературе  мнение, что С1л и Н4л), а также зависимые от них летописи «содержат  сводный рассказ»  о  событиях  монголо-татарского нашествия,  «выборочно  соединяющий»  версии  Н1л,  Лл  и  Ил (А. Н. Насонов,  Г. М. Прохоров), дополненный  сведениями некоего  неподдающегося  идентификации  южнорусского  источника (С. К. Черепанов). Это  мнение  справедливо только  в  отношении  Н1л  и  Лл, чьи  известия  составитель  Новгородско-Софийского  свода  использовал  при  описании  разорения татарами  Северо-Восточной Руси и похода на  Новгород. Вся дальнейшая история  «побоища Батыева»  взята им из южнорусской Повести о нашествии  Батыя,  текст  которой  был  также  использован  при составлении ГВл и в переработанном виде дошел до нас в составе Ил. Сама же Ил если и была известна составителю Новгородско-Софийского  свода,  то,  видимо,  только  на  последних  этапах  его  работы,  когда  уже  был  написан весь  текст,  содержащий известия за XIII в. Поэтому известия ГВл после середины 1240-х гг. не были учтены сводчиком. Во всяком случае, южнорусские известия,  читающиеся в Ил и находящие параллели в Новгородско-Софийском своде, не простираются далее этого времени.

 

Южнорусская повесть о нашествии Батыя в готовом виде могла быть включена в какую-то недошедшую до нас южнорусскую летопись середины ХIII в. –  Киевскую или Черниговскую.  Следы  существования  такой  летописи  видны  в  ГВл, новгородских и московских летописях ХV – ХVI вв., а также в Польской истории Яна Длугоша и Густынской летописи. Южнорусская  летопись  середины  ХIII в.  могла  стать  известной не только на юге, но и на севере Руси уже вскоре после  своего  создания,  благодаря  постоянным  перемещениям киевского  митрополита Кирилла.  Однако  широкое  использование  ее  материалов  последующими  летописцами  началось только  в  первой  половине  ХV в.  в связи  с  возобновлением традиции общерусского летописания.

 

 

108. Лурье  Я. С. Общерусские летописи  XIV  –  XV вв. Л., 1975. С. 100, прим. 99;   Черепанов  С. К.  К вопросу  о  южном  источнике  Софийской I  и Новгородской IV  летописей  //  ТОДРЛ.  Л.,  1976.  Т. 30.  С. 283;   Романова  О. В. Ипатьевская летопись и Новгородско-Софийский свод. С. 64.
109. См.:   Генсьорський  О. I.   Галицько-Волинський  лiтопис  (процес складання, редакцiï i редактори). Киïв, 1958. С. 18-19;  Ужанков  А. Н.  Проблемы  историографии  и  текстологии  древнерусских  памятников  ХI  – ХIII вв. М., 2009. С. 307-308.

110. The Old Rus‟ Kievan and Galician-Volhynian Chronicles… P. 385-391..
111. Шахматов. А. А.   Предисловие  [к  изданию  Ипатьевской  летописи 1908 г.]. С. IX-Х.
112. Hасонов  А. Н. История русского летописания ХI – начала ХVIII вв. М., 1969. С. 228-230.
113. Там же. С. 229.
114. Толочко  А. П. Как выглядел оригинал Галицко-Волынской летописи?  //  Rossica  antiqua.  Исследования  и  материалы.  2006  /  Отв.  ред.
А. Ю. Дворниченко, А. В. Майоров. СПб., 2006. С. 175.

115. Насонов  А. Н.  История русского летописания… С. 230.
116. Толочко  А. П. Как выглядел оригинал Галицко-Волынской летописи? С. 176.
117. Там же. С. 180.
118. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 772, 782.
119. Там же. Т. 6. Вып. 1. Стб. 300-301.

120. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 776.
121. Там же. Стб. 788.
122. Наиболее  подробный  обзор  литературы  вопроса  см.:   Nagirnyj  W. Polityka zagraniczna księstw ziem Halickiej i Wołyńskiej… S. 211-213.
123. См.:  Котляр  Н. Ф. Комментарий. С. 240-243, 258;  Головко  О. Б. Корона  Данила  Галицького.  Волинь  і  Галичина  в  державно-політичному розвитку  Центрально-Східної  Європи  раннього  та  класичного  середньовіччя. Київ, 2006. С. 311, 321;  Nagirnyj  W.  Polityka zagranizcna. S. 214-215.
124. Codex  diplomaticus  et  commemorationum  Masoviae  generalis  (Zbiór ogólny  przywilejów  i  spominków  Mazowieckich) /  Ed.  J. C. Kochanowski.  Warszawa, 1919.  Nr. 366. S. 421. –  Русский перевод см.:  Матузова  В. И., Назарова  Е. Л.   Крестоносцы  и  Русь.  Конец  ХII в.  –  1270 г.:  тексты,  перевод, комментарии. М., 2002. С. 354-355.
125. См.:   Polkowska-Markowska  W.   Dzieje  Zakonu  Dobrzyńskiego. Przyczynek  do  kwestji  krzyżackiej  //  Roczniki  Historyczne,  R. 2: 1926.  Zosz. 2.
S. 145-210;  Масан  О. М. Добжинський орден (до  iсторiï дорогичинського iнциденту  1237  року)  //  Питання  стародавньоï  та  середьовiчноï  iсторiï,  археологiï  й  етнографiï.  Чернiвцi,  1996.  Вип. 2.  С. 53-55;   Starnawska  M. Między  Jerozolimą  a  Łukowem.  Zakony  krzyżowe  na  ziemiach  polskich  w  średniowieczu,  Warszawa  1999.  S. 62-63;   Котляр  Н. Ф.   Комментарий.  С. 240-241;   Bartnicki  M.   Polityka  zagraniczna  księcia  Daniela  Halickiego  w  latach 1217–1264, Lublin, 2005. S. 158.
126. См.:  Nowak  Z. H. Milites Christi de Prussia. Der Orden zu Dobrin und seine Stellung in der preußischen Mission // Die geistlichen Ritterorden Europas / Hrsg.  von  J. Fleckenstein  end  M. Hellmann.  Sigmaringen,  1980.  S. 339-352; Marecki  J. Zakony w Polsce, Kraków, 2000;  Starnawska  M. A Survey of Research on the History of the Military Orders in Poland in the Middle Ages // The Military Orders. Vol. 3: History and Heritage / Ed. V. Mallia-Milanes. Aldershot, 2008. S. 13-22.

127. См.:  Масан  О. М.  Добжинський орден (до iсторiï дорогичинського iнциденту  1237  року)  //  Питання  стародавньоï  та  середьовiчноï  iсторiï,  археологiï  й  етнографiï.  Чернiвцi,  1996.  Вип. 1.  С. 41-52;   Матузова  В. И., Назарова  Е. Л. Крестоносцы и Русь… С. 352;  Головко  О. Б.  Корона Данила  Галицького…  С. 308-313;   Samsonowicz  H.   Konrad  Mazowiecki (1187/88  –  31  VIII  1247).  Kraków,  2008.  S. 67;   Войтович  Л. В.   Галицько-Волинськi етюди. С. 254-255.
128. Codex diplomaticus et commemorationum Masoviae generalis. Nr. 355. P. 401-402.

129. Ibid. Nr. 358. P. 404.
130. Ibid. Nr. 359. P. 405.
131. Масан  О. М.  Добжинський орден… // Питання стародавньоï та середьовiчноï iсторiï… Чернiвцi, 1996. Вип. 1. С. 47.
132. Codex diplomaticus et commemorationum Masoviae generalis. Nr. 366. P. 421.

133. Preußisches Urkundenbuch. Politische Abteilung. Bd. I: Die Bildung des Ordensstaates  (1140–1309)  /  Hrsg.  von  R. Philippi.  Königsberg,  1882.  Bd. I. Nr. 135.  S. 102.  –  См.  также:   Polkowska-Markowska  W.   Dzieje  Zakonu  Dobrzyńskiego… S. 197;  Nowak  Z. H. Milites Christi de Prussia… S. 351.
134. Пор.:   Codex  diplomaticus  et  commemorationum  Masoviae  generalis. Nr. 279. P. 305; Nr. 282. P. 309-310.

135. См.:  Burzyński  E. Zakon rycerski templariuszy na ziemiach Polski piastowskiej i na Pomorzy Zachodnim. Wodzisław Śląski, 2010. S. 183..
136. Codex diplomaticus et commemorationum Masoviae generalis. Nr. 392. Р. 454.  –  О  локализации  упомянутых  в  грамоте  населенных  пунктов  см.: Burzyński  E.  Zakon rycerski templariuszy… S. 184.
137. Starnawska M. Notizie sulla  composizione e sulla struttura dell‟Ordine del  Tempio  in  Polonia  //  I  templáři:  mito  e  storia  /  Ed.  G. Minnucci,  F. Sardi, Sienna, 1989. Р. 148.
138. Jusupović  A.  “Domus quondam Dobrinensis”. Przyczynek do dziejów templariuszy na ziemiach Konrada Mazowieckiego // Zapiski Historyczne / Towarzystwo  Naukowe  w  Toruniu.  Wydział  Nauk  Historycznych.  Toruń,  2006. T. 71. Zezs. 1. S. 14-17.

139. Codex diplomaticus et commemorationum Masoviae generalis. Nr. 366. P. 421.
140. «Anno 1250 confirmat Innocentius IV Templariis donationem super castris apud fluvium Buch sitis, qui Conradus dux Lancyscie Templariis pro quorum peccatorum  remedio  donavit».  –  Urkunden  und  Regesten  zur  Geschichte  des Templerordens  im  Bereich  des  Bistums  Cammin  und  der Kirchenprovinz Gnesnen  /  Nach  Vorlage  von  H. Lüpke  neu  bearbeitet  von  W. Irgang.  Köln; Wien, 1987. Nr. 37. S. 38.
141. Goliński  M.  Uposażenie i organizacja zakonu templariuszy w Polsce do 1241 roku //  Kwartalnik Historyczny. 1991. Nr. 1. S. 16;  Starnawska  M. Templariusze  nad  Bugiem  i  w  Łukowie  //  Zeszyty  Naukowe  Wyższej  Szkoły Rolniczo-Pedagogicznej  w  Siedlcach.  1996.  Nr. 45.  Zesz. 2.  S. 8; Burzyński  E. Zakon rycerski templariuszy… S. 180-181.

142. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 788.
143. Вероятнее  всего,  Дрогичин  был  захвачен  Конрадом  Мазовецким  в 1235 или 1236 гг. в период военных неудач Романовичей в борьбе за Галич с Михаилом  Всеволодовичем,  чьим  союзником  был  тогда  Конрад.  –  Грушевський  М. С.   Iсторiя  Украïни  –  Руси.  Т. 2.  С. 371-372,  прим. 4;   Włodarski  B.  Polska  i  Ruś,  1194  –  1340.  Warszawa,  1966.  S. 113;  Масан  О. М. Добжинський  орден…  //  Питання  стародавньоï  та  середьовiчноï  iсторiï… Чернiвцi, 1996. Вип. 1. С. 48-49.

144. Матузова  В. И.,  Назарова  Е. Л. Крестоносцы и Русь… С. 373.
145. Jusupović  A.  “Domus quondam Dobrinensis”… S. 12.

146. Ibid. S. 12-13.
147. Codex diplomaticus et commemorationum Masoviae generalis. Nr. 366. P. 421.

148. Ibid. P. 421-422.
149. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 732.

150. Там же. Стб. 776.

151. Там же. Стб. 788.

152. См.:  Бегунов  Ю. К. Об одном неосуществленном замысле (Второе издание  «Слова  о  погибели  Рускыя  земли»  X. М. Лопарева)  //  Страницы истории  русской  литературы.  К  80-летию  чл.-корр.  АН  СССР Н. Ф. Бельчикова. М., 1971. С 53-59.
153. Ставиский  В. И. Рассказ о нашествии Батыя на Русские земли по рукописи из Пскова // ТОДРЛ. СПб., 1993. Т. 47. С 148-150.
154. См.:  Буганов  В. И.  О списках Вологодско-Пермского свода конца XV – начала XVI в. // Проблемы общественно-политической истории России и  славянских  стран.  Сборник  статей  к  70-летию  академика М. Н. Тихомирова.  М.,  1963.  С. 158-165;   Luria  J. S.   1) London  and  Lvov MSS of the Vologda & Perm Chronicle // Oxford Slavonic Papers. N. S. 1972. Vol. 5. Р. 91-93; 2) Общерусские летописи… С. 122-149.

155. ПСРЛ. Т. 26. С. 71-77.
156. Вологодско-Пермская  летопись.  Лондонский  список:  В  2-х  кн. СПб., 2012 (Письменные памятники истории и культуры России в собраниях зарубежных архивов и библиотек. Т. 3). Кн. 1. Л. 95 об.
157. Майоров  А. В. Описание рукописи // Там же. С. 30.
158. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 785.

159. Джиованни  дель  Плано  Карпини.  История  монгалов.  С. 76,  219, прим. 206
160. ПСРЛ. Т. 6. Вып. 1. Стб. 301; Т. 42. С. 116; Т. 4. Ч. 1. С. 226.
161. Там же. Т. 23. С. 77; Т. 25. С. 131. –  См. также: Т. 7. С. 145; Т. 10. С. 116; Т. 15. Стб. 374;  Т. 20. С. 159; и др.
162. См.:  Груссе  Р. Империя степей: Аттила, Чингисхан, Тамерлан. Алматы, 2005. Т. 2. С. 27.

163. Ставиский  В. И.  «История  монгалов»  Плано  Карпини  и  русские летописи  // Древнейшие государства на территории СССР. 1990. М., 1991. С. 192-197.
164. См.:  Ставиский  В. И.  К анализу известий о Руси в «Истории монгалов» Плано Карпини в свете ее археографической традиции // Древнейшие государства на территории СССР. 1986. М., 1988. С. 191-210.

165. Об  авторстве  митрополита  Кирилла  этой  части  ГВл  см.:   Пашуто  В. Т.   Очерки  по  истории  Галицко-Волынской  Руси.  С. 68-92;   Ужанков  А. Н.  Проблемы историографии и текстологии древнерусских памятников… С. 317-318.

166. Ставиский  В. И.  «История  монгалов»  Плано  Карпини  и  русские летописи. С. 197;  Ужанков  А. Н.    Проблемы историографии и текстологии древнерусских памятников… С. 317-318.

167. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 782.
168. Там же. Т. 6. Вып. 1. Стб. 301.
169. См.:   Словарь  древнерусского  языка  ХI  –  ХIV вв. М.,  1991.  Т. 4. С. 202-203.

 

Принятые сокращения

 

ВПл   – Вологодско-Пермская летопись
ГВл   – Галицко-Волынская летопись
Ел   – Ермолинская летопись
Ил   – Ипатьевская летопись
Лл   – Лаврентьевская летопись
МС   – Московский летописный свод 1479 г.
Н1л   – Новгородская Первая летопись
Н4л   – Новгородская Четвертая летопись
НК2   –  Новгородская Карамзинская летопись (вторая подборка)
П1л   – Псковская Первая летопись

П3л   – Псковская Третья летопись
С1л   – Софийская Первая летопись

 

Литература, использованная в статье

 

Войтович  Л. В. Галицько-Волинськi етюди. Бiла Церква, 2011.
Головко  О. Б. Корона Данила Галицького. Волинь і Галичина в державно-політичному  розвитку  Центрально-Східної  Європи  раннього  та  класичного середньовіччя. Київ, 2006.
Горский  А. А. Русь. От славянского расселения до Московского царства. М., 2004.
Егоров  В. Л. Историческая география Золотой Орды  в ХIII  –  ХIV вв.. М., 1985.
Iвакiн  Г. Ю. Монгольська навала на Русь // Давня  iсторiя Украïни:  У 3-х т. / Гол. ред. П. П. Толочко. Киïв, 2000. Т. 3. С. 580.
Карпов  А. Ю. Батый. М., 2011.
Конявская  Е. Л.   Новгородская  летопись  ХVI в.  из  собрания
Т. Ф. Большакова  //  Новгородский  исторический  сборник.  СПб.,  2005. Вып. 10 (20). С. 322-383.
Котляр  Н. Ф.   Формирование  территории  и  возникновение  городов Галицко-Волынской Руси IX – XIII вв. Киев, 1985.
Котляр  Н. Ф.   Галицко-Волынская  летопись   (источники,  структура, жанровые  и  идейные  особенности)  //  Древнейшие  государства  Восточной Европы. 1995. М., 1997. С. 80-165.
Котляр  Н. Ф.   Комментарий  //  Галицко-Волынская  летопись:  Текст. Комментарий.  Исследование  /  Под  ред.  Н. Ф. Котляра.  СПб.,  2005.  C. 177-368.
Куза  А. В.   Древнерусские  городища  Х  –  ХIII вв.:  Свод  археологических памятников. М., 1996.
Кучинко  М. М.   Iсторiя  населення  Захiдноï  Волинi,  Холмщини  та Пiдляшшя в Х – ХIV столiттях. Луцьк, 2009.

Лихачева  О. П.   Галицко-Волынская  летопись  [Комментарии]  //  Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 1997. Т. 5. С. 502, 503..
Лурье  Я. С. Общерусские летописи XIV – XV вв. Л., 1976.
Лурье  Я. С. Летописи белорусско-литовские (западнорусские) // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л., 1989. Вып. 2. Ч. 2. С. 25-27.
Майоров  А. В.  Галицко-Волынская  Русь.  Очерки  социально-политических  отношений  в  домонгольский  период.  Князь,  бояре  и  городская община. СПб., 2001.
Масан  О. М.   Добжинський  орден  (до  iсторiï  дорогичинського  iнциденту 1237 року) // Питання стародавньоï та середьовiчноï iсторiï, археологiï й етнографiï. Чернiвцi, 1996. Вип. 2. С. 44-58.
Матузова  В. И., Назарова  Е. Л. Крестоносцы и Русь. Конец ХII в.  – 1270 г.: тексты, перевод, комментарии. М., 2002.
Новикова  О. Л.   К  истории  изучения  Супрасльского  летописного сборника первой трети ХIХ в. // ТОДРЛ. СПб., 1996. Т. 50. С. 384-386.
Осадчий  Є.   Ще  раз  про  проблему  історичних  назв  волинських  міст, згаданих у статті 1240 р. Іпатіївського літопису // Ruthenica. Київ, 2011. Т. Х. С. 78-90.
Полное собрание русских летописей. М., 1998. Т. 2: Ипатьевская летопись.
Полное собрание русских летописей. М., 2000. Т. 4. Ч. 1: Новгородская Четвертая летопись.
Полное  собрание  русских  летописей.   М.,  2000.  Т. 6.  Вып. 1:  Софийская Первая летопись старшего извода.
Полное собрание русских летописей. СПб., 2002. Т. 42:  Новгородская Карамзинская летопись.
Почекаев  Р. Ю. Батый. Хан, который не был ханом. М.; СПб., 2007.
Прохоров  Г. М. Повесть о Батыевом нашествии в Лаврентьевской летописи // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР. Л., 1974. Т. 28. С. 77-98.
Прохоров  Г. М. Материалы постатейного анализа общерусских летописных  сводов:  (Подборки  Карамзинской  рукописи,  Софийская 1,  Новгородская 4 и Новгородская 5 летописи) //  Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР.  СПб., 1999. Т. 51. С. 137-205.
Романова  О. В.   О  хронологии  Галицко-Волынской  летописи  ХIII в. по Ипатьевскому списку // Прошлое Новгорода и Новгородской земли. Материалы  научной  конференции,  11–13  ноября  1997 г.  Великий  Новгород, 1997. С. 66-70;

Романова  О. В.   Ипатьевская  летопись  и  Новгородско-Софийский свод  //  Опыты  по  источниковедению.  Древнерусская  книжность.  [Вып. 1].

Сборник статей в честь В. К. Зиборова. СПб., 1997. С. 59-66.
Ставиский  В. И. Рассказ о нашествии Батыя на Русские земли по рукописи из Пскова // ТОДРЛ. СПб., 1993. Т. 47. С 148-150.
Ставиский  В. И.  К  анализу  известий  о  Руси  в  «Истории  монгалов» Плано Карпини в свете ее археографической традиции // Древнейшие государства на территории СССР. 1986. М., 1988. С. 191-210.
Ставиский  В. И.  «История  монгалов»  Плано  Карпини  и  русские  летописи  //  Древнейшие  государства  на  территории  СССР.  1990.  М.,  1991. С. 192-197.
Ставиский  В. И. О двух датах штурма Киева в 1240 г. по русским летописям // ТОДРЛ. Л., 1990. Т. 43. С. 282-290.
Стависький  В. Киïв i Киïвське лiтописання в ХIII столiттi. Киïв, 2005.
Толочко  А. П.   Происхождение  хронологии  Ипатьевского  списка  Галицко-Волынской летописи // Paleoslavica. 2005. Т. 13. С. 5-35.
Толочко  А. П. Как выглядел оригинал Галицко-Волынской летописи? //  Rossica  antiqua.  Исследования  и  материалы.  2006  /  Отв.  ред.
А. Ю. Дворниченко, А. В. Майоров. СПб., 2006. С. 175-183.
Ужанков  А. Н.   Проблемы  историографии  и  текстологии  древнерусских памятников ХI – ХIII вв. М., 2009.
Хрусталев  Д. Г. Русь: От нашествия до «ига» (30  –  40 гг. ХIII  века). СПб., 2004.
Чемерицкий  В. А. Работа автора первого белорусско-литовского свода над  русскими  источниками  //  Летописи  и  хроники.  1980.  М.,  1981.  С. 182-189;
Черепанов  С. К. К вопросу о южном источнике Софийской I и Новгородской IV летописей // ТОДРЛ. Л., 1976. Т. 30. С. 279-283.
Bartnicki  M.   Polityka  zagraniczna  księcia  Daniela  Halickiego  w  latach 1217–1264, Lublin, 2005.
Burzyński  E. Zakon rycerski templariuszy na ziemiach Polski piastowskiej i na Pomorzy Zachodnim. Wodzisław Śląski, 2010.
Dąbrowski  D.  Genealogia  Mścisławowiczów.  Pierwsze  pokolenia  (do początku XIV wieku). Kraków, 2008.
Dimnik  M.  Russian Princes and their Identities in the First Half of the Thirteenth Century // Mediaeval Studies. Toronto, 1978. Vol. 40. P. 157-189.
Dimnik  M. Mikhail, Prince of Chernigov and Grand Prince of Kiev, 1224  – 1246. Toronto, 1981.

Goliński  M.   Uposażenie  i  organizacja  zakonu  templariuszy  w  Polsce  do 1241 roku // Kwartalnik Historyczny. 1991. Nr. 1. S. 3-20.
Jusupović  A.  “Domus  quondam  Dobrinensis”.  Przyczynek  do  dziejów templariuszy na ziemiach Konrada Mazowieckiego // Zapiski Historyczne / Towarzystwo  Naukowe  w  Toruniu.  Wydział  Nauk  Historycznych.  Toruń,  2006. T. 71. Zezs. 1. S. 7-18.
Nagirnyj  W. Polityka zagraniczna księstw ziem Halickiej i Wołyńskiej w latach 1198 (1199) – 1264. Kraków, 2011.
Nowak  Z. H.   Milites  Christi  de  Prussia.  Der  Orden  zu  Dobrin  und  seine Stellung in der preußischen Mission // Die geistlichen Ritterorden Europas / Hrsg. von J. Fleckenstein end M. Hellmann. Sigmaringen, 1980. S. 339-352.
Starnawska M. Notizie sulla composizione e sulla struttura dell‟Ordine d el Tempio in Polonia // I templáři: mito e storia / Ed. G. Minnucci, F. Sardi, Sienna,
1989. Р. 148.
Starnawska  M.   Między  Jerozolimą  a  Łukowem.  Zakony  krzyżowe  na ziemiach polskich w średniowieczu, Warszawa 1999.
Starnawska  M. A Survey of Research on the History of the Military Orders in Poland in the Middle Ages // The Military Orders. Vol. 3: History and Heritage
/ Ed. V. Mallia-Milanes. Aldershot, 2008. S. 13-22.

 

ROSSICA ANTIQUA. 2012/2 (6), С. 43-113.

Share this post


Link to post
Share on other sites
Guest
This topic is now closed to further replies.
Sign in to follow this  
Followers 0

  • Similar Content

    • Капустин Л.Г. Обмундирование и форменные отличия сербо-югославянских частей на востоке России. 1918-1920 гг. // Белое армия. Белое дело. №4. 2017. С. 62-78.
      By Военкомуезд
      ОБМУНДИРОВАНИЕ И ФОРМЕННЫЕ ОТЛИЧИЯ СЕРБО-ЮГОСЛАВЯНСКИХ ЧАСТЕЙ НА ВОСТОКЕ РОССИИ. 1918-1920 гг.

      Л.Г. Капустин

      В период с 1918-го по 1920 гг. на территориях, контролировавшихся антибольшевистскими силами, был создан целый ряд сербо-югославянских формирована числа бывших чинов Сербского добровольческого корпуса в России (СДК), созданного в 1916-1917 гг. для совместной борьбы с русской армией против общего врага на фронтах Великой войны, а также из состава военнопленных австро-венгерской армии славянских национальностей. При этом наиболее крупными частями стали: 1 Добровольческий полк Сербов, Хорватов и Словенцев «Майора Благотича» [1] и 1 Югославянский полк «Матия Губеца» [2].

      По первоначальному плану сербского консула Й.Миланковича, придерживавшегося политической ориентации на Сербское королевское правительство и Югославянский комитет в Лондоне, предполагалось сформировать на востоке корпус из югославян по образцу Чехословацкого корпуса (ЧСК), поручив это майору М.Благотичу. Однако последний погиб, и проект так и остался проектом. Тем не менее, меры по консолидации всех вооруженных формирований, стоявших на платформе безусловного подчинения уполномоченным королевского правительства предпринимались.

      Центром политической жизни официального сербского курса стал Челябинск. Сюда были стянуты подчиненные Й.Миланковичу военные формирования, и 8-12 сентября 1918 г. здесь состоялась Скупщина (съезд) Югославянских групп и организаций, которая приняла резолюцию о консолидации всех югославян под флагом Сербского королевства для помощи России, при безусловном отрицании всех прочих течений, групп и формирований. Кроме того, на Скупщине «для консолидации организационной, агитационной, политической и военной деятельности» был создан верховный орган всех югославян в России - Временный Югославянский народный комитет (ВЮНК).

      1 Добровольческий полк Сербов, Хорватов и Словенцев под командованием капитанов 1 класса М.Маринковича [3] и В.Павковича [4], затем капитана И.Божича [5] был сформирован согласно постановлению ВЮНК от 25 сентября 1918 г. (считался сформированным с 29 сентября) на основе Сербского батальона из Казани (ком. - майор М.Благотич, капитан 2 класса П.Вайзец, затем поручик Ч.Протич [6]), Челябинского сербского батальона (ком. - подпоручик Я.Ковачевич [7], позднее - капитан 2 класса П.Вайзец [8]) и нескольких отрядов из Самары: отряда капитана И.Божича (позднее развернутого в конный дивизион полка), кавалерийского дивизиона Ж.Магарашевича [9], /62/ нескольких более мелких команд. Национальный состав полка состоял преимущественно из сербов и хорватов, всех словенцев свели в одну роту. Планировался, но так и не был сформирован 2 Добровольческий полк имени Н.Зриньского [10].

      Согласно донесению консула Й.Миланковича в военное министерство Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев (КСХС), на 29 ноября 1919 г. полк имел следующую структуру: штаб и штабной отдел; два батальона (по четыре роты каждый), конный дивизион (два эскадрона), пулеметная команда, команда связи, полковая амбулатория и подразделение снабжения. Всего насчитывалось более 1200 штыков и сабель [11] (еще в январе 1919 г. было около 5000 человек [12], располагавшихся в Челябинске, частично (поротно) в Уфе, Златоусте, Тобольске). Летом 1919 г. планировалось организовать артиллерийскую часть полка, для чего имелись нижние чины-артиллеристы и несколько офицеров, однако разгром Белой армии и падение фронта не позволили этим планам осуществиться [13]. С 15 октября 1918 г. полк был подчинен 3 Уральскому корпусу, а позднее - 3 армии.

      В противовес официальному сербскому политическому курсу действовали те, кто не желал видеть Сербию во главе Балканского полуострова после окончания Великой войны, и чьи интересы представляла Югославянская комиссия при Отделении Чехо-Словацкого национального совета в России (ОЧСНС), располагавшаяся в Екатеринбурге. Еще летом 1918 г. эмиссары комиссии А.Премужич и Г.Пекле начали формировать в Самаре подчиненный командованию ЧСК югославянский полк, вербуя в него бывших пленных югославянских национальностей. Целью этих усилий было создание армии из представителей балканских народностей (при меньшинстве сербов), которая выражала бы интересы политического курса на создание независимой от Белграда республики Хорватии и Боснии. Поддержку этому плану оказывали военно-политическое руководство ЧСК и Французская военная миссия в Сибири.

      1 Югославянский полк имени Матия Губеца под командованием майора Л.Сертича [14] (с 1920 г. - капитана Й.Ширцели [15]) начал формирование осенью 1918 г. Основу его составил Томский сербский батальон капитана А.Рукавины [16], созданный на основе пришедшей из Новониколаевска роты Л.Сертича (остатки 1 Сербского ударного батальона) и навербованных военнопленных югославян - бывших чинов австро-венгерской армии - в Самаре, Екатеринбурге, Тюмени, Омске и Томске. К осени 1919 г. полк имел следующую структуру: штаб, Сербский, Хорватский и Словенский батальоны (по три роты каждый), офицерская рота, две пулеметные роты, Техническая рота (впоследствии - батальон), два блиндированных поезда «HAIDUK» и «RIJEKA», комендантский взвод охраны, лазарет и несколько ударных рот (боснийцы и личане). Всего в части в Томске насчитывалось 1650 штыков. В начале ноября 1919 г. полк выдвинулся в Нижнеудинск и на ст.Тулун для охраны железной дороги. В военном отношении часть подчинялась 2 Чехословацкой стрелковой дивизии ЧСК.

      После провозглашения 1 декабря 1918 г. Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев (КСХС), ставшего решающим шагом к консолидации всех югославян в Сибири и созданию одного общего политического органа, в марте 1919 г. Югославянские комиссии при ОЧСНС и ВЮНК были ликвидированы, а 4 апреля возникло Югославянское национальное вече, призванное осуществлять общее политическое и организационное руководство всеми югославянами на востоке России. Однако, политический и военный антагонизм, существовавший между представителями сербов и других балканских народностей, сохранялся вплоть до окончания Гражданской войны в Сибири. /63/



      Кроме того, существовал целый ряд мелких отрядов численностью до роты включительно, не вмешивавшихся в политику и занимавшихся в основном охраннополицейской службой в тыловых районах Восточного фронта армии адмирала А.В.Колчака. Они располагаоись в Барнауле, Владивостоке, Екатеринбурге, Златоусте, Иркутске, Красноярске, Омске, Томске, Троицке, Тюмени, Тобольске, Семипалатинске, Уфе, Хабаровске, Харбине, Челябинске, Чите и других городах Сибири, Дальнего Востока и даже в полосе отчуждения Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД). Небольшими подразделениями югославян располагали соединения атаманов Б.В.Анненкова, И.П.Калмыкова и Г.М.Семенова.

      В военном отношении, формально, все сербские и югославянские формирования с ведома Сербского королевского правительства перешли под командование французского генерала М.Жанена, командующего союзными войсками в Сибири, о чем 21 января 1919 г. французская военная миссия официально уведомила консула И.Миланковича. Однако фактически большинство мелких отрядов на местах подчинялись местным русским военным властям, за исключением 1 Югославянского полка «Матия Губеца», который вышел из-под чешского командования, предполагался к упразднению, но ликвидирован не был и вплоть до эвакуации на родину действовал вместе с чехословаками.

      Обмундирование подразделений отличалось крайней пестротой и оригинальностью в силу отсутствия в Сибири единого формирования югославян (в отличие, например, от чехословаков или румын).

      Еще во время формирования 1 Сербской добровольческой пехотной дивизии (впоследствии корпуса) в России ее чинам была присвоена русская походная форма [17]. Основным отличительным элементом формы одежды сербских добровольцев, выделявшим их среди остальных солдат русской армии во время Великой войны, а затем и /64/ в период Гражданской на востоке России, была «шайкача» («sajkaca» или «шаjача» от «шаjaк» - валяная шерсть) - традиционный головной убор сербской армии, своеобразный символ борьбы за независимость, имевший форму пилотки (для нижних чинов) и жесткого кепи с козырьком (для офицеров). «Кроме чехословаков, к которым все привыкли, по улицам [Иркутска - Л.K.] маршируют отряды сербо-хорватов в своих характерных шапочках пирожком» - писала верхнеудинская газета «Прибайкальская жизнь» [18].

      Вместе с тем, офицеры сербской армии, прибывавшие с о. Корфу для замещения командных должностей в дивизии, сохраняли офицерскую форму, знаки различия, кокарды, награды армии своей страны. В таком обмундировании некоторые сербские офицеры впервые появились в Сибири в начале 1918 г.: «на сербских офицеров, которые носили эполеты и кокарды, ордена и сабли, большевики смотрели с подозрением...». Сербский консул Й.Миланкович, говоря об одном из офицеров, упоминал, «что он пять раз снимал и пришивал сербские эполеты» [19].

      Поскольку воевать на востоке сербы начали вместе с чехами и нередко в составе чехословацких частей, многое в манере ношения обмундирования было позаимствовано у братьев-славян.

      Судя по сохранившимся фотографиям, основная масса сербских солдат носила русскую полевую форму с «шайкачей», причем преобладали предметы произвольного покроя (гимнастерки, френчи, шаровары), лишь в общих чертах напоминавшие уставные русские предметы обмундирования. Подобная практика появилась еще на заключительных этапах Великой войны в 1916-1917 гг., когда ситуация с форменным обмундированием оставляла желать много лучшего, а дисциплина ослабла. В качестве обуви носили в основном ботинки с обмотками, сапоги, иногда ботинки с крагами (по примеру некоторых чехословацких офицеров и нижних чинов).



      Сербская рота поручника Дибича Народной армии Комитета членов Учредительного Собрания, вошедшая летом 1918 г. в Чистополь, характеризовалась полным отсутствием знаков различия, в наличии были «только трехцветные нашивки на рукавах и околышах фуражек» [20]. Вероятно, использовалась расцветка сербского (русского) национальных флагов (бело-сине-красная), а также георгиевские ленты на головных уборах.

      Часть югославян - военнопленных, бывших военнослужащих армии Австро-Венгрии, добровольно или насильно мобилизованных в сербские формирования на востоке, сохранила отдельные предметы обмундирования австро-венгерской армии.

      Сербы, служившие в Партизанской дивизии атамана Б.В.Анненкова, имели /65/ «шапки с кисточками турецкого образца»21. Вероятно, речь идет о фесках - традиционном головном уборе боснийских частей австро-венгерской армии. Вполне вероятно что подобные головные уборы носили и боснийцы-мусульмане в составе ударных рот 1 Югославянского полка «Матия Губеца». Возможно также, что имелись в виду принятые в сербской военной традиции (наряду с шайкачей) головные уборы, встречавшиеся нередко у четников - сербских партизан 1903-1914 гг. - в виде черной папахи, сужавшейся к верху с черным шлыком-лопастью с кисточкой. В этом случае эмблема «адамовой головы», также характерная для сербской партизанской традиции удачно вписывалась в аналогичную «партизанскую» символику атамана Б.В.Анненкова.

      Первые сербы в Партизанском отряде Б.В.Анненкова появились еще летом 1918 г. Как вспоминал сам атаман: «при моем штабе находились на положении комендантской команды 17 человек сербов под командованием сербского унтер-офицера Душана [21]. Указанные сербы попали ко мне в Омске» [23]. Позднее сербы были сведены в роту Партизанского отряда, а в Семиреченской области, уже в Партизанской дивизии атамана Б.В.Анненкова, на 29 января 1919 г. действовал сербский эскадрон численностью в 150 человек поручика Д.Милошевича.

      Сербам, служившим в Партизанской дивизии атамана Б.В.Анненкова, как бойцам этого соединения, полагались углы «на левом рукаве из черно-красной ленты с выпушкой приборного сукна части для всех офицеров и партизан», установленные для чинов дивизии в октябре 1918 г., но носившиеся и ранее, а также шевроны за выслугу лет, установленные приказом по Партизанской дивизии атамана Анненкова за № 285 от 11 ноября 1919 г. - «на правом рукаве на 4 вершка ниже погона угол черного цвета» [24]. Аналогичным образом сербам-анненковцам полагались кокарды с адамовой головой и такие же пуговицы и нарукавные отрядные значки, заказанные атаманом для своих партизан в Омске.

      Судя по единственной известной автору фотографии серба из Партизанской дивизии Анненкова, хранящейся в Государственном музее современной истории России, югославянами (по крайней мере, офицерами) носилась и форма дивизии - гимнастерка-ермаковка с нагрудным клапаном и газырями, отделанная по воротнику, газырям, обшлагам и нагрудному клапану галунной тесьмой, и шаровары с лампасами. Форма дополнялась шайкачей с кокардой.



      В Особом казачьем отряде атамана И.П.Калмыкова сербы появились в 1918 г. Известно, что при вступлении отряда в Хабаровск 5 сентября сербы-калмыковцы /66/ расправились на берегу Амура с бывшими пленными - австро-венгерскими музыкантами. На январь 1919г. в отряде атамана Калмыкова в Хабаровске находилось около 50 человек. Позднее к ним добавились люди из отряда Ж.Магарашевича.

      В Забайкалье, в Особом Маньчжурском отряде (ОМО) атамана Г.М.Семенова действовал укомплектованный добровольцами 2 бригады 1 Сербской добровольческой пехотной дивизии (около 300 человек) 3 батальон 1 Семеновского пешего полка (в составе двух рот) под командованием сербских же офицеров, в мае 1918 г. преобразованный в Отдельный Сербский конный дивизион (иначе - Сербский конный атамана Семенова дивизион; на 29 января 1919 г. насчитывавший около 250 сабель) под командованием подполковника русской службы Драговича [25]. С 25 апреля 1919 г. дивизион вошел в состав 1 Конного атамана Семенова полка, позднее - в 1 Сербский Королевский партизанский отряд (ком. - В.Воскар [26]), осенью 1919 г. воевавший с партизанами в Томской губернии. В феврале 1920 г. остатки подразделения вернулись в Читу вместе с чехами, где ж о всей видимости, влились в Отдельный национальный егерский батальон сербов, хорватов и словенцев.

      Кроме Сербского конного дивизиона, осенью 1918 г. в составе ОМО существовала Отдельная Сербская рота. Позднее, в 1919-1920 гг. в частях атамана Г.М. Семенова несли службу Отдельный национальный егерский батальон сербов, хорватов и словенцев капитана Пишкулича [27] (около 90 человек), Югославянский полк (120 человек), «отряд полевой полиции» (около 50 сербов). Примерно 40 сербов служили в личном конвое атамана [28].

      Сербы в соединениях дальневосточных атаманов также подпадали под общие установления для чинов этих отрядов и могли носить их желтые нарукавные щитки фигурной формы с черной литерой «К» (для калмыковцев) и литерами «ОМО» (для семеновцев), поскольку отрядные значки выделяли чинов этих частей среди других военнослужащих, и командиры не раз указывали на обязательность ревностного ношения подобного рода отличий. Так, приказом по войскам 5 Приамурского корпуса № 11 от 26 октября 1918 г. предписывалось «частям войск, входящим в состав Особого Маньчжурского отряда, иметь знаки на левом рукаве в форме щита из желтой материи с инициалом «О.М.О.» [29], а приказом № 27 от 27 января 1919 г. воспрещалось «ношение нарукавного знака «Особого Маньчжурского отряда» всем чинам армии, не состоящим в списках отряда и ... личного конвоя» [30].

      Сербский конный дивизион подполковника Драговича состоял в разное время и в составе ОМО (позднее, в Маньчжурской стрелковой дивизии) и в конвое атамана, а потому имел право ношения подобных отличий, как и прочие сербские части атамана Г.М.Семенова.

      В полосе отчуждения КВЖД находилось также немало сербо-югославян, как «отставших» при следовании эшелонов 2 бригады 1 сербской дивизии на Салоникский фронт, так и бывших военнопленных. Кроме того, еще с начала века в Харбине была большая сербская диаспора. Многие приехали сюда в процессе строительства железной дороги.

      Весной 1918 г. сербы начали поступать в местные антибольшевистские формирования - отряд «Защиты Родины и Учредительного собрания» полковника Н.В.Орлова (в составе Харбинской морской роты имени адмирала Колчака на 1 сентября 1918 г. состояло 5 сербских офицеров [31]) и Корпус охранной стражи КВЖД (сербы из числа бывших военнопленных появились здесь в апреле 1918 г.). В 1919 г. в составе Охранной стражи имелись две роты сербов. На охране железной дороги был задействован /67/



      сербский отряд, насчитывавший около 300 человек. Генерал Д.Л.Хорват, команду войсками, действовавшими в полосе отчуждения КВЖД, имел «свой личный сербский отряд, имеющий свою фантастичную униформу» [32]. Что подразумевали эти слова, однозначно сказать достаточно трудно: либо конвой генерала (который сам был, как известно, из обрусевших сербов) состоял из югославян, либо имеются ввиду сербы вообще, находившиеся в одном из упомянутых выше соединений, подчинявшихся генералу Д.Л.Хорвату.

      1 Югославянский полк имени Матия Губеца также имел свои отличия. При формировании части летом-осенью 1918 гг., очевидно, широко использовалась русская полевая форма (гимнастерки, шаровары, шинели), которой снабжали полк чехи из своих запасов, поскольку в отношении снабжения он был подчинен чехословакам. До формирования нового государства - Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев (1 декабря 1918 г.) - чины полка старались не носить отличия Сербской королевской армии. На головных уборах была своя круглая кокарда, разделенная на три поля: слева - красное, справа - голубое, а внизу - белое поля [33]. В 1918 г. использовались и белые кокарды с зеленой лентой, обозначавшей принадлежность к войскам Сибирской армии. В качестве головных уборов в это время большинство офицеров и нижних чинов носили чехословацкие фуражки с мягкой тульей.

      Влияние чеховойск проявилось также в знаках различия «юговичей» (как неофициально называли чинов полка), принятых в 1918 г. и имевших прототипом знаки различия ЧСК. Они представляли собой нашивки в форме фигурного щитка (а не прямого, как у чехов) цвета хаки (очень редко - цветного) с алым кантом, нашивавшимся на левом рукаве мундира и шинели выше локтя. /68/

      Воинские чины обозначались диагональными полосами (в отличие от чехословацких знаков, где нашивки были в виде угла острием вверх): золотого галуна для старших офицеров, серебрянми - для младших офицеров, красными - для унтер-офицеров. Впрочем, знаки различия для старших офицеров имел лишь командир полка майор Л.Сертич, соответственно - это звание было старшим в полку. Майор имел 1 золотую диагональную полосу; капитан - 3 серебряных полосы, поручник -2 серебряных, подпоручник - 1 серебряную полосу, наредник - 3 красных полосы, поднаредник - 2 красных, каплар - 1 красную полосу. Щитки редов (рядовых) были без полос.

      Арабскими цифрами, располагавшимися в левом верхнем углу (выше диагональных полос) щитка обозначали номер батальона в полку (1 Сербский, 2 Хорватский, 3 Словенский), а теми же цифрами ниже полос - номер роты в батальоне. На правом рукаве мундира, гимнастерки и шинели между плечом и локтем нашивались прямые темно-синие суконные полоски под углом, обозначавшие срок службы.

      Ограниченно в полку, а, вероятно, что и в других югославянских формированиях, продолжали использовать знаки за ранения, принятые в русской армии (что было обычной практикой и в ЧСК), установленные приказом по военному ведомству № 750 от 25 декабря 1916 г. Эти знаки носились выше левого обшлага гимнастерки, кителя, мундира или шинели и представляли собой горизонтальные нашивки размером 1,5x0,2 вершка (67x10 мм) у офицеров - галунные, по цвету приборного металла, у нижних чинов - красной тесьмы.



      С 1 марта 1919 г. по настоянию сербского консула полк был выведен из подчинения ЧСК и перешел на русское обеспечение. Последнее, по всей видимости, было чисто /69/ формальной уступкой, поскольку реально часть продолжала подчиняться чехословакам действовать вместе с ними (несмотря на решение сербских властей о расформировании полка).

      В 1919 г., судя по сохранившимся фотографиям, чинами полка в качестве головных уборов носились русские фуражки и папахи (различных типов и оттенков, преимущественно белые), сербские «шайкачи» (нечасто), фуражки с мягкой тульей, похожие на британские «tranch cap» и использовавшиеся в 1918 г. чехословаками.

      В качестве формы использовались френчи французского покроя с глухим стоячеотложным воротником, застегивавшиеся на пять крупных пуговиц, с четырьмя большими накладными карманами, так любимыми чешскими легионерами; британские офицерские френчи образца 1914 г. (как оригинальные, так и реплики, похожие лишь в общих чертах на оригинал) с открытым отложным воротником и рубашкой с галстуком; русские защитные (встречались также белые) гимнастерки и шаровары. Ношение британского солдатского обмундирования образца 1902 г. в полку встречалось редко. На ногах использовались ботинки с крагами и сапоги. В холодное время года отмечено ношение однобортных и двубортных шинелей русского типа (на крючках или пуговицах) с башлыком, полушубков, тулупов, рукавиц, перчаток, валенок. В 1919 г. характерной чертой стало появление в некоторых югославянских подразделениях британского обмундирования и снаряжения.

      В ряде сербских частей, например, в Сербском отряде «имени воеводы В.Воскара» (Екатеринбург) носили «шайкачи», британскую солдатскую полевую форму образца 1902 г., а также британское брезентовое снаряжение образца 1908 г. На фотографиях /70/



      того времени у унтер-офицеров видны также поясные ремни с револьверными кобурами. В снаряжение офицеров входил поясной ремень с плечевой портупеей и револьверной кобурой. Тому свидетельство фотография смотра отряда, произведенного 9 мая 1919 г. Верховным правителем России и Верховным главнокомандующим адмиралом А.В.Колчаком и командующим Сибирской армией генералом Р.Гайдой на параде в Екатеринбурге.

      Сербский отряд воеводы В.Воскара, сформированный в конце 1918 г. в Новониколаевске по разрешению генерала МЖанена из военнопленных сербов, насчитывал около 400 человек (две роты). В конце марта 1919 г. отряд прибыл в Екатеринбург и разместился сначала в здании Художественно-промышленного училища, а затем был переведен в одно из городских училищ. Подразделение находилось в составе гарнизона города вплоть до эвакуации в июле 1919 г. Боеспособность отряд имел минимальную, поскольку в нем процветали спекуляция и пьянство. При эвакуации белого Екатеринбурга подразделение распалось, некоторые военнослужащие остались ждать красных, но большинство уехали в Сибирь, где прибились к разным сербским частям и с ними вернулись в Европу.

      По всей видимости, британское обмундирование имели на снабжении и сербы роты капитана С.Джорджевича в Семипалатинске. На это указывает свидетельство очевидца противной стороны: «у сербов наши бойцы взяли ... много английского обмундирования и боевого снаряжения» [34].

      Полк имени М.Благотича в плане снабжения первоначально предполагалось подчинить ЧСК. Однако югославяне выступили резко против, не желая зависеть от чехословаков. Сложившаяся ситуация вызвала 15 октября 1918 г. обращение сербского консула Й.Миланковича к инспектору штаба ЧСК и начальнику военного отдела ОЧСНС в России с просьбой оставить югославские части в вопросах снабжения в составе Уральского корпуса [35]. В результате русские шинели и снаряжение, «шайкачи» (офицерские и нижних чинов) имели чины подразделений 1 Добровольческого полка Сербов, Хорватов и Словенцев имени майора Благотича в Челябинске, чей парад в 1919 г. запечатлели французские кинодокументалисты. Различимы также петлицы на шинелях, но какого они образца - сербского или русского - однозначно сказать сложно. Возможно, что позднее использовалось и британское обмундирование. Однако, до весны 1919 г. и в 1920 г. ношение такового не отмечено.

      В целом же, мелкие сербские части, в большинстве нося русскую полевую форму, либо некое подражание оригинальной сербской, выделялись фуражками-кепи или «шайкачами» (шившимися в Сибири по сербским лекалам), имевшимися, впрочем, далеко не у всех, иногда сохраняя и другие отдельные предметы форменного обмундирования сербской армии, что подтверждается немногими сохранившимися фотодокументами. Военнослужащие носили кокарды королевской сербской армии в национальных цветах посередине с королевским вензелем либо с сербским крестом с огнивами.

      Сербские чины Международной военной полиции во Владивостоке носили френчи со стояче-отложным воротником, русские гимнастерки, шаровары, шайкачи, сапоги и ботинки с обмотками, использовалось русское снаряжение (брезентовые патронташи и кожаные ремни с одношпеньковой пряжкой). На левом рукаве имелась, кпк и у прочих иностранных полицейских, черная повязка с надписью белыми буквами «IMP» («International military police» - «Международная военная полиция» или «МР» («Military police» - «Военная полиция»). /71/



      Очевидно, что свои отличия присутствовали у ряда других колоритных сербских формирований, таких как: 1 Отдельный Русско-Сербский партизанский егерский батальон, 1 Славянский добровольческий отряд, 1 Сербско-польский ударный батальон, Отдельный национальный егерский батальон сербов, хорватов и словенцев, чьи форменные «изыски» пока остаются неизвестными.

      Фотографии свидетельствуют, что в качестве знаков различия использовались русские и сербские погоны с сербскими четырехугольными звездочками, которые при ношении полевого обмундирования британского образца крепили на погончиках shoulder straps (в британской армии не носивших функции знаков различия чинов).

      Чины полка «Майора Благотича», а также большинство мелких формирований, старались использовать систему знаков различия королевской сербской армии - погоны образца 1908 г. Исключение составлял лишь полк «Матия Губеца». /72/

      Рядовые носили «пустые» погоны без звездочек. Унтер-офицеры имели погоны без просветов с одной-четырьмя четырехконечными звездами (каплар - 1 звезда, поднаредник - 2, наредник - 3, расположенные в виде буквы «V», наредник 1 класса - 4 звезды «ромбом»). Обер-офицеры носили галунные погоны с одним просветом (подпоручник -1 звезда, поручник - 2, капетан 2 класса - 3, в виде буквы «V», капетан 1 класса - 4 звезды «ромбом»). Старшие офицеры (военной миссии КСХС во Владивостоке) имели галунные погоны без просветов (майор - 1 звезда, подпуковник - 2, пуковник - 3 звезды буквой «V»),

      Расцветки приборных цветов родов войск сербской армии (пехота - карминный, кавалерия - синий, артиллерия - черный, инженерные части — малиновый), вероятно, строго придерживались уже в 1920 г. на Дальнем Востоке.

      Сербы-офицеры в Партизанской дивизии атамана Б.В.Анненкова имели право на ношение знаков различия дивизии, то есть погон русского образца с углами вместо пятиконечных звездочек.

      Снаряжение (патронные сумки, ремни), помимо британского, применялось также русского образца. Офицеры носили британскую портупею типа «Sam Brown» с одним диагональным ремнем.

      Помимо Отдельного Сербского кавалерийского дивизиона ОМО и эскадрона Партизанской дивизии атамана Б.В.Анненкова в Сибири сербская кавалерия была представлена двумя крупными частями: кавалерийским дивизионом полка имени Благотича (ком. - капитан Р.Шимунич [36]) и 1 Сербским кавалерийским дивизионом (ком. - капитан Ж.Магарашевич).

      Летом 1918 г. в Челябинске капитаном И.Божичем была создана кавалерийская часть, ставшая прообразом кавалерии полка имени Благотича. Кавалерийский дивизион части состоял из двух эскадронов (по 4 взвода в каждом). 1 эскадрон подпоручника Й.Шайновича имел в составе 11 унтер-офицеров и 69 всадников. 2 эскадрон поручника С.Шавича насчитывал 4 офицеров, 19 унтер-офицеров и 59 кавалеристов [37].

      Другой крупной кавалерийской частью являлся 1 Сербский кавалерийский дивизион. Его командир Ж.Магарашевич, бывцщй унтер-офицер СДК в России, был человеком авантюрного склада с атаманской жилкой. Весной 1918 г. в Самаре, получив от большевистских властей конский состав и снаряжение, он сформировал из сербо-югославянской молодежи 1 Социалистический революционный югославянский кавалерийский отряд. В июне, когда чехословаки подошли к городу, Магарашевич присоединился к ним и до осени воевал со своим кавалерийским отрядом при штабе Поволжской группы С.Чечека, так называемый «Сербо-Чешский эскадрон», перебазировавшийся осенью в Бугульму (около 200 сабель).

      Осенью 1918 г., после сформирования полка «имени Благотича», отряд Магарашевича, разросшийся к тому времени до дивизиона перешел в состав этой части в Челябинск, влившись в его кавалерию. Однако вскоре приказом генерала М.В.Ханжина дивизион был переведен в состав гарнизона Красноярска, куда прибыл 20 ноября 1918 г., насчитывая, к началу декабря, в своем составе около 150 сабель.

      Уже в декабре часть участвовала в боях на р.Мане с партизанами и понесла значительные потери. 7 февраля 1919 г. приказом генерала М.И.Афанасьева за снабжение красных партизан патронами и из-за опасности для города дивизион был разоружен. Между тем, весной-летом 1919 г., будучи частично временно прикомандированной к 1 Енисейскому казачьему полку, часть снова действовала вместе с казаками против партизан [38]. /73/

      Пробыв в Енисейской губернии почти год, дивизион раскололся. Очевидно, наиболее дисциплинированная и государственно-настроенная его часть ушла на запад в Челябинск, в состав полка имени «Майора Благотича», снова пополнив там дивизион капитана Р.Шимунича. Остальные кавалеристы, сведенные после после раскола в эскадрон во главе с Ж.Магарашевичем, попытались уйти на Дальний Восток. Однако под Читой их эшелон был остановлен японскими частями, «приобретенное» добро и оружие отобраны. Прибыв во Владивосток, подразделение прекратило свое существование как отдельная воинская единица, Позднее, в Хабаровске, эти югославяне влились в состав частей атамана И.М.Калмыкова.

      Сербская кавалерия была хорошо снаряжена и обмундирована. Во время нахождения в Красноярске 1 Сербского дивизиона Ж.Магарашевича местные газеты писали: «Бравый вид сербских солдат и их великолепные лошади невольно привлекают внимание публики» [39]. Сербы Магарашевича носили черные «шайкачи», за что получили у русских прозвище «Черные гусары» [40]. Обмундирование было, вероятно, русское полевое, полученное еще при формировании отряда в Самаре.

      Вполне возможно, что сербские кавалеристы подражали коллегам Королевской сербской армии и ЧСК. Об этом говорят некоторые детали их обмундирования. Кавалерийский дивизион полка имени Благотича в Челябинске, по словам консула О.И.Миланковича, «имел... хороший прибор, вооружение, новую одежду (красные брюки)...» [41]. Очевидец описывал сербских кавалеристов в Барнауле «в красных штанах, и с перьями на шапках» [42]. Хотя, возможно, имела место неточность автора, и речь шла о членах чешской военно-спортивной организации «Сокол». Однако, в Сибири была также сербская сокольская организация, поэтому перо на «шайкачах» сербами могло также носиться, по всей видимости, неофициально.

      В июне 1920 г. остатки полков «Майора Благотича» и «Матия Губеца» мелкие сербо-югославянские контингенты, сумевшие добраться до ВладиЕ под руководством прибывшей военной миссии КСХС подполковника Ж.Миче сведены в Югославянский полк из двух батальонов (численностью около 3 ООО ч

      Форма полка была подчеркнуто ориентирована на сербскую военную традицию (головные уборы, кокарды, знаки различия). Летом 1920 г. Югославянский полк частично обмундировали во французскую тропическую форму светлого хаки образца 1901 г., принятую для частей колониальной пехоты, располагавшихся во французских владениях Юго-Восточной Азии. Ранее, в августе 1918 г., в аналогичной экипировке во Владивосток прибыл военный контингент из Французского Индокитая и Китая. В 1920 г. такая форма поступила на обмундирование также Латышского полка «Иманта» на Дальнем Востоке.

      Комплект формы включал в себя китель свободного покроя с низким стоячим воротником и широкими вшивными погонами, застегивавшийся на шесть крупных пластмассовых пуговиц, двумя большими набедренными карманами без клапанов (нагрудные карманы отсутствовали), и прямые брюки также свободного кроя навыпуск. Иногда брюки заменялись шароварами темного хаки. Китель для сержантов (также носился чинами полка) отличался наличием отложного воротника и нагрудных карманов. Кроме того, югославяне нижних чинов использовали русские гимнастерки (защитные и белые) и френчи, видимо, оставшиеся от прежней формы. Все бойцы носили шайкачи разных оттенков.

      Офицеры были экипированы офицерскими шайкачами с козырьком, британскими открытыми офицерскими френчами (оригинальными и репликами, «по мотивам» /74/ нала), носившимися с защитными
      иЛИ белыми рубашками с галстуком, закрытыми френчами французского типа со стояче отложным воротником, французской тропической формой. Иногда использовались белые кители (закрытые и открытые) с брюками светлого хаки навыпуск (от французского комплекта). Офицеры военной миссии КСХС носили сербскую офицерскую форму образца 1912 г.

      Нередко шились (подобная практика существовала и до 1920 г.), скорее всего, в частном порядке, мундиры в подражание оригинальным британским офицерским образца 1914 г. и сербским офицерским образца 1912 г., но отличавшиеся от оригиналов размерами воротника, карманами, пуговицами и т.д. Отметим также ношение офицерами полка трехчастных ленточек цветов национального флага КСХС (красно-сине-белых).

      В качестве обуви, как нижними чинами, так и офицерами, использовались ботинки с обмотками и без них (иногда с кожаными крагами) и сапоги.

      Знаками различия были сербские погоны. Очень редко у некоторых нижних чинов оставались нарукавные щитки полка «Матия Губеца». Использовались кокарды Королевской сербской армии (овальные, с алым центром и сине-белой окантовкой, как с вензелем короля Петара I, так без него). Часто кокарды и знаки различия нижними чинам вообще не носились. Снаряжение составляли ремни и патронные сумки (русского) и офицерские портупеи (британского) образцов.



      Высшим воинским званием сербских частей на востоке России был чин майора. Его имел Матия Благотич. После гибели последнего под Казанью в августе 1918 г. высшим званием стал чин капитана 1 класса, хотя генерал М.Жанен и присвоил самовольно капитану 1 класса В.Павковичу звание майора. По крайней мере, так его именовали в официальных документах Французской военной миссии (а после трагической смерти сербский офицер даже был произведен в чин генерал-майора). Однако фактически В.Павкович нового звания не принял и оставался капитаном 1 класса [43].

      В военной миссии КСХС во Владивостоке в 1920 г. высшим чином был подпуковник. Его носил глава миссии Жарко Мичич.

      В 1 Югославянском полку имени Матия Губеца высшим званием был чин майора, который имел командир части Лука Сертич.

      Таким образом, система обмундирования сербо-югославянских войск на востоке России в 1918-1920 гг. представляла собой комбинацию отдельных элементов русского, австро-венгерского, британского, французского, сербского обмундирования и знаков различия, в некоторых аспектах подражая форменным отличиям чехословацкого /75/ войска в России и русских антибольшевистских сил. В силу проблем со снабжением многие югославяне, особенно, из мелких подразделений, носили отдельные элементы гражданской одежды. К относительному единообразию в обмундировании (и то частично) удалось прийти лишь в 1920 г., когда все югославянские части были объединены в Югославянский полк в Приморье и подчинены военной миссии КСХС во Владивостоке.

      1. Благотич Матия (Мата) (15.03.1884-12.08.1918) - окончил начальную школу (Ягодин), гимназию (Крагуевац), начальную школу Военной академии (1901-1905), подпоручник артиллерии (1905). Участник балканских войн 1912-1913 гг., капитан 2 класса, командир батареи 1 дивизиона 4 артиллерийского полка Моравской дивизии. В 1913 г. был командирован в Высшую техническую школу в Брюсселе. Участник Великой войны, капитан артиллерии 1 класса. Член сербской военной миссии в США, майор (1915). В 1916 г. командирован в СДК в Одессе, преподаватель школы офицеров. Добровольно остался в России. В 1917 г. являлся командиром гаубичной батареи запасного батальона СДК, в 1918 г. командовал 2 Одесским Югославянским ударным батальоном, Сербским революционным батальоном на службе в РККА (в июле-августе около 200 человек), прибывшим в июле из Ярославля в Казань и охранявшим Казанский кремль. Во главе батальона перешел на сторону антибольшевистских сил. Погиб в бою за Романовский мост. В 1914-м и 1920 гг. (посмертно) дважды был награжден орденом Звезды Карагеоргия 4 класса с мечами. Был женат, имел двух сыновей. Имя его было увековечено в названии 1 Добровольческого полка Сербов, Хорватов и Словенцев, 2 Мортирной артиллерийской батареи. Городская дума Казани в знак благодарности учредила в мужских и женских гимназиях города по одной именной стипендии, присвоила его имя одному из городских училищ.

      2. Губец Матия (1538-1573) - предводитель крестьянского восстания против местных феодалов в Хорватии и Словении. После поражения повстанцев попал в плен и был убит.

      3. Маринкович Миловой - капитан артиллерии 1 класса, один из организаторов и первый командир 1 Добровольческого полка (29.09.1918-16.01.1919).

      4. Павкович Владимир (1889(?)-1919) - уроженец г.Госпича (провинция Лика, Сербское королевство). Окончил Высшую военную школу в г.Винер-Нойштадте и Венскую консерваторию. Офицер австро-венгерской армии. Владел несколькими европейскими языками. Осенью 1918 г был освобожден вместе с группой офицеров из самарского лагеря военнопленных. В чине капитана 1 класса являлся помощником командира полка капитана М.Маринковича. По оставлении последним полка по болезни был им назначен командиром части, однако официально не был утвержден даже временным командующим полком. С марта по 10 октября (ноября?) 1919 г. являлся командиром 1 Добровольческого полка. У старых солдат части авторитетом не пользовался по причине службы в австро-венгерской армии, однако к весне 1919 г. сделал полк вполне боеспособным и образцовым по меркам Гражданской войны. 10 октября 1919 г. в Красноярске принял группу солдат, пришедших к нему с требованием выдать для самосуда офицера, случайно застрелившего унтер-офицера. Павкович не согласился на это требование, за что был убит в помещении штаба части кавалеристом эскадрона полка Хртковацем. Погребен 12 октября 1919 г.

      5. Божич Иво (09.01.1894-16.06.1962) - словенец, окончил гимназию в Карловцах (1905-1909), Кадетскую школу (1909-1913), офицер 17 Словенского пехотного полка австро-венгерской армии. Попал в плен на русском фронте в Галиции и с 1 января 1915 г. по 1 апреля 1917 г. находился в Туркестане (Ташкенте, Коканде). Одним из первых вступил в СДК (капитан 2 класса), командир роты. Осенью 1917 г. появился в Сибири, командуя эшелоном сербских войск, двигавшихся по Транссибу на Салоникский фронт.

      Являлся единственным официальным сербским военным уполномоченным для сбора добровольцев в Самаре (декабрь 1917 г.- август 1918 г.), затем в Омске, снова в Самаре, с падением которой оказался в Челябинске, где начал формировать сербский отряд. Летом 1919 г. - официальный военный представитель сербских частей в России при русских и союзнических властях. Являлся основателем и первым командиром Конного дивизиона 1 Добровольческого полка, старшим офицером полка и помощником командира, командиром батальона, с 10 ноября 1919 г. по 1920 г. командиром полка, сменив убитого Павковича. После боя под Челябинском отступит пешком вместе с пулеметным взводом и обозом полка в Омск, где находился до его эвакуации. Позднее находился в Красноярске, прошел с остатками полка Сибирский Ледяной поход и во Владивостоке возглавил все сербские части, сосредоточенные и готовившиеся к эвакуации из России (двухбатальонный Югославянский полк). /76/

      С 1920 г. проживал в Королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев, где преподавал в пехотной школе в Сараево, занимал ряд командных постов в армии Югославии. Принял участие во Второй мировой войне и с апреля 1941 г. по апрель 1945 г. находился в плену. Позднее стал генерал-майором Югославской народной армии, первым словенским военным географом, автором нескольких трудов по военной географии. Был награжден орденом Белого Орла 4 степ, с мечами, британскими и французскими наградами.

      6. Протич Чедомир - поручик, служил во 2 Сербском ударном батальоне подполковника А.Србы (позднее майора М.Благотича), с 9 августа по 29 сентября 1918 г. являлся командиром батальона имени Майора Благотича. Осенью, после гибели майора Благотича, вывел сербский батальон из окружения под Симбирском и привел в Челябинск. 1 апреля 1919 г. «за отличия в делах против неприятеля» был награжден орденом Св. Анны 3 степ, с мечами и бантом. На 22 ноября 1919 г. находился в составе 2 роты 2 батальона полка.

      7. Ковачевич Янко - хорват, уроженец Загреба, подпоручик. Как офицер резерва находился в сербской армии с начала Великой войны. Один из первых чинов СДК в России. Один из первых сербских офицеров, организовавших сербские подразделения в Сибири летом 1918 г. Являлся первым командиром сербской роты в Челябинске. В полку имени Благотича служил командиром роты, находясь со своим подразделением в Троицке. Позднее, служа при штабе полка, был впутан в торговую аферу и уехал во Владивосток. Командовал сербским отрядом во Владивостоке. Осенью 1919 г. по дороге от казарм, располагавшихся на Второй речке, к городу был тяжело ранен неизвестным из револьвера (пуля повредила позвоночник). 9 января 1920 г. умер от полученного ранения в госпитале и был похоронен во Владивостоке на воинском кладбище Egerscheld, на внешней бухте, в шести километрах от города.

      8. Вайзец Павле (Павел Павлович) (1891-?) - хорват, окончил Загребскую гимназию, военное училище в г.Каменице, кадровый офицер австро-венгерской армии, в годы Великой войны попал в плен. В СДК находился при штабе 1 дивизии и корпуса, позднее при Югославянском обществе в Киеве сформировал сербский отряд. В 1918 г. сербским военным атташе был послан в Самару. 7-9 августа 1918 г. являлся временно исполняющим дела командира батальона Благотича в Казани, в августе-сентябре 1918 г. - командиром Челябинского сербского батальона, затем служил в штабе батальона 1 Добровольческого полка имени Благотича. Летом 1919г. находился в составе 44 Сибирского стрелкового полка. Осенью 1919 г. формировал югославянский батальон в войсках Забайкальской области. В 1920 г. находился в составе Сербской военной миссии во Владивостоке.

      9. Магарашевич Жарко - серб, унтер-офицер СДК в России. В начале 1918 г. перешел на службу к большевикам, сформировал 1 Социалистический Революционный Югославянский кавалерийский отряд. При взятии чехословаками Самары перешел на сторону последних, командовал эскадроном и дивизионом. К концу 1918 г. имел чин капитана. К 1920 г. находился в Хабаровске в составе Отдельной Сводной атамана Калмыкова стрелковой дивизии.

      10. См.: Захаров А.М. Создание Сербского добровольческого полка имени майора Благотича в России в 1918 г. // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. - 2012. - № 8-2. - С.72.

      11. См.: Поповиђ Н.Б. Срби у грађанском рату у Pycиjи, 1918-1921. - Београд, 2005. - С.137.

      12. См.: Попович Н.Б. Одиссея от Одессы до Красноярска // Родина (Москва). - 2006. - № 7. - С.85.

      13. Военный архив Сербии. Оп. 3. Кор. 3. Пап. 1. Ном. 11. С. 7.

      14. Сертич Лука - майор, в Киеве являлся командиром роты Сербского ударного батальона СДК в России, затем командовал 1 Югославянским полком «Матия Губеца». 16 февраля 1920 г. в Иркутске перешел вместе с большей частью Сербского и Хорватского батальонов полка на сторону Красной армии. Служил инструктором курсов красных командиров. В 1920х гг. вернулся на родину, был арестован, позднее находился под надзором полиции.

      15. Ширцели Иосип (1884-1931) - словенец, капитан, командир Словенского батальона 1 Югославянского полка «Матия Губеца», в 1920 г. - командир полка. В августе того же года возвратился на родину.

      16. Рукавина Анте - капитан австро-венгерской армии, осенью 1918 г. был освобожден капитаном И.Божичем из Самарского лагеря для военнопленных и в конце года, находясь в Томске, формировал Томский сербский батальон под контролем чехословацкого командования.

      17. См.: Югославянские части русской армии в Первой мировой войне. [Электронный ресурс]. - Режим доступа: http://www.pogledi.rs

      18. Прибайкальская жизнь (Верхнеудинск). -1918. -22 окт.

      19. Военный архив Сербии. Оп. 3. Кор. 3. Пап. 1. Ном. 11. С. 2-5.

      20. См.: Бодрова И.А., Капитонова Г.А., Маркина Е.М, Орлова А.Ф. История Чистополя / Учебное пособие. - Чистополь, 2012. - С.102. /77/

      21. См.: Гольцев В.А. Судьба атамана Анненкова. - М., 2009. - С. 128.

      22. Милошевич Душан - предположительно, это Д.Милошевич (1894-1967) - сербский спортсмен, легкоатлет, пловец и футболист, участник Олимпийских игр в Стокгольме 1912 г., участник Великой войны. Попал в плен, наредник (по другим данным, рядовой) СДК в России. Атаман Б.В.Анненковым был произведен в поручики русской службы. Командовал комендантской командой при штабе отряда Б.В.Анненкова; затем ротой, преобразованной в эскадрон. Умер в Белграде.

      23. Цит. по: Марковчин В.В. Одиссея атамана Анненкова. - Курск,2010. - С.47.

      24. См.: Дерябин А.И. Гражданская война в России 1917-1922. Белые армии. - М.,1998.

      25. Драгович - черногорец, офицер СДК, в январе 1918 г. в чине штабс-капитана служил в Особо Манчжурском отряде атамана Г.М.Семенова, в январе-мае 1918 г. - командир 3 (Сербского) батальона 1 Семеновского пешего полка. С мая 1918 г. являлся командиром Отдельного Сербского конного дивизиона. Осенью 1918 г. был произведен в чин подполковника. Командир Сербского конного атамана Семенова дивизиона. Приказом по войскам Отдельного Восточного казачьего и Отдельного 5 Приамурского корпусов № 33 от 30 ноября 1918 г. был назначен запасным членом суда чести. 19 декабря 1918 г. отчислен от должности командира дивизиона (по собственному желанию) с назначением в распоряжение командира 5 Приамурского корпуса.

      26. Воскар (Миланович) Влада - капитан Сербской королевской армии (1912), участник движения четников и Балканских войн 1912-1913 гг. Офицер-инструктор в первой школе четников (1912). В годы Великой войны был командирован в Россию для службы в СДК. В конце 1918 г. сформировал и возглавил отряд из военнопленных сербов в Новониколаевске (около 400 человек), с которым в марте 1919 г. прибыл в Екатеринбург. В составе гарнизона города находился до июля месяца. Осенью 1919 г. возглавлял 1 Сербский Королевский партизанский отряд, воевавший с партизанами в Томской и Енисейской губерниях. Позднее с остатками отряда прибыл в Читу, оттуда - эвакуировался на родину.

      27. Пишкулич - хорват, участник Загребского процесса 1908 г. (по обвинению группы сербов в государственной измене) на стороне Австро-Венгрии. Офицер СДК, в 1918 г. находился в ОМО, в начале 1919 г. служил офицером Сербского конного дивизиона, впоследствии капитан, в 1920 г. командовал югославским батальоном в частях атамана Г.М.Семенова.

      28. 28 См.: Bisher J. White terror. Cossak warlords of the Trans-Siberian. - London, 2005. -P. 218.

      29. Цит. по: Романов A.M. Особый Маньчжурский отряд атамана Семенова. - Иркутск, 2013. - C. 212.

      30. РГВА. Ф.40 307. Оп. 1. Д. 25. Л. 44.

      31. См.: Кузнецов Н.А. Война на Амуре в 1918 году: малоизвестные страницы истории Морской сборник (Москва). - 2010. - Т.1960. - № 7. - С.85.

      32. Мияатовиђ П. С источне стране // Politikin-zabavnik (Београд). - 2015. - 23 jaн.

      33. Автор благодарит за любезно предоставленную информацию В. Милосавлевича (Белград).

      34. Родичкин Н. Незабываемые дни. - Алма-Ата, 1958. - С. 104.

      35. См.: Поповиђ Н.Б. Срби у грађанском рату у Русиjи, 1918-1921. - С.103.

      56. Шимунич Рудольф - хорват, уроженец Загреба. Офицер австро-венгерской армии. Окончил Людвигово военное училище в Будапеште. Позднее находился в составе СДК в России. Имел чин капитана 2 класса сербской службы, перешел на службу в русскую армию, с 16 июня по 10 июля 1918 г. служил начальником штаба 1 армии РККА. Перешел на стороны антибольшевистских сил, принимал участие в боях с красными на Волге. В начале 1919 г. в Челябинске перешел в полк имени Благотича являлся командиром кавалерийского дивизиона 1 Добровольческого полка. 24 июля 1919 г. погиб в бою под Челябинском, командуя сводным отрядом полка и прикрывая за пулеметом отход остатков подразделения. Один из самых опытных и талантливых сербских офицеров в Сибири. Кавалер сербского Ордена Белого орла 4 степ, с мечами, британских и французских наград.

      37. Военный архив Сербии. Оп. 3. Кор. 3. Пап. 1. Ном. 11. С. 7.

      38. РГВА. Ф. 39 940. Оп. 1. Д. 9. Л. 219.

      39. См.: Свободная Сибирь (Красноярск). - 1918. - 23 нояб,; Военные ведомости (Красноярск). - 1918.- 8 дек.

      40. См.: Димитриjевиђ Б. Крваве сибирске авантуре. [Электронный ресурс]. - Режим доступа: http://www.rastko.org.rs/istorija/delo/12425.

      41. Военный архив Сербии. Оп. 3. Кор. 3. Пап. 1. Ном. 11. С. 7.

      42 Sibirien: Erinnerungen aus dem Weltkrieg und aus Russland. Von einem ehemaligen Siebzehn // Dravabanat (Celje). - 1930. - 30 sept.

      43. Военный архив Сербии. Оп. 3. Кор. 3. Пап. 1. Ном. 11. С. 9.

      Белое армия. Белое дело. №4. 2017. С. 62-78.
    • «Саяны на военном фоне»: Поход красного отряда во главе с Н. А. Каландаришвили осенью 1918 г. // Известия Лаборатории древних технологий. 2022. Т. 18. № 1. С. 181–195.
      By Военкомуезд
      «Саяны на военном фоне»: Поход красного отряда во главе с Н. А. Каландаришвили осенью 1918 г.

      Павел Александрович Новиков , Геннадий Исакович Хипхенов

      Аннотация. Заблаговременная боевая подготовка и сбор военной информации имеют исключительную ценность. В статье разбирается деятельность структур Иркутского военного округа на монгольском направлении в 1906–1917 гг. Штабные офицеры были предметно осведомлены об экономико-географических условиях Сибири, что нашло отражение в объемных специализированных публикациях. Эти знания пригодились в Гражданской войне. На фоне размаха всероссийского конфликта Сибирь была затронута боевыми действиями в меньшей степени. В начале – середине 1918 г. отряды и красных, и белых пополнялись преимущественно набором добровольцев. К сентябрю 1918 г. вся Сибирь перестала быть ареной регулярных боевых действий, а состоявшиеся кратковременные бои в основном не вышли за пределы Транссибирской магистрали. Кроме успешной мобилизации в Сибирскую армию Иркутский военный округ успешно обеспечивал порядок на своей территории. Так, в сентябре 1918 г. Штаб округа получил сведения о красном отряде во главе с Н. А. Каландаришвили, двигавшемся из Джидинской долины через Монголию, Тункинскую долину и далее через Саяны в Черемховский уезд Иркутской губернии. Своевременно полученная информация позволила оперативно предпринять меры противодействия. Переход через Восточные Саяны или, как называли его участники похода, Белогорье, и по землям сойотов стал тяжелым испытанием. В современном Окинском районе Республики Бурятии сохранилась объемная социальная память об этом событии. Настоящий материал опирается преимущественно на воспоминания участников похода, а наиболее существенные их отличия от данных местных старожилов касаются описания маршрута. Ход событий также освещает интересный документ, впервые выявленный в Российском государственном военном архиве, – доклад командира Отдельного Черемховского батальона полковника И. С. Богатноу. Документ является ценным и ранее неизвестным источником. Он содержит сведения о действиях белого командования, уточняет географию и хронологию событий.

      Ключевые слова: Иркутский военный округ, военная топография, Саяны, Н. А. Каландаришвили, И. С. Богатноу, Гражданская война, красные, белые, боевые действия, географическая осведомленность, маршруты движения, ранее неизвестный документ /181/

      Любые исторические события и боевые действия в том числе разворачиваются на определенной местности. Велико значение заблаговременной боевой подготовки и сбора военной информации. Для реконструкции степени местно-географической осведомленности российских военных целесообразно начать с развернутого военно-исторического экскурса.

      С августа 1862 г. в России началось поэтапное учреждение военных округов как территориальных общевойсковых объединений. Все они отличались своими особенностями в дислокации войск (Золотарев, 1894. С. 419–444; Авилов, 2013), в дальнейшем повлиявшие на боевые качества окружных контингентов в первых боях 1877, 1904, 1914 гг. (Новиков, 2008. С. 9–26). 6 августа 1865 г. (все даты далее по старому стилю) был образован и Восточно-Сибирский (по старой орфографии «Восточный Сибирский») военный округ, охвативший территорию России от Енисея до Тихого океана и по площади практически равный остальным округам вместе взятым (Авилов, 2012. С. 20). Центром округа стал Иркутск, командующим войсками округа – генерал-губернатор Восточной Сибири. Именно штаб Восточно-Сибирского военного округа занимался приграничной разведкой. Также важную роль играл военно-топографический отдел штаба округа, образованный в 1867 г., ведавший сбором и анализом статистической информации, выбором путей для войск и т. д. Собранная окружным штабом разведывательная информация передавалась в военное министерство. Войска Восточно-Сибирского военного округа прикрывали тогда более протяженную границу с Китаем, охраняли тихоокеанское побережье России от вероятных (по опыту Крымской войны) британских десантов, содействовали колонизации Дальнего Востока (Новиков, 2021. С. 184).

      В мае 1884 г. Восточно-Сибирский военный округ был разделен на Приамурский (с центром в Хабаровке, с 1893 г. – Хабаровске) и Иркутский. В последний вошли Иркутская и Енисейская губернии, Якутская область. Иркутский военный округ граничил с Китаем, но в местности мало освоенной и практически не проходимой (Саянские горы). Поэтому на территории Иркутского военного округа дислоцировалось не более 5000 солдат или 0,6 % русской армии. Именно из-за малочисленности войск, среди которых к тому же не было полевых (первоочередных) частей, Иркутский военный округ получил усеченную, по сравнению с другими окру-/182/-гами, структуру управления – без отдельных управлений, что существенно снизило интенсивность и эффективность его работы (Ращупкин, 2003. С. 107). Был образован отдельно лишь штаб округа, деятельность военно-топографического отделения которого по-прежнему имела особое значение на все еще слабоизученных территориях Сибири и сопредельных районах Монголии. Лучшие воинские части и наиболее подготовленные штабисты перешли в Приамурский военный округ.

      Четко прослеживалась неравномерность распределения полевых войск по территории Российской империи. На конец XIX века в западной пограничной полосе (Варшавский, Виленский, Киевский военные округа) войск расположено было в 15 раз более, на Кавказе в 5 раз более, а в Иркутском округе в 80 раз менее, чем в целом по России. Иначе говоря, на важнейших окраинах войск было слишком много, а людей для укомплектования недостаточно; во внутренних округах наоборот. Напротив запасные войска, требовавшие для полной безопасности и достаточного (кадрового) материала, размещались во внутренних и одновременно наиболее населенных округах Европейской России (Золотарев, 1894. С. 422).

      Русско-японская война 1904–1905 гг. показала значительные недостатки в подготовке русской армии, в том числе и в организации военной разведки. Высшее командование испытывало, особенно в начале конфликта, острейший дефицит сведений о противнике. Наглядный урок был учтен русским Генеральным штабом. В 1906 г. он распределил сопредельные государства между военными округами и возложил на них детальную тактическую разведку в пределах вероятных будущих театров военных действий (Новиков, 2021. С. 185).

      Иркутский военный округ был восстановлен в мае 1906 г., ввиду выяснившейся во время (Русско-японской) войны необходимости иметь в непосредственной близости к китайской границе достаточно полное и властное управление. Прежняя (до 1899 г.) территория была увеличена включением Забайкальской области. Значительно (от 1884 г. в 12 раз) выросла численность войск округа – на 1911 г. она составила около 60 000 человек.

      Для разведывательной сферы главным позитивным новшеством было то, что возрожденный Иркутский округ получил все структуры управления. В штаб назначен генерал-квартирмейстер, возглавивший соответствующее управление. В этом управлении сосредотачивалось делопроизводство по размещению и обучению войск, по мобилизации; по сбору военно-статистических данных; по производству съемочных (топографических) работ в районе округа. Управление включало три отделения: строевое, мобилизационное и отчетное. Последнее занималось сбором статистических и топографических данных и содержало их «в постоянной исправности и возможной полноте», вело переписку по ведению геодезических, топографических и картографических работ и т. д. В сферу интересов штаба Иркутского военного округа входили северные районы Китая – Монголии и Маньчжурия. Разведывательные сведения поступали через негласную агентуру, поездки офицеров Генерального штаба, изучение иностранной периодики.

      С 1909 г. штаб Иркутского военного округа стал несколько раз в год публиковать обзоры зарубежной печати. Названия обзоров менялись, но они неизменно включали сведения об экономике, внутреннем положении дальневосточных стран, монголо-китайской борьбе, численности, размещении и состоянии японских, китайских и монгольских войск и т. д. Иркутский военный округ рассматривался как район сосредоточения сил и средств на случай войны с Китаем и Японией, причем имеющиеся в распоряжении местного населения продовольственные и тягловые ресурсы оценивались как «избыточные». В округе проводились военные игры, многодневные полевые поездки офицеров, маневры в ходе подвижных сборов и т. д. Русские штабные офицеры были предметно осведомлены об экономико-географических условиях Сибири (Романов, Новиков, 2009. С. 117–186), что нашло полное отражение в объемных специализированных публикациях (Военно-географическое…, 1913; Краткое…, 1919). По злой иронии истории, эти знания пригодились не в борьбе с внешним врагом, а во внутреннем конфликте.

      К общему ходу Гражданской войны в 1918 г. обратимся далее.

      В сравнении с общим размахом всероссийского конфликта Сибирь непосредственно была затронута боевыми действиями в меньшей степени, что не /183/ исключало отдельных очагов интенсивных боев: Иркутск декабря 1917 г., южное побережье Байкала в конце июля – августе 1918 г. и т. д. В целом вооруженная борьба 1917–1918 гг. была либо очень короткой по времени (декабрьские бои 1917 г. в Иркутске, мятеж Енисейского казачьего дивизиона в Красноярске в январе 1918 г., деятельность отряда штаб-ротмистра Э. Г. Фрейберга, отдельные восстания крестьян Алтайской губернии и т. д.), либо локализовалась на ограниченной территории: действия отряда Г. М. Семенова против красных на юго-востоке Забайкалья в первой половине 1918 г., а главное затрагивала незначительную часть населения Сибири (единовременно действовало до 13 000 чел. с красной стороны и до 9000 чел. с белой). Обе стороны в начале – середине 1918 г. делали ставку на добровольцев (Хипхенов, 2017), хотя и пытались проводить мобилизацию в прифронтовой полосе.

      Территориальный масштаб боевых действий резко вырос после восстания Чехословацкого корпуса в конце мая 1918 г. На территории Сибири вдоль Транссиба начала действовать Сибирская группа капитана Р. И. Гайды (часть 2-й чехословацкой дивизии) численностью до 4500 чел.

      На базе подпольных офицерских организаций Сибири началось формирование антибольшевистской Сибирской армии во главе с генерал-майором А. Н. Гришин-Алмазовым. В мае – июле ее части пополнялись мобилизацией офицеров и военных чиновников, а также набором добровольцев. На 15 июня около 4000 бойцов, 10 июля до 23 500, к 1 сентября свыше 60 000 (Новиков, 2005. С. 73). Летом 1918 г. Сибирская армия вела боевые действия в двух основных направлениях:

      1. От Новониколаевска и Томска на восток совместно с чехами наступал Средне-Сибирский корпус подполковника А. Н. Пепеляева. Белые взяли Красноярск (18 июня), Иркутск (11 июля), Верхнеудинск (20 августа), Читу (25 августа) и 31 августа соединились у станции Оловянная с войсками Г. М. Семенова. Напряженные бои на этом пути состоялись у Нижнеудинска, на южном побережье озера Байкал (белые провели операции на окружение противника под Мурино и у станции Посольская), где до 8000 красных бойцов потерпели поражение от 4000 белых, причем обе стороны ранее активно подтягивали подкрепления из тыла на фронт. Высвободившиеся в Забайкалье части Сибирской армии и чехов с сентября 1918 г. были переброшены под Екатеринбург (Хипхенов, Новиков, Родионов, Скороход, 2020. С. 145–146).

      2. От Омска, Петропавловска и Ишима на Тюмень и Екатеринбург наступал Степной Сибирский корпус полковника П. П. Иванова-Ринова. Ему противостояли советские войска Северо-Урало-Сибирского фронта (в июле был преобразован в 3-ю красную армию). От Челябинска на Екатеринбург и Верхнеуральск продвигался Уральский корпус генерал-лейтенанта М. В. Ханжина. В боях под Тюменью с каждой из сторон участвовало, примерно, по 4000 бойцов (Симонов, 2010. С. 311). После взятия Тюмени (20 июля) и Екатеринбурга (25 июля) Степной и Уральский корпуса, составив Екатеринбургскую армейскую группу, двинулись на Кунгур и Нижний Тагил и далее на Пермь.

      На Алтае боевые операции закончились к концу августа. Таким образом, к сентябрю 1918 г. вся Сибирь перестала быть ареной регулярных боевых действий, а состоявшиеся кратковременные бои в основном не вышли на пределы полосы вдоль Транссибирской магистрали (Бакшеев, 2020. С. 42). Повторимся, что в течение первой половины 1918 г. в Сибири и с красной, и с белой сторон действовали преимущественно добровольческие формирования. В мае – июле 1918 г. белые части пополнялись мобилизацией офицеров, военных чиновников и казаков (призываемых приказами войсковых атаманов и решениями войсковых кругов), а также набором добровольцев. 31 июля 1918 г. Временное Сибирское правительство объявило о призыве граждан, родившихся в 1898–1899 гг. Соответственно в пределах восстановленных белыми Омского и Иркутского военных округов в августе – сентябре было мобилизовано 138 700 человек (Симонов, 2001. С. 67), что превратило Сибирскую армию в крупнейшую военную силу белых. При численности до 200 000 человек она на осень 1918 г. была вчетверо многочисленнее Добровольческой армии генерала А. И. Деникина.

      Кроме успешной мобилизации в Сибирскую армию Иркутский военный округ продолжал нести и функцию охраны подконтрольных территорий на местах. Так, уже в сентябре 1918 г. Штаб округа располагал сведениями о крупном красном отряде во /184/ главе с Н. А. Каландаришвили (рис. 1), двигавшемся из Джидинской долины через Монголию, Тункинскую долину и Саяны в пределы Иркутской губернии (Церетелли, 1965; Мельников, 2011). Своевременно полученная информация позволила отследить движение красных и успешно их ликвидировать. Остановимся на этом подробнее.

      После стычки с казаками под Шимками отряд Каландаришвили направился на запад к подножью Саян, чтобы далее перейти горные хребты и выйти в пределы Черемховского уезда. Здесь имел место любопытный эпизод с занятием красными поселка Монды. У Кожевина он упомянут лишь вскользь, без деталей. Между тем он описан в воспоминаниях Кереши и Анастасии Третьяковой, и интересен, как случай с использованием военной хитрости и маскировки.

      Мадьяр Ш. Кереши из отряда Д. М. Третьякова (рис. 2) так описывает события: «Когда мы выехали на тракт, то мы увидели телефонно-телеграфный провод. У нас были аппараты. Я включил аппараты в провод. Перехватили по телеграфу ленту. Третьяков расшифровал ленту телеграммы, переданной в Монды. Согласно этой ленте, чехословацкий отряд выезжает для защиты Монд от приближающейся банды Каландаришвили. Поскольку мы перехватили ленту, то мы и обратно сообщаем: «Приезжать не нужно, так как банда Каландаришвили уже разоружена и находится в Мондах. Через два дня она будет отправлена в Иркутск».

      Каландаришвили одел погоны, мы одели чехословацкие ленточки – идем по дороге. Здесь нас встречает казачество во главе с офицерством. Пошли к почтовому отделению. В это время тов. Гетц был нашим руководителем. Он зашел на почту. Полковник с бородой встречает его. Мы остались на дороге. Команда Кожана сейчас же окружила станицу. В станице жило около 500 человек [сильно преувеличено – авторы] населения. Казаки, молодежь стояли у почтового отделения на площади. Это почтовое отделение было последним на пути к границе. Подъезжает отряд, офицеры слезают и заходят в почтовое отделение. Здесь задается вопрос, а что такое сделать с Каландаришвили. Один говорит, что его нужно зарезать, другой – сжечь, и т. д. Тогда входит Каландаришвили и дает распоряжение всех обезоружить. Те смотрят во все глаза: «Как обезору-жить? Мы вас встречали, а вы нас обезоружить…» Было обезоружено казачество. Каландаришвили снимает погоны и говорит: «Я Каландаришвили, я не буду вас сжигать, покажите нам только дорогу» (Государственный архив новейшей истории Иркутской области (ГАНИИО). Ф. 300. Оп. 1. Д. 566. Л. 69–70). /185/



      Рис. 1. Нестор Иванович Каландаришвили



      Рис. 2. Дмитрий Матвеевич Третьяков

      По воспоминаниям Анастасии Третьяковой, Монды, оставленные населением («но служба телеграфа и охрана были на месте»), занял сначала один отряд Третьякова, выдававший себя за чехословаков. Третьяков, узнав из телеграфных лент, что белые стягивают в Тунку большие силы, отправил гонца к Каландаришвили, находившемуся в Туране, чтобы он поспешил с переходом. До прибытия Каландаришвили интернационалисты и Третьяков в присутствии служащих телеграфа говорили между собой на немецком языке:

      «В помещении телеграфа присутствовали несколько человек скотогонов экспедиционных быков [1], начальник телеграфа и др. Велась оживленная беседа о Каландаришвили и его разбитом отряде. В это время вошел Каландаришвили после некоторого молчания тоже включился в беседу. К сожалению, я не обладаю литературной способностью, чтобы описать сцену, происходившую в тот момент, когда Каландаришвили, разговаривая с начальником телеграфа, снял маскировку с нашего отряда под чехословацкий отряд и объявил присутствующим, что он является Каландаришвили… Можно определенно сказать, что эффект от сообщения Каландаришвили был несравненно сильнее, чем в гоголевском «Ревизоре» с городничим в момент сообщения о приезде настоящего ревизора после отъезда Хлестакова. Свидетельством этого может служить тот факт, что начальник телеграфа после того, как немного пришел в себя от состояния шока, попросил разрешения сменить белье, так как он заболел медвежьей болезнью, чего с городничим, как было известно Гоголю, не случалось» (Государственный архив Республики Бурятия (ГАРБ). Ф. Р-350. Оп. 1. Д. 84. Л. 101).

      Отряд стоял в Мондах двое суток. Захватили 108 «экспедиционных» быков. Арестованных увели с собой. Кереши сообщает, что по дороге над офицерами и казаками устроили суд. По утверждению Анастасии Третьяковой, они взяли с собой с десяток казаков-скотогонов и начальника телеграфа, которого отпустили дня через три домой. Сохранилась телеграмма от 7 октября 1918 г. из с. Шимки: «Доношу сообщение начальника отряда, находящегося в Мондах. Отделение разбито, разграблено. Надсмотрщик Стуков, почтальон Балханов, почтосодержатель Полубенцев с лошадьми взяты в плен большевиками. Участь их неизвестна. Ввиду устранения повреждения линии в сторону Хатхыла, установки батарей аппарата прошу распоряжения о командировании надсмотрщика или опытного чиновника» (Государственный архив Иркутской области (ГАИО). Ф. 198. Оп. 7. Д. 97. Л. 198).

      Переход через Восточные Саяны, или как называли его участники похода, Белогорье, и по землям сойотов стал самым тяжелым испытанием. В Окинском районе сохранилась объемная социальная память об этом событии, отраженная в содержании «По следам отряда Каландаришвили» книги «Ока: годы и люди» (Шарастепанов, 2008. С. 74–83).

      Настоящий материал опирается преимущественно на воспоминания участников похода, а наиболее существенные их отличия от данных местных старожилов в описании маршрута мы постараемся выделить. Из Монд шли по берегу Иркута по старой тропе вдоль подножья Мунку-Сардык к верховьям Оки. Далее зимовье Тумерлик (35 км от Монд) – озеро Окинское – Боксонское ущелье – сойотские улусы Ульзутэ, Хайгас, Сорок. Из улуса Сорок проводник Шарлай Убушеевич Аюшеев (Шарастепанов, 2008. С. 77) провел отряд по рекам Тустук, Хочшон, Урик, Енхор на Алиберовский графитный рудник (Кожевин, 1971. С. 61). Этот путь занял около 10 дней. С отрядом вышло 600–700 человек, остальные либо отстали, либо погибли. Причем в изученных нами показаниях пленных красноармейцев нет прямых указаний о пребывании на руднике. В них говорится, что пройдя стороной от графитного рудника Алибера, они остановились от него верстах в 50, в селении, называемом «летники».

      Выйдя в населенные места, красноармейцы, измученные, голодные, плохо одетые, волей-неволей занялись мародерством, в чем их впоследствии обвиняли на суде. Но в сложившихся условиях ожидать от них другого и не приходилось. Тем более, что испуганные сойоты поголовно покинули свои жилища и хозяйства, опасаясь незваных гостей. В жалобах пострадавших фигурируют изъятые «лошадей 15 рабочих и 34 диких, 10 голов рогатого скота, 80 копен сена, 60 пудов муки» (ГАИО. Ф. 524. Оп. 2. Д. 563. Л. 92–94). Из юрт забирали «все, что бы-/186/-ло», но, прежде всего, еду и теплую одежду: «Сойот дома не было, и платить было некому» (ГАИО. Ф. 524. Оп. 2. Д. 563. Л. 141, 151).

      Сами красноармейцы так объясняли свое поведение: «При вступлении в землю сойотов к Каландаришвили явились депутаты от сойотов и заявили, что не будут уходить, если только не будет грабежей. Каландаришвили дал слово, что грабежей не будет. Но в отряде организации и дисциплины не было, и потому начались скоро отдельные случаи грабежей. Грабили главным образом мальчишки, бывшие в отряде Каландаришвили и поступившие в отряд еще в Иркутске» (ГАИО. Ф. 524. Оп. 2. Д. 563. Л. 156).

      «По выходе из Монголии около д. Туран отношение к населению изменилось, продукты и теплую одежду стали брать без денег. Брали без денег и с применением оружия. В людей Каландаришвили стреляли также и сойоты, и буряты, так что получалась взаимная перестрелка. Если люди, у которых отобрали вещи без денег, приходили к Каландаришвили, то Каландаришвили платил им деньги. Но таких случаев было мало» (ГАИО. Ф. 524. Оп. 2. Д. 563. Л. 317).

      Неизбежные конфликты с местным населением усложнили условия похода. К природным и бытовым трудностям добавились и боевые потери. По материалам «белого» следствия, «близ расположения отряда красных всегда держались охотники-промышленники, убивавшие всех отсталых и заблудившихся. В прошедшем сезоне промысел на красноармейцев считался самым выгодным: при каждом красном имелись хорошее оружие, патроны и крупные суммы денег. Допрошенные красноармейцы утверждают, что из групп в 5–8 чел доходило не более 2–3» (ГАИО. Ф. 524. Оп. 2. Д. 563. Л. 372).

      В сойотских улусах было устроено совещание командиров по вопросу о дальнейших действиях. Каландаришвили предлагал отправиться зимовать на Алиберовский графитный рудник и этим сберечь отряд, как боевую единицу. Ему возражали, что такая масса людей не сможет прокормиться в столь малонаселенных местах. Третьяков предлагал выбираться в Черемховский уезд и там продолжить партизанскую борьбу с опорой на шахтеров угольных копей. Не придя к единому мнению, отряд раскололся. Третьяков с отрядом в 150 человек (с ним ушел и 3-й эскадрон Р. Чаупала) первым отправился в сторону Голуметской волости. Но и Каландаришвили, хотевший было оставаться на зимовку, через день-другой двинулся в том же направлении во главе отряда около 200 человек. Также была еще одна большая группа, выделившаяся либо в сойотских улусах, либо после ухода отряда Третьякова. Им объявили, что кто желает воевать, остается на зимовку, кто не хочет – может уходить. Желающих уйти оказалось 183 человека. Их отпустили, отобрав у большинства оружие (ГАИО. Ф. 524. Оп. 2. Д. 563. Л. 19).

      Проводниками выступили двое сойотов, Шокдырь (по другим данным – Тангуля) Шарастепанов (72 года) и Тудук (Тыдып) Нортоаев (Нуртаев) (55 лет), не успевшие скрыться и задержанные красными. Они вывели отряды Третьякова и Каландаришвили по р. Ерма (приток р. Белая) в район Голумети. Путь занял 6 дней. Услуги проводников были щедро оплачены. Шарастепанову дали 800 рублей облигациями займа, 200 рублей и винтовку, которую потом, правда, отобрали. Но облигации ему удалось продать крестьянам за 400 рублей.

      Из-за необыкновенных лишений и тягот, испытанных ими в походе, сами красноармейцы называли свой путь «Божьими карами»: «Глубокий по колено снег и сильные холода поставили людей в ужасное положение. Кавалерийские лошади, непривыкшие к горным тропам, одна за другой падали, спешившиеся люди не могли идти и, не желая гибнуть мучительной смертью от голода и холода, кончали самоубийством. Более месяца не было ни крошки хлеба. Более половины красных спаслось только благодаря выносливости монгольских лошадей, которые были частью куплены, а частью просто захвачены красными во время перехода через Монголию.

      Вид перешедших через горы ужасный, большинство больные, внешне сильно напоминают отступающих из России французов в конце 1812 г. Чтобы спастись от холода, брали все, что могло мало-мальски служить защитою. Десятками красные гибли при переходах вброд горных речек: быстрое течение сбивало людей с ног и сносило их вниз. Оставшиеся на берегу пешие, не имея лошадей для переправы, открывали иногда стрельбу по переправляющимся на лошадях. Решившиеся перейти /187/ вброд без лошади и смогшие сделать это, замерзали после перехода» (Дело (Иркутск). 1918 г. № 66, 31 октября).

      Отчаянье доводило людей до крайности: «До этого места [с. Чернушка – авторы] не доходя километров пять, один командир взвода пристрелил жену (у ней начались родовые схватки) и застрелил себя» (ГАРБ. Ф. Р-350. Оп. 1. Д. 25. Л. 28).

      Участник похода Помазкин так описал в 1925 г. весь поход: «...мы шли тропинкой, тайгой, тропинкой, слякотью. Этой тропинкой шли мы три месяца, оставляя много убитого народа монгольцами по дороге, ели одну конину без соли и без хлеба. После трехмесячного скитания мы вышли в д. Ангу, Черемховского уезда и усталых и голодных нас забрали в плен» (Воспоминания…, 2019. С. 149).

      Говоря о маршруте движения, также следует отметить, что еще в верховьях р. Оки от основного отряда отделилась группа в 40 человек (из 1-й Красноярской роты и бывшие красноармейцы 3-го Советского полка). О причине ухода они заявили, что «Третьяковские разведчики шли впереди и грабили бурят, а буряты стреляли нас задних» (ГАИО. Ф. 524. Оп. 2. Д. 563. Л. 233). Такие условия обстановки описанные Г. Медвяцким подтверждал и И. Кигурадзе. Они проделали совершенно другой путь по р. Ока (частично на плотах), длившийся около месяца. В середине ноября 12 или 13 выживших из них вышли в с. Верхне-Окинское и сдались. Остальные замерзли в тайге, умерли от голода, убились, падая со скал. 15 ноября их доставили в с. Масляногорское, «у некоторых так обморожены ноги, что не могут на них стоять» (Наша деревня (Иркутск), 1918. № 34. 11 декабря).

      Еще одна группа в 20 красноармейцев, отставшая от главных сил Каландаришвили еще в Монголии, вышла в ноябре 1918 г. в с. Мото-Бодары, где и была арестована (ГАИО. Ф. 524. Оп. 2. Д. 563. Л. 323). Более подробно обо всем походе остатков 3-й Советской дивизии во главе с Н. Каландаришвили и Д. Третьяковым из Троицкосавка в пределы Черемховского уезда, о командном и рядовом составе отряда, его ликвидации, а также о множестве других боевых эпизодов 1918 г. можно будет узнать из готовящейся к изданию объемной монографии Г. И. Хипхенова «Крушение Центросибири» (более 170 фотографий, 20 цветных карт и схем). На электронную почту автора можно направлять заявки на экземпляры книги, т. к. последняя будет издана небольшим тиражом на собственные средства.

      Ход ликвидации белыми отряда Каландаришвили также освещает интересный документ (рис. 3; 4), впервые выявленный Г. И. Хипхеновым в фонде 4-го Восточного-Сибирского армейского корпуса в Российском государственном военном архиве – доклад командира Отдельного Черемховского батальона полковника И. С. Богатноу (октябрь 1918 г.).

      Документ публикуется в современной орфографии, но с сохранением стилистических особенностей оригинала, включая главную – искаженное написание фамилии командира красного отряда «Карандашвили» вместо правильного «Каландаришвили». Сохранено и авторское написание прописных и строчных букв. Слова и части слов, сокращенные в оригинале, восстановлены по смыслу. Примечания авторов обозначены [].

      Приложение

      «ДОКЛАД об экспедиции отряда Отдельного Черемховского батальона, действовавшего против Карандашвили [так в документе – авторы].

      6 октября 1918 г. я получил из Зимы копию телеграммы Штаба Восточного фронта за № 1847 следующего содержания: «Сообщите Окинской станции [2]: из Монды идет, преследуемый казаками, отряд КАРАНДАШВИЛИ 300 всадников с большевистскими главарями. Начальнику Окинской станции предписываю организовать отряд из местных жителей и пересечь путь верховьям Оки».

      [последовал следующий ответ] «Прошу Вашего распоряжения о высылке на станцию Ока роты солдат ввиду того, что организовать отряд не представляется возможным ввиду отсутствия оружия; телеграфируйте, какое последует распоряжение. № 104 Начальник железнодорожной милиции Меликов».

      В последующие дни я получил еще несколько телеграмм о движении Карандашвили из Монд. Обследовав при помощи карты (переселенческого управления III-2 10 верст в 1 дюйме картографическое заведение Михеева Иркутск) возможное /188/ направление движения Карандашвили из Монды и путем опроса местных охотников, хорошо знакомых с этим районом, я выяснил, что движение по долине р. Оки из Монды до наступления сильных морозов невозможно вследствие совершенно непроходимых болот и почти отвесных скал, пересекающих путь во многих местах. Оно возможно только по льду, когда р. Ока станет. Оставались пути по р. Китою и по р. Урику на графитный прииск Алибера и далее по Большой Белой в населенные участки. Решив, что по Китою Карандашвили едва ли решится двигаться, так ему пришлось бы в таком случае проходить опять вблизи Тункинского участка и наткнуться на тункинских казаков, я пришел к заключению, что он может избрать только единственный путь по тропе из Монды в истоки р. Иркута, приток Гарган, приток Урика – Холба, река Урик до его впадения в р. Белую и дальше по населенным участкам на Черемхово. К этому последнему заключению я пришел, потому что большинство состава отряда Карандашвили, по сведениям от местных жителей, состоит из рабочих Черемховских копей; естественно, что выйдя к Черемхово, отряд легко мог рассосаться мелкими партиями по копям и избежать преследования, если у него не было более широких планов, тем более, что Карандашвили мог не знать о нахождении в Черемхово гарнизона. Трудно было бы учесть последствия подобной возможности, принимая во внимание, что около половины рабочих на копях бывшие красноармейцы, о чем свидетельствуют имеющиеся у меня списки и, как они, так и жители Черемховского района в большинстве случаев состоят из уголовного элемента и большевиков.

      Придя к вышеуказанному заключению, я 9 октября выслал в направлении д. Инга, заимку Шанхар и далее вверх по р. Урику разведку под командой прапорщика Новикова, дав ему задачу обследовать течение рек Урик и Белой и собрать точные сведения о движении отряда Карандашвили, после чего самому, имея за отрядом Карандашвили наблюдения, отойти на д. Голуметь, жители которой настроены против большевиков и даже организовали в феврале сего года боевую дружину для борьбы с ними.

      21 октября я получил донесение от разведки, что сильный отряд красных человек в пятьсот двигается от Алиберовского графитного прииска по долине притока р. Белая – Ерма на р. Большую Белую; тогда же нами были захвачены трое красных отряда Третьякова, двигавшихся в авангарде, которые показали, что часть отряда Третьякова под его начальством с его женой отделилась от основного отряда и прошла на г. Бельск с целью выйти на железную дорогу и пробраться в Иркутск. Этот отряд имеет при себе пулемет. Я немедленно отправил на Бельск отряд под командой поручика Радаева, которому была дана задача перехватить этот отряд красных; одновременно с этим послал телеграмму Начальнику штаба 4-го Восточно-Сибирского армейского корпуса о высылке на Бельск конного отряда. Конный отряд гусарского полка прибыл в Черемхово с большим запозданием, и Третьяков успел за это время уйти в направлении на Иркутск и вблизи ст. Ангара был перехвачен высланным мною по железной дороге отрядом поручика Кураева; из всего отряда Третьякова удалось скрыться только ему и двум красным, остальные были нами захвачены. Жену Третьякова поручик Кураев захватил уже в самом Иркутске.

      По выяснении направления движения отряда Карандашвили, я сформировал отряд из полутора рот Черемховского батальона, взвода учебной команды полка Особого назначения, присланного из Иркутска и взвода гусарского полка под общей командой штабс-капитана Кузнецова, которому дал задание (рис. 5):

      1 взвод под командой штабс-капитана Макарова направить по р. Большая Белая через Вознесенский завод, выселки Абики, брод на Большой Белой на д. Илот, расположиться в д. Илот, наблюдать за бродом и дорогой на заимку Вяткина и держать связь с отрядом д. Голуметь.

      1 ½ взвода и взвод учебной команды полка Особого назначения под командой поручика Винокурова направить на д. Голуметь, вести разведку на д. Верхняя Иреть и д. Грязнуху; при этом отряде находиться штабс-капитану Кузнецову.

      1 ½ взвода под командой штабс-капитана Звездина направить в обход по течению р. Голуметь через Б. Ложенкова заимка Федяева на р. Инге: вести разведку на д. Ингу, заимка Емельянова. Смотрите листы 5-III и 5-IV карт издания Иркутского переселенческого района 1915 г. масштаба 2 версты в 1 дюйму. /189/



      Рис. 3. Титульный лист доклада командира Отдельного Черемховского батальона полковника И.С. Богатноу /190/



      Рис. 4. Подпись под докладом.



      Рис. 5. Кроки (глазомерная схема) операций против отряда Каландаришвили

      1 взвод под командой штабс-капитана Невидимова через Голуметь, Ингу на заимку Уварову, вести разведку по р. Большой Елохой.

      1 взвод под командой подпоручика Иванова через Голуметь, Ингу, заимку Уварову на заимку Шанхар, вести разведку вверх по р. Урику.

      1 взвод гусар под командой корнета Иванова направится через Голуметь, з. Ивановского, брод на р. Большой Белой и далее на д. Чернуху и вести разведку вверх по р. Чернухе и Большой Белой.

      Итого 1 ½ роты, 1 взводы учебной команды и 1 взвод гусар.

      Все донесения направлять в штаб отряда д. Голуметь.

      22 и 23 октября все отряды были двинуты на указанные в задании места: пешие части на подводах и к вечеру 23 октября были сосредоточены в д. Голуметь. 24 октября была выслана разведка: отряд корнета Иванова по указанному ему направлению в задании, отряды подпоручика Иванова и шт.-капитана Невидимова на заимку Ивановского, заимка Горячего «Филиппца» и далее на д. Ингу. 26 октября разведка обнаружила заставу красных в 20 человек с пулеметом впереди з. Горячего. Застава /191/ была окружена и после небольшой перестрелки вся перебита; взято 20 винтовок, пулемет и 20 лошадей, причем особенно отличились своими решительными действиями и находчивостью 1 роты солдат Чумаков и доброволец Романов. Продолжая разведку, отряды захватили еще один пеше-конный дозор в 25 человек, от которого узнали, что Карандашвили занял д. Ингу и Чернуху. Штаб его в Инге и все дороги охраняются заставами с пулеметами. После чего разведчики, выставив наблюдательные посты у заимки Горячего, отошли к заимке Ивановского.

      28 октября в 5 часов я прибыл в Голуметь и принял на себя общее руководство операции. К этому времени стали прибывать пленные, которые сейчас же направлялись в Черемхово. Благодаря тому, что было захвачено около 60 лошадей, я имел возможность посадить ½ отряда на лошадей и 28 октября в 10 часов я со всем отрядом выступил на д. Ингу, а отряд штабс-капитана Звездина направил в обход д. Инги с севера на заимку Федяева, отряд же поручика Винокурова через брод у заимки Тарасова в обход Инги с юга на д. Чернуху.

      К вечеру 28 д. Инга была окружена с севера, востока и юга. Красным оставался один лишь свободный путь на Чернуху, куда и успел проскочить сам Карандашвили с 50 всадниками и пулеметами. В эту же ночь отряд корнета Иванова, переправившись у устья р. Урик, напал на заставу красных у д. Чернуха и 9 человек изрубил, после чего отошел к заимке Уварова. Карандашвили, не задерживаясь в Чернухе, двинулся тайгой вверх по р. Урик.

      За всю операцию по 30 октября нами было захвачено 420 пленных, 170 лошадей, 60 седел, 100 винтовок, 10 000 патронов и 40 000 рублей. Удалось прорваться только Карандашвили с 50 всадниками и мелким партиям по 3–4 человека уйти тайгой и рассеяться по населенным пунктам. От отряда Карандашвили в верховьях Урика отделилась партия в 14 человек под командой его племянника и ушла на р. Оку, где и была задержана и разоружена направленным мною вверх по р. Оке от станции Зима отрядом поручика Хлыневского. Учитывая возможность ухода частей красных из Инги и Чернухи вниз по р. Белой по правому ее берегу, был сформирован и поставлен на Вознесенском винокуренном заводе добровольческий отряд из местных крестьян под командой Черемховского уездного комиссара, которому тоже удалось захватить партию красных в 30 человек. Окружением красных в д. Инга и Чернухе завершилась первая часть операции. Дальнейшие действия отряда были направлены на поимку Карандашвили и его штаба.

      1 ноября получил извещение, что в Черемхово рабочие на копях забастовали и возможны волнения и эксцессы, я сдал руководство операцией штабс-капитану Кузнецову и отправился в Черемхово.

      1 ноября вечером разведкой прапорщика Новикова Карандашвили со своим отрядом был обнаружен в 8 верстах от д. Шанхар на берегу р. Урика, расположившимся там на ночлег. Двинутые из Инги в Шанхар ночью 1 ноября отряды вернулись обратно, так как не могли перейти р. Б. Белую ввиду затора льда и поднятия в р. воды. Отряды переправились через Белую 2 и 3 ноября и прибыли в Шанхар часть 2-го, частью 3-го.

      3 же ноября в Шанхар прибыл и начальник отряда штабс-капитан Кузнецов. В д. Инге комендантом за 5 и 6 ноября были задержаны еще 15 красных, пытавшихся пройти лесом мимо д. Инги. Ознакомившись с данными об отряде Карандашвили, шт.-капитан Кузнецов, оставив заставы в Шанхаре и на Уриковой заимки, 4 ноября выступил в погоню за Карандашвили вверх по р. Урику. В погоню был двинут отряд в 25 человек. 5 ноября уже с наступлением темноты Карандашвили был застигнут при впадении р. Б. Нарина в р. Анот. Отряд противника расположился на ночлег и выставил для охраны себя сторожевую заставу, выдвинув в нашу сторону конные посты. Наша разведка, наткнувшись на пост красных, открыла огонь и убила одного часового, а другой бросился бежать и скрылся. Услышав выстрелы, застава противника изготовилась к бою и открыла в свою очередь по нашему дозору огонь. Штабс-капитан Кузнецов повел быстрое наступление цепью на заставу противника, которая встретила нашу цепь огнем из винтовок и пулеметов. Завязалась перестрелка, прекратившаяся в скором времени, так как застава красных разбежалась по лесу, оставив на месте трех убитых и двух раненых. От дальнейшего преследования красных пришлось отказаться вследствие наступившей полной темноты; при выходе из Шанхара предполагалось настичь красных к вечеру 4 ноября, поэтому продукты были взяты на один день, для лошадей фуража не было. Лошади еще не /192/ отдохнули от тысячеверстного перехода красных через гольцы и тайгу, почему им необходимо было дать отдых, и отряд отошел на заимку Вяткино. При этом столкновении с красными, превосходившими наш отряд численностью и имевшими два пулемета,
      выказали беззаветное мужество, бросившись в лобовую атаку на них штабс-капитан Кузнецов, прапорщики Выборов и Новиков, солдаты-добровольцы: Романов, Муртазов, Феденко и Грачев.

      7 ноября высланная разведка под командой прапорщика Новикова донесла, что Карандашвили пошел охотничьей тропой на р. Китой в направлении д. Мото-Бодары. Ввиду этого наш отряд направился наперерез его пути на Мото-Бодары.

      11 ноября наш отряд напал на след Карандашвили, направлявшегося в верховья р. Китоя и с этого времени начал безостановочное преследование. 22 ноября на Юльевском участке разведка поручика Иванова захватила 4 красных отряда Карандашвили на р. Богданке. Пленные подтвердили намерение Карандашвили выйти на р. Китой, где ждать присылки из Иркутска паспортов, за которыми командирован из отряда особый доверенный в Иркутск к Потеашвили. Преследуя дальше по пятам Карандашвили, отряд наш 30 ноября прибыл на р. Иркут на Иннокентьевский участок, на котором, по сведениям от местных жителей, жил раньше долгое время Карандашвили. Не имея возможности здесь задержаться, преследуемый по пятам нашим отрядом, Карандашвили направился на с. Тунку. Не дойдя до Тунки 70 верст, нашему отряду пришлось прекратить преследование вследствие отсутствия продовольствия, фуража, глубокого снега и начавшихся сильных морозов. Преследуя Карандашвили, наш отряд по дороге встречал павших лошадей его отряда и у остатков потухшего костра нашел четырех замерзших красноармейцев, что дает повод думать, что едва ли Карандашвили удастся с оставшимися у него пятью-шестью красными благополучно выбраться из тайги. 14 декабря отряд вернулся в Черемхово.

      Считаю своим долгом указать на проявленную в этой экспедиции энергию, распорядительность, самоотверженность и беззаветную храбрость Черемховского отдельного батальона штабс-капитана Кузнецова, подпоручика Иванова, прапорщиков Выборова и Новикова, солдата 1-й роты Чумакова, добровольцев Романова, Муртазова, Феденко и поступивших добровольцами на время экспедиции председателя Черемховской уездной земской управы Грачева и уездного комиссара Волохова; учебной команды полка особого назначения: поручика Винокурова и всей команды, показывавшей пример доблести, дисциплины и добросовестного исполнения возлагаемых на команду поручений.

      Командир отдельного Черемховского батальона полковник Богатноу.

      Источник: Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 39513. Оп. 1. Д. 30. Л. 73–75.

      1. Русская экспедиция по заготовке мяса в Монголии для русской армии (1915-1919 гг.)
      2. Судя по содержанию, речь идет о станции Ока в восточных окрестностях станции Зима (Иркутская область) на Транссибирской железнодорожной магистрали.

      Список источников

      Авилов Р. С. Восточный Сибирский военный округ (1865–1884 гг.): страницы истории // Военно-исторический журнал. 2013. № 12. С. 3–9.
      Авилов Р. С. Реализация военно-окружной реформы 1862–1865 годов в Восточной Сибири и на российском Дальнем Востоке: создание Восточного Сибирского военного округа // Вестник Челябинского государственного университета. 2012. Вып. 51. № 16 (270). История. С. 18–25.
      Бакшеев А. И. НЭП в Сибири. Атмосфера и логика войны. Красноярск : КрасГМУ, 2020. 145 с.
      Военно-географическое и военно-статистическое описание Иркутского военного округа. Иркутско-Минусинский район / cоставил Генерального штаба капитан Гамченко, под ред. Окружного генерал-квартирмейстера генерал-майора Сухомлина. Издание штаба округа. Иркутск, типо-литография штаба округа, 1913. Вып. 1. 439 с. /193/
      Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири 1918–1920 годов (по материалам ГАНИИО) / сост. Е. А. Серебряков. Иркутск: Оттиск, 2019. 644 с.
      Золотарев А. М. Записки военной статистики России: курс старшего класса Николаевской академии Генерального штаба. 2-е изд. Т. 1. Теория статистики. Общее обозрение России. Вооруженные силы. СПб., 1894. 585 с.
      Кожевин Е. В. Легендарный партизан Сибири. 2-е изд., перераб. и доп.. Иркутск, 1971. 215 с.
      Краткое военно-географическое описание Западно-Сибирского театра военных действий. Петроград, 1919. 123 с.
      Мельников И. Д. Гражданская война в Джиде. Улан-Удэ, 2011. 399 с.
      Новиков П. А. «Новые приоритеты»: Монгольское направление в развитии Иркутского военного округа 1906–1917 гг. // Монголия ХХ века и российско-монгольские отношения: история и экономика: материалы Междунар. науч. конф., посвящ. 100-летию установления рос.-монгол. дипломат. отношений (Россия, г. Иркутск, 28 мая 2021 г.). Иркутск : Изд. дом БГУ, 2021. С. 183–191.
      Новиков П. А. Восточно-Сибирские стрелки в Первой мировой войне: 2-й, 3-й и 7-й Сибирские армейские корпуса в 1914–1918 гг. Иркутск, 2008. 275 с.
      Новиков П. А. Гражданская война в Восточной Сибири. М.: Центрполиграф, 2005. 415 с.
      Ращупкин Ю. М. Иркутский военный округ во 2-й половине XIX – начале XX в.: формирование, специфика и деятельность. Иркутск, 2003. 207 с.
      Романов Г. И., Новиков П. А. Иркутское казачество (2-я половина XVII – начало XX в.). Иркутск: Земля Иркутская, 2009. 352 с.
      Симонов Д. Г. Белая Сибирская армия в 1918 году: монография. Новосибирск : Новосибирский государственный университет, 2010. 610 с.
      Симонов Д. Г. К вопросу о военном строительстве в тыловых округах колчаковской армии // Гражданская война на востоке России: Проблемы истории: Бахрушинские чтения 2001 г.; Межвуз. сб. научных трудов / под ред. В. И. Шишкина. Новосибирск, 2001. С. 67–86.
      Хипхенов Г. И. Правда и «кривда» о красных отрядах. Из военно-политической истории периода «первой Советской власти» в Восточной Сибири (1917–1918 гг.) // Известия Лаборатории древних технологий. 2017. Т. 13. № 4. С. 154–175.
      Хипхенов Г. И., Новиков П. А, Родионов Ю. П., Скороход В. П. Белая Сибирь. 2-е изд., испр. и доп. Иркутск, 2020. 240 с. /194/
      Церетелли М. Народный герой Нестор Каландаришвили: Воспоминание соратника / Лит. запись П. И. Гладких. Тбилиси: Литература да хеловнеба, 1965. 143 с.
      Шарастепанов Д. Ока: годы и люди. Улан Удэ : Республиканская типография, 2008. 373 с.

      Известия Лаборатории древних технологий. 2022. Т. 18. № 1. С. 181–195.
    • Моллеров Н.М. Революционные события и Гражданская война в «урянхайском измерении» (1917-1921 гг.) //Великая революция и Гражданская война в России в «восточном измерении»: (Коллективная монография). М.: ИВ РАН, 2020. С. 232-258.
      By Военкомуезд
      Н.М. Моллеров (Кызыл)
      Революционные события и Гражданская война в «урянхайском измерении» (1917-1921 гг.)
      Синьхайская революция в Китае привела в 1911-1912 гг. к свержению Цинской династии и отпадению от государства сначала Внешней Монголии, а затем и Тувы. Внешняя Монголия, получив широкую автономию, вернулась в состав Китая в 1915 г., а Тува, принявшая покровительство России, стала полунезависимой территорией, которая накануне Октябрьской революции в России была близка к тому, чтобы стать частью Российской империи. Но последний шаг – принятие тувинцами российского подданства – сделан не был [1].
      В целом можно отметить, что в условиях российского протектората в Туве началось некоторое экономическое оживление. Этому способствовали освобождение от албана (имперского налога) и долгов Китаю, сравнительно высокие урожаи сельскохозяйственных культур, воздействие на тувинскую, в основном натуральную, экономику рыночных отношений, улучшение транспортных условий и т. п. Шло расширение русско-тувинских торговых связей. Принимались меры по снижению цен на ввозимые товары. Укреплялась экономическая связь Тувы с соседними сибирскими районами, особенно с Минусинским краем. Все /232/ это не подтверждает господствовавшее в советском тувиноведении мнение об ухудшении в Туве экономической ситуации накануне революционных событий 1917-1921 гг. Напротив, социально-политическая и экономическая ситуация в Туве в 1914-1917 гг., по сравнению с предшествующим десятилетием, заметно улучшилась. Она была в целом стабильной и имела положительную динамику развития. По каналам политических, экономических и культурных связей Тува (особенно ее русское население) была прочно втянута в орбиту разностороннего влияния России [2].
      Обострение социально-политического положения в крае с 1917 г. стало главным образом результатом влияния революционных событий в России. В конце 1917 г. в центральных районах Тувы среди русского населения развернулась борьба местных большевиков и их сторонников за передачу власти в крае Советам. Противоборствующие стороны пытались привлечь на свою сторону тувинцев, однако сделать этого им не удалось. Вскоре краевая Советская власть признала и в договорном порядке закрепила право тушинского народа на самоопределение. Заключение договора о самоопределении, взаимопомощи и дружбе от 16 июня 1918 г. позволяло большевикам рассчитывать на массовую поддержку тувинцев в сохранении Советской власти в крае, но, как показали последующие события, эти надежды во многом не оправдались.
      Охватившая Россию Гражданская война в 1918 г. распространилась и на Туву. Пришедшее к власти летом 1918 г. Сибирское Временное правительство и его новый краевой орган в Туве аннулировали право тувинцев на самостоятельное развитие и проводили жесткую и непопулярную национальную политику. В комплексе внешнеполитических задач Советского государства «важное место отводилось подрыву и разрушению колониальной периферии (“тыла”) империализма с помощью национально-освободительных революций» [3]. Китай, Монголия и Тува представляли собой в этом плане широкое поле деятельности для революционной работы большевиков. Вместе с тем нельзя сказать, что первые шаги НКИД РСФСР в отношении названных стран отличались продуманностью и эффективностью. В первую очередь это касается опрометчивого заявления об отмене пакета «восточных» договоров царского правительства. Жертвой такой политики на китайско-монгольско-урянхайском направлении стала «кяхтинская система» /233/ (соглашения 1913-1915 гг.), гарантировавшая автономный статус Внешней Монголии. Ее подрыв также сделал уязвимым для внешней агрессии бывший российский протекторат – Урянхайский край.
      Китай и Япония поначалу придерживались прежних договоров, но уже в 1918 г. договорились об участии Китая в военной интервенции против Советской России. В соответствии с заключенными соглашениями, «китайские милитаристы обязались ввести свои войска в автономную Внешнюю Монголию и, опираясь на нее, начать наступление, ...чтобы отрезать Дальний Восток от Советской России» [4]. В сентябре 1918 г. в Ургу вступил отряд чахар (одного из племен Внутренней Монголии) численностью в 500 человек. Вслед за китайской оккупацией Монголии в Туву были введены монгольский и китайский военные отряды. Это дало толчок заранее подготовленному вооруженному выступлению тувинцев в долине р. Хемчик. В январе 1919 г. Ян Ши-чао был назначен «специальным комиссаром Китайской республики по Урянхайским делам» [5]. В Туве его активно поддержали хемчикские нойоны Монгуш Буян-Бадыргы [6] и Куулар Чимба [7]. В начальный период иностранной оккупации в Туве начались массовые погромы российских поселенцев (русских, хакасов, татар и др.), которые на время прекратились с приходом в край по Усинскому тракту партизанской армии А. Д. Кравченко и П.Е. Щетинкина (июль – сентябрь 1919 г.).
      Прибытие в край довольно сильной партизанской группировки насторожило монгольских и китайских интервентов. 18 июля 1919 г. партизаны захватили Белоцарск (ныне Кызыл). Монгольский отряд занял нейтральную позицию. Китайский оккупационный отряд находился далеко на западе. Партизан преследовал большой карательный отряд под командованием есаула Г. К. Болотова. В конце августа 1919г. он вступил на территорию Тувы и 29 августа занял Кызыл. Партизаны провели ложное отступление и в ночь на 30 августа обрушились на белогвардейцев. Охватив город полукольцом, они прижали их к реке. В ходе ожесточенного боя бологовцы были полностью разгромлены. Большая их часть утонула в водах Енисея. Лишь две сотни белогвардейцев спаслись. Общие потери белых в живой силе составили 1500 убитых. Три сотни принудительно мобилизованных новобранцев, не желая воевать, сдались в плен. Белоцарский бой был самым крупным и кровопролитным сражением за весь период Гражданской войны /234/ в Туве. Пополнившись продовольствием, трофейными боеприпасами, оружием и живой силой, сибирские партизаны вернулись в Минусинский край, где продолжили войну с колчаковцами. Тува вновь оказалась во власти интервентов.
      Для монголов, как разделенной нации, большое значение имел лозунг «собирания» монгольских племен и территорий в одно государство. Возникнув в 1911 г. как национальное движение, панмонголизм с тех пор последовательно и настойчиво ставил своей целью присоединение Тувы к Монголии. Объявленный царским правительством протекторат над Тувой монголы никогда не считали непреодолимым препятствием для этого. Теперь же, после отказа Советской России от прежних договоров, и вовсе действовали открыто. После ухода из Тувы партизанской армии А.Д. Кравченко и П.Е.Щетинкина в начале сентября 1919 г. монголы установили здесь военно-оккупационный режим и осуществляли фактическую власть, В ее осуществлении они опирались на авторитет амбын-нойона Тувы Соднам-Бальчира [8] и правителей Салчакского и Тоджинского хошунов. Монголы притесняли и облагали поборами русское и тувинское население, закрывали глаза на погромы русских населенных пунктов местным бандитствующим элементом. Вопиющим нарушением международного права было выдвижение монгольским командованием жесткого требования о депортации русского населения с левобережья Енисея на правый берег в течение 45 дней. Только ценой унижений и обещаний принять монгольское подданство выборным (делегатам) от населения русских поселков удалось добиться отсрочки исполнения этого приказа.
      Советское правительство в июне 1919 г. направило обращение к правительству автономной Монголии и монгольскому народу, в котором подчеркивало, что «в отмену соглашения 1913 г. Монголия, как независимая страна, имеет право непосредственно сноситься со всеми другими народами без всякой опеки со стороны Пекина и Петрограда» [9]. В документе совершенно не учитывалось, что, лишившись в лице российского государства покровителя, Монголия, а затем и Тува уже стали объектами для вмешательства со стороны Китая и стоявшей за ним Японии (члена Антанты), что сама Монголия возобновила попытки присоединить к себе Туву.
      В октябре 1919г. китайским правительством в Ургу был направлен генерал Сюй Шучжэн с военным отрядом, который аннулировал трех-/235/-стороннюю конвенцию от 7 июня 1913 г. о предоставлении автономного статуса Монголии [10]. После упразднения автономии Внешней Монголии монгольский отряд в Туве перешел в подчинение китайского комиссара. Вскоре после этого была предпринята попытка захватить в пределах Советской России с. Усинское. На территории бывшего российского протектората Тувы недалеко от этого района были уничтожены пос. Гагуль и ряд заимок в верховьях р. Уюк. Проживавшее там русское и хакасское население в большинстве своем было вырезано. В оккупированной китайским отрядом долине р. Улуг-Хем были стерты с лица земли все поселения проживавших там хакасов. Между тем Советская Россия, скованная Гражданской войной, помочь российским переселенцам в Туве ничем не могла.
      До 1920 г. внимание советского правительства было сконцентрировано на тех регионах Сибири и Дальнего Востока, где решалась судьба Гражданской войны. Тува к ним не принадлежала. Советская власть Енисейской губернии, как и царская в период протектората, продолжала формально числить Туву в своем ведении, не распространяя на нее свои действия. Так, в сводке Красноярской Губернской Чрезвычайной Комиссии за период с 14 марта по 1 апреля 1920 г. отмечалось, что «губерния разделена на 5 уездов: Красноярский, Ачинский, Канский, Енисейский и 3 края: Туруханский, Усинский и Урянхайский... Ввиду политической неопределенности Усинско-Урянхайского края, [к] формированию милиции еще не преступлено» [11].
      Только весной 1920 г. советское правительство вновь обратило внимание на острую обстановку в Урянхае. 16-18 мая 1920 г. в тувинском пос. Баян-Кол состоялись переговоры Ян Шичао и командира монгольского отряда Чамзрына (Жамцарано) с советским представителем А. И. Кашниковым [12], по итогам которых Тува признавалась нейтральной зоной, а в русских поселках края допускалась организация ревкомов. Но достигнутые договоренности на уровне правительств Китая и Советской России закреплены не были, так и оставшись на бумаге. Анализируя создавшуюся в Туве ситуацию, А. И. Кашников пришел к мысли, что решить острый «урянхайский вопрос» раз и навсегда может только создание ту винского государства. Он был не единственным советским деятелем, который так думал. Но, забегая вперед, отметим: дальнейшие события показали, что и после создания тувинского го-/236/-сударства в 1921 г. этот вопрос на протяжении двух десятилетий продолжал оставаться предметом дипломатических переговоров СССР с Монголией и Китаем.
      В конце июля 1920 г., в связи с поражением прояпонской партии в Китае и усилением освободительного движения в Монголии, монгольский отряд оставил Туву. Но его уход свидетельствовал не об отказе панмонголистов от присоединения Тувы, а о смене способа достижения цели, о переводе его в плоскость дипломатических переговоров с Советской Россией. Глава делегации монгольских революционеров С. Данзан во время переговоров 17 августа 1920 г. в Иркутске с уполномоченным по иностранным делам в Сибири и на Дальнем Востоке Ф. И. Талоном интересовался позицией Советской России по «урянхайскому вопросу» [13]. В Москве в беседах монгольских представителей с Г. В. Чичериным этот вопрос ставился вновь. Учитывая, что будущее самой Монголии, ввиду позиции Китая еще неясно, глава НКИД обдумывал иную формулу отношений сторон к «урянхайскому вопросу», ставя его в зависимость от решения «монгольского вопроса» [14].
      Большинство деятелей Коминтерна, рассматривая Китай в качестве перспективной зоны распространения мировой революции, исходили из необходимости всемерно усиливать влияние МНРП на Внутреннюю Монголию и Баргу, а через них – на революционное движение в Китае. С этой целью объединение всех монгольских племен (к которым, без учета тюркского происхождения, относились и тувинцы) признавалось целесообразным [15]. Меньшая часть руководства Коминтерна уже тогда считала, что панмонголизм создавал внутреннюю угрозу революционному единству в Китае [16].
      Вопросами текущей политики по отношению к Туве также занимались общесибирские органы власти. Характеризуя компетентность Сиббюро ЦК РКП (б) и Сибревкома в восточной политике, уполномоченный НКИД в Сибири и на Дальнем Востоке Ф. И. Гапон отмечал: «Взаимосплетение интересов Востока, с одной стороны, и Советской России, с другой, так сложно, что на тонкость, умелость революционной работы должно быть обращено особое внимание. Солидной постановке этого дела партийными центрами Сибири не только не уделяется внимания, но в практической плоскости этот вопрос вообще не ставится» [17]. Справедливость этого высказывания находит подтверждение /237/ в практической деятельности Сиббюро ЦК РКП (б) и Сибревкома, позиция которых в «урянхайском вопросе» основывалась не на учете ситуации в регионе, а на общих указаниях Дальневосточного Секретариата Коминтерна (далее – ДВСКИ).
      Ян Шичао, исходя из политики непризнания Китайской Республикой Советской России, пытаясь упрочить свое пошатнувшееся положение из-за революционных событий в Монголии, стал добиваться от русских колонистов замены поселковых советов одним выборным лицом с функциями сельского старосты. Вокруг китайского штаба концентрировались белогвардейцы и часть тувинских нойонов. Раньше царская Россия была соперницей Китая в Туве, но китайский комиссар в своем отношении к белогвардейцам руководствовался принципом «меньшего зла» и намерением ослабить здесь «красных» как наиболее опасного соперника.
      В августе 1920 г. в ранге Особоуполномоченного по делам Урянхайского края и Усинского пограничного округа в Туву был направлен И. Г. Сафьянов [18]. На него возлагалась задача защиты «интересов русских поселенцев в Урянхае и установление дружественных отношений как с местным коренным населением Урянхая, так и с соседней с ним Монголией» [19]. Решением президиума Енисейского губкома РКП (б) И. Г. Сафьянову предписывалось «самое бережное отношение к сойотам (т.е. к тувинцам. – Н.М.) и самое вдумчивое и разумное поведение в отношении монголов и китайских властей» [20]. Практические шаги по решению этих задач он предпринимал, руководствуясь постановлением ВЦИК РСФСР, согласно которому Тува к числу регионов Советской России отнесена не была [21].
      По прибытии в Туву И. Г. Сафьянов вступил в переписку с китайским комиссаром. В письме от 31 августа 1920 г. он уведомил Ян Шичао о своем назначении и предложил ему «по всем делам Усинского Пограничного Округа, а также ... затрагивающим интересы русского населения, проживающего в Урянхае», обращаться к нему. Для выяснения «дальнейших взаимоотношений» он попросил назначить время и место встречи [22]. Что касается Ян Шичао, то появление в Туве советского представителя, ввиду отсутствия дипломатических отношений между Советской Россией и Китаем, было им воспринято настороженно. Этим во многом объясняется избранная Ян Шичао /238/ тактика: вести дипломатическую переписку, уклоняясь под разными предлогами от встреч и переговоров.
      Сиббюро ЦК РКП (б) в документе «Об условиях, постановке и задачах революционной работы на Дальнем Востоке» от 16 сентября 1920 г. определило: «...пока край не занят китайскими войсками (видимо, отряд Ян Шичао в качестве серьезной силы не воспринимался. – Н.М.), ...должны быть приняты немедленно же меры по установлению тесного контакта с урянхами и изоляции их от китайцев» [23]. Далее говорилось о том, что «край будет присоединен к Монголии», в которой «урянхайцам должна быть предоставлена полная свобода самоуправления... [и] немедленно убраны русские административные учреждения по управлению краем» [24]. Центральным пунктом данного документа, несомненно, было указание на незамедлительное принятие мер по установлению связей с тувинцами и изоляции их от китайцев. Мнение тувинцев по вопросу о вхождении (невхождении) в состав Монголии совершенно не учитывалось. Намерение упразднить в Туве русскую краевую власть (царскую или колчаковскую) запоздало, поскольку ее там давно уже не было, а восстанавливаемые советы свою юрисдикцию на тувинское население не распространяли. Этот план Сиббюро был одобрен Политбюро ЦК РКП (б) и долгое время определял политику Советского государства в отношении Урянхайского края и русской крестьянской колонии в нем.
      18 сентября 1920 г. Ян Шичао на первое письмо И. Г. Сафьянова ответил, что его назначением доволен, и принес свои извинения в связи с тем, что вынужден отказаться от переговоров по делам Уряпхая, как подлежащим исключительному ведению правительства [25]. На это И. Г. Сафьянов в письме от 23 сентября 1921 г. пояснил, что он переговоры межгосударственного уровня не предлагает, а собирается «поговорить по вопросам чисто местного характера». «Являясь представителем РСФСР, гражданами которой пожелало быть и все русское население в Урянхае, – пояснил он, – я должен встать на защиту его интересов...» Далее он сообщил, что с целью наладить «добрососедские отношения с урянхами» решил пригласить их представителей на съезд «и вместе с ними обсудить все вопросы, касающиеся обеих народностей в их совместной жизни» [26], и предложил Ян Шичао принять участие в переговорах. /239/
      Одновременно И. Г. Сафьянов отправил еще два официальных письма. В письме тувинскому нойону Даа хошуна Буяну-Бадыргы он сообщил, что направлен в Туву в качестве представителя РСФСР «для защиты интересов русского населения Урянхая» и для переговоров с ним и другими представителями тувинского народа «о дальнейшей совместной жизни». Он уведомил нойона, что «для выяснения создавшегося положения» провел съезд русского населения, а теперь предлагал созвать тувинский съезд [27]. Второе письмо И. Г. Сафьянов направил в Сибревком (Омск). В нем говорилось о политическом положении в Туве, в частности об избрании на X съезде русского населения (16-20 сентября) краевой Советской власти, начале работы по выборам поселковых советов и доброжелательном отношении к проводимой работе тувинского населения. Монгольский отряд, писал он, покинул Туву, а китайский – ограничивает свое влияние районом торговли китайских купцов – долиной р. Хемчик [28].
      28 сентября 1920 г. Енгубревком РКП (б) на своем заседании заслушал доклад о ситуации в Туве. В принятой по нему резолюции говорилось: «Отношение к Сафьянову со стороны сойотов очень хорошее. Линия поведения, намеченная Сафьяновым, следующая: организовать, объединить местные Ревкомы, создать руководящий орган “Краевую власть” по образцу буферного государства»[29]. В протоколе заседания также отмечалось: «Отношения между урянхами и монголами – с одной стороны, китайцами – с другой, неприязненные и, опираясь на эти неприязненные отношения, можно было бы путем организации русского населения вокруг идеи Сов[етской] власти вышибить влияние китайское из Урянхайского края» [30].
      В телеграфном ответе на письмо И.Г. Сафьянова председатель Сиббюро ЦК РКП (б) и Сибревкома И. Н. Смирнов [31] 2 октября 1920 г. сообщил, что «Сиббюро имело суждение об Урянхайском крае» и вынесло решение: «Советская Россия не намерена и не делает никаких шагов к обязательному присоединению к себе Урянхайского края». Но так как он граничит с Монголией, то, с учетом созданных в русской колонии советов, «может и должен служить проводником освободительных идей в Монголии и Китае». В связи с этим, сообщал И. Н. Смирнов, декреты Советской России здесь не должны иметь обязательной силы, хотя организация власти по типу советов, «как агитация действием», /240/ желательна. В практической работе он предписывал пока «ограничиться» двумя направлениями: культурно-просветительным и торговым [32]. Как видно из ответа. Сиббюро ЦК РКП (б) настраивало сторонников Советской власти в Туве на кропотливую революционную культурно-просветительную работу. Учитывая заграничное положение Тувы (пока с неясным статусом) и задачи колонистов по ведению революционной агитации в отношении к Монголии и Китаю, от санкционирования решений краевого съезда оно уклонилось. Напротив, чтобы отвести от Советской России обвинения со стороны других государств в продолжение колониальной политики, русской колонии было предложено не считать декреты Советской власти для себя обязательными. В этом прослеживается попытка вполне оправдавшую себя с Дальневосточной Республикой (ДВР) «буферную» тактику применить в Туве, где она не являлась ни актуальной, ни эффективной. О том, как И.Г. Сафьянову держаться в отношении китайского военного отряда в Туве, Сиббюро ЦК РКП (б) никаких инструкций не давало, видимо полагая, что на месте виднее.
      5 октября 1920 г. И. Г. Сафьянов уведомил Ян Шичао, что урянхайский съезд созывается 25 октября 1920 г. в местности Суг-Бажи, но из полученного ответа убедился, что китайский комиссар контактов по-прежнему избегает. В письме от 18 октября 1920 г. И. Г. Сафьянов вновь указал на крайнюю необходимость переговоров, теперь уже по назревшему вопросу о недопустимом поведении китайских солдат в русских поселках. Дело в том, что 14 октября 1920 г. они застрелили председателя Атамановского сельсовета А. Сниткина и арестовали двух русских граждан, отказавшихся выполнить их незаконные требования. В ответ на это местная поселковая власть арестовала трех китайских солдат, творивших бесчинства и произвол. «Как видите, дело зашло слишком далеко, – писал И. Г. Сафьянов, – и я еще раз обращаюсь к Вам с предложением возможно скорее приехать сюда, чтобы совместно со мной обсудить и разобрать это печальное и неприятное происшествие. Предупреждаю, что если Вы и сейчас уклонитесь от переговоров и откажитесь приехать, то я вынужден буду прервать с Вами всякие сношения, сообщить об этом нашему Правительству, и затем приму соответствующие меры к охране русских поселков и вообще к охране наших интересов в Урянхае». Сафьянов также предлагал /241/ во время встречи обменяться арестованными пленными [33]. В течение октября между китайским и советским представителями в Туве велась переписка по инциденту в Атамановке. Письмом от 26 октября 1920 г. Ян Шичао уже в который раз. ссылаясь на нездоровье, от встречи уклонился и предложил ограничиться обменом пленными [34]. Между тем начатая И.Г. Сафьяновым переписка с тувинскими нойонами не могла не вызвать беспокойства китайского комиссара. Он, в свою очередь, оказал давление на тувинских правителей и сорвал созыв намеченного съезда.
      Из вышеизложенного явствует, что китайский комиссар Ян Шичао всеми силами пытался удержаться в Туве. Революционное правительство Монголии поставило перед Советским правительством вопрос о включении Тувы в состав Внешней Монголии. НКИД РСФСР, учитывая в первую очередь «китайский фактор» как наиболее весомый, занимал по нему' нейтрально-осторожную линию. Большинство деятелей Коминтерна и общесибирские партийные и советские органы в своих решениях по Туве, как правило, исходили из целесообразности ее объединения с революционной Монголией. Практические шаги И.Г. Сафьянова, представлявшего в то время в Туве Сибревком и Сиббюро ЦК РКП (б), были направлены на вовлечение представителя Китая в Туве в переговорный процесс о судьбе края и его населения, установление с той же целью контактов с влиятельными фигурами тувинского общества и местными советскими активистами. Однако китайский комиссар и находившиеся под его влиянием тувинские нойоны от встреч и обсуждений данной проблемы под разными предлогами уклонялись.
      Концентрация антисоветских сил вокруг китайского штаба все более усиливалась. В конце октября 1920 г. отряд белогвардейцев корнета С.И. Шмакова перерезал дорогу, соединяющую Туву с Усинским краем. Водный путь вниз по Енисею в направлении на Минусинск хорошо простреливался с левого берега. Местные партизаны и сотрудники советского представительства в Туве оказались в окружении. Ситуация для них становилась все более напряженной [35]. 28 октября 1920 г. И. Г. Сафьянов решил в сопровождении охраны выехать в местность Оттук-Даш, куда из района Шагаан-Арыга выдвинулся китайский отряд под командованием Линчана и, как ожидалось, должен был прибыть Ян Шичао. Но переговоры не состоялись. /242/
      На рассвете 29 октября 1920 г. китайские солдаты и мобилизованные тувинцы окружили советскую делегацию. Против 75 красноармейцев охраны выступил многочисленный и прекрасно вооруженный отряд. В течение целого дня шла перестрелка. Лишь с наступлением темноты окруженным удалось прорвать кольцо и отступить в Атамановку. В этом бою охрана И. Г. Сафьянова потеряла несколько человек убитыми, а китайско-тувинский отряд понес серьезные потери (до 300 человек убитыми и ранеными) и отступил на место прежней дислокации. Попытка Ян Шичао обеспечить себе в Туве безраздельное господство провалилась [36].
      Инцидент на Оттук-Даше стал поворотным пунктом в политической жизни Тувы. Неудача китайцев окончательно подорвала их авторитет среди коренного населения края и лишила поддержки немногих, хотя и влиятельных, сторонников из числа хемчикских нойонов. Непозволительное в международной практике нападение на дипломатического представителя (в данном случае – РСФСР), совершенное китайской стороной, а также исходящая из китайского лагеря угроза уничтожения населенных пунктов русской колонии дали Советской России законный повод для ввода на территорию Тувы военных частей.
      И.Г. Сафьянов поначалу допускал присоединение Тувы к Советской России. Он считал, что этот шаг «не создаст... никакого осложнения в наших отношениях с Китаем и Монголией, где сейчас с новой силой загорается революционный пожар, где занятые собственной борьбой очень мало думают об ограблении Урянхая…» [37]. Теперь, когда вопрос о вводе в Туву советских войск стоял особенно остро, он, не колеблясь, поставил его перед Енгубкомом и Сибревкомом. 13 ноября 1920 г. И.Г. Сафьянов направил в Омск телеграмму: «Белые банды, выгоняемые из северной Монголии зимними холодами и голодом, намереваются захватить Урянхай. Шайки местных белобандитов, скрывающиеся в тайге, узнав это, вышли и грабят поселки, захватывают советских работников, терроризируют население. Всякая мирная работа парализована ими... Теперь положение еще более ухудшилось, русскому населению Урянхая, сочувствующему советской власти, грозит полное истребление. Требую от вас немедленной помощи. Необходимо сейчас же ввести в Урянхай регулярные отряды. Стоящие в Усинском войска боятся нарушения международных прав. Ничего /243/ они уже не нарушат. С другой стороны совершено нападение на вашего представителя...» [38]
      В тот же день председатель Сибревкома И.Н. Смирнов продиктовал по прямому проводу сообщение для В.И. Ленина (копия – Г.В. Чичерину), в котором обрисовал ситуацию в Туве. На основании данных, полученных от него 15 ноября 1920 г., Политбюро ЦК РКП (б) рассматривало вопрос о военной помощи Туве. Решение о вводе в край советских войск было принято, но выполнялось медленно. Еще в течение месяца И. Г. Сафьянову приходилось посылать тревожные сигналы в высокие советские и военные инстанции. В декабре 1920 г. в край был введен советский экспедиционный отряд в 300 штыков. В начале 1921 г. вошли и рассредоточились по населенным пунктам два батальона 190-го полка внутренней службы. В с. Усинском «в ближайшем резерве» был расквартирован Енисейский полк [39].
      Ввод советских войск крайне обеспокоил китайского комиссара в Туве. На его запрос от 31 декабря 1920 г. о причине их ввода в Туву И. Г. Сафьянов письменно ответил, что русским колонистам и тяготеющим к Советской России тувинцам грозит опасность «быть вырезанными» [40]. Он вновь предложил Ян Шичао провести в Белоцарске 15 января 1921 г. переговоры о дальнейшей судьбе Тувы. Но даже в такой ситуации китайский представитель предпочел избежать встречи [41].
      Еще в первых числах декабря 1920 г. в адрес командования военной части в с. Усинском пришло письмо от заведующего сумоном Маады Лопсан-Осура [42], в котором он сообщал: «Хотя вследствие недоразумения. .. вышла стычка на Оттук-Даше (напомним, что в ней на стороне китайцев участвовали мобилизованные тувинцы. – Н.М.), но отношения наши остались добрососедскими ... Если русские военные отряды не будут отведены на старые места, Ян Шичао намерен произвести дополнительную мобилизацию урянхов, которая для нас тяжела и нежелательна» [43]. Полученное сообщение 4 декабря 1920 г. было передано в высокие военные ведомства в Иркутске (Реввоенсовет 5-й армии), Омске, Чите и, по-видимому, повлияло на решение о дополнительном вводе советских войск в Туву. Тревожный сигнал достиг Москвы.
      На пленуме ЦК РКП (б), проходившем 4 января 1921 г. под председательством В. И. Ленина, вновь обсуждался вопрос «Об Урянхайском крае». Принятое на нем постановление гласило: «Признавая /244/ формальные права Китайской Республики над Урянхайским краем, принять меры для борьбы с находящимися там белогвардейскими каппелевскими отрядами и оказать содействие местному крестьянскому населению...» [44]. Вскоре в Туву были дополнительно введены подразделения 352 и 440 полков 5-й Красной Армии и направлены инструкторы в русские поселки для организации там ревкомов.
      Ян Шичао, приведший ситуацию в Туве к обострению, вскоре был отозван пекинским правительством, но прибывший на его место новый военный комиссар Ман Шани продолжал придерживаться союза с белогвардейцами. Вокруг его штаба, по сообщению от командования советской воинской части в с. Усинское от 1 февраля 1921 г., сосредоточились до 160 противников Советской власти [45]. А между тем захватом Урги Р.Ф.Унгерном фон Штернбергом в феврале 1921 г., изгнанием китайцев из Монголии их отряд в Туве был поставлен в условия изоляции, и шансы Китая закрепиться в крае стали ничтожно малыми.
      Повышение интереса Советской России к Туве было также связано с перемещением театра военных действий на территорию Монголии и постановкой «урянхайского вопроса» – теперь уже революционными панмонголистами и их сторонниками в России. 2 марта 1921 г. Б.З. Шумяцкий [46] с И.Н. Смирновым продиктовали по прямому проводу для Г.В. Чичерина записку, в которой внесли предложение включить в состав Монголии Урянхайский край (Туву). Они считали, что монгольской революционной партии это прибавит сил для осуществления переворота во всей Монголии. А Тува может «в любой момент ... пойти на отделение от Монголии, если ее международное положение станет складываться не в нашу пользу» [47]. По этому плану Тува должна была без учета воли тувинского народа войти в состав революционной Монголии. Механизм же ее выхода из монгольского государства на случай неудачного исхода революции в Китае продуман не был. Тем не менее, как показывают дальнейшие события в Туве и Монголии, соавторы этого плана получили на его реализацию «добро». Так, когда 13 марта 1921 г. в г. Троицкосавске было сформировано Временное народное правительство Монголии из семи человек, в его составе одно место было зарезервировано за Урянхаем [48].
      Барон Р.Ф.Унгерн фон Штернберг, укрепившись в Монголии, пытался превратить ее и соседний Урянхайский край в плацдарм для /245/ наступления на Советскую Россию. Между тем советское правительство, понимая это, вовсе не стремилось наводнить Туву войсками. С белогвардейскими отрядами успешно воевали главным образом местные русские партизаны, возглавляемые С.К. Кочетовым, а с китайцами – тувинские повстанцы, которые первое время руководствовались указаниями из Монголии. Позднее, в конце 1920-х гг., один из первых руководителей тувинского государства Куулар Дондук [49] вспоминал, что при Р.Ф.Унгерне фон Штернберге в Урге было созвано совещание монгольских князей, которое вынесло решение о разгроме китайского отряда в Туве [50]. В первых числах марта 1921 г. в результате внезапного ночного нападения тувинских повстанцев на китайцев в районе Даг-Ужу он был уничтожен.
      18 марта Б.З. Шумяцкий телеграфировал И.Г. Сафьянову: «По линии Коминтерна предлагается вам немедленно организовать урянхайскую нар[одно-] революционную] партию и народ[н]о-революционное правительство Урянхая... Примите все меры, чтобы организация правительства и нар[одно-] рев[олюционной] партии были осуществлены в самый краткий срок и чтобы они декларировали объединение с Монголией в лице создавшегося в Маймачене Центрального Правительства ...Вы назначаетесь ... с полномочиями Реввоенсовета армии 5 и особыми полномочиями от Секретариата (т.е. Дальневосточного секретариата Коминтерна. – Я.М.)» [51]. Однако И. Г. Сафьянов не поддерживал предложенный Шумяцким и Смирновым план, особенно ту его часть, где говорилось о декларировании тувинским правительством объединения Тувы с Монголией.
      21 мая 1921 г. Р.Ф. Унгерн фон Штернберг издал приказ о переходе в подчинение командования его войск всех рассеянных в Сибири белогвардейских отрядов. На урянхайском направлении действовал отряд генерала И. Г. Казанцева [52]. Однако весной 1921 г. он был по частям разгромлен и рассеян партизанами (Тарлакшинский бой) и хемчик-скими тувинцами [53].
      После нескольких лет вооруженной борьбы наступила мирная передышка, которая позволила И.Г. Сафьянову и его сторонникам активизировать работу по подготовке к съезду представителей тувинских хошунов. Главным пунктом повестки дня должен был стать вопрос о статусе Тувы. В качестве возможных вариантов решения рассматри-/246/-вались вопросы присоединения Тувы к Монголии или России, а также создание самостоятельного тувинского государства. Все варианты имели в Туве своих сторонников и шансы на реализацию.
      Относительно новым для тувинцев представлялся вопрос о создании национального государства. Впервые представители тувинской правящей элиты заговорили об этом (по примеру Монголии) в феврале 1912 г., сразу после освобождения от зависимости Китая. Непременным условием его реализации должно было стать покровительство России. Эту часть плана реализовать удаюсь, когда в 1914 г. над Тувой был объявлен российский протекторат Однако царская Россия вкладывала в форму протектората свое содержание, взяв курс на поэтапное присоединение Тувы. Этому помешали революционные события в России.
      Второй раз попытка решения этого вопроса, как отмечалось выше, осуществлялась с позиций самоопределения тувинского народа в июне 1918 г. И вот после трудного периода Гражданской войны в крае и изгнания из Тувы иностранных интервентов этот вопрос обсуждался снова. Если прежде геополитическая ситуация не давала для его реализации ни малейших шансов, то теперь она, напротив, ей благоприятствовала. Немаловажное значение для ее практического воплощения имели данные И.Г. Сафьяновым гарантии об оказании тувинскому государству многосторонней помощи со стороны Советской России. В лице оставивших китайцев хемчикских нойонов Буяна-Бадыргы и Куулара Чимба, под властью которых находилось большинство населения Тувы, идея государственной самостоятельности получила активных сторонников.
      22 мая 1921 г. И. Г. Сафьянов распространил «Воззвание [ко] всем урянхайским нойонам, всем чиновникам и всему урянхайскому народу», в котором разъяснял свою позицию по вопросу о самоопределении тувинского народа. Он также заверил, что введенные в Туву советские войска не будут навязывать тувинскому народу своих законов и решений [54]. Из текста воззвания явствовало, что сам И. Г. Сафьянов одобряет идею самоопределения Тувы вплоть до образования самостоятельного государства.
      Изменение политической линии представителя Сибревкома в Туве И. Г. Сафьянова работниками ДВСКИ и советских органов власти Сибири было встречено настороженно. 24 мая Сиббюро ЦК РКП (б) /247/ рассмотрело предложение Б.З. Шумяцкого об отзыве из Тувы И. Г. Сафьянова. В принятом постановлении говорилось: «Вопрос об отзыве т. Сафьянова .. .отложить до разрешения вопроса об Урянхайском крае в ЦК». Кроме того, Енисейский губком РКП (б) не согласился с назначением в Туву вместо Сафьянова своего работника, исполнявшего обязанности губернского продовольственного комиссара [55].
      На следующий день Б.З. Шумяцкий отправил на имя И.Г. Сафьянова гневную телеграмму: «Требую от Вас немедленного ответа, почему до сих пор преступно молчите, предлагаю немедленно войти в отношение с урянхайцами и выйти из состояния преступной бездеятельности». Он также ставил Сафьянова в известность, что на днях в Туву прибудет делегация от монгольского народно-революционного правительства и революционной армии во главе с уполномоченным Коминтерна Б. Цивенжаповым [56], директивы которого для И. Г. Сафьянова обязательны [57]. На это в ответной телеграмме 28 мая 1921 г. И. Г. Сафьянов заявил: «...Я и мои сотрудники решили оставить Вашу программу и работать так, как подсказывает нам здравый смысл. Имея мандат Сибревкома, выданный мне [с] согласия Сиббюро, беру всю ответственность на себя, давая отчет [о] нашей работе только товарищу Смирнову» [58].
      14 июня 1921 г. глава НКИД РСФСР Г.В. Чичерин, пытаясь составить более четкое представление о положении в Туве, запросил мнение И.Н. Смирнова по «урянхайскому вопросу» [59]. В основу ответа И.Н. Смирнова было положено постановление, принятое членами Сиббюро ЦК РКП (б) с участием Б.З. Шумяцкого. Он привел сведения о численности в Туве русского населения и советских войск и предложил для осуществления постоянной связи с Урянхаем направить туда представителя НКИД РСФСР из окружения Б.З. Шумяцкого. Также было отмечено, что тувинское население относится к монголам отрицательно, а русское «тяготеет к советской власти». Несмотря на это, Сиббюро ЦК РКП (б) решило: Тува должна войти в состав Монголии, но декларировать это не надо [60].
      16 июня 1921 г. Политбюро ЦК РКП (б) по предложению народного комиссара иностранных дел Г.В. Чичерина с одобрения В.И. Ленина приняло решение о вступлении в Монголию советских войск для ликвидации группировки Р.Ф.Унгерна фон Штернберга. Тем временем «старые» панмонголисты тоже предпринимали попытки подчинить /248/ себе Туву. Так, 17 июня 1921 г. управляющий Цзасакту-хановским аймаком Сорукту ван, назвавшись правителем Урянхая, направил тувинским нойонам Хемчика письмо, в котором под угрозой сурового наказания потребовал вернуть захваченные у «чанчина Гегена» (т.е. генерала на службе у богдо-гегена) И.Г. Казанцева трофеи и служебные бумаги, а также приехать в Монголию для разбирательства [61]. 20 июня 1921 г. он сообщил о идущем восстановлении в Монголии нарушенного китайцами управления (т.е. автономии) и снова выразил возмущение разгромом тувинцами отряда генерала И.Г. Казанцева. Сорукту ван в гневе спрашивал: «Почему вы, несмотря на наши приглашения, не желаете явиться, заставляете ждать, тормозите дело и не о чем не сообщаете нам? ...Если вы не исполните наше предписание, то вам будет плохо» [62]
      Однако монгольский сайт (министр, влиятельный чиновник) этими угрозами ничего не добился. Хемчикские нойоны к тому времени уже были воодушевлены сафьяновским планом самоопределения. 22 июня 1921 г. И. Г. Сафьянов в ответе на адресованное ему письмо Сорукту вана пригласил монгольского сайта на переговоры, предупредив его, что «чинить обиды другому народу мы не дадим и берем его под свое покровительство» [63]. 25-26 июня 1921 г. в Чадане состоялось совещание представителей двух хемчикских хошунов и советской делегации в составе представителей Сибревкома, частей Красной Армии, штаба партизанского отряда и русского населения края, на котором тувинские представители выразили желание создать самостоятельное государство и созвать для его провозглашения Всетувинский съезд. В принятом ими на совещании решении было сказано: «Представителя Советской России просим поддержать нас на этом съезде в нашем желании о самоопределении... Вопросы международного характера будущему центральному органу необходимо решать совместно с представительством Советской России, которое будет являться как бы посредником между тувинским народом и правительствами других стран» [64].
      1 июля 1921 г. в Москве состоялись переговоры наркома иностранных дел РСФСР Г.В. Чичерина с монгольской делегацией в составе Бекзеева (Ц. Жамцарано) и Хорлоо. В ходе переговоров Г.В. Чичерин предложил формулу отношения сторон к «урянхайскому вопросу», в соответствии с которой: Советская Россия от притязаний на Туву /249/ отказывалась, Монголия в перспективе могла рассчитывать на присоединение к ней Тувы, но ввиду неясности ее международного положения вопрос оставался открытым на неопределенное время. Позиция Тувы в это время определенно выявлена еще не была, она никак не комментировалась и во внимание не принималась.
      Между тем Б.З. Шумяцкий попытался еще раз «образумить» своего политического оппонента в Туве. 12 июля 1921 г. он телеграфировал И. Г. Сафьянову: «Если совершите возмутительную и неслыханную в советской, военной и коминтерновской работе угрозу неподчинения в смысле отказа информировать, то вынужден буду дать приказ по военной инстанции в пределах прав, предоставленных мне дисциплинарным уставом Красной Армии, которым не однажды усмирялся бунтарский пыл самостийников. Приказываю информацию давать моему заместителю [Я.Г.] Минскеру и [К.И.] Грюнштейну» [65].
      Однако И. Г. Сафьянов, не будучи на деле «самостийником», практически о каждом своем шаге регулярно докладывал председателю Сибревкома И. Н. Смирнову и просил его передать полученные сведения в адрес Реввоенсовета 5-й армии и ДВСКИ. 13 июля 1921 г. И.Г. Сафьянов подробно информирован его о переговорах с представителями двух хемчикских кожуунов [66]. Объясняя свое поведение, 21 июля 1921 г. он писал, что поначалу, выполняя задания Б.З. Шумяцкого «с его буферной Урянхайской политикой», провел 11-й съезд русского населения Тувы (23-25 апреля 1921 г.), в решениях которого желание русского населения – быть гражданами Советской республики – учтено не было. В результате избранная на съезде краевая власть оказалась неавторитетной, и «чтобы успокоить бушующие сердца сторонников Советской власти», ему пришлось «преобразовать представительство Советской] России в целое учреждение, разбив его на отделы: дипломатический, судебный, Внешторга и промышленности, гражданских дел» [67]. Письмом от 28 июля 1921 г. он сообщил о проведении 12-го съезда русского населения в Туве (23-26 июля 1921 гг.), на котором делегаты совершенно определенно высказались за упразднение буфера и полное подчинение колонии юрисдикции Советской России [68].
      В обращении к населению Тувы, выпущенном в конце июля 1921 г., И.Г. Сафьянов заявил: «Центр уполномочил меня и послал к Вам в Урянхай помочь Вам освободиться от гнета Ваших насильников». /250/ Причислив к числу последних китайцев, «реакционных» монголов и белогвардейцев, он сообщил, что ведет переговоры с хошунами Тувы о том, «как лучше устроить жизнь», и что такие переговоры с двумя хемчикскими хошунами увенчались успехом. Он предложил избрать по одному представителю от сумона (мелкая административная единица и внутриплеменное деление. – Я.М.) на предстоящий Всетувинский съезд, на котором будет рассмотрен вопрос о самоопределении Тувы [69].
      С каждым предпринимаемым И. Г. Сафьяновым шагом возмущение его действиями в руководстве Сиббюро ЦК РКП (б) и ДВСКИ нарастало. Его переговоры с представителями хемчикских хошунов дали повод для обсуждения Сиббюро ЦК РКП (б) вопроса о покровительстве Советской России над Тувой. В одном из его постановлений, принятом в июле 1921 г., говорилось, что советский «протекторат над Урянхайским краем в международных делах был бы большой политической ошибкой, которая осложнила бы наши отношения с Китаем и Монголией» [70]. 11 августа 1921 г. И. Г. Сафьянов получил из Иркутска от ответственного секретаря ДВСКИ И. Д. Никитенко телеграмму, в которой сообщалось о его отстранении от представительства Коминтерна в Урянхае «за поддержку захватчиков края по направлению старой царской администрации» [71]. Буквально задень до Всетувинского учредительного Хурала в Туве 12 августа 1921 г. И. Д. Никитенко писал Г.В. Чичерину о необходимости «ускорить конкретное определение отношения Наркоминдела» по Туве. Назвав И. Г. Сафьянова «палочным самоопределителем», «одним из импрессионистов... доморощенной окраинной политики», он квалифицировал его действия как недопустимые. И. Д. Никитенко предложил включить Туву «в сферу влияния Монгольской Народно-Революционной партии», работа которой позволит выиграть 6-8 месяцев, в течение которых «многое выяснится» [72]. Свою точку зрения И. Д. Никитенко подкрепил приложенными письмами двух известных в Туве монголофилов: амбын-нойона Соднам-Бальчира с группой чиновников и крупного чиновника Салчакского хошуна Сосор-Бармы [73].
      Среди оппонентов И. Г. Сафьянова были и советские военачальники. По настоянию Б.З. Шумяцкого он был лишен мандата представителя Реввоенсовета 5-й армии. Военный комиссар Енисейской губернии И. П. Новоселов и командир Енисейского пограничного полка Кейрис /251/ доказывали, что он преувеличивал количество белогвардейцев в Урянхае и исходящую от них опасность лишь для того, чтобы добиться военной оккупации края Советской Россией. Они также заявляли, что представитель Сибревкома И.Г. Сафьянов и поддерживавшие его местные советские власти преследовали в отношении Тувы явно захватнические цели, не считаясь с тем, что их действия расходились с политикой Советской России, так как документальных данных о тяготении тувинцев к России нет. Адресованные И. Г. Сафьянову обвинения в стремлении присоединить Туву к России показывают, что настоящие его взгляды на будущее Тувы его политическим оппонентам не были до конца ясны и понятны.
      Потакавшие новым панмонголистам коминтерновские и сибирские советские руководители, направляя в Туву в качестве своего представителя И.Г. Сафьянова, не ожидали, что он станет настолько сильным катализатором политических событий в крае. Действенных рычагов влияния на ситуацию на тувинской «шахматной доске» отечественные сторонники объединения Тувы с Монголией не имели, поэтому проиграли Сафьянову сначала «темп», а затем и «партию». В то время когда представитель ДВСКИ Б. Цивенжапов систематически получал информационные сообщения Монгольского телеграфного агентства (МОНТА) об успешном развитии революции в Монголии, события в Туве развивались по своему особому сценарию. Уже находясь в опале, лишенный всех полномочий, пользуясь мандатом представителя Сибревкома, действуя на свой страх и риск, И.Г. Сафьянов ускорил наступление момента провозглашения тувинским народом права на самоопределение. В итоге рискованный, с непредсказуемыми последствиями «урянхайский гамбит» он довел до победного конца. На состоявшемся 13-16 августа 1921 г. Всетувинском учредительном Хурале вопрос о самоопределении тувинского народа получил свое разрешение.
      В телеграмме, посланной И.Г. Сафьяновым председателю Сибревкома И. Н. Смирнову (г. Новониколаевск), ДВСКИ (г. Иркутск), Губкому РКП (б) (г. Красноярск), он сообщал: «17 августа 1921 г. Урянхай. Съезд всех хошунов урянхайского народа объявил Урянхай самостоятельным в своем внутреннем управлении, [в] международных же сношениях идущим под покровительством Советроссии. Выбрано нар[одно]-рев[о-люционное] правительство [в] составе семи лиц... Русским гражданам /252/ разрешено остаться [на] территории Урянхая, образовав отдельную советскую колонию, тесно связанную с Советской] Россией...» [74]
      В августе – ноябре 1921 г. в Туве велось государственное строительство. Но оно было прервано вступлением на ее территорию из Западной Монголии отряда белого генерала А. С. Бакича. В конце ноября 1921 г. он перешел через горный хребет Танну-Ола и двинулся через Элегест в Атамановку (затем село Кочетово), где находился штаб партизанского отряда. Партизаны, среди которых были тувинцы и красноармейцы усиленного взвода 440-го полка под командой П.Ф. Карпова, всего до тысячи бойцов, заняли оборону.
      Ранним утром 2 декабря 1921 г. отряд Бакича начал наступление на Атамановку. Оборонявшие село кочетовцы и красноармейцы подпустили белогвардейцев поближе, а затем открыли по ним плотный пулеметный и ружейный огонь. Потери были огромными. В числе первых был убит генерал И. Г. Казанцев. Бегущих с поля боя белогвардейцев добивали конные красноармейцы и партизаны. Уничтожив значительную часть живой силы, они захватили штаб и обоз. Всего под Атамановкой погибло свыше 500 белогвардейцев, в том числе около 400 офицеров, 7 генералов и 8 священников. Почти столько же белогвардейцев попало в плен. Последняя попытка находившихся на территории Монголии белогвардейских войск превратить Туву в оплот белых сил и плацдарм для наступления на Советскую Россию закончилась неудачей. Так завершилась Гражданская война в Туве.
      Остатки разгромленного отряда Бакича ушли в Монголию, где вскоре добровольно сдались монгольским и советским военным частям. По приговору Сибирского военного отделения Верховного трибунала ВЦИК генерала А. С. Бакича и пятерых его ближайших сподвижников расстреляли в Новосибирске. За умелое руководство боем и разгром отряда Бакича С. К. Кочетова приказом Реввоенсовета РСФСР № 156 от 22 января 1922 г. наградили орденом Красного Знамени.
      В завершение настоящего исследования можно заключить, что протекавшие в Туве революционные события и Гражданская война были в основном производными от российских, Тува была вовлечена в российскую орбиту революционных и военных событий периода 1917-1921 гг. Но есть у них и свое, урянхайское, измерение. Вплетаясь в канву известных событий, в новых условиях получил свое продол-/253/-жение нерешенный до конца спор России, Китая и Монголии за обладание Тувой, или «урянхайский вопрос». А на исходе Гражданской войны он дополнился новым содержанием, выраженным в окрепшем желании тувинского народа образовать свое государство. Наконец, определенное своеобразие событиям придавало местоположение Тувы. Труд недоступностью и изолированностью края от революционных центров Сибири во многом объясняется относительное запаздывание исторических процессов периода 1917-1921 гг., более медленное их протекание, меньшие интенсивность и степень остроты. Однако это не отменяет для Тувы общую оценку описанных выше событий, как произошедших по объективным причинам, и вместе с тем страшных и трагических.
      1. См.: Собрание архивных документов о протекторате России над Урянхайским краем – Тувой (к 100-летию исторического события). Новосибирск, 2014.
      2. История Тувы. Новосибирск, 2017. Т. III. С. 13-30.
      3. ВКП (б), Коминтерн и национально-революционное движение в Китае: документы. М., 1994. Т. 1. 1920-1925. С. 11.
      4. История советско-монгольских отношений. М., 1981. С. 24.
      5. Сейфуяин Х.М. К истории иностранной военной интервенции и гражданской войны в Туве. Кызыл, 1956. С. 38-39; Ян Шичао окончил юридический факультет Петербургского университета, хорошо знал русский язык (см.: Белов Ь.А. Россия и Монголия (1911-1919 гг.). М., 1999. С. 203 (ссылки к 5-й главе).
      6. Монгуш Буян-Бадыргы (1892-1932) – государственный и политический деятель Тувы. До 1921 г. – нойон Даа кожууна. В 1921 г. избирался председателем Всетувин-ского учредительного Хурала и членом первого состава Центрального Совета (правительства). До февраля 1922 г. фактически исполнял обязанности главы правительства. В 1923 г. официально избран премьер-министром тувинского правительства. С 1924 г. по 1927 г. находился на партийной работе, занимался разработкой законопроектов. В 1927 г. стал министром финансов ТНР. В 1929 г. был арестован по подозрению в контрреволюционной деятельности и весной 1932 г. расстрелян. Тувинским писателем М.Б. Кенин-Лопсаном написан роман-эссе «Буян-Бадыргы». Его именем назван филиал республиканского музея в с. Кочетово и улица в г. Кызыл-Мажалыг (см.: Государственная Книга Республики Тыва «Заслуженные люди Тувы XX века». Новосибирск, 2004. С. 61-64). /254/
      7. Куулар Чимба – нойон самого крупного тувинского хошуна Бээзи.
      8. Оюн Соднам-Балчыр (1878-1924) – последний амбын-нойон Тувы. Последовательно придерживался позиции присоединения Тувы к Монголии. В 1921 г. на Всетувинском учредительном Хурале был избран главой Центрального Совета (Правительства) тувинского государства, но вскоре от этой должности отказался. В 1923 г. избирался министром юстиции. Являлся одним из вдохновителей мятежа на Хемчике (1924 г.), проходившего под лозунгом присоединения Тувы к Монголии. Погиб при попытке переправиться через р. Тес-Хем и уйти в Монголию.
      9. Цит. по: Хейфец А.Н. Советская дипломатия и народы Востока. 1921-1927. М., 1968. С. 19.
      10. АВП РФ. Ф. Референту ра по Туве. Оп. 11. Д. 9. П. 5, без лл.
      11. ГАНО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 186. Л. 60-60 об.
      12. А.И. Кашников – особоуполномоченный комиссар РСФСР по делам Урянхая, руководитель советской делегации на переговорах. Характеризуя создавшуюся на момент переговоров ситуацию, он писал: «Китайцы смотрят на Россию как на завоевательницу бесспорно им принадлежащего Урянхайского края, включающего в себя по северной границе Усинскую волость.
      Русские себя так плохо зарекомендовали здесь, что оттолкнули от себя урянхайское (сойетское) население, которое видит теперь в нас похитителей их земли, своих поработителей и угнетателей. В этом отношении ясно, что китайцы встретили для себя готовую почву для конкуренции с русскими, но сами же затем встали на положение русских, когда присоединили к себе Монголию и стали сами хозяйничать.
      Урянхи тяготеют к Монголии, а Монголия, попав в лапы Китаю, держит курс на Россию. Создалась, таким образом, запутанная картина: русских грабили урянхи. вытуривая со своей земли, русских выживали и китайцы, радуясь каждому беженцу и думая этим ликвидировать споры об Урянхае» (см.: протоколы Совещания Особоуполномоченною комиссара РСФСР А.И. Кашникова с китайским комиссаром Ян Шичао и монгольским нойоном Жамцарано об отношении сторон к Урянхаю, создании добрососедских русско-китайских отношений по Урянхайскому вопросу и установлении нормального правопорядка в Урянхайском крае (НА ТИГПИ. Д. 388. Л. 2, 6, 14-17, 67-69, 97; Экономическая история потребительской кооперации Республики Тыва. Новосибирск, 2004. С. 44).
      13. См.: Лузянин С. Г. Россия – Монголия – Китай в первой половине XX в. Политические взаимоотношения в 1911-1946 гг. М., 2003. С. 105-106.
      14. Там же. С. 113.
      15. Рощан С.К. Политическая история Монголии (1921-1940 гг.). М., 1999. С. 123-124; Лузянин С.Г. Указ. соч. С. 209.
      16. Рощин С.К. Указ. соч. С. 108.
      17. РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 153. Д. 43. Л.9.
      18. Иннокентий Георгиевич Сафьянов (1875-1953) – видный советский деятель /255/ и дипломат. В 1920-1921 гг. представлял в Туве Сибревком, Дальневосточный секретариат Коминтерна и Реввоенсовет 5-й армии, вел дипломатическую переписку с представителями Китая и Монголии в Туве, восстанавливал среди русских переселенцев Советскую власть, руководил борьбой с белогвардейцами и интервентами, активно способствовал самоопределению тувинского народа. В 1921 г. за проявление «самостийности» был лишен всех полномочий, кроме агента Сибвнешторга РСФСР. В 1924 г. вместе с семьей был выслан из Тувы без права возвращения. Работал на разных должностях в Сибири, на Кавказе и в других регионах СССР (подробно о нем см. Дацышен В.Г. И.Г. Сафьянов – «свободный гражданин свободной Сибири» // Енисейская провинция. Красноярск, 2004. Вып. 1. С. 73-90).
      19. Цит. по: Дацышеи В.Г., Оидар Г.А. Саянский узел.     С. 210.
      20. РФ ТИГИ (Рукописный фонд Тувинского института гуманитарных исследований). Д. 42, П. 1. Л. 84-85.
      21. Дацышен В.Г., Ондар Г.А. Указ. соч. С. 193.
      22. РФ ТИГИ. Д. 42. П. 2. Л. 134.
      23. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 77. Л. 41.
      24. Там же.
      25. РФ ТИГИ. Д. 420. Л. 216.
      26. Там же. Л. 228.
      27. Там же. Д. 42. Л. 219
      28. Там же. П. 3. Л. 196-198.
      29 Дальневосточная политика Советской России (1920-1922 гг.): сб. док. Новосибирск, 1996. С. 136-137.
      30 Дацышен В.Г., Ондар Г.А. Указ. соч. С. 210.
      31. Иван Никитич Смирнов. В политической борьбе между И.В. Сталиным и Л.Д. Троцким поддержал последнего, был репрессирован.
      32. Дацышен В.Г., Ондар Г.А. Указ. соч. С. 216-217.
      33. Дальневосточная политика Советской России (1920-1922 гг.). С. 143.
      34. РФ ТИГИ. Д. 420. Л. 219-220.
      35. История Тувы. М., 1964. Т. 2. С. 62.
      36. РФ ТИГИ. Д. 42. П. 2. Л. 154; Д. 420. Л. 226.
      37. РФ ТИГИ. Д. 81. Л. 4.
      38. Дальневосточная политика Советской России (1920-1922 гг.). С. 157-158; РФ ТИГИ. Д. 42. П. 2. Л. 103.
      39. РФ ТИГИ. Д. 42. Л. 384; Д. 420. Раздел 19. С. 4, 6.
      40. РФ ТИГИ. Д. 420. Раздел 19. С. 4. /256/
      41. Там же. С. 5.
      42. Маады Лопсан-Осур (1876-?). Родился в местечке Билелиг Пий-Хемского хошуна. С детства владел русским языком. Получил духовное образование в Тоджинском хурэ, высшее духовное – в одном из тибетских монастырей. В Тибете выучил монгольский и тибетский языки. По возвращении в Туву стал чыгыракчы (главным чиновником) Маады сумона. Придерживался просоветской ориентации и поддерживал политику И.Г. Сафьянова, направленную на самоопределение Тувы. Принимал активное участие в подготовке и проведении Всетувинского учредительного Хурала 1921 г., на котором «высказался за территориальную целостность и самостоятельное развитие Тувы под покровительством России». Вошел в состав первого тувинского правительства. На первом съезде ТНРП (28 февраля – 1 марта 1922 г. в Туране был избран Генеральным секретарем ЦК ТНРП. В начале 1922 г.. в течение нескольких месяцев, возглавлял тувинское правительство. В начале 30-х гг. был репрессирован и выслан в Чаа-Холь-ский хошун. Скончался в Куйлуг-Хемской пещере Улуг-Хемского хошуна, где жил отшельником (см.: Государственная Книга Республики Тыва «Заслуженные люди Тувы XX века». С. 77).
      43. РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 154. Д. 56. Л. 28.
      44. Дальневосточная политика Советской России (1920-1922 гг.). С. 184-185.
      45. РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 154. Д. 56. Л. 28.
      46. Шумяцкий Борис Захарович (1886-1943) – советский дипломат. Известен также под псевдонимом Андрей Червонный. Член ВКП (б) с 1903 г., активный участник революционного движения в Сибири. Видный политический и государственный деятель. После Октябрьской революции – председатель ЦИК Советов Сибири, активный участник Гражданской войны. В ноябре 1919 г. назначен председателем Тюменского губревкома, в начале 1920 г. – председателем Томского губревкома и одновременно заместителем председателя Сибревкома. С лета того же года – член Дальбюро ЦК РКП (б), председатель Совета Министров Дальневосточной Республики (ДВР). На дипломатической работе находился с 1921 г. В 1921-1922 гг. – член Реввоенсовета 5-й армии, уполномоченный НКИД по Сибири и Монголии. Был организатором разгрома войск Р.Ф. Унгерна фон Штернберга в Монголии. Являясь уполномоченным НКИД РСФСР и Коминтерна в Монголии, стоял на позиции присоединения Тувы к монгольскому государству. В 1922-1923 гг. – работник полпредства РСФСР в Иране; в 1923-1925 гг. – полпред и торгпред РСФСР в Иране. В 1926 г. – на партийной работе в Ленинграде. С конца 1926 по 1928 г. – ректор КУТВ. В 1928-1930 гг. – член Средазбюро ВКП (б). С конца 1930 г. – председатель праазения Союзкино и член коллегии Наркомпроса РСФСР и Наркомлегпрома СССР (с 1932 г.). В 1931 г. награжден правительством МНР орденом Красного Знамени.
      47. Дальневосточная политика Советской России (1920-1922 гг.). С. 208-209. И.Н. Смирнов – в то время совмещал должности секретаря Сиббюро ЦК РКП (б) и председателя Сибревкома.
      48. Шырендыб Б. История советско-монгольских отношений. М., 1971. С. 96-98, 222. /257/
      49. Куулар Дондук (1888-1932 гг.) — тувинский государственный деятель и дипломат. В 1924 г. избирался на пост председателя Малого Хурала Танну-Тувинской Народной Республики. В 1925-1929 гг. занимал пост главы тувинского правительства. В 1925 г. подписал дружественный договор с СССР, в 1926 г. – с МНР. Весной 1932 г. был расстрелян по обвинению в контрреволюционной деятельности.
      50. РФ ТИГИ. Д. 420. Раздел 22. С. 27.
      51. РФ ТИГИ. Д. 42. П. 2. Л. 169.
      52. Шырендыб Б. Указ. соч. С. 244.
      53. См.: История Тувы. Т. 2. С. 71-72; Дальневосточная политика Советской России (1920-1922 гг.). С. 269.
      54. РФ ТИГИ. Д. 81. Л. 60.
      55. Дальневосточная политика Советской России (1920-1922 гг.). С. 208-209.
      56. Буда Цивенжапов (Церенжапов, Цивенжаков. Цырендтжапов и др. близкие к оригиналу варианты) являлся сотрудником секции восточных народов в штате уполномоченного Коминтерна на Дальнем Востоке. Числился переводчиком с монгольского языка в информационно-издательском отделе (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 154. Д. 93. Л. 2 об., 26).
      57. РФ ТИГИ. Д. 42. П. 2. Л. 94-95.
      58. Там же. Л. 97.
      59. Дальневосточная политика Советской России (1920-1922 гг.). С. 273.
      60. Там же. С. 273-274.
      61. РФ ТИГИ. Д. 81. Л. 59.
      62. Там же.
      63. РФ ТИГИ. Д. 81. Л. 60.
      64. РФ ТИГИ. Д. 37. Л. 221; Создание суверенного государства в центре Азии. Бай-Хаак, 1991. С. 35.
      65. Цит. по: Тувинская правда. 11 сентября 1997 г.
      66. РФ ТИГИ. Д. 81. Л. 75.
      67. Там же. Д. 42. Л. 389.
      68. Там же. Д. 81. Л. 75.
      69. РФ ТИГИ. Д. 42. П. 3. Л. 199.
      70. Лузянин С.Г. Указ. соч. С. 114.
      71. РФ ТИГИ. Д. 42. П. 2. Л. 99.
      72. РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 154. Д. 97. Л. 27, 28.
      73. Там же. Л. 28-31.
      74. РФ ТИГИ. Д. 42. П. 2. Л. 121. /258/
      Великая революция и Гражданская война в России в «восточном измерении»: (Коллективная монография) / Отв. ред. Д. Д. Васильев, составители Т. А. Филиппова, Н. М. Горбунова; Институт востоковедения РАН. – М.: ИВ РАН, 2020. С. 232-258.
    • Вебер М.И. Комендант Верх-Исетского завода подпоручик М. К. Ермохин: эпизоды биографии // Книга памяти: Екатеринбург репрессированный 1917 — сер. 1980-х гг.: Часть I. Научные исследования. Екатеринбург: Издательские решения, 2021. С. 112-126
      By Военкомуезд
      КОМЕНДАНТ ВЕРХ-ИСЕТСКОГО ЗАВОДА ПОДПОРУЧИК М. К. ЕРМОХИН: ЭПИЗОДЫ БИОГРАФИИ (М. И. ВЕБЕР)

      Одной из наиболее заметных фигур, так или иначе связанных с белым террором в Екатеринбургском уезде, был комендант рабочего поселка Верх-Исетский завод, расположенного в одной версте от Екатеринбурга, подпоручик М. К. Ермохин. Наша публикация ставит своей целью осветить основные этапы биографии Ермохина, особое внимание уделив вопросу о его причастности к белому террору.

      Чиновник почтового ведомства Михаил Капитонович Ермохин родился в Екатеринбурге — 25 октября 1890 г.[994] Родители его были мещане. Окончив Екатеринбургскую мужскую гимназию имени императора Алек-/386/-сандра II, Ермохин поступил вольноопределяющимся на службу в армию.

      В 1907–1909 гг. он служил в 12-м пехотном Великолуцком полку[995]. В мирное время эта воинская часть была дислоцирована в Туле. С 1910 по 1914 гг. М. К. Ермохин проживал в Екатеринбурге и служил разъездным чиновником почтового ведомства, сопровождая перевозку почтовых отправлений по железной дороге[996]. Ничто не выдавало в скромном почтовом служащем жестокости и склонности к насилию.

      На фронтах Первой мировой войны

      21 июля 1914 г. М. К. Ермохин был мобилизован в армию. Первоначально он попал в 126-й пехотный запасной батальон, где сдал экзамен на прапорщика[997]. 22 апреля 1915 г. Ермохин вместе с маршевым пополнением убыл на фронт. В действующей армии его распределили в 23-й пехотный Низовский генерал-фельдмаршала графа Салтыкова полк, входивший в состав 2-й бригады 6-й пехотной дивизии 15-го армейского корпуса 3-й армии Северо-Западного фронта. М. К. Ермохин принял участие в тяжелых боях на Люблинском направлении — т. н. Таневском сражении. 3 июля 1915 г. он был контужен в бою у дер. Эвунин и эвакуирован в тыл на лечение. С 31 июля по 19 августа 1915 г. Ермохин лечился в патронаже №1 Красного Креста в Екатеринбурге.

      После выздоровления он не вернулся в 23-й пехотный Низовский полк, а был направлен в тыловую часть (возможно, это было связано с последствиями его контузии). С 12 сентября 1915 г. по 4 января 1917 г. Ермохин командовал взводом в 49-м обозном батальоне, подвозившим в войска продовольствие и другие припасы[998].

      С 17 января по 13 августа 1917 г. Ермохин снова на передовой — в рядах 335-го пехотного Анапского полка[999], входившего в состав 2-й бригады 84-й пехотной дивизии 2-го армейского корпуса 9-й армии Юго-Западного фронта. В этот период полк вел позиционные бои в Карпатах. За участие в боевых действи-/387/-ях Ермохин был награжден орденом Св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом[1000].

      В вихре Гражданской войны

      В марте 1918 г. после демобилизации из армии Ермохин вернулся в родной Екатеринбург[1001]. Однако мирная жизнь не прельщала боевого офицера. М. К. Ермохин принял участие в деятельности подпольной антибольшевистской организации, но был схвачен большевиками и оказался в городской тюрьме[1002].

      25 июля 1918 г. Екатеринбург был занят белыми, которые освободили Ермохина из заточения. Оказавшись на свободе, Ермохин сразу же вступил в ряды Народной армии. Сперва он служил в 1-й Верх-Исетской добровольческой роте, затем возглавил Следственную комиссию при комендатуре Верх-Исетского завода.

      9 сентября 1918 г. подпоручик Ермохин и группа других офицеров из комендатуры Верх-Исетского завода (поручик С. С. Панов, подпоручик Б. Е. Онуфриев, прапорщики М. В. Бобылев, С. К. Химичев и М. Ф. Онуфриев) были зачислены в состав 25-го Екатеринбургского полка горных стрелков[1003], которым руководил его бывший сослуживец по 12-му пехотному Великолуцкому полку царской армии — полковник С. М. Торейкин. В первой половине сентября 1918 г. в составе сводного батальона 25-го Екатеринбургского полка Ермохин принял непосредственное участие в боях с Красной армией к северу от Екатеринбурга — на т. н. Мостовском фронте.

      После кратковременной командировки на фронт М. К. Ермохин вернулся обратно в Верх-Исетский завод. До конца года он возглавлял комендатуру Верх-Исетского завода и руководил работой ее Следственной комиссии. Кроме того, с 22 по 27 ноября 1918 г. Ермохин временно исполнял обязанности начальника милиции г. Екатеринбурга[1004].

      После захвата колчаковцами Перми Ермохина перевели из рабочего пригорода Екатеринбурга (поселка Верх-Исетский /388/ завод) на аналогичную должность в рабочий пригород Перми — поселок Мотовилихинский завод. С 9 января по 23 февраля 1919 г. он возглавлял комендатуру Мотовилихинского завода[1005]. 18 марта 1919 г. подпоручика Ермохина вновь перевели в комендатуру Верх-Исетского завода, а вскоре он был назначен комендантом всего Екатеринбургского уезда.

      Знакомство с Дитерихсом

      Весной 1919 г. в Екатеринбург приехал генерал-лейтенант М. К. Дитерихс, курировавший ход расследования убийств царской семьи. Вокруг Дитерихса начали группироваться монархически настроенные офицеры, среди которых были уполномоченный командующего Сибирской армией по охране государственного порядка и общественного спокойствия генерал-майор С. А. Домонтович и начальник Военного контроля при штабе гарнизона г. Екатеринбурга подполковник Н. И. Белоцерковский. Будучи по своим политическим взглядам монархистом[1006], к этой компании примкнул и М. К. Ермохин.

      Вероятно, представил Ермохина Дитерихсу Н. И. Белоцерковский, с которым Ермохин тесно взаимодействовал в ходе разыскных мероприятий, проводимых Военным контролем. Так, например, 15 апреля 1919 г. подпоручик Ермохин лично принял участие в спецоперации, организованной подполковником Н. И. Белоцерковским. Военный контроль заманил видных местных эсеров на конспиративную квартиру выступить перед группой рабочих, сочувствующих партии эсеров. На самом же деле, в роли рабочих выступали загримированные и переодетые агенты Военного контроля, старший помощник начальника Екатеринбургского Военного контроля капитан Е. И. Шуминский и подпоручик М. К. Ермохин.

      В результате этой провокации была арестована группа членов партии эсеров: адвокат, бывший товарищ прокурора Петроградского Окружного суда Е. А. Трупп, уполномоченный Областной инспекции труда Уральского края Н. А. Варгасов и регистратор городского статистического оценочного отдела г. /389/ Екатеринбурга П. И. Ковалев. Этот инцидент вызвал в городе большой резонанс и протесты со стороны общественности. После личного вмешательства командующего Сибирской армией генерал-лейтенанта Р. Гайды, симпатизировавшего эсерам, Труппа, Варгасова и Ковалева выпустили на свободу.

      Весной 1919 г. Ермохин сформировал и возглавил 1-й Егерский отряд особого назначения. В мае-июне 1919 г. этот отряд охранял местность вокруг Ганиной Ямы, где колчаковское следствие безуспешно искало останки расстрелянной большевиками царской семьи[1007]. Затем отряд был передан в распоряжение главного начальника военно-административного района Восточного фронта генерал-майора С. А. Домонтовича. Фактически же, после своего назначения Главнокомандующим Восточным фронтом генерал-лейтенант М. К. Дитерихс использовал его в качестве личной охраны, что свидетельствует о степени доверия Дитерихса к Ермохину.

      Участие в белом терроре

      В воспоминаниях бывших узников колчаковских тюрем, собранных в 1920-е и 1930-е гг. местным истпартом, содержится немало упоминаний о порках и избиениях, к которым был причастен М. К. Ермохин. Стоит признать, что он оставил о себе недобрую память среди екатеринбургских и верх-исетских сторонников большевиков. Одно из наиболее ярких свидетельств о пытках, которым подвергали арестованных М. К. Ермохин и его подчиненные, оставил в своих воспоминаниях рабочий А. М. Лапин[1008]. Его воспоминания хронологически относятся к событиям августа-сентября 1918 г. Однако жалобы на бесчинства Ермохина содержатся и в мемуарах, описывающих события 1919 г.

      В 1937 г. писатель Ю. Н. Бессонов написал книгу «На фронте и в тылу: Рабочие Верхисетского завода. 1918–1921 годы», которая основана на воспоминаниях и устных рассказах жителей Верх-Исетского завода[1009]. Зловещая фигура коменданта Верх-Исетского завода М. К. Ермохина занимает на страницах этой книги одно из центральных мест. /390/

      В целом, корпус мемуарных свидетельств, собранных истпартом, рисует Ермохина как человека со склонностью к садизму, лично участвующего в избиениях и порках арестантов. Можно ли доверять советским мемуаристам в этом вопросе? Ведь нередко они гиперболизировали или искажали пережитое во время Гражданской войны под влиянием государственной пропаганды или в силу других причин. Однако нам удалось найти документы и с колчаковской стороны, подтверждающие суровость характера М. К. Ермохина и его личное участие в пытках и издевательствах[1010].

      Уже после отступления белых из Екатеринбурга, 5 августа 1919 г. в г. Ишиме Ермохин проводил вечернюю поверку 1-го Егерского батальона особого назначения и обратил внимание, что четверо солдат из другой части, занятые приготовлением ужина у костра, не встали на ноги во время исполнения национального гимна «Коль славен наш Господь в Сионе»[1011]. Ермохин приказал задержать их и отвести в расположение своего батальона. Получив от начальника штаба Главнокомандующего Восточным фронтом полковника Д. Н. Сальникова устное разрешение наказать провинившихся солдат по своему усмотрению[1012], Ермохин решил дать каждому солдату по 25 ударов плетьми — наказание, не только не предусмотренное воинским уставом, но и прямо запрещенное приказом №275 от 6 мая 1919 г. бывшего командующего Сибирской армией генерал-лейтенанта Р. Гайды[1013]. Троих солдат Ермохин выпорол лично, а затем устал и его сменил другой офицер из 1-го Егерского батальона особого назначения.

      Как оказалось, выпороты были санитары Пермского госпиталя №1 Российского общества Красного Креста (РОКК) Борисов, Клементьев, Матинцев и Турицын. Весь день они разгружали на станции прибывший из Ялуторовска эшелон с ранеными и больными солдатами и только вечером получили возможность отдохнуть и поужинать, когда и попали, на свою беду, на глаза М. К. Ермохину. Выпоротые санитары пожаловались старшему врачу своего госпиталя Нагаеву, который провел их медицин-/391/-ское освидетельствование и зафиксировал нанесенные побои[1014].

      7 августа 1919 г. старший врач Пермского госпиталя №1 РОКК Нагаев доложил об этом инциденте особоуполномоченному РОКК при штабе 1-й и 2-й армий А. Ф. Грахе[1015]. Грахе, в свою очередь, обратился к начальнику штаба Главнокомандующего Восточным фронтом полковнику Д. Н. Сальникову с просьбой произвести дознание, а также выслал копии материалов своему непосредственному начальству — во Временное главное управление Российского общества Красного Креста. Однако, несмотря на все старания А. Ф. Грахе, Ермохин понес не уголовное, а лишь дисциплинарное наказание за порку санитаров. По предписанию начальника походного штаба Главнокомандующего Восточным фронтом полковника Д. Н. Сальникова №18 от 2 сентября 1919 г. дело было окончено в дисциплинарном порядке: подпоручику М. К. Ермохину был объявлен выговор[1016]. Это не удивительно, ведь именно у Сальникова Ермохин получил разрешение наказать санитаров и карт-бланш в выборе способа наказания.

      Тем не менее, дело о порке санитаров получило дальнейший ход. Временное главное управление Российского общества Красного Креста обратилось к главному военному прокурору генерал-майору Н. Ф. Кузнецову. Ознакомившись с материалами дела, Н. Ф. Кузнецов решил, что поступок М. К. Ермохина попадает под признаки статьи 1489 Уложения о наказаниях, предусматривающей уголовную ответственность «за причинение кому-либо с умыслом тяжких, подвергающих жизнь его опасности, побоев или иных истязаний или мучений»[1017]. 15 сентября 1919 г. Кузнецов сделал доклад о деле Ермохина военному министру А. П. Будбергу. Будберг, известный своим принципиальным характером и нетерпимостью к разного рода беззакониям, наложил на докладе главного военного прокурора следующую резолюцию: «Представить Главнокоманд [ующему] Вост [очным] фронтом ген [ералу] Дитерихсу. Насилие и беззаконие не могут оставаться безнаказанными»[1018]. /392/

      Однако, учитывая доверительные отношения между Дитерихсом и Ермохиным, сложившиеся еще во время поиска останков царской семьи в Ганиной Яме, дело о порке санитаров Пермского госпиталя №1 РОКК в дальнейшем, скорее всего, было окончательно замято.

      В целом же, как представляется, хорошо документированный стараниями Красного Креста эпизод с поркой санитаров в Ишиме в достаточной мере характеризует М. К. Ермохина и служит подтверждением тем оценкам, которые давали ему советские мемуаристы.

      Белое Забайкалье и Приморье

      После отставки М. К. Дитерихса с поста Главнокомандующего Восточным фронтом Ермохин получил новое ответственное поручение. В ноябре 1919 г. М. К. Ермохину было доверено возглавить русскую часть охраны золотого запаса, эвакуируемого из Омска на восток[1019]. В какой-то момент пути охрана эшелона с золотым запасом целиком перешла в руки чехов. Дальнейшие следы Ермохина на время теряются в хаосе отступления. Как бы то ни было, весной 1920 г. вместе с остатками колчаковской армии М. К. Ермохин оказался в Забайкалье, которое контролировал атаман Г. М. Семенов. У Семенова М. К. Ермохин, по его собственному свидетельству, служил начальником железнодорожной милиции на ст. Оловянная Забайкальской железной дороги[1020]. Осенью 1920 г. Забайкалье было занято просоветскими войсками Дальневосточной республики. Однако Ермохину удалось избежать плена и своевременно уехать в Маньчжурию.

      26 мая 1921 г. каппелевцы произвели антисоветский вооруженный переворот во Владивостоке. В Приморье установилась власть антибольшевистского Временного Приамурского правительства. Вместе с каппелевцами в Россию вернулся и принял активное участие в перевороте М. К. Ермохин. В белом Приморье он, к тому моменту уже в чине подполковника, служил начальником контрразведки при штабе Приамурского военного /393/ округа[1021]. В 1922 г. Ермохин также непродолжительное время работал начальником уголовного розыска в Императорской Гавани (ныне — г. Советская Гавань в Хабаровском крае).

      Жизнь в эмиграции

      В ноябре 1922 г., после ликвидации войсками ДВР последнего белого анклава в Приморье, М. К. Ермохин вместе с остатками Земской рати эвакуировался на территорию Маньчжурии. Вместе с Ермохиным в эмиграции в Маньчжурии оказалась и его семья — жена Юлия Максимовна, трое детей (дочери Тамара и Галина и сын Виктор), а также теща — Евдокия Васильевна Уркатова[1022]. Ермохины поселились в г. Харбине, где была крупнейшая колония русских эмигрантов в Китае. В 1923–1931 гг. М. К. Ермохин работал в различных торговых фирмах в Харбине, в т. ч. в 1926–1931 гг. торговым представителем в оптовом отделе торгового дома «И. Я. Чурин и Ко»[1023]. В сентябре 1931 г. он поступил на службу в уголовный розыск железнодорожной полиции на ст. Харбин[1024].

      Находясь в эмиграции, Ермохин активно участвовал в деятельности белоэмигрантских организаций. С 1922 по 1936 гг. он состоял в РОВСе[1025]. В августе 1935 г. в Маньчжоу-го была создана новая военизированная организация белоэмигрантов — Дальневосточный союз военных. М. К. Ермохин занимал в ней руководящую должность — осенью 1936 г. он был назначен начальником одного из территориальных отделов (с центром на ст. Пограничная) Пограничного района Дальневосточного союза военных[1026].

      Протест советского консула

      В 1932–1937 гг. М. К. Ермохин служил в русском отряде железнодорожной полиции Маньчжоу-го на ст. Пограничная. С этим периодом в его жизни связан еще один задокументированный факт участия Ермохина в издевательствах и пытках над заключенными.

      7 января 1937 г. генеральный консул СССР в г. Харбине М. М. Славуцкий направил Особому агенту МИД Северной /394/ Маньчжурии Ши-Люй-Бэнь дипломатическую ноту с протестом против пыток, которым подвергались арестованные советские граждане в местной полиции[1027]. Советские дипломаты сняли показания и организовали медицинское освидетельствование 26 советских граждан, находившихся в различных местах заключения в Манчжурии и вышедших на свободу в ноябре 1936 г. Среди примеров пыток, приведенных в ноте протеста, упоминаются два случая на ст. Пограничная, где служил в этот период в железнодорожной полиции М. К. Ермохин. Один из подвергшихся пыткам на ст. Пограничная советских граждан — Д. П. Мищенко — в своих показаниях прямо упоминает Ермохина среди тех сотрудников полиции, кто его допрашивал и бил.

      Копия дипломатической ноты советского консула М. М. Славуцкого сохранилась в личном деле М. К. Ермохина в Бюро по делам российской эмиграции в Маньчжурии — вероятно, в качестве компрометирующего материала. Несмотря на выдвинутые советским дипломатом обвинения в пытках, Ермохин не только не понес какого-либо уголовного наказания, но даже не был уволен из полиции. В 1938–1939 гг. М. К. Ермохин служил в управлении полиции г. Цицикар, а в 1940 г. — в управлении полиции г. Суйхуа[1028].

      В 1940–1941 гг. Ермохин работал в частной фирме в Харбине[1029]. С августа 1941 г. — на различных должностях (например, делопроизводителем по хозяйственной части) в отделении БРЭМ на Мулинских копях. Кроме того, он заведовал там же Русским национальным клубом[1030].

      Репатриация и суд

      В августе 1945 г. Маньчжурия была занята советскими войсками. СМЕРШ незамедлительно приступил к арестам белоэмигрантов. Ермохин попадал в поле зрения советской военной контрразведки и как активный участник Гражданской войны в России, и как видный представитель военной эмиграции, работавший в эмигрантской администрации, и как бывший полицей-/395/-ский Маньчжоу-го. Как и многие другие белоэмигранты, которым не удалось вовремя уехать из Маньчжурии, он был арестован советскими органами госбезопасности и репатриирован в СССР. В 1949 г. М. К. Ермохин был приговорен к 15 годам лагерей[1031]. Наказание отбывал в Иркутской области, где, по имеющимся данным, и скончался в конце 1950-х гг.

      ПРИЛОЖЕНИЕ.
      ПУБЛИКУЕМЫЕ ДОКУМЕНТЫ

      №1
      Воспоминания А. М. Лапина о белом терроре [после 1924 г.][1032]

      В застенке карательного отряда Ермохина

      Зверские расправы, пытки и расстрелы ознаменовали вступление Колчака[1033] в столицу красного Урала, быв [ший] Екатеринбург, ныне Свердловск. Буржуазия, вооружившись до зубов, ликовала, обагряя руки в рабочей крови. Тюрьмы сразу были переполнены, но их оказалось мало, пришлось занять ряд домов (быв [ший] дом Ардашева и частью Гостиного двора). Нас, не успевших отступить (не были сняты с караула), захватили в первую очередь и передали на расправу карательного отряда поручика ЕРМОХИНА. Отряд Ермохина[1034] состоял частью из бывших воров-рецидивистов и частью [из] всем известных местных хулиганов. Руководителями этой банды были самые отъявленные[1035] монархисты Ермохинского пошиба. «Следственная комиссия» была подобрана на подбор из самых надежных людей, которая пользовалась под покровительством Ермохина и контрразведки неограниченной властью. При такой обстановке приступил адмирал Колчак к созданию правопорядка и вытравлению «большеви [с] тской заразы» при полной поддержке эсеров и меньшевиков, вручивших ему впоследствии, через организованное Временное коалиционное правительство, верховную власть. /396/

      В первую ночь в «бывшей каталажке» при Верх-Исетской пожарной части нас, арестованных, набралось до 25-ти человек в одной камере. При конвоировании арестованных, как правило, их избивали до неузнаваемости и даже близкие знакомые товарищи не могли узнать до тех пор арестованного, пока не выясняли его фамилии и где он работает. Допросы начались по ночам, обычно часов с 11–12, прибывала «следственная комиссия» с отрядом Ермохинских орлов, по предложению комиссии выдавался список на руки нач. караула на лиц, подлежащих «опросу». Арестованных вызывали по одному. При выходе «на допрос» арестованный первый удар получал от лица, открывавшего дверь, замком или ключами по лицу и голове, далее его к столу комиссии сопровождала разнузданная, всегда пьяная, толпа бандитов-ермохинцев, награждая прикладами, нагайками, клинками и т. п. Здесь уже человек начинал терять сознание, тогда приступали «к допросу»: «Как фамилия, доброволец, на Дутовском фронте был, в отрядах участвовал, кто был с тобой в Красной гвардии и т. д.». И для того, чтобы опрашиваемый скорее развязал язык, его силой ложили на пол и принимались пороть шомполами и нагайками до тех пор, пока он не потеряет сознание, после чего на его изуродованное тело выливали 1–2 ведра холодной воды и, приведя в чувство этим «лекарством», вновь били. Как правило, протоколов давать подписывать не было. После допроса всего окровавленного человека, представляющего сплошной темно-фиолетовый кровяной кусок мяса, бросали обратно в камеру и вызывали следующего. «Допросы» эти продолжались до тех пор, пока члены «Комиссии» и ермохинские молодцы не устанут работать нагайками и шомполами. Таким допросам подверглись все участники по несколько раз, не считались и с женщинами, вплоть до изнасилования несовершеннолетней девочки всем караулом.

      И так на протяжении всего времени нашего пребывания у ермохинцев, два раза устраивали общую порку по камерам, где били чем попало, в особенности в ту ночь, когда Жебенев был на подступах к Екатеринбургу[1036]. Ворвалась ватага пьяных /397/ ермохинцев и казаков, били нагайками, призывали сесть, брали винтовку за штык и с размаху ударяли по голове первого сидящего, и кровью от вырванного прикладом из головы куска мяса обрызгивало близь сидящих 2–3 человека. Стены камеры после этой бани были сплошь в крови, арестованные лежали в камере неподвижно, беспомощные.

      Полученные глубокие раны от пинков нечем было перевязать, и у некоторых из товарищей — старика Орлова, Низковских и Блохина началось загнивание ран, что еще больше приносило боли, перевязать же было нечем, так как все белье у всех представляло сплошь огрубевшую от засохшей крови материю, и достать чистого белья или бинтов через передачу было невозможно, и ее не разрешали. Приносимые продукты — передача для арестованных — проходили через руки ермохинцев, которые забирали себе, что им нравилось, и передавали то, что им не нужно, или же совсем ничего не передавали. Несмотря на пытки ермохинцев, арестованные держались стойко и никого не выдавали, несмотря на то, что среди нас были и такие товарищи, которые совершенно нигде не участвовали, но прекрасно знали многих из нас участников, но об них не обмолвились ни словом и несли до конца вместе с нами эти лишения.

      При выкапывании[1037] первых жертв, погибших в борьбе за защиту Урала, похороненных у ворот ВИЗа перед собором на площади[1038], здесь работало 19 человек. В эту ночь их избили до неузнаваемости и, возвратившись в камеру, они нам сообщили, что сегодня ночью их ожидает расстрел, и вскоре их от нас перевели в другую камеру — камеру смертников. В первом часу ночи 23-го августа их выводили. Один из них Берсенев Владимир (рабочий Монетки[1039]) успел лишь крикнуть: «Прощайте, товарищи!». И было слышно какой-то глухой звук, по-видимому его чем-то ударили тяжелым, и все стихло. Предварительно раздев арестованных до нижнего белья, их пропустили через строй, избивая вновь прикладами и нагайками, повели рыть могилу на свалку у татарского кладбища для себя и для товарищей, похороненных у ВИЗа, и там сре-/398/-ди спущенных гробов в этой могиле их замучили окончательно.

      Так зверски были убиты 19 человек[1040] в одну ночь и [в] последующие 11 и 12 человек[1041]. Семьям всех расстрелянных товарищей было предложено ермохинцами в трехдневный срок покинуть пределы Верх-Исетского завода и города [Екатеринбурга]. Всего при мне за время пребывания в застенке Ермохина расстреляно 42 чел [овека], а их гораздо больше. Вот имена тех, кто до последней минуты были тверды и преданы делу рабочих и погибли от разнузданной шайки бандитов-ермохинцев:

      1. БЕРСЕНЕВ Виктор — рабочий молотобоец кузнечн[ого] цеха Монетки
      2. БЕЛЫХ — литейщик Монетки
      3. МУТНЫХ — столяр Монетки
      4. БЛОХИН Михаил — столяр Монетки
      5. КИРЕЕВ Александр — столяр Монетки
      6. МОСЕЕВСКИХ Степан — котельщик Монетки
      7. НИЗОВСКИХ Семен — рабочий ВИЗа
      8. ВОЛЧИХИН — рабочий Монетки
      9. ДЯТЛОВ — рабочий ВИЗа
      10. ЗОТИН — рабочий ВИЗа
      11. ДОРОНЕНКО — рабочий ВИЗа
      12. АНИКИН — рабочий ВИЗа
      13. МЕДВЕДЕВ
      14. БЛОХИН Сергей
      15. БАХТЕЕВ
      16. ЧЕПУРИН
      17. ОВЧИНКИН — рабочий спичечной фабрики[1042], и друг[ие], фамилии которых не помню.

      ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ ПОГИБШИМ БОРЦАМ. РАБОЧИЙ УРАЛА ПАМЯТЬ О НИХ СОХРАНИТ.

      б[ывший] рабочий Монетки котельщик А. Лапин[1043] /393/

      Верх-Исетский завод,
      ул. Колмогорова, [дом] №36[1044]
      ЛАПИН Алексей Матвеев [ич]
      член ВКП (б) №0587241[1045]

      ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 192. Л. 69—70. Подлинник.

      Машинопись.
      №2
      Отношение особоуполномоченного РОКК
      при штабе 1-й и 2-й армий А. Ф. Грахе
      начальнику штаба Главнокомандующего Восточным
      фронтом полковнику Д. Н. Сальникову №337 от 12.08.1919
      Копия

      При сем имею честь препроводить Вам отношение старшего врача госпиталя №1-й д [окто] ра Нагаева от 7 августа 1919 г. за №4625, с приложенным к нему актом медицинского освидетельствования и 2-мя показаниями — по делу четырех санитаров Пермского госпиталя Кр [асного] Креста — Турицына, Борисова, Клементьева и Матинцева — на Ваше распоряжение.

      Приложение: отношен [ие] за №4625[1046], акт мед[ицинского] осв[идетельствования][1047] и 2 показан [ия][1048].

      Особоуполномоченный А. ГРАХЕ

      Делопроизводитель Орлова

      Верно:

      Делопроизводитель

      Орлова /400/

      РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 167. Л. 168. Заверенная копия. Машинопись.

      №3
      Рапорт старшего врача Пермского госпиталя №1 РОКК
      Нагаева особоуполномоченному РОКК при штабе
      1-й и 2-й армий
      А. Грахе №4625 от 07.08.1919
      Копия

      5-го сего августа на ст. Ишим в составе одного из эшелонов прибыли из Ялуторовска три платформы, нагруженные больными и ранеными солдатами. После работ в амбулатории по приемке и отправлении заразных больных из упомянутого эшелона в лазарет Красного Креста четыре санитара вверенного мне госпиталя ТУРИЦЫН, БОРИСОВ, КЛЕМЕНТЬЕВ и МАТИНЦЕВ, возвратившись вечером со станции в расположение обоза госпиталя во дворе новой Железнодорожной школы, усталые расположились рядом со школой на площади, развели маленький костер и сели отдохнуть и жарить себе пищу на костре. В это время на той же площади на некотором расстоянии происходила вечерняя поверка солдат Егерского отряда. После поверки к упомянутым санитарам подошел офицер и приказал им следовать за собой к начальнику Егерского отряда, оставшемуся на площади, чему они беспрекословно повиновались. Начальник отряда, спросив какой части санитары, приказал отвести их в помещение Егерского отряда в пакгаузе против школы, где они были переданы часовому, стоящему у дверей. Через некоторое время явился туда же начальник Егерского отряда и приказал одному за другим из приведенных санитаров лечь и нанес 25 ударов плетью одному санитару, второму и третьему, причем рядом стоящий офицер считал число ударов; четвертому санитару нанес 25 ударов плетью офицер, считавший удары начальника отряда. После порки начальник Егерского отряда приказал санитарам выйти вон. Об изложенном в тот же вечер /401/ мне было доложено пострадавшими санитарами. При медицинском осмотре упомянутых четырех санитаров оказалось, что всем четырем санитарам нанесены побои, о чем при сем представляю акт. На другой день 6-го сего августа ввиду отсутствия уведомления со стороны начальника отряда для выяснения происшедшего я сам обратился к начальнику 1-го Егерского отряда особого назначения подпоручику ЕРМОХИНУ, который заявил, что упомянутые четыре санитара действительно им выпороты.

      Подробности моего объяснения с подпоручиком ЕРМОХИНЫМ, происходившего в присутствии чиновника поручений при особоуполномоченном Красного Креста, отставного капитана Е. М. Иолшина, я могу, в случае необходимости, изложить.

      Ко всему вышеизложенному считаю необходимым указать, что все четыре подвергшихся побоям — санитары из мобилизованных и добровольно сдавшихся военнопленных красноармейцев, ни в чем дурном замечены не были и несли и несут свои обязанности по обслуживанию больных и раненых воинов хорошо и добросовестно.

      Сообщая о происшедшем случае, прошу Вашего ходатайства пред надлежащими военными властями о производстве законного расследования.

      Приложение: акт медицинского освидетельствования
      №4624[1049].

      Старший врач госпиталя Нагаев
      С подлинным верно:
      Делопроизводитель Походн[ой] канц[елярии]
      особоуп[олномоченного] Р[оссийского]
      о[бщества] Кр[асного] Креста
      при штабе 1 и 2 армий

      Л. Орлова /402/

      Препроводить начальнику штаба Главнокомандующего Восточным фронтом с просьбой произвести дознание и меня о результате уведомить. С отношения и акта снять по 2 копии, из коих одну послать в Главкрест на распоряжение.

      08.08.1919 г. А. ГРАХЕ

      Прошу полковника Н. Я. Бутягина [о] просить по сему делу д[окто] ра Нагаева и чиновн[ика] особ[ых] поруч [ений] Е. И. Иолшина и представить мне их объяснения — в 2 коп [иях].
      А. ГРАХЕ

      Представляю настоящую переписку г. особоуполномоченному Р[оссийского] о[бщества] Красного Креста на фронте — Полковник Бутягин. 11 августа 1919 г.

      Верно:

      Делопроизводитель

      Орлова

      РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 167. Л. 172. Заверенная копия. Машинопись.

      №4
      Акт медицинского освидетельствования санитаров
      Пермского госпиталя №1 РОКК Борисова, Клементьева,
      Матинцева и Турицына №4624
      Копия[1050]

      1919 г. августа 5 дня. Мы, нижеподписавшиеся свидетельствовали санитаров Пермского госпиталя Красного Креста №1-й ТУРИЦЫНА, БОРИСОВА, КЛЕМЕНТЬЕВА И МАТИНЦЕВА, причем обнаружено: у каждого из вышеупомянутых санитаров кожа ягодичных областей и нижней части поясницы усеяны линейными шириною в ½ сантиметра, несколько возвышающимися над по-/403/-верхностью кожи, кровоподтеками светло-красного цвета: у МАТИНЦЕВА кроме того такие же кровоподтеки имеются и на кистях обеих рук. Из данных освидетельствования заключаем, что всем четырем санитарам нанесены побои каким-либо линейным предметом, каковым могла быть плеть.

      Старший врач госпиталя Нагаев

      Старший ординатор (подпись)

      Младший ординатор (подпись)

      С подлинным верно:

      Делопроизводитель Походн[ой] канц[елярии]
      особоуполном[оченного] Р[оссийского]
      о[бщества] Кр [асного] Креста
      при штабе 1 и 2 армий

      Л. Орлова

      РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 167. Л. 173. Заверенная копия. Машинопись.

      №5
      Рапорт старшего врача Пермского госпиталя №1 РОКК
      Нагаева полковнику Н. Я. Бутягину №4642 от 11.08.1919
      Копия

      На Ваше предложение дать письменное показание по поводу моего объяснения с подпоручиком Ермохиным, происходившего в присутствии чиновника [для] поручений при особоуполномоченном Красного Креста, отставного капитана Иолшина сообщаю о нижеследующем: /404/

      6-го августа во время следования моего к начальнику военных сообщений по делам службы с упомянутым чиновником поручений, я по дороге встретил начальника Егерского отряда, подпоручика Ермохина. После приветствия я спросил подпоручика Ермохина знает ли он о происшедшей накануне порке, на что он мне ответил, что им, подпоручиком Ермохиным, четыре солдата накануне действительно были выпороты и далее объяснил, что во время вечерней поверки Егерского отряда и исполнения музыки гимна на некотором расстоянии от отряда на той же площади четыре солдата, находившиеся у поста, не встали со своих мест и оставались лежать и сидеть, почему он, подпоручик Ермохин, их арестовал и выпорол. На мой вопрос знает ли подпоручик Ермохин, кто такие солдаты, которых он выпорол, он ответил, что они из красноармейцев, санитары лазарета Красного Креста. На мой следующий вопрос по собственной-ли инициативе выпороты упомянутые санитары, подпоручик Ермохин сказал: «по распоряжению начальника штаба фронта». Когда же я повторил свой вопрос действительно-ли по распоряжению начальника штаба это сделано, подпоручик Ермохин поправился, сказав, что начальник штаба такого распоряжения не отдавал и далее объяснил, что о происшедшем случае во время вечерней поверки Егерского отряда им, подпоручиком Ермохиным, в тот же вечер было доложено начальнику штаба фронта, на что последний заметил: «делайте, что хотите».

      После этого он, подпоручик Ермохин, возвратившись в расположение отряда, выпорол санитаров. К этому подпоручик Ермохин добавил, что за это своих солдат он расстрелял бы и что кроме этих санитаров он выпорол еще двух солдат за то же самое.

      Старший врач Нагаев

      С подлинным верно: /405/

      Делопроизводитель Походн[ой] канцелярии
      особоуполн [омоченного] Р[оссийского]
      о[бщества] Кр[асного] Креста
      при штабе 1 и 2 армий

      Орлова

      РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 167. Л. 170—171. Заверенная копия. Машинопись.

      №6
      Отношение заведующего военно-судной частью штаба
      Главнокомандующего Восточным фронтом
      генерал-лейтенанта
      В. А. Тыртова и. д. начальника Главного военно-судного
      управления и главного военного прокурора
      генерал-майору Н. Ф. Кузнецову №206 от 09.09.1919

      Представляя при сем переписку по делу о нанесении побоев 4-м санитарам подпоручиком Ермохиным, довожу до Вашего сведения, что по справке, данной мне начальником канцелярии походного штаба ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО Восточным фронтом армий, настоящее дело, по предписанию начальника названного штаба[1051] от 2-го сентября с. г. за №18, окончено в дисциплинарном порядке и подпоручику Ермохину объявлен выговор, о чем было сообщено г [осподину] Грахе 5-го сентября с. г. за №1880[1052].

      ПРИЛОЖЕНИЕ: Переписка на 7 листах.

      Заведующий военно-судной частью штаба
      ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО Восточным фронтом армий,
      ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТ /406/

      9 сентября 1919 г.
      №206
      гор. Омск

      Обер-офицер для поручений и делопроизводства
      Подпоручик
      Горовенский

      РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 167. Л. 166. Заверенная копия.
      Машинопись.

      №7
      Доклад и. д. главного военного прокурора генерал-майора
      Н. Ф. Кузнецова военному министру генерал-лейтенанту
      А. П. Будбергу №2324 от 15.09.1919

      2-го сего сентября за №5512 председателем Временного главного управления Российского общества Красного Креста мне была препровождена переписка о незакономерных действиях подпоручика Егерского отряда ЕРМОХИНА, выразившихся в том, что 5-го августа на ст. Ишим подпоручик Ермохин приказал выпороть четырех санитаров Пермского госпиталя Красного Креста №1 — ТУРИЦЫНА, БОРИСОВА, КЛЕМЕНТЬЕВА и МАТИНЦЕВА.

      Приказание это было исполнено, хотя никаких оснований к производству этого неустановленного в законе наказания не имелось.

      4-го сего сентября при №2189 вся указанная переписка была мной препровождена заведующему военно-судной частью фронта для передачи подлежащему военному прокурору для законного направления.

      9-го сентября за №206 заведующий военно-судной частью Восточного фронта, возвратив мне переписку, сообщил, что дело это по предписанию начальника штаба Восточного фронта от 2-го сентября с. г. за №18 окончено в дисциплинарном порядке. Подпоручику Ермохину объявлен выговор. /407/

      Принимая во внимание:

      1) Что в действиях подпоручика Ермохина могут заключаться признаки уголовно-наказуемого деяния (1489 ст[атья] Ул[ожения] о нак[азаниях])[1053], подведомственного военному суду, и
      2) что за силою 12 ст[атьи] Дисциплинарного устава это дело не может быть закончено в дисциплинарном порядке,

      Я ПОЛАГАЛ БЫ:

      Всю переписку по данному вопросу передать Главнокомандующему Восточным фронтом для направления через подлежащего военного прокурора Общего корпусного суда по закону.

      ЗАКОН: 63 ст[атья] Воен[но] -Суд [ебного] уст [ава].

      ПРИЛОЖЕНИЕ: Переписка[1054].

      Генерал-майор
      Кузнецов

      Представить Главнокоманд[ующему] Вост[очным] фронтом ген[ералу] Дитерихсу. Насилие и беззаконие не могут оставаться безнаказанными. Г[енерал]-л [ейтенант] Будберг

      РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 167. Л. 165. Подлинник. Машинопись. /408/

      №8
      Из дипломатической ноты генерального консула СССР
      в Харбине М. М. Славуцкого
      Особому агенту МИД Северной Маньчжурии
      Ши-Люй-Бэнь №011/01 от 07.01.1937
      Копия

      Господин Особый агент,

      Мне неоднократно приходилось устно и письменно обращать Ваше внимание на исключительный произвол, существующий в Маньчж[о] у-го в отношении советских граждан, на беспричинные аресты их и на возмутительные насилия над ними в маньчжурских тюрьмах, каковые факты вызывают негодование властей и общественности СССР и серьезно вредят нашим отношениям. Перечисление только лишь дат этих моих обращений к Вам заняло бы много места.

      Ныне по распоряжению Народного комиссариата по иностранным делам СССР я имею честь привлечь самым серьезным образом внимание к нижеследующему.

      13-го и 14-го ноября истекшего года были освобождены 26 советских граждан, беспричинно содержавшихся в исключительно тяжелых условиях в течение многих месяцев в Харбине, Маньчжурии, Пограничной и др[угих] пунктах. Во время пребывания этих граждан в местах заключения я неоднократно обращался к Вам с представлениями по поводу совершившихся там над ними неописуемых издевательств и насилий, вызывавших серьезные опасения за состояние их здоровья и жизнь[1055]. Однако, несмотря на приводимые мною в каждом случае конкретные факты, Вы, г-н Особый агент, неизменно считали по возможности отвечать мне, что полицейские власти категорически отрицают подобные обвинения. Лишь в одном случае, а именно — 27 мая прошлого года, в беседе со мной Вы отметили, что допускаете возможность проявления отдельными белыми чинами полиции личной неприязни по отноше-/409/-нию к арестованным советским гражданам, но считает[е] абсолютно исключенным жестокое обращение с арестованными со стороны полицейских властей, в частности, чинов полиции японской национальности, поскольку это порочило бы официальные учреждения Маньчж[о] у-го.

      Полученные ныне, в результате опроса и специального медицинского освидетельствования означенной выше группы освобожденных советских граждан, данные с неопровержимой убедительностью подтверждают все мои указанные неоднократные представления.

      <…>

      Подобное неслыханное обращение с арестованными имело место не только в Харбине, но и во всех др [угих] пунктах МНЖ.

      Так, находящийся под арестом с 4-го авг[уста] по 14-е ноября на ст. Погр[аничной] советский гражд [анин] МИЩЕНКО Д. П. [1056] в своем заявлении пишет:

      «[…] на крыльце жандармерии меня встретили два японских жандарма и белогвардеец-жандарм Мих[аил] ЕРМОХИН[1057], который потащил меня в помещение жандармерии[1058]. Меня заставили раздеться и начали бить. После избиения заставили одеться, а затем Ермохин прикрепил меня кандалами к койке, у которой я стоял до 2-х часов дня. В два часа дня пришли четыре белогв [ардейца] -полиц [ейских]: Егупов, Меликов, Ермохин и один неизвестный, а также 4 японца. Они заставили меня раздеться. Один из яп [онцев] взял меня за бок и 3 раза бросил на пол, после третьего раза я потерял сознание. Затем два белогвардейца наступили ногами на руки, прижали доской ноги и стали бить бамбуками. Я снова потерял сознание. [нрзб]. В 11 часов меня снова били бамбуками до тех пор, пока я не потерял сознания, после чего мне снова производили вливание в рот воды и обливали водою. Вылили пять чайников холодной воды. Затем предложили встать. Положили на голову маленькую скамейку и заставили держать за ножки, и стали бить по верхней доске скамейки бамбуками с тем, чтобы оглушить меня. Когда я упал, потеряв сознание, меня подняли, так как я не мог /410/ стоять, меня поставили к стенке и снова оглушили тем же способом. Я опять упал…

      5.VIII снова Ермохин и тот же японец тем же способом, что и 4-го августа, бросили меня на пол. Ермохин расстегнул [мои] кальсоны и сказал: «Что тут делается. Давай скорее йод». Меликов подал йод и меня обмазали йодом. После этого Ермохин сказал, что «еще можно бить» и ударил ременной плеткой, от плети на спине получилась большая опухоль. Потом сверху легли на меня два человека — японец и русский, вследствие чего меня вырвало[1059]. Тогда они встали и японец стал топтаться у меня на спине. Потом заставили меня повернуться и он продолжал топтаться на груди […]

      […]8.VIII меня опрашивали Меликов и Ермохин. Причем Меликов предложил уплатить выкуп 500 гоби с тем, что они меня выпустят […]

      […]10.VIII один из японц