Sign in to follow this  
Followers 0
Saygo

А. В. Майоров. Повесть о нашествии Батыя в Ипатьевской летописи

4 posts in this topic

Часть первая

 

Выделяя  летописный  материал  о  татаро-монгольском нашествии  на  Русь  в  особую  Повесть  о  нашествии  Батыя  – самостоятельное литературное  произведение,  возникшее  в середине  –  второй  половине  ХIII в.,  исследователи  говорят  о трех основных версиях памятника: 1) южной, представленной в  Ипатьевской  летописи  (далее  –  Ил),  2) центрально-русской (владимиро-суздальской,  возможно,  опиравшейся  на рязанскую), содержащейся в Лаврентьевской летописи (далее – Лл), и  3) северной,  которая  сохранилась  в  Новгородской  Первой летописи (далее – Н1л)1.

 

Все  три  ранних  летописных  рассказа  характеризуются обособленностью  «внутри  летописного  окружения»,  т. е.  их тексты особо выделяются среди окружающих их летописных известий.  Это  обстоятельство  позволяет  говорить  о  вставном характере ранних повестей о нашествии Батыя и, следовательно,  об  их  относительно  независимом  происхождении2.  Возможно,  у  ранних  рассказов  был  один  или несколько  общих источников. Таковыми считают недошедшую до  нас летопись рязанского  происхождения,  отразившуюся  более всего  в рассказе Н1л, а также владимирскую и ростовскую летописи3.

 

Особый случай представляют Софийская Первая (далее  – С1л) и Новгородская Четвертая (далее  –  Н4л), а также «зависимые  от  них летописи»,  которые,  по  мнению Г. М. Прохорова,  «содержат  сводный  рассказ,  выборочно  соединяющий»  три  ранние  летописные  версии4.  А. Н. Насонов отмечал, что рассказ о нашествии Батыя С1л составлен из трех источников: близкого к Лл, близкого к Н1л и южнорусского, близкого к Ил; соединяя их вместе, составитель С1л «пытался дать наиболее полный, связный, исчерпывающий рассказ»5.

 

Вместе  с  тем,  сравнительно-текстологический  анализ  известий  о  нашествии  Батыя  показывает,  что южнорусский  источник, использованный  при  составлении  сводного  рассказа С1л –  Н4л, в ряде случаев, несомненно, отличался от Ил (точнее говоря, от ее основных сохранившихся списков  –  Ипатьевского, Хлебниковского и Погодинского)6.

 

Ипатьевская летопись и Новгородско-Софийский свод

 

Известия  общерусских  –  московских  и  новгородских  – летописей XV в. о событиях монголо-татарского нашествия на Русь восходят к важнейшему в истории русского летописания Новгородско-Софийскому своду, в наиболее полном виде отразившемуся в С1л, второй подборке известий Новгородской Карамзинской летописи (далее – НК2) и Н4л.

 

Впрочем,  вопрос  о  происхождении  Новгородско-Софийского  свода  и  его  датировке  остается  дискуссионным: А. А. Шахматов и Я. С. Лурье относили его создание к 1448 г. или  1430  –  1440-м  гг.7,  А. Г. Бобров  датирует  его  1418 г.  и отождествляет со Сводом митрополита Фотия8.

 

Г. М. Прохоров,  напротив,  скептически  оценивает  возможность  существования не дошедшего до  нас общего источника  C1л  –  НК2  –  H4л,  будь  то  «Новгородско-Софийский свод» или «свод 1448 г.»; движение текста от местных летописей  к  общерусским  сводам  и  от  одного свода  к  другому,  по мнению Прохорова, происходило непосредственно9.

 

Вопрос  о  Новгородско-Софийском  своде  остается  дискуссионным и в новейшей литературе. Дополнительные аргументы  в  пользу существования  у  С1л  –  НК2  –  Н4л  общего протографа, доведенного до 1418 г., приводит М. А. Шибаев10. Высказываются и другие предположения11.

 

Исследователи неоднократно отмечали, что при составлении  общего  протографа  летописей  новгородско-софийской группы регулярно заимствовались южнорусские известия, касающиеся  отношений  с  монголо-татарами,  в  частности,  был использован текст о битве русских князей с татарами на реке Калке,  заимствованный  из  Галицко-Волынской  летописи  (далее – ГВл)12.

 

Систематические заимствования сделаны в статьях 6746 – 6748 гг.,  содержащих  сведения  о  разорении  татарами  окраин Черниговской земли, взятии Переяславля и самого Чернигова, переговорах  Михаила  Всеволодовича  с  послами  Менгу-хана, бегстве Михаила, переходе Киева под власть Даниила Галицкого,  взятии  Киева  монголами.  Из  южнорусского  источника заимствованы: окончание статьи 6746 (рассказ об обороне Козельска),  статья  6747  (за  исключением  известия  о  женитьбе Александра Ярославича) и полностью статья 6748 гг.13

 

Киевская летопись 1238 г. и «Повесть о побоище Батыевом»

 

Несовпадение  в  ряде  случаев  текста  южнорусских  известий  общерусских  летописей  ХV в.  с  текстом  Ил,  вызвало  к жизни предположение,  что источником таких известий могла быть  другая  южнорусская  летопись,  отличная  от  Ил. А. А. Шахматов  считал  таковой  недошедшую  Черниговскую летопись, доведенную до 1284 г., известиями которой пользовались составители ГВл и Новгородско-Софийского свода14.

 

А. А. Шахматов  полагал,  что  составитель  Ил  в  качестве одного  из  источников  использовал  Владимирский  полихрон начала  ХIV в.  (гипотетический  свод  митрополита  Петра),  в котором  нашел  известия  о  нашествии  Батыя:  «К  числу  заимствований Ипатьевской летописи из полихрона надо отнести и статьи  о  нашествии  татар,  вставленные  во  вторую  часть  ее, Галицко-Волынскую летопись; ср. рассказы о взятии Козельска,  взятии  Чернигова  и  Киева;  тождественные  тексты  находим между прочим и в Воскресенской летописи». Составитель Ил, по Шахматову, в ряде случаев сводил тексты, читавшиеся в  Черниговской  летописи  ХIII в.,  ГВл  и  полихроне:  «Вследствие этого  становится  особенно  сложной  работа  над  анализом Ипатьевской летописи, над разложением ее на составные ее части»15.

 

В  дальнейшем,  под  влиянием  высказанной М. Д. Приселковым критики гипотезы о Владимирском полихроне,  в  литературе  утвердилась другая  точка  зрения:  источником южнорусских известий за первую половину ХIII в., отразившихся  в  Ил  и  позднейших  общерусских  сводах, могла быть Киевская великокняжеская летопись. Такое  предположение  впервые  было  выдвинуто  самимМ. Д. Приселковым16. Изучив южнорусский материал московских  и  новгородских  летописей  и сопоставив  его  с  русскими известиями Истории Польши Яна Длугоша, В. Т. Пашуто сделал тот же вывод, установив, что Киевская летопись доводила изложение событий до 1238 г., а ее составителем был игумен киевского монастыря Спаса на Берестове Петр17. Сравнительно-текстологический  анализ  южнорусских  известий  Московского летописного свода 1479 г. (далее  –  МС) и ГВл позволил А. И. Генсьорскому  предположить  существование  Киевской летописи, доводившей изложение до 1240 или 1246 гг. (до сообщения о гибели в Орде Михаила Черниговского)18.

 

Существование отличной от ГВл Киевской летописи, доводившей изложение до  начала 1240-х гг. и дополненной черниговскими  и смоленскими известиями  за  1220  –  1240-е  гг., доказывал  Ю. А. Лимонов19.  Киевская  летопись  стала  основным  источником  рассказа  Ил  о  битве  на Калке,  –  считает В. К. Романов20. Известиями Киевской летописи конца 30-х гг. ХIII в., по мнению Н. Ф. Котляра, пользовался Летописец Даниила  Галицкого,  в  повествовании  которого  видны  вставки текста  последней21.  К  подобному  заключению  приходит  и А. Н. Ужанков22.  Согласно  В. И. Ставискому,  не  ранее  осени 1239  и  не  позднее  лета  1240 гг.  в  Киеве  была  создана  летопись, ставшая продолжением Киевского свода 1200 г. Инициатором ее написания стал Михаил Черниговский, что объясняет  интерес  летописца  к  черниговским  и  галицким  событиям.

 

После существенной переработки эта летопись стала основой галицкой  части  ГВл  и  позднейшей  Густынской  летописи,  а посредством  ростовского  летописания  ее  материал  был  использован в общерусских летописях ХV в.23

 

Однако  гипотеза  о  существовании  Киевской  летописи 1238 г., отразившейся в Ил и Новгородско-Софийском  своде, не объясняет наличия в последних известий о нашествии Батыя на земли Южной Руси в 1239 – 1240 гг. В. Т. Пашуто  считал,  что  у  Киевской  летописи  могло быть еще какое-то продолжение, к которому восходят тексты о  нашествии  татар  на  Южную  Русь  и  о  взятии  ими  Киева. Первый «переработанный отрывок из Киевской летописи», по мнению  историка,  начинается  от  слов  «Придоша  безбожные измалтяне»  и  кончается  словами  «яко бежал  есть  Михаил  ис Кыева в Угры»24. Второй отрывок  –  описание взятия татарами Киева, которое  «сделано, несомненно, одновременно в Киеве же и образовывало как бы печальный эпилог Киевской летописи,  вместе  с  которой  оно  и  попало  ко  двору  князя  Даниила»25.

 

Не все современные исследователи соглашаются с этими выводами.  Высказываются,  например,  предположения,  что  к киевскому летописанию  восходит  более  широкий  комплекс известий  об  отношениях  южнорусских  князей  с  татарами, включающий рассказ о гибели в Орде Михаила Черниговско-го, отразившийся затем в его «Житии» и «Истории монгалов» Джованни  дель  Плано  Карпини.  Таким  образом,  по мнению В. И. Ставиского, летописание в Киеве продолжалось и после его разорения Батыем,  –  вплоть до 1246  –  1247 гг., когда был составлен  Летописец  митрополита  Кирилла,  ставший  непосредственным  продолжением  Киевской  летописи  1239 г.26

 

Впрочем, взгляды В. И. Ставиского не отличаются последовательностью: в других своих работах он говорит о существовании  особой «Повести о нашествии Батыя на русские земли в 1237  –  1241 гг.,  присоединенной  к  киевской  летописи 1239 г.»27.

 

По мнению А. Н. Ужанкова, известия о нашествии Батыя на Русь, а также рассказы о поездке в Орду Даниила и гибели Михаила восходят к первой редакции Летописца Даниила Галицкого,  составленной  в 1246 г. киевским  митрополитом  Кириллом28.

 

Предположение о существовании особой Повести о «Побоище  Батыевом»  как  самостоятельном  литературном  произведении  поддерживает  Н. Ф. Котляр.  Повесть  состоит  из  нескольких  частей,  «написанных  в  разных  местах  Руси  непосредственно  по  нашествии  орд  Батыя».  Как  считает  исследователь, в Летописец Даниила Галицкого эта повесть «попала в уже скомпонованном южнорусским редактором виде», где она оказалась соединенной с Повестью о возвращении Даниилом галицкого стола29.

 

Южнорусская Повесть о нашествии Батыя и ее отражение в ГВл и летописях новгородско-софийской группы

 

Мысль о существовании особой Повести или Сказания о побоище  Батыевом,  имевшего  южнорусское  происхождение, высказывается историками  уже  давно.  Первым  обратил  внимание на наличие в составе ГВл такого произведения, кажется, К. Н. Бестужев-Рюмин, бегло проанализировавший его состав и отметивший различия с текстами других летописей. Это сказание, по мнению историка, сложилось из «местных первоначальных известий» и требует более подробного изучения30.

 

Наблюдения  К. Н. Бестужева-Рюмина  развил  и  уточнил А. А. Шахматов. Он первым установил, что читающиеся в С1л и Н4л, а также в Ростовской, Воскресенской и Тверской летописях  сообщения  о  взятии  татарами  Козельска,  Переяславля, Чернигова,  Киева,  о  походе  на Волынь  и  Галич  и  о  битве  с венграми «почти тождественны с соответствующими статьями Ипатьевской  летописи»  и  восходят  к  общему источнику  – Черниговской  летописи.  Именно  Черниговская  летопись,  по мысли Шахматова, содержала первоначальный текст Повести о  нашествии  Батыя.  Причем,  С1л  и  Н4л  «точнее  передают текст общего источника», чем Ил, составитель которой разбил текст Повести о нашествии Батыя «вставками из другого своего источника – Галицко-Волынской летописи»31.

 

Наличие в летописании Даниила Галицкого особой Повести  о  Батыевом  побоище  отмечали  М. С. Грушевский  и Л. В. Черепнин32. Согласно Грушевскому, повесть сложена из двух  рассказов  –  о  разорении  Ростово-Суздальской  земли  и завоевании  Киевской  земли.  По  мнению историка,  повествование о Батыевом побоище не принадлежит к Галицкой летописи.  Помимо  стилистических  различий  об  этом свидетельствует  также  тот  факт,  что  тексты  этого  повествования «встречаются в северных компиляциях, не знавших Галицкой летописи». Грушевский считал Повесть о побоище Батыевом «фрагментом  киевского  летописания  ХIII в.».  «Украинская часть»  повести,  по  его  мнению, начинается  со  слов  «Почав Батий  [пiсля  погрому  Суздальщини]  посилати  на  городи руськi»33.

 

Как справедливо отмечается в комментариях к переизданию  «Истории  украинской  литературы»  М. С. Грушевского, помещенный  в  ее третьем  томе  краткий  очерк  «Побоïще  Батиєве»  до  настоящего  дня  остается  единственным  специальным исследованием Повести о Батыевом нашествии в составе Ил34. В последующих публикациях лишь повторяются основные положения Грушевского, в частности, вывод о соединенных в повести двух первоначально самостоятельных произведений  –  рассказе  о  нашествии  на  Северо-Восточную  Русь  и рассказе о взятии Киева и связи этих текстов с киевским летописанием35.

 

Итак,  текст  южнорусской  версии  Повести  о  нашествии Батыя в Ил начинается с сообщения о нападении татар на земли  Северо-Восточной Руси,  –  от  слов:  «Придоша  безбожнии Измалтяне,  преже  бивъшеся  со  князи  Роускими  на  Калкохъ…»; в Ипатьевском списке он выделен киноварным заголовком:  «Побоище  Батыево»36.  Заканчивается  повесть  сообщением о походе татар в Венгрию, разгроме венгерских войск и выходе захватчиков на Дунай37,  –  по общему мнению исследователей,  текст  повести  завершается  словами:  «стояша  по победе три лета»38.

 

По мнению А. Ю. Бородихина, в сравнении с рассказами Н1л  и  Лл  и  позднейших  общерусских  летописей  рассказ  Ил является самой ранней сохранившейся редакцией повествования  о  нашествии  Батыя;  он  был  составлен  современником описываемых  событий  и  может  быть датирован  1245  – 1249 гг.39 Это  мнение  поддерживается  другими  новейшими авторами40.

 

Сопоставление  текстов  Ил  и  летописей  новгородско-софийской  группы  обнаруживает  ряд  прямых  совпадений  в известиях о нашествии Батыя на земли Южной, Юго-Западной Руси и Венгрии. По мнению Г. М. Прохорова, в статье 6747 г. С1л использован текст Ил (статья 6746 г.), подвергшийся влиянию неизвестного источника (сообщения об осадной технике татар и о мире, заключенном ими у Киева с Мстиславом, Владимиром и Даниилом), а статья 6748 г. С1л составлена из текстов статей 6746 и 6747 гг. Ил с прибавлением в конце (после слов «и стояша по победе 3 лета») фразы из неизвестного источника: «и воеваша до Володавы и по озером»41.

 

Следовательно, к общей основе известий о нашествии Батыя на Южную и Юго-Западную Русь, читающихся ныне в Ил и в летописях новгородско-софийской группы, восходят описание обороны Козельска, сообщения о взятии Переяславля и Чернигова, описание обороны и взятия Киева, разорения татарами  Волынской  и  Галицкой  земель  и  похода  татар  на  Венгрию.

 

Вместе с тем, различия в текстах упомянутых сообщений Ил и С1л –  НК2 –  Н4л, а также позднейших общерусских сводов второй половины ХV  –  ХVI вв. не позволяют говорить о прямом  заимствовании.  Движение  текста  в  данном  случае имело  более  сложный  характер.  Можно согласиться  с М. С. Грушевским, отмечавшим: «Очевидно, мы имеем перед собой  подвижный  комплекс  рассказов  о  событиях  в  разных землях, которые пересказываются то в расширенной, то в сокращенной  форме.  Он  безусловно  заслуживает  ближайшего рассмотрения»42.

Сообщениям Ил о разорении войсками Батыя земель Северо-Восточной Руси и их соотношению с известиями Лл посвящена обширная специальная литература43. Мы рассмотрим лишь те известия Ил, которые находят параллели с С1л  –  НК2 –  Н4л и посвящены событиям на Юге Руси и в Центральной Европе.

 

Оборона Козельска, взятие Переяславля и Чернигова

 

Совпадения  начинаются  с  описания  обороны  Козельска. В  Ил  оно  помещается  сразу  после  рассказа  о  взятии  Батыем Владимира-Суздальского: «Град емоу избившоу  Володимерь, поплени  грады  Соуждальскиие  и  приде  ко  граду  Козельскоу…»44, а в летописях новгородско-софийской группы  –  после сообщения о повороте Батыя на юг из-под Новгорода: «А Батыи же отселе воротися и прииде къ городу Козелеску…»45. Общий  текст  заканчивается  словами:  «Батыеви  же  вземшю Козлескъ и поиде в землю Пополовецькоую (половецкоую  –  в Хлебниковском списке.  –  А. М.)» и «Батыеви же вземше Козелескъ, и поиде в землю Половецьску»46. Этот  же  текст  читается  в  Московско-Академическом списке Суздальской летописи47. По мнению А. А. Шахматова, рассказ об обороне Козельска взят составителем Суздальской летописи  из  С1л  старшего  извода  (списки  Карамзина  и  Оболенского)  вместе  с  другими  известиями  за  6713  –  6745 гг.48

 

Начиная с  1240 г. Суздальская летопись передает Ростовскую владычную летопись в редакции первой четверти XV в. (епископа Ефрема). Эта же редакция Ростовской владычной лето-писи отразилась в общем протографе СІл и Н4л49.

 

Далее  в  С1л  –  НК2  –  Н4л  сделана  вставка  о  событиях  в Новгородской  земле:  «В  лето  6747.  Иженися  князь  Александръ, сынъ Ярославль, в Новегороде и поя въ Полотьсце у Брячислава  дщерь,  и  венчася  въ Торопьче.  Въ  томъ  же  лете князь  Александръ  Ярославич с  новогородци  сруби  городъ  въ Шелоне»50.  Она  разрывает  единый  текст  повествования  о нашествии  Батыя,  читающийся  в  Ил: «Батыеви  же  вземшю Козлескъ и поиде в землю Пополовецькоую. Оттоуда же поча посылати на грады Роусьскые. И взять град Переяславль копьемь…»51.

 

Сообщение о взятии Переяславля в С1л –  НК2 –  Н4л вводится словами: «Того же лета нача Батыи посылати на грады руския.  И  послании  же Батыеви,  пришедъше  в  Русь,  взяша град Переяславль…», после чего следует общий с Ил текст о взятии татарами Переяславля и Чернигова. С1л  –  НК2  –  Н4л содержат обстоятельный рассказ о поражении русских ратей под Черниговом, взятии города после жестокого  приступа,  а также  последовавшем  затем  примирении  русских  князей  с  татарами52.  Однако  обращение  к  нему ставит  перед  нами  серьезную проблему,  требующую  специального источниковедческого исследования53.

 

Ряд ключевых деталей и весь порядок изложения черниговских событий 1239 г. в московских и новгородских летописях первой половины ХV в. совпадают с описанием Ил. Но в отличие от всех прочих случаев заимствования южнорусского текста  летописями  новгородско-софийской группы,  в  данном случае под 1239 г. использован текст описания черниговского похода,  совершенного  несколькими  годами  ранее  галицким князем Даниилом Романовичем и киевским князем Владимиром  Рюриковичем,  помещенный  в  Ил  под  6742  (1234) г.54

 

Приведем параллельно оба интересующих нас фрагмента:

 

[table]

С1л под 6747 (1239) г.:Ил под 6742 (1234) г.:

Иную же рать посла на Черниговъ.

Пришедше же послании,  оступиша 

град  Чернигов  в  силе  тяжце.
Слыша  же  Мьстиславъ  Глебовичь
нападение  иноплеменых  на  град  и
прииде  на  ня  съ  своими  вои. 

Бившеся  имъ  крепко,  лютъ  бо  бе  бои  у
Чернигова,  оже  и  тараны  на  нь 

поставиша, и меташа на нь камениемъ
полтора перестрела, а камень же, яко
же  можаху  4  мужи  силнии  подьяти.
И  побеженъ  бысть  Мьстиславъ,
множество от вои его избьено бысть.
И  град  взяша  и  запалиша  огнемъ,  а
епископа оставиша жива и ведоша и
въ  Глуховъ.  А  оттоли  приидоша  къ
Киеву  с  миромъ  и  смирившася  съ

Мьстиславомъ и  Володимеромъ и съ
Данилом.

Данилъ же поиде ко Володимероу, и
поидоста Черниговоу, и приде к нима
Мьстиславъ  Глебовичь.  Оттоуда  же
поидоша,  пленячи  землю,  поимаша
грады многы по Десне. Тоу же взяша
и Хороборъ, и Сосницю, и Сновескь,
иныи  грады  многии,  и  придоша  же
опять  Черниговоу.  Створиша  же
миръ  со  Володимеромь  и  Даниломь
Мьстиславъ и Черниговьчи: люто бо
бе  бои  оу  Чернигова,  оже  и  тарань
на  нь  поставиша,  меташа  бо  каменемь

полтора  перестрела;  а  камень,
якоже  можахоу  4  моужа  силнии
подъяти.  Оттоуда  с  миромъ

преидоша Кыевоу.

[/table]

 

Взятие Чернигова и мир с татарами в осмыслении позднейших летописцев

 

Рассказ  об  осаде  и  взятии  Чернигова  с  использованием «таранов» и последующем примирении русских князей с татарами, представленный  в  летописях  новгородско-софийской группы,  можно  встретить  также  в  белорусско-литовском  и московском  летописании ХV  –  ХVI вв.  Правда,  под  пером позднейших  летописцев  этот  рассказ  подвергся  некоторым сокращениям: прежде всего, из него был удален заключительный эпизод о мирном договоре с татарами трех русских князей.

 

Текст известия о мире подвергся изменению уже в поздних списках летописей новгородско-софийской группы. Так, в списке И. Н. Царского, относящемся к младшему изводу С1л, из  сообщения  о  примирении  князей  с  татарами  исключено упоминание  о  Владимире  Рюриковиче («смирившимся  съ Мстиславомъ и с Даниломъ»)55. В Никифоровской и Супрасльской летописях, в своей основе  считающихся  списками старшей  редакции  Белорусско-Литовского  свода  1446 г.  (Белорусской  Первой  летописи)56 читаем:  «Батыи  же  нача  посылати  на  грады рускыя  и  взя [град] Переяславль копием и Чернигов приаша оружием, бившимся с князем Мьстиславом Глебовичем. И Батыи победи а, меташе  бо  камением  полътора  перестрела,  а  камень  яко  можаху  4  мужи  силнии  подяти,  и  побежен  бысть  Мьстислав,  и множество вои его избиша, и град запалиша огнем, а епископа оставиша жива и ведоша и в Глухов»57.

 

В МС рассказ о взятии войсками Батыя Чернигова передан  ближе  к  тексту  новгородско-софийских  летописей:  «А иную же рать посла (Батый.  –  А. М.) на Чернигов. Пришедше же  послании  оступиша  город  в  силе  тяжце.  Слышавъ  же Мстиславъ  Глебович,  внук  Святославль Олговичя,  нападение иноплеменных  на  град  и  прииде  на  нь  с  вои  своими.  И  бившемся им крепко, лют бобе бои у Чернигова, оже и тараны на нь поставиша, и меташа на нь камения полтора перестрело, а камень же,  яко  можаху  4  мужи  сильнии  подъяти его.  Но побеженъ  бысть  Мстиславъ  и  множество  от  вои  его  избиено бысть,  и  град  взяша  и  запалиша  огнем,  а  епископа  оставиша жива и ведоша и въ Глухово, и оттоле пустиша и»58.

 

Известие о примирении русских князей с татарами отсутствует не только в МС, но и в Ермолинской летописи (далее  – Ел),  восходящей  к общему  с  МС  протографу.  Исследователи по-разному  датируют  появление  этого  протографа  –  в  пределах 1460  –  1470-х гг.59. Наиболее аргументированными представляются  его  отождествления  с  гипотетическим  сводом 1472 г. (отразившимся в Вологодско-Пермской (далее  – ВПл) и  Никаноровской  летописях)60 или  сводом  1477 г.  (сохранившимся  в  различных  видах  «Летописца  от  72-х  язык»)61.  Согласно А. А. Горскому, «Летописец от 72-х язык» и Ел сохранили  краткий  вариант  первой  части  свода  1477 г.  (до  1417  – 1418 г.), а его полный вариант представлен в МС62.

 

Однако, в части интересующих нас известий в тексте Ел и «Летописца от 72-х язык» есть отличия от текста МС, не позволяющие  сводить  их  к одному  источнику.  Так,  в  эпизоде  с камнеметами Ел и «Летописец от 72-х язык» говорят о применении этих машин не нападавшими на Чернигов татарами, а, наоборот, самими черниговцами, метавшими в татар камни из-за городских стен: «а з града на нихъ метаху камение с таранъ на полтора перестрела»63; «а из града на них метаху камение с сторон за полтора перестрела»64.

 

При этом текст о камнеметах, читающийся в МС, идентичен  тексту,  читающемуся  в  ВПл,  также  отразившей  один  из ранних  этапов московского  великокняжеского  летописания, предшествовавший созданию МС: «оже и тараны на нь поставиша и меташа на нь камениемъ полтора перестрела»65. Вместе  с  тем,  в  ВПл  читается  пропущенное  в  Ел,  «Летописце  от 72-х язык» и МС сообщение о мире русских князей с татарами: «А оттоле приидоша (татары. –  А. М.) с миром къ Киеву и смирившемся  со  Мстиславом  и  Володимером  и  Данилом»66.

Причем,  это  чтение  есть  не  только  в  поздних  списках,  отражающих третью редакцию ВПл (Кирилло-Белозерский, Синодальный и Чертковский), но и в Лондонском списке67,  содержащем  древнейшую  редакцию.  Лондонский  список,  по  сути, представляет  собой  особый летописный  свод  (созданный между 1499 и 1502 гг.), который в отличие от других списков в своей основе наиболее полно сохранил московский великокняжеский свод 1472 г.  –  самый ранний памятник летописания Русского централизованного государства68.

 

Следовательно,  сокращение  эпизода  о  примирении  с  татарами  в  Повести  о  нашествии  Батыя  было  произведено  на одном из этапов складывания московского летописания, непосредственно  предшествовавшем  созданию  МС.  Тогда  же  и возникла  разница  в  понимании сообщения  об  использовании камнеметов при штурме Чернигова.

 

Позднейшие  летописи  (Симеоновская,  Типографская, Воскресенская,  Львовская,  большинство  списков  Никоновской, Тверская, Холмогорская)  воспроизводят  это  сообщение либо по версии МС, либо по версии Ел. Точнее говоря, только Воскресенская  летопись полностью  воспроизводит  версиюМС69,  в  Симеоновской  и  Типографской  летописях  эпизод  с таранами и камнями опущен70, а по словам остальных летописей,  метательные  машины  во  время  штурма  Чернигова  использовали защитники города: «…и со града целях на Татары камения съ стенъ за полтора перестрела, а камения якоже можаху четыре человеки силнии подъяти, и сице възимающе метаху на нихъ»71, «…а изъ града на нихъ (на татар.  –  А. М.) камения съ пороковъ целях за полтора перестрела, а камения два человека възднимаху…»72.

 

Примечательно,  что  летописи,  не  зависящие  от  московского  великокняжеского  летописания,  передают  рассказ  новгородско-софийского свода о черниговском взятии 1239 г. без изменений,  сохранив  в  нем  и  заключительный  эпизод  о  примирении русских князей с татарами. Это прежде всего новгородские летописи второй половины ХV  –  ХVI вв.  –  Новгородская  Пятая  летопись  и  Новгородская  летопись  по  списку П. П. Дубровского73.

 

Кроме того, эпизод о примирении Мстислава, Владимира и Даниила с татарами после «лютого боя» у Чернигова сохранился  в  ряде памятников  русского  летописания  неофициального происхождения. В частности, сообщение о мире князей с татарами  под  Киевом читается  в  Пискаревском  летописце74. Это  –  памятник  середины  ХVII в.,  возникший  в  окружении князей  Голицыных,  первая  часть  которого  (до 1431 г.),  по определению  А. Н. Насонова,  «представляет  собой  текст  общерусского свода, содержащий в числе других нить новгородских известий»75.

 

Сказанное  позволяет  сделать  вывод,  что  варианты  известия об осаде Чернигова татарами, представленные в летописях,  восходящих  к Белорусско-Литовскому  своду  1446 г.,  а также к Ел и МС, являются сокращенным изложением более пространного  известия,  представленного  в  Новгородско-Софийском  своде  и  московском  великокняжеском  своде 1472 г. Сокращение коснулось сообщения о мирном договоре трех русских князей с татарами. Кроме того, на этапе составления  гипотетического  свода  1477 г.  (первая  часть  которого представлена в Ел и «Летописце от 72-х язык») возникло новое толкование эпизода штурма Чернигова, в результате чего использование таранов было приписано его защитникам.

 

Камнеметная артиллерия монголов

 

Отмеченные особенности наших источников зачастую не учитываются  современными  исследователями.  В  результате при описании событий татарского нашествия на южнорусские земли складывается весьма противоречивая картина. Во избежание  противоречий  историки стараются ограничиться  констатацией  лишь  самых  общих  фактов  без  надлежащего  их анализа  и  проверки.  Одни  авторы, к  примеру,  полностью игнорируют сведения летописей новгородско-софийской группы и  базируются  лишь  на  рассказе  Ил, как  более  раннем  памятнике76. Другие,  напротив,  отдают  предпочтение  свидетельствам позднейших источников, рассказывая вслед за ними, как черниговцы метали в татар с городских стен тяжеленные камни на полтора перестрела77.

 

Прежде  всего,  должна  быть  отвергнуты  как  возникшие вследствие  очевидного  недоразумения  версия  о  применении камнеметных орудий со стороны защитников русского города. В  литературе  уже  отмечалось,  что  использование  подобной техники для Древней Руси вообще не характерно и не находит подтверждения  в  письменных  источниках78.  Как  утверждает М. Димник, «за первую половину ХIII века можно найти всего три  летописных  упоминания  о  применении  камнеметных  машин или подобных приспособлений, причем в каждом случае они  были использованы  иностранными  армиями»79.  В  подтверждение  исследователь  указывает  на  описание  штурма Константинополя  в  1204 г. крестоносцами,  использовавшими установленные  на  морских  судах  катапульты  («пороки»)80, случаи использования «пороков» во время нашествия на Русь орд Батыя81, а также употребление «пороков» венграми  и поляками во время осады Ярослава в 1245 г.82

 

Заметим,  что  утверждение,  будто  камнеметные  машины, предназначенные для осады городов, на Руси никогда не применялись, не совсем верно и требует уточнения. Не нужно далеко углубляться в источники, чтобы найти примеры обратного. Всего за несколько лет до татарского нашествия Ил фиксирует  случай  использования  «пороков»  во  время  внутреннего конфликта.  Летом  1233 г.  войска  княжившего  в  Галиче венгерского  королевича  Андрея  подошли  к  волынскому  городу Перемылю,  но  были  остановлены  и  разбиты;  вынужденные спешно отступать,  нападавшие  бросили  часть своего боевого снаряжения,  в  том  числе,  как  говорит летопись,  «порокы  пометаша»83.

 

Это  не  единственное  упоминание  о  боевом  применений «пороков»  на  Руси.  По  свидетельству  Н4л  (под  1065  г.),  полоцкий князь Всеслав «былъ оу Пьскова ратью и перси (передовая  часть  городских  укреплений.  –  А. М.)  билъ  порокы»84.

 

Несколько  подобных  известий  приводит  В. Н. Татищев.  В 1152 г.  во  время  осады  Новгорода-Северского  «пороки  преставя, тотчас стену выломили и острог взяли»85. В 1146 г. осадившие Звенигород войска Всеволода Ольговича «биша пороки  чрез  весь  день  и  до  вечера  и  на трех  местах град  зажигали»86.  Со  ссылкой  на  Иоакимовскую  летопись  В. Н. Татищев сообщает, что новгородцы, не желавшие принимать крещение, «вывесше» навстречу прибывшим из Киева эмиссарам «2 порока  великие  со  множеством  камения,  поставиша  на  мосту, яко на сусчие враги своя»87.

 

Впрочем,  большинство  приведенных  известий  взяты  из поздних источников, и потому их происхождение и достоверность могут вызывать сомнения. Что же касается известия Ил о  неудачной  попытке  использования  «пороков»  под  Перемылем, то оно могло иметь отношение не столько к русскому воинству,  сколько  к  венгерской  дружине  княжившего  в  Галиче королевича.

 

В  начале ХIII в.  метательные  машины  типа  тяговых  требуше появились в Восточной Прибалтике вместе с крестоносцами Тевтонского и Ливонского орденов. У соседних русских княжеств таких машин не было, но они старались перенять их у  немцев,  впрочем,  без  особого успеха.  В  Хронике  Ливонии Генриха  Латвийского  читаем  следующее  сообщение,  относящееся к 1206 г.: «Об осаде замка Гольм королем Вольдемаром Полоцким.  [...]  Сделали  русские  и  небольшую  метательную машину, по образцу тевтонских, но, не зная, как метать камни, они ранили многих своих, попадая в тыл»88.

 

В итоге можно заключить, что в домонгольское время на Руси хотя и знали о существовании камнеметных орудий, используемых при штурме и обороне городов, однако широкого и регулярного применения подобная техника не имела.

 

Историки  военного  дела  говорят  о  прекращении  применения  метательных  машин  на  Руси  в  ХI  –  первой  половине XII в. после периода их более активного использования славянами в VI  –  Х вв. и возобновлении подобной практики в широких масштабах только в ХIII в. под влиянием внешних факторов89.  Этот  феномен  объясняется  тем,  что  во  внутренних конфликтах  преобладала  тактика  длительной  осады или  внезапного захвата города, не требовавшая специальной техники. А  чаще  всего  судьба  города  решалась  в  открытом  полевом сражении  вблизи  его  стен,  и  только  недостаток силы  мог  заставить одного из противников перейти к пассивной обороне и терпеть осаду90.

 

Поэтому  неудивительно,  что,  описывая  штурм  татарами Чернигова,  летописец  говорит  о  задействованных  при  этом камнеметных машинах как о чем-то  совершенно небывалом и даже невероятном. С неподдельным удивлением он отмечает, как камни, выпущенные такими машинами, не могли поднять четверо дюжих мужчин, и эти огромные камни летели на расстояние, которое в полтора раза превышало дальность полета стрелы, пущенной из обычного лука. Неординарность  происходящего  подчеркивается  употреблением  нехарактерного  для подобных  случаев  термина «тараны»  вместо  привычного  и  более  уместного  в  данном контексте «порокы» («пракы»), постоянно использовавшегося в  летописях  и  других  памятниках  для  передачи  сведений  о камнеметных  машинах91.  Но  если  термин  «порокы»  мог обозначать  как  наступательное,  так  и  оборонительное  оружие, используемое в осадном деле92, то термин «тараны» (какие бы приспособления  не  подразумевались  при  этом)  указывает  на применение  сугубо  наступательных  средств93,  не  пригодных для целей обороны.

 

Использование  при  осаде  Чернигова  мощных  камнеметных орудий, разрушивших городские укрепления и тем предопределивших судьбу города,  –  важнейший аргумент в решении вопроса, к действиям каких войск, русских или татарских, следует  его  приурочить. Подобная тактика,  мало известна  на Руси, широко и с большими успехами применялась монголо-татарами,  камнеметные  машины  были  их  главным оружием при  взятии  русских  городов,  противостоять  которому  просто не было средств. Во всяком случае, такое впечатление возникает  при знакомстве  с  многочисленными  описаниями  применения  татарских  «пороков»,  содержащимися  как  в  русских, так и в иностранных источниках94.

 

Вывезенная из Китая и обслуживаемая китайскими инженерами  передовая  военная  техника,  особенно  осадная  артиллерия, успешно развивавшаяся на протяжении нескольких веков, по своим конструкционным параметрам и боевым характеристикам значительно превосходила известные тогда мировые аналоги.  К примеру, предельная дальность стрельбы камнеметных  машин,  распространенных  на  Ближнем Востоке  и известных  в  Западной  Европе  со  времен  крестовых  походов, составляла 80  –  120 м, а китайских камнеметов –  75  –  150 м95. По данным китайского военного трактата  «Шоу чэнлу» Чэнь-Гуя,  наиболее  дальнобойные  орудия  (юань  пао)  могли  поражать противника на расстоянии свыше 350 бу (более 535 м)96.

 

Принятие  на  вооружение  и  систематическое  использования  этой  техники  монголами,  по  мнению  исследователей, имело  огромное значение  для  Монгольского  государства97.

 

Как  считал  Н. Н. Воронин,  «татарские  пороки  были  тем  решающим  техническим  средством,  которое  помогло  татарам сломить героическую оборону почти всех русских городов»98.

 

По  данным  А. Н. Кирпичникова,  тяжелые  рычаговые  машины,  подобные  тем,  какие  были  использованы  при  штурме Чернигова. достигали 8 м высоты, весили 5 т и метали камни массой  до  60 кг, а  иногда  и  более;  для  приведения  их  в  действие требовалось от 50 до 250 солдат99. Отсюда  вполне  понятно  то  ошеломляющее  впечатление, которое сверхмощные татарские камнеметы произвели на защитников  Чернигова. Совершенно  очевидно  также,  что  подобным  оружием  не  могли  располагать  русские  князья,  осаждавшие Чернигов в 1235 г.

 

 

1. Прохоров  Г. М. Повесть о нашествии Батыя // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л., 1987. Вып. 1. С. 363-365.
2. Бородихин  А. Ю.   Цикл  повестей  о  нашествии  Батыя  в  летописях  и летописно-хронографических сводах ХIV – ХVII вв. Автореф. дисс. … канд. филолог. наук. Новосибирск, 1989.
3. Разбор  высказанных  на  этот  счет  предположений  см.:   Данилевский  И. Н.   Русские  земли  глазами  современников  и  потомков  (XII  –
XIV вв.).  М.,  2000.  С. 133-139;   Рудаков  В. Н.   Монголо-татары  глазами древнерусских книжников середины ХIII – ХV веков. М., 2009. С. 46-55.
4. Прохоров  Г. М. Повесть о нашествии Батыя. С. 364. См. также:  Бородихин  А. Ю. Хронографы и исторические сборники ХV–XVII вв. и компилятивная редакция цикла повестей о нашествии Батыя // Русская книга в дореволюционной  Сибири:  государственные  и  частные  библиотеки  /  Отв. ред. Е. И. Дергачева-Скоп. Новосибирск, 1987. С. 98-125.
5. Насонов  А. Н. 1) Лаврентьевская летопись и владимирское великокняжеское летописание первой половины ХIII века // Проблемы источниковедения. М., 1963. Т. 11. С. 439-442; 2) История русского летописания XI – начала XVIII века. М., 1969. С. 180-184.
6. См.:  Черепанов  С. К. К вопросу о южном источнике Софийской I и Новгородской IV  летописей  //  Труды  Отдела  древнерусской  литературы
Института  русской  литературы  (Пушкинский  дом)  АН  СССР  (далее  –  ТО-ДРЛ). Л., 1976. Т. 30. С. 279-283.
7. См.:  Шахматов  А. А. Обозрение летописей и летописных сводов ХI –  ХVI вв.  //  Шахматов  А. А.   История  русского  летописания.  СПб.,  2011. Т. II.  С. 188-239;   Лурье  Я. С.   1) Общерусский  свод  –  протограф  Софийской I  и  Новгородской IV  летописей  //  ТОДРЛ.  Л.,  1974.  Т. 28.  С. 114-129; 2) Общерусские  летописи  XIV  –  XV вв.  Л.,  1976.  С. 67-121;   3) Еще  раз  о своде  1448 г.  и  Новгородской  Карамзинской  летописи  //  ТОДРЛ.  Л.,  1977. Т. 32. С. 199-218; 4) Две истории Руси ХV  века. Ранние и поздние, независимые и официальные летописи об образовании Московского государства. СПб.,  1994.  С. 14-15, 28-31,  39-43,  51-57, 109-116  и  др.;  5) Предисловие  // ПСРЛ. СПб., 2002. Т. 42. С. 3-13.
8. См.:   Бобров  А. Г.   1) Из  истории  летописания  первой  половины ХV в.  //  ТОДРЛ.  СПб.,  1993.  Т. 46.  С. 3-20;   2) Новгородское  летописание 20-х гг. XV в. // Там же. СПб., 1993. Т. 48. С. 187-191; 3) Летописный свод митрополита Фотия (Проблема реконструкции текста) // Там же. СПб., 2001. Т. 52. С. 98-137; 4) Новгородские летописи ХV века. СПб., 2001. С. 128-160.
9. См.:   Прохоров  Г. М.  1) Летописные  подборки  рукописи  ГПБ F.IV.603  и  проблема  общерусского  сводного  летописания  //  ТОДРЛ.  Л.,
1977.  Т. 32.  С. 165-198;   2) Материалы  постатейного  анализа  общерусских летописных сводов: (Подборки Карамзинской рукописи, Софийская 1, Новгородская 4 и Новгородская 5 летописи) // Там же. СПб., 1999. Т. 51. С. 137-142.
10. См.:  Шибаев  М. А. 1) Редакторские приемы составителя Софийской I  летописи  //  Опыты  по  источниковедению.  Древнерусская  книжность:  редактор и текст. СПб., 2000. Вып. 3. С. 368-383; 2) Софийская 1 летопись и «Московско-Софийский свод» // История в рукописях и рукописи в истории. Сборник научных трудов к 200-летию Отдела рукописей Российской национальной библиотеки. СПб., 2006. С. 129–145; 3) Владимирский полихрон и Новгородско-Софийский свод // Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2012. № 2 (48). С. 83-95.
11. См.:  Салмина  М. А. К вопросу о датировке так называемого Новгородско-Софийского свода // ТОДРЛ. СПб., 2003. Т. 54. С. 172-183. См. также:   Азбелев  С. Н.   Новгородско-Софийский  летописный  свод  и  недавние концепции  истории  летописания  //  Прошлое  Новгорода  и  Новгородской земли. Материалы научных конференций 2006 – 2007 гг. Великий Новгород, 2007. С. 3-12.

12 См.:   Лурье  Я. С.   Общерусские  летописи  ХIV  –  ХV  вв.  Л.,  1976. С. 99-100;  Прохоров  Г. М. Материалы постатейного анализа общерусских летописных сводов… С. 169-171;  Романова  О. В. Ипатьевская летопись и Новгородско-Софийский  свод  //  Опыты  по  источниковедению.  Древнерусская  книжность.  [Вып. 1].  Сборник  статей  в  честь  В. К. Зиборова.  СПб., 1997.  С. 63-64;   Толочко  А. П.   Происхождение  хронологии  Ипатьевского списка Галицко-Волынской летописи // Paleoslavica. 2005. Т. 13. С. 92-94.
13. Такие  заимствования  отметил  еще  А. И. Генсьорский:  Генсьорський  О. I.  Галицько-Волинський  лiтопис  (процесс  складання,  редакцiï  i  редактори). Киïв, 1958. С. 18-19.

14. Шахматов  А. А. Общерусские летописные своды ХIV и ХV веков // Журнал Министерства народного просвещения. 1900. Ч. 332. № 11. Ноябрь.
С. 160-163.
15. Шахматов  А. А.   Обозрение  летописей  и  летописных  сводов… С. 84.
16. Приселков  М. Д.   История  русского  летописания  ХI  –  ХV вв.  Л., 1940. С. 55, 90-96, 150.

17. Пашуто  В. Т.   Очерки  по  истории  Галицко-Волынской  Руси.  М., 1950. С. 21-67.
18. Генсьорський  А. I. Галицько-Волинський лiтопис… С. 18-19.
19. Лимонов  Ю. А.   Летописание  Владимиро-Суздальской  Руси.  Л., 1967. С. 112, 170.
20. Романов  В. К. Статья 1224 г. о битве на Калке Ипатьевской летописи // Летописи и хроники. 1980. М., 1981. С. 99.
21. Котляр  Н. Ф.  Галицко-Волынская летопись (источники, структура, жанровые  и  идейные  особенности)  //  Древнейшие  государства  Восточной Европы. 1995. М., 1997. С. 90, 99, 103.
22. Ужанков  А. Н.  Проблемы историографии и текстологии древнерусских памятников ХI – ХIII вв. М., 2009. С. 313-314.

23. Стависький  В.   Киïв  i  киïвське  лiтописання  в  ХIII  столiттi.  Киïв, 2005. С. 50-51.
24. Пашуто  В. Т.  Очерки  по  истории  Галицко-Волынской  Руси.  С. 82. См. также:  Котляр  Н. Ф.  Галицко-Волынская летопись… С. 111.
25. Пашуто  В. Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. С. 86.

26. Ставиский  В. И. «История монголов» Плано Карпини и русские ле-тописи  //  Древнейшие  государства  на  территории  СССР.  1990.  М.,  1991. С. 190-203. См. также:  Стависький  В. Киïв  i  киïвське лiтописання в ХIII столiттi. С. 66-74.
27. Ставиский  В. И. О двух датах штурма Киева в 1240 г. по русским летописям  //  ТОДРЛ.  Л.,  1990.  Т. 43.  С. 290.  См.  также:   Ставиский  В. И.
Рассказ о нашествии Батыя на Русские земли по рукописи из Пскова // Там же. СПб., 1993. Т. 47. С. 150.
28. Ужанков  А. Н. 1) «Летописец Даниила Галицкого»: редакции, время  создания  //  Герменевтика  древнерусской  литературы.  М.,  1992.  Сб. 1. С. 247-283;   2) Проблемы  историографии  и  текстологии  древнерусских  памятников… С. 287-354.
29. Котляр  Н. Ф.   Галицко-Волынская  летопись…  С. 110-118. См.  также:  Толочко  П. П. Русские летописи и летописцы Х  –  ХIII вв. СПб., 2003.
С. 245 и след.

30. Бестужев-Рюмин  К. Н. О составе русских летописей до конца ХIV века. СПб., 1868. С. 154-156.
31. Шахматов  А. А. Общерусские летописные своды ХIV  и ХV  веков. С. 160.

32. Грушевський  М. С.  Iсторiя украïнськоï лiтератури. Киïв, 1993. Т. III. С. 186-187;  Черепнин  Л. В. Летописец Даниила Галицкого // Исторические записки. М., 1941. Вып. 12. С. 252.
33. Грушевський  М. С.  Iсторiя украïнськоï лiтератури. Т. III. С. 186-187.
34. Росовецький  С. К. Примiтки // Грушевський  М. С.  Iсторiя украïнськоï лiтературы. Т. III. С. 266. Исключение составляет, пожалуй, только диссертация А. Ю. Бородихина (Бородихин  А. Ю. Цикл повестей о нашествии Батыя  в  летописях  и  летописно-хронографических  сводах  ХIV  –  ХVII вв.: Дисс.  …  канд.  филол.  наук.  Новосибирск,  1989),  не  учтенная  комментатором.
35. См., например:   Кучкин  В. А. 1) Рассказ о нашествии Батыя в Ипатьевской летописи // Письменные памятники истории Древней Руси. аннотированный каталог-справочник / Под ред. Я. Н. Щапова. СПб., 2003. С. 78-79; 2) Рассказ Ипатьевской летописи о взятии Киева Батыем в 1240 г. // Там же. С. 79.
36. ПСРЛ. М., 1998. Т. 2. Стб. 778.
37. Там же. Стб. 787.
38. Грушевський  М. С.  Iсторiя  украïнськоï  лiтератури.  Т. III.  С. 187; Пашуто  В. Т.  Очерки  по  истории  Галицко-Волынской  Руси.  С. 86; Котляр  Н. Ф.  Галицко-Волынская летопись… С. 112.
39. Бородихин  А. Ю. Цикл повестей о  нашествии Батыя…: Автореф. дисс. … канд. филол. наук. С. 11.
40. Данилевский  И. Н. Русские земли глазами современников и потомков…  С. 138-139;   Рудаков  В. Н.   Монголо-татары  глазами древнерусских
книжников… С. 54-55.

41. Прохоров  Г. М. Материалы постатейного анализа общерусских летописных сводов… С. 171.
42. Грушевський  М. С.  Iсторiя украïнськоï лiтератури. Т. III. С. 186.
43. См.:  Комарович  В. Л. Из наблюдений над Лаврентьевской летописью // ТОДРЛ. Л., 1976. Т. 30. С. 27-59;  Насонов  А. Н. Лаврентьевская летопись… С. 429-480;  Прохоров  Г. М. Повесть о Батыевом нашествии в Лаврентъевской летописи // ТОДРЛ, Л., 1974. Т. 28. С. 77-98;  Лурье  Я. С. Лаврентьевская летопись – свод начала XIV в. // Там же. Л., 1974. Т. 29. С. 50-67;  Fennеll  J. L. I. The Tale of Baty’s Invasion of North-East Rus’ and its Reflexion in the Chronicles of the Thirteenth – Fifteenth Centuries // Russia Mediaevalis. München, 1977. Т. 3. Р. 41-78.
44. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 780.
45. Там же. М., 2000. Т. 6. Вып. 1. Стб. 299. См. также: Т. 42. С. 115; М., 2000. Т. 4. Ч. 1. С. 221.
46. Там же. Т. 2. Стб. 781; Т. 6. Вып. 1. Стб. 300; Т. 42. С. 115; Т. 4. Ч. 1. С. 222.
47. Там же. Т. 1. Стб. 522.

48. Шахматов  А. А.   Обозрение  летописей  и  летописных  сводов…С. 390.
49. Там же. С. 188 и след., 484  и след.;  Лурье  Я. С. Общерусские летописи… С. 56, 98-100.
50. ПСРЛ.  Т. 6.  Вып. 1.  Стб. 300.  См.  также:   Т. 42.  С. 115;   Т. 4.  Ч. 1. С. 222.
51. Там же. Т. 2. Стб. 781.
52. Там  же.  Т.  6.  Вып.  1.  Стб. 300-301.  См. также:   Т. 42.  С. 115;   Т. 4. Ч. 1. С. 222-223.

53. См.:  Майоров  А. В. Летописные известия об обороне Чернигова от монголо-татар в 1239 г. (Из комментариев к Галицко-Волынской летописи) // ТОДРЛ. СПб., 2009. Т. 60. С. 311-326. См. также:  Майоров  О. Оборона Чернiгова вiд монголо-татар у 1239 р. // «Істину встановлює суд історії». Збiрник на пошану Ф. П. Шевченка. Київ, 2004. Т. 2. С. 128-144.
54. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 772.

55. Там же. М., 1994. Т. 39. С. 79.
56. См.:  Чамярыцкі  В. А. 1) Беларускія летапісы як помнік літаратуры. Мiнск,  1969.  С. 11-134;   2) Работа  автора  первого  белорусско-литовского свода  над  русскими  источниками  //  Летописи  и  хроники.  1980.  М.,  1981. С. 182-189;  Лурье  Я. С. 1) Общерусские летописи… С. 38-42; 2) Две истории Руси ХV века. С. 13-14, 41.

57. ПСРЛ. М., 1980. Т. 35. С. 25, 43; М., 2008. Т. 17. Стб. 22.
58. Там же. М., 2004. Т. 25. С. 130.
59. См.: Насонов  А. Н.   История  русского  летописания…  С. 272-278; Лурье  Я. С.   Общерусские  летописи…  С. 151-152;   Клосс  Б. М.   Никоновский свод и русские летописи ХVI – ХVII вв. М., 1980. С. 150.
60. См.:  Лурье Я. С. 1) Никаноровская и Вологодско-Пермская летописи как  отражение  великокняжеского  свода  начала  70-х  гг.  XV  в. // Вспомогательные  исторические  дисциплины.  Л.,  1973.  Вып. 5.  С. 219–249; 2) Общерусские летописи… С. 122-149; 3) Генеалогическая схема летописей XI–XVI вв.,  включенных  в  «Словарь  книжников  и  книжности  Древней  Руси» // ТОДРЛ. Л., 1985. Т. 40. С. 190–205.
61. О  памятнике  см.:   Сербина  К. Н.  Из  истории  русского  летописания конца XV в. // Проблемы источниковедения. М., 1963. Вып. 11.  С. 391-428; Лурье  Я. С. Общерусские летописи… С. 139-141, 174-177, 221-223, 257-258; Покровская  В. Ф.  Летописный  свод  1488 г.  из  собрания  Н. П. Лихачева // Памятники культуры: Новые открытия. 1974 год. М., 1975. С. 28-32;  Новикова  О. Л.   Лихачевский  «Летописец  от  72-х  язык»:  к  истории  создания  и бытования // Летописи и хроники. Новые исследования. 2009  –  2010. СПб., 2010. С. 237-272.
62. Горский  А. А. «Повесть об убиении Батыя» и русская литература 70-х гг. ХV в. // Средневековая Русь. М., 2001. Вып. 3. С. 200-204.
63. ПСРЛ. М., 2004. Т. 23. С. 77.
64. Там же. М.; Л., 1963. Т. 28. С. 53, 212.
65. Там же. М., 2006. Т. 26. С. 76.

66. Там же.
67. Там же. С. 352.
68. См.:   Буганов  В. И.  О  списках  Вологодско-Пермского  свода  конца XV – начала XVI в. // Проблемы общественно-политической истории России и  славянских  стран.  Сборник  статей  к  70-летию  академика М. Н. Тихомирова.  М.,  1963.  С. 158-165;   Luria  J. S.   1) London  and  Lvov MSS of the Vologda & Perm Chronicle // Oxford Slavonic Papers. N. S. 1972. Vol. 5.Р. 91-93; 2) Общерусские летописи… С. 122-149.
69. ПСРЛ. М., 2001. Т. 7. С. 144.
70. Там же. М., 2007. Т. 18. С. 60; М., 2000. Т. 24. С. 94.

71. Там же. М., 2000. Т. 10. С. 114.
72. Там же. М., 2000. Т. 15. Стб. 374. См. также: М., 2005. Т. 20. С. 158; Л., 1977. Т. 33. С. 67.
73. Там же. Пг., 1917. Т. 4. Ч. 2. С. 214; М., 2004. Т. 43. С. 93.
74. Там же. М., 1978. Т. 34. С. 88.
75. Насонов  А. Н. История русского летописания… С. 361.

76. Грушевський  М. С.  Iсторiя  України-Руси.  Київ,  1992.  Т. II.  С. 249; Пашуто  В. Т. Героическая борьба русского народа за независимость (ХIII
век). М., 1955. С. 156;  Рыбаков  Б. А. Киевская Русь и русские княжества ХII – ХIII вв. М., 1993. С. 508.
77. Каргалов  В. В. Внешнеполитические факторы развития феодальной Руси.  Феодальная  Русь  и  кочевники.  М.,  1967.  С. 114;   Толочко  П. П. 1) Древняя  Русь.  Очерки  социально-политической  истории.  Киев,  1987. С. 172; 2) Київська Русь. Київ, 1996. С. 147;  Коваленко  В. П. Чернигов в середине ХIII в. // Славянский средневековый город / Отв. ред. В. В. Седов. М.,  1997  (Труды  VI  Международного  конгресса славянской  археологии. Т. 2). С. 151.
78. Черепанов  С. К.  К вопросу о южном источнике… С. 281, прим. 11.
79. Dimnik  M.   The  Siege  of  Chernigovin  1235  //  Mediaeval  Studies. Toronto, 1979. Vol. 41. P. 397.
80. ПСРЛ. Т. 3. С. 48, 243.
81. Там же. Т. 1. Стб. 462; Т. 2. Стб. 785, 786.
82. Там же. Т. 2. Стб. 800-802.

83. Там же. Стб. 770–771.
84. Там же. Т. 4. Ч. 1. С. 122. См.:  Раппопорт  П. А.  Перси Псковского кремля // Краткие сообщения Института истории материальной культуры АН СССР. М., 1956. Вып. 62.
85. Татищев  В. Н.  История Российская. Ч. 2. Главы 19–39 // Татищев  В. Н.  Собрание сочинений: В 8-ми т. М., 1995. Т. ІІ–ІІІ. С. 42.
86. Татищев  В. Н.  История Российская. Ч. 2. Главы 1–18 // Там же. С. 161.
87. Татищев  В. Н.  История Российская. Ч. 1 // Там же. М., 1994. Т. 1. С. 112. О датировке этого события и достоверности татищевского рассказа см.:  Янин  В. Л.  Летописные рассказы о крещении новгородцев (о возможном источнике Иоакимовской летописи) // Русский город. М., 1984. Вып. 7.

88. Матузова  В. И., Назарова  Е. Л.  Крестоносцы и Русь. Конец ХII в. – 1270 г.: тексты, перевод, комментарий. М., 2002. С. 113.
89. Рабинович  М. Г.  Осадная техника на Руси в Х – ХV вв. // Известия Академии Наук СССР. Серия истории и философии.   1951. Т.   VIII. №   1; Кирпичников  А. Н.  Метательная артиллерия древней Руси (Из истории средневекового оружия VI – ХV вв.) // Материалы и исследования по археологии СССР. № 77: 2 2) Метательная артиллерия и оборонительные сооружения Древней Руси. М., 1958.

90. См.:  Раппопорт  П. А.  Очерки по истории военного зодчества Х – ХIII вв. М., 1955.
91. Словарь русского языка ХI – ХVII вв. М., 1991. Вып. 17. С. 125; М., 1992. Вып. 18. С. 134.
92. Там же. Вып. 17. С. 125.
93. Срезневский  И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. М., 1958. Т. III. Стб. 925;  Кочин  Г. Е.  Материалы для терминологического словаря древней России. М.; Л., 1937. С. 358.

94. См.: Повесть о разорении Рязани Батыем // Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 1997. Т. 5. С. 144; ПСРЛ. Т. 1. Стб. 462; Т. 2. Стб. 780–781, 785, 786; Т. 3. С. 76, 288;  Тизенгаузен  В. Г.  Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. ІІ. Извлечения из персидских авторов. М.; Л., 1941. С. 21, 23.
95. Школяр  С. А.   Военный  трактат  «У  цзинцзуньяо »  как  источник  по истории китайской доогнестрельной артиллерии // Страны Дальнего Востока  и  Юго-Восточной  Азии:  проблемы  истории  и  экономики  /  Отв.  ред. И. С. Казакевич. М., 1969. С. 122.

96. Школяр  С. А.  Китайская доогнестрельная артиллерия: Материалы и исследования. М., 1980. С. 133.
97. Якубовский  А. Ю. Образование Монгольского государства // Очерки истории  СССР.  Период  феодализма  IХ  –  ХV вв.:  В  2-х  ч.  /  Отв.  ред. Б. Д. Греков.  М.,  1953.  Ч. I.  С. 801;   Пашуто  В. Т.   Героическая  борьба… С. 122.
98. Воронин  Н. Н.   Крепостные  сооружения  //  История  культуры  Древ-ней  Руси.  Домонгольский  период.  Т. I:  Материальная  культура  / Под  ред. Н. Н. Воронина, М. К. Каргера и М. М. Тихановой. М.; Л., 1948. С. 468.
99. Кирпичников  А. Н. Военное дело на Руси в ХIII  –  ХV вв.  Л., 1976.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Примирение русских князей с татарами

В  составленном  Н. Ф. Котляром  комментарии  к  последнему  изданию  ГВл  говорится:  «Недавно  скончавшийся  английский историк Феннел со ссылкой на работы М. Дымника утверждает, будто описание битвы у Чернигова в 1235 г. и последующего  перемирия  относится  к  захвату Чернигова  татарами в  1237 г. (очевидно, имеется в виду 1239 г.  – А. М.). Но эта мысль кажется искусственной и не опирается на источники»100. Подобные заключения, на наш взгляд, являются чересчур  поспешными.  А  поставленный  М. Димником  и Д. Феннелом вопрос о соотношении известий об осаде Чернигова Ил и С1л  – Н4л никак не снимается столь беглым и поверхностным замечанием, он требует более обстоятельного и серьезного изучения.

 

Текстологический  анализ  известий  Ил,  относящихся  к черниговскому походу Даниила Романовича и Владимира Рюриковича,  обнаруживает их  искусственный  характер.  Эти  известия, как отметил еще Л. В. Черепнин, возникли в результате позднейшего сплетения сведений галицких и черниговских источников101.  С. К. Черепанов  приходит  к  более  категоричному выводу: «Несомненно, составитель “галицкой части” Ил разорвал целый текст описания похода татаро-монгол и боя у Чернигова, а затем поместил его отрывки в разных частях своего свода. Об этом свидетельствует “инородность” рассказа о черниговском бое в контексте известия 6742 г.»102.

 

И тем  не  менее,  исследователь  отказывается  принимать факт  мирного  договора  русских  князей  с  татарами  в  1239 г., полагая, что сообщение о нем попало в новгородские летописи  по  недоразумению  и  на  самом  деле  должно  относиться  к княжеской  усобице  1235 г.,  также  закончившейся  миром,  о котором говорит ГВл. По мнению С. К. Черепанова, в первоначальном варианте рассказа о татарском нашествии «не могло быть непонятного и неправдоподобного известия о примирении  татар  с  Даниилом,  Владимиром  (кстати,  уже  не киевским  князем)  и  Мстиславом,  поскольку  эпизод  примирения относился к иному рассказу –  о войне Даниила и Владимира с Мстиславом Черниговским,  т. е.  к  тому,  который  мы  читаем сейчас в Ил под 6742 г.»103.

 

Примерно так же рассуждал и Дж. Феннел: «Этот финал (сообщение о мирном договоре. – А. М.), который также замыкает описание осады Чернигова в 1235 г. Ипат, представляется помещенным здесь ошибочно: трудно понять, что князья Чернигова,  Смоленска  и  Галича  делали  в Киеве  в  конце 1239 г.»104. Эту точку зрения разделяют и некоторые новейшие авторы105.

 

На самом деле «непонятным и неправдоподобным» известие о примирении выглядит именно в контексте рассказа «о войне  Даниила  и Владимира  с  Мстиславом  Черниговским», поскольку войны с таким соотношением сил вообще не было. Согласно Ил,  Мстислав, Владимир и Даниил с самого начала и до конца являлись союзниками и в примирении между собой не  нуждались.  А,  по  сведениям  Н1л,  Мстислав Глебович  вообще  не  участвовал  в  походе  1235 г.,  Владимиру  и  Даниилу противостоял  тогда  Михаил  Всеволодович,  успешно оборонявшийся в Чернигове.

Пожалуй, наиболее искусственно выглядит читающееся в Ил  под  6742 г.  сообщение  об  участии  в  походе  на  Чернигов одного  из  черниговских  князей  Мстислава  Глебовича.  Ни  в одном  другом  источнике,  сохранившем  сведения  о  междоусобной  войне  1234  –  1235 гг.,  вообще  нет  упоминания  об этом князе, будто бы участвующем в разорении родной земли: в поход на Чернигов идут только Владимир и Даниил, а противостоит  им  Михаил  Всеволодович,  занимавший  тогда  черниговский стол106.

 

Но если даже предположить, что участие в походе Мстислава Глебовича всѐ же имело место и именно в качестве союзника  киевского  и галицкого  князей,  то  зачем  последним понадобилось заключать с ним мир под конец похода, когда с самого его начала все они воевали на одной стороне. К тому же,  невозможно  понять,  каким  образом  упомянутый  мир  с Владимиром  и  Даниилом  составляют  «Мьстиславъ  и Черниговьчы»,  если  черниговским  князем,  возглавлявшим  оборону города, был тогда Михаил, а Мстислав обретался среди нападавших. Весьма неубедительна попытка М. С. Грушевского истолковать  известия  ГВл  в  том  смысле,  что  Мстислав  Глебович мог быть посаженым на черниговском столе своими союзниками  после  того,  как  город  пал,  а  Михаил  Всеволодович  бежал107. Подобная «комбинация» известий различных источников,  содержащих  по  сути  дела  альтернативные  версии  события, недавно была вновь предпринята А. А. Горским108. Но как при  этом  быть  с  показаниями  Н1л,  из  которых  явствует,  что защитники Чернигова и не помышляли о капитуляции, а город так и не был взят?109 Утверждение же о передаче черниговского  стола  Мстиславу  и  вовсе  противоречит  дальнейшим  показаниям источника, сообщающего, что едва только успел Вла-димир  Рюрикович  вернуться  из-под  Чернигова  в  свой  Киев, как  «приде»  вместе  с  Изяславом  и половцами  «Михаило  с черниговцы подъ Кыевъ и взяша Кыевъ»110. Выходит, что все это  время  Михаил  был  и  оставался  черниговским князем,  и говорить  о  замене  его  кем-то  другим  совершенно  не  приходится111.

 

М. Димник, автор специального исследования, посвященного  анализу  летописных  известий  об  осаде  Чернигова  в 1235 г., убедительно показывает, что в передаче Ил нарушена логическая последовательность изложения, которая, наоборот, четко видна в альтернативном варианте новгородских летописей112.  Действительно,  если  придерживаться  рассказа  Ил,  то получается, что заключение мира между воюющими сторонами предшествовало «лютому бою» у стен Чернигова с использованием таранов. Но зачем в таком случае понадобилось воевать дальше и чем закончился «лютый бой» под Черниговом – остается неясным.

 

По нашему мнению, сообщение о мире в рассказе Ил под 6742 г.  является  неудачной  вставкой,  ломающей  правильный порядок  изложения113.  Вопреки  утверждению  Дж. Феннела, это сообщение не замыкает описание черниговского похода, а нелепо разрывает его: ведь получается, что решающий штурм Чернигова  произошел  как  раз  после  того,  как  враждующие стороны примирились.

 

М. Димник имел все основания утверждать, что никакого мира в 1235 г. вообще заключено не было114. Война продолжалась, и после провала черниговского похода военные действия переместились в пределы Киевской земли. По пятам отступающих войск галицкого и киевского князей шли войска черниговского  князя  Михаила  Всеволодовича,  а  с  юга  к  Киеву  «в силе  тяжце»  подоспел  его  союзник  Изяслав  Мстиславич, собравший половцев115. В итоге Владимир Рюрикович и Даниил Романович  потерпели  сокрушительное  поражение,  стоившее обоим их княжеских столов: Владимиру – киевского, а Даниилу – галицкого116.

 

Напротив, известие о заключении мира гармонично вписывается  в  контекст  повествования  о  монголо-татарском нашествии 1239 г., не нарушая, а, скорее, логически завершая его композицию. Несмотря на множество деталей и отдельных эпизодов, рассказ о татарском «пленении» Черниговской земли не содержит внутренних противоречий и не опровергается показаниями  других  источников  (в  отличие  от путаного  и сбивчивого  рассказа  ГВл  о  походе  1235 г.).  Перед  нами  подробное и цельное повествование, скорее всего исходящее от непосредственного  очевидца,  все  составные  части  которого четко согласуются друг с другом и объединены общей линией сюжетного развития.

 

Еще  одним  весьма  важным  обстоятельством,  указывающим  на  соответствие  описываемого  похода  на  Чернигов  реалиям монголо-татарского нашествия, является приведенный в летописи перечень захваченных городов, точнее говоря, порядок,  в  котором  эти города перечислены.  Указанные сведения содержатся только в Ил, где сказано, что от Чернигова враги «поидоша,  пленячи  землю,  поимаша  грады многы  по  Десне. Тоу же взяша и Хороборъ, и Сосницю, и Сновескь, иныи гра-ды многии, и придоша же опять Черниговоу»117.

 

Где  находились  эти  древние  города?  Наши  современные представления по исторической географии Древней Руси дают возможность получить  более  или  менее  определенный  ответ на этот вопрос. Сосница – ныне одноименный районный центр Черниговской  области Украины,  расположенный  по  течению рек Убеди и Вьюнка118. Хоробор отождествляют с городищем в одноименном урочище близ села Макошино (Менского района  Черниговской  области),  расположенным  на  берегу  реки Мены119. Сновск же связывают с городищем на правом берегу реки  Сновы близ  села  Седнев  (Черниговского  района  Черниговской области) или с расположенными в непосредственной близости от него археологическими объектами120.

 

Таким образом, все упомянутые летописью города располагались к востоку или северо-востоку от Чернигова: Сновск – примерно  в  30 км, Хоробор  и  Сосница  –  в  85  –  100 км  (если считать по течению Десны). Как верно подметил М. Димник, порядок, в котором названы эти города в летописи, вероятно, отражает очередность их захвата. «Знаменательно, что города Хоробор и  Сосница, расположенные восточнее Сновска, были захвачены  раньше  его.  Это  предполагает,  –  делает  вывод  исследователь, – что нападавшие пришли с востока»121. Если, тем не менее, упомянутые города были разрушены князьями  Владимиром  и  Даниилом,  как  утверждается  в  Ил, «удивительно, что она не называет ни одного города западнее Чернигова, лежавшего на пути князей и их армий и не захваченного ими»122. В альтернативном варианте описания черниговской  кампании  1235 г.,  представленном  в  Н1л,  говорится, что нападавшие ограничились только разорением ближайших околиц Чернигова: «…много воева около Чернигова, и посадъ пожже  ...  много  пустошивь  около  Чернигова»123.  Эти  сведения,  как  и  все сообщение  Н1л,  следует  считать  более  достоверными124.

 

Первоначальный текст известия о «пленении» Черниговской земли

 

Таким  образом,  мы  должны  констатировать  вполне  очевидный факт: текст, читающийся в Ил под 6742 г., в действительности относится к событиям татарского нашествия и должен быть помещен (как это сделано в С1л  –  НК2  –  Н4л) под 6747 г. в связи с сообщениями о походе войск Батыя.

 

Первоначальный  текст  описания  нашествия  монголо-татар на Черниговскую землю в ГВл оказался разорванным на части.  Если  соединить эти  искусственно  разрозненные  фрагменты,  получится  цельное  последовательное  повествование, почти дословно совпадающее с текстом новгородских летописей:

 

[table]

ИлС1л

под 6745 (1237) г.:
В то же время посла на Черниговъ.
Обьстоупиша  град  в  силе  тяжце. 

Слышавъ  же  Мьстиславъ  Глебовичь 

нападение на град иноплеменьных,

приде на ны со всими вои. Бившимъся имъ…

под 6742 (1234) г.
…люто  бо  бе  бои  оу  Чернигова,
оже  и  тарань  на  нь  поставиша,  меташа
бо  каменемь  полтора  перестрела; 

а  камень,  якоже  можахоу  4  моужа  силнии
подъяти…

под 6745 (1237) г.
…побеженъ  бысть  Мьстиславъ,  и
множество от вои его избьенымъ бысть,
и градъ взяша, и запалиша огньмь.

Епископа оставиша жива и

ведоша и во Глоуховъ.

под 6742 (1234) г.
Створиша  же  миръ  со  Володимеромь

и Даниломь Мьстиславъ.

под 6747 (1239) г.:
Иную  же  рать  посла  на
Черниговъ. Пришедше же послании, 

оступиша  град  Чернигов  в
силе  тяжце.  Слыша  же  Мьстиславъ 

Глебовичь  нападение  иноплеменых

на град и прииде на ня
съ  своими  вои.  Бившеся  имъ
крепко, лютъ бо бе бои у Чернигова, 

оже  и  тараны  на  нь  поставиша,

и меташа на нь камениемъ
полтора перестрела, а камень же,
яко  же  можаху  4  мужи  силнии
подьяти.  И  побеженъ  бысть
Мьстиславъ,  множество  от  вои
его избьено бысть. И град взяша
и  запалиша  огнемъ,  а  епископа
оставиша  жива  и  ведоша  и  въ
Глуховъ.  А  оттоли  приидоша  къ
Киеву  с  миромъ  и  смирившася
съ  Мьстиславомъ  и  Володимеромъ

и съ Данилом.

[/table]

 

Приведенное  сопоставление  убеждает  нас  в  том,  что  существующее в современной литературе мнение, будто текст о черниговском походе  Даниила  и  Владимира,  читающийся  в Ил  под  6742 г.,  заимствован  Летописцем  Даниила  Галицкого из недошедшей до нас Киевской летописи 1238 г.125, ошибочно. Упомянутый текст относится к другому событию  –  нашествию  монголо-татар,  происходившему  осенью  1239 г.,  и  таким образом он не мог возникнуть ранее этого времени.

 

Следует также отметить, что первоначальный текст  известия  о  походе  монгольских  войск  на  Чернигов  был  полнее, чем в передаче С1л  – НК2 –  Н4л. Позднейшими переписчиками  был  опущен  небольшой  фрагмент,  читающийся  теперь только в Ил и повествующий о начальной стадии похода: «Оттоуда же поидоша, пленячи землю, поимаша грады многы по Десне.  Тоу  же  взяша  и  Хороборъ,  и  Соснице,  и  Сновескь, иныи  грады  многии,  и  придоша  же  опять  Черниговоу».  Выхваченный из первоначального контекста и приспособленный для иных целей, он выглядит в ГВл как лишняя и малопонятная подробность.

 

Между  тем,  подлинность  этого  фрагмента  не  вызывает сомнений.  В  пользу  его  аутентичности  свидетельствует  обилие  конкретных деталей  и  четкая  логика  изложения,  оригинальный характер сообщаемой информации. Возвращенный в свой первоначальный контекст, рассматриваемый нами отрывок, приобретает утраченный смысл: от границ Черниговской земли татары двигались на запад вдоль северного берега Сейма, а затем Десны, поочередно захватывая расположенные там города, и только после этого достигли самого Чернигова. В итоге мы получаем полный текст летописного описания нашествия  монголо-татар  на  Черниговскую  землю,  которое первоначально могло иметь следующий вид: «А иная рать поидоша  на  Черниговъ,  пленячи  землю,  поимаша  грады  многы по Десне. Тоу же взяша и Хороборъ, и Сосницю, и Сновескь, иныи  грады  многии.  И  пришедши  же  Черниговоу,  и  обьстоупиша  градъ.  Слышав  же  Мьстиславъ  Глебовичь нападение иноплеменныхъ  на  градъ,  и  прииде  на  нь  съ  своими  вои;  и бившимся имъ, лютъ бо паки бои бысть оу Чернигова, оже и тарань на нь поставиша, меташа бо камениемъ полтора перестрела, а камень якоже можахоуть 4 моужи силнии подъяти. И побежденъ  бысть Мьстиславъ,  и  множество  вои  его  избьено бысть, и градъ взяша и запалиша и огнемъ, а епископа взяша, оставиша жива и ведоша его въ Глоуховъ и  паки пустиша. И оттоудоу  приидоша  с  миромъ  къ  Киевоу  и  смирившееся  съ Мьстиславомъ и с Володимеромъ и с Даниломъ».

 

Черниговский епископ Порфирий

 

Сообщению  о  мире  русских  князей  с  татарами  предшествует известие о черниговском епископе, которому татары не только сохранили жизнь, но и освободили из плена. Возможно, именно он –  один из немногих, кто пережил захват города –  и был автором подробного рассказа о вражеском нашествии на Черниговскую землю, отразившегося в ГВл, а также в летописях новгородско-софийской группы.

 

Об особой судьбе черниговского владыки было известно также  в  Северо-Восточной  Руси.  В  Лл  в  конце  статьи  6747 (1239) г.  читаем: «Того ж  лета.  Взяша  Татарове  Черниговъ, князи  ихъ (черниговские  князья.  –  А. М.)  выехаша  въ  Оугры, град пожегше, и люди избиша, и монастыре пограбиша, а епископа  Перфурья  пустиша  в  Глухове,  а  сами  идоша  в  станы свое»126.  Упоминание  личного  имени  епископа и  топографическая точность в описании его освобождения наряду с сообщением об ограблении монастырей – все это определенно указывает, что  источником  сведений  о  падении  Чернигова  мог быть переживший катастрофу епископ Порфирий.

 

Требует объяснения необычная лояльность татар в отношении  пленного  черниговского  епископа.  Этот  факт  давно привлекает внимание историков. Н. М. Карамзин в свое время предположил,  что  «сим  знаком  отличного  милосердия  они (татары.  –  А. М.) хотели, кажется, обезоружить наше духовенство,  ревностно  возбуждавшее  народ  к  сопротивлению»127.

 

По-видимому, такого же взгляда держались С. М. Соловьев и М. С. Грушевский, полагавшие, что татары «уважали религию каждого  народа»128 и  «вообще  не  трогали  духовенство»129.  В освобождении  Порфирия  видят  первое  проявление  веротерпимости  татар  на  русской  земле и  знак  уважения  к  его  епископскому сану130.

 

С  этим  можно  было  бы  согласиться,  если  не  учитывать, что  в  период  завоевания  Руси  монголо-татары  проявляли  совершенно  иное отношение  к духовенству.  В  летописях  отмечены  случаи  гибели  от  рук  захватчиков  владимиро-суздальского  епископа  Митрофана131 и  переяславского  епископа  Симеона132;  бесследно  сгинули  киевский  митрополит Иосиф  (прибывший  на  Русь  в  1236 г.)133 и  владимиро-волынский епископ Василий134. Лишь бегство спасло от гибели рязанского владыку, которого, несомненно, ожидала участь других  рязанских священников  и  монахов,  замученных  татарами  («овых рассекаху мечи, а другиъ стрелами стрелахуть и въ огнь вметаху»)135.

 

Сохранив  жизнь  черниговскому  епископу,  захватчики, очевидно, должны были руководствоваться какими-то особыми  мотивами.  Эти  мотивы вполне  определенно  просматриваются в сообщении новгородских летописей о примирении татар с тремя русскими князьями, последовавшем сразу за освобождением епископа. Можно согласиться с теми исследователями, которые видят здесь попытку использовать пленного владыку в дипломатических  целях136.  По  всей  видимости,  епископу  сохранили жизнь для того, чтобы с его помощью склонить к сотрудничеству  тех русских князей,  которые готовы были  ценой  подчинения  татарам  избежать  военного  столкновения  с  ними.  По мнению М. Димника, подобным образом татары пытались использовать и  некоторых князей, в частности, ростовского князя Василька Константиновича, плененного в битве на Сити и казненного  после  отказа принять  условия  захватчиков137.  По-видимому, такая же участь была уготована пленному московскому  князю  Владимиру  Юрьевичу,  оставленному  в  живых для  участия  в  переговорах  с  защитниками  осажденного  Владимира и убитого на их глазах138.

 

Черниговский  епископ,  надо  думать,  должен  был  выступить посредником на переговорах с южнорусскими князьями и склонить их к примирению с татарами. Тот факт, что татары отпустили владыку Порфирия живым, намекает, что его миссия удалась. Прежде чем оставить Чернигов, татары,  –  полагает  М. Димник,  –  «отправили  послов  в  Киев  с  предложением мира.  Если  Порфирий  согласился  сотрудничать с  ними,  он вполне мог быть одним из этих послов»139.

 

Если  верно  предположение  о  дипломатической  миссии владыки  Порфирия,  то  находит  объяснение,  почему  он  был освобожден из плена не в самом Чернигове, а лишь после того как был доставлен в Глухов.

 

По  всей  видимости,  взятие  Чернигова  еще  не  означало прекращения боевых действий. Завоевание Черниговской земли продолжалось. Дальнейший путь захватчиков прослеживается по археологическим материалам. Примечательно, что на север и запад они не пошли, во всяком случае, в Любече, располагавшемся  всего  в  50 км  северо-западнее  Чернигова,  следов  татарского  погрома  археологами  не  обнаружено140.  От Чернигова завоеватели двинулись на восток по Десне и дальше –  по Сейму, в направление к верховьям Северского Донца. Ими  были  разрушены  и  сожжены  города  Путивль,  Глухов, Вырь, Рыльск, Новгород-Северский и др141.

 

Рейд  монголо-татар  от  стен  поверженного  Чернигова  на территорию Новгород-Северской земли, захват и разрушение расположенных  там городов,  включая  Глухов  и  Рыльск,  как нам  представляется,  имел  целью  сломить  единственного  из черниговских князей, поднявших оружие против захватчиков, – северского князя Мстислава Глебовича. Из  летописных  сообщений  не  понятно,  где  в  это  время княжил Мстислав, нет определенного ответа на этот вопрос и у  исследователей.  По  мнению  П. В. Голубовского,  он  мог княжить  «в  одном  из ближайших  городов»142;  согласно Л. В. Войтовичу,  был  северским  князем143.  В  синодике,  принадлежавшем Антониевскому монастырю, а после его упразднения – Воскресенской церкви в Любече (Любецкий синодик), в  котором  читается  помянник  древних  черниговских  князей (Лл. 16  –  21),  Мстислав  Глебович  упомянут  как  великий князь144. Опираясь на это упоминание, Р. В. Зотов сделал вывод,  что  Мстислав после  перехода  Михаила  в  Киев  должен был занимать черниговский стол и встретить татар  как черниговский князь145.

 

При решении этого непростого вопроса, возможно, стоит обратить  внимание  на  известное  в  ученых  кругах  с  начала ХIX в.  местное черниговское  предание  о  княгине  Домникии, которая, узнав о поражении княжеской дружины в бою с татарами  и  желая  избежать  плена, бросилась  с  Красного  терема (круглой  каменной  башни  у  Спасо-Преображенского  собора) и  разбилась  насмерть.  Эту  историю  в  1816 г. опубликовал Михаил Егорович Марков (1760  –  1819), отставной генерал и директор  Черниговской  гимназии.  В  комментарии  к  этому преданию он предположил, что Домникия была «может быть, не черниговская княгиня, а супруга рыльского князя Мстислава Глебовича, который в сие время был в Чернигове в отсутствие князя Михаила Всеволодовича, чтоб оборонять оной от татар»146.

 

В  своей  интерпретации  Марков,  вероятно,  опирался  на сообщение  Лл  об  убийстве  татарами  рыльского  князя  Мстислава, помещенное под 6749 (1241) г.: «Тогож же лета Татарове  оубиша  Мстислава  Рыльского»147.  Историки  обычно  затрудняются  определить,  к  какому поколению  черниговских Ольговичей  принадлежал  этот  князь148.  Р. В. Зотов  предлагал видеть  в  нем  сына  Святослава-Бориса  Ольговича, приходившегося внуком Святославу Ольговичу Северскому149. В качестве рыльского князя Святослав-Борис Ольгович упоминается среди участников  похода  русских  князей  на  половцев  в 1185 г.150 Но,  поскольку  дальнейшая судьба  этого, попавшего в плен к половцам князя неизвестна, а между  1185 и 1241 гг. нет  сведений  о  каких-либо правивших  в  Рыльске  князьях, предположение Зотова выглядит маловероятным.

 

Таким образом, нам представляется, что не меньше оснований было у тех историков, кто, подобно М. Е. Маркову, видел в Мстиславе Глебовиче, оборонявшем Чернигов от татар в 1239 г. и Мстиславе Рыльском, убитом татарами в 1241 г. одного  и  того же  князя151.  Среди достопримечательностей  Чернигова, расположенных вблизи древней церкви Св. Параскевы Пятницы, еще в начале ХХ в. показывали «курган, в котором, по  преданию,  погребена  княгиня  Домникия,  супруга  князя Мстислава  Глебовича  Рыльского»152.  К  сожалению, в  настоящее время этот памятник не существует.

 

Если верны сведения о княжении Мстислава Глебовича в Рыльске,  становится  понятным,  почему  епископ  Порфирий получил свободу в расположенном неподалеку Глухове, куда был специально доставлен татарами из Чернигова. Возможно, именно  здесь  при  посредничестве епископа  было  достигнуто примирение Мстислава с татарами.

 

По данным Псковской Первой (далее –  П1л) и Псковской Третьей  (далее  –  П3л)  летописей,  сохранившихся  в  поздних списках  (главным образом  ХVII в.),  Чернигов  был  взят  татарами  18  октября:  «Того  же  лета,  на  осень,  град  Черниговъ взятъ  бысть  от  Тотаръ  от  царя Батыя  месяца  окътября  во  18 день,  во  вторникъ»153.  Эта  же  дата  читается  в  летописном сборнике, именуемом Летописью Авраамки, в своей основной части составленном во Пскове или Новгороде на рубеже 1460 –  1470-х  гг.:  «В  лето  6747  […] Того  же  лета  взяша  Татарове Черниговъ,  Октября  18»154.  18  октября  1239 г.  действительно приходится на вторник. Дальнейший путь захватчиков лежал к Киеву.

 

Приход Менгу-хана к Киеву

 

Как  и  в  летописях  новгородско-софийской  группы,  в  Ил также сохранились сведения о попытке татар заключить мир с русскими князьями после падения Чернигова, и переговоры о мире здесь также происходят под Киевом. Правда вместо трех названных  выше князей татарские послы  ведут  переговоры с Михаилом  Всеволодовичем  и  киевлянами:  «Меньгоуканови […]  присла  послы  свои  к  Михаилоу  и  ко гражаномъ,  хотя  е прельстити, и не послоушаша его»155.

 

Приведенное известие в Ил помещено сразу за сообщением о взятии татарами Чернигова  и сохранении жизни местному епископу. Такой же порядок изложения событий представлен в летописях, восходящих к Новгородско-Софийскому своду.  В  С1л  известие  о  прибытии  Менгу  к Киеву  помещено  в самом  начале  статьи  6748 г.  (предшествующая  статья  заканчивается  сообщением  о  примирении  татар  с  тремя русскими князьями под Киевом)156, в НК2 и Н4л эти два сообщения разделены вставкой –  рассказом о Невской битве157. Такая же последовательность  событий  представлена  в  летописях,  восходящих к Белорусско-Литовскому своду 1446 г.158, в МС159 и в позднейших летописях160.

 

Из сказанного можно заключить, что приход хана Менгу к Киеву был продолжением успешного рейда по Черниговской земле  возглавляемого им  татарского  войска,  посланного  на Русь Батыем. Подобная реконструкция событий осени 1239 г. прочно вошла в литературу161. Однако в последнее время сделаны попытки к ее пересмотру.

 

По  мнению  некоторых  новейших  авторов,  хан  Менгу (Мунке)  осенью  1239 г.  находился  на  другом  театре  боевых действий, далеко за пределами Руси. Такой вывод строится на основании рассказа персидского историка и государственного деятеля  Рашид  ад-Дина  (ум.  в  1318 г.)  о  походах  монголов  в 1238  –  1239 гг.: «Потом в какаил, год свиньи, соответствующий 636 г. х. [14 августа 1238  –  2 августа 1239 г. н. э.], Гуюк-хан, Менгу-каан, Кадан и Бури направились к городу Минкас и  зимой,  после  осады,  продолжавшейся  один  месяц  и  пятнадцать дней, взяли его. Они были еще заняты тем походом, когда  наступил  год  мыши,  637 г.  х.  [3  августа  1239  –  22  июля 1240 г. н. э.]»162.

 

Поскольку упомянутый в приведенном сообщении город Минкас (М.н.к.с) не представляется возможным отождествить с Черниговом или другим южнорусским городом (упоминание об  осаде  Минкаса  помещено  в  контексте  известий  о  войнах монголов с черкесами и кипчаками), Менгу не мог оказаться у берегов Десны и Днепра в конце 1239 г. В результате его появление под Киевом и переговоры с Михаилом Всеволодовичем относят либо к весне 1240 г.163, либо, вопреки последовательности  событий,  представленной  в  летописях,  полагают, что приход Менгу к Киеву предшествовал взятию Чернигова и мог произойти летом – в начале осени 1239 г.164

 

Едва  ли,  впрочем,  для  подобных  выводов  есть достаточные  основания.  Из  приведенного  сообщения  Рашид  ад-Дина следует, что участие Менгу в полуторамесячной осаде и взятии  Минкаса  (отождествляемого  с  Магасом  –  столицей  северокавказской  Алании)  относится  к зиме 1238/39 гг.,  а  дальнейшее участие его в походе продолжалось до начала августа 1239 г.165

 

Об  осаде  и  взятии  монголами  «города  асов  Ме-цыо-сы» (Ме-це-сычэн)  сообщается  также  в  китайской  официальной хронике Юань-ши (составлена в 1369  –  1370 гг.), повествующей  о  периоде  монгольских  завоеваний.  Согласно  этому  источнику, осада началась зимой, в одиннадцатой луне (месяце) года  цзи-хай  (т. е.  между  27  ноября  и  26  декабря  1239 г.),  а город пал в первой луне года си-ли-цянь-бу (т. е. между 6 и 24 февраля 1240 г.)166.

 

Если в обоих источниках речь идет об осаде и взятии одного и того же города, то неизбежно встает вопрос, какой из датировок следует отдать предпочтение. У исследователей нет единого мнения по этому поводу167. Но какая бы из дат ни была  принята,  участие  Менгу  в  боевых действиях  на  Северном Кавказе не затрагивает период осени 1239 г., когда состоялся поход  в  Черниговскую  землю,  завершившийся появлением татар под Киевом, переговорами с Михаилом Всеволодовичем и примирением с тремя другими князьями.

 

Таким образом, сообщаемая псковскими летописями дата падения  Чернигова  –  18  октября  –  в  свете  данных  иностранных  источников  о монгольских  завоеваниях  1239  –  начала 1240 гг.  воспринимается  как  наиболее  вероятная.  Это  повышает доверие к другим псковским известиям, относящимся к периоду монголо-татарского нашествия.

 

Правда,  такие  известия  сохранились  в  виде  отрывочных записей  в  составе  погодных  статей,  содержащих  сведения,  в основном  не относящиеся  ко  времени  монголо-татарского нашествия. Происхождение этих записей не вполне ясно. Тем не  менее,  очевидно,  что  они основывались  на  каких-то  кратких известиях, содержавших полные даты событий, связанных с важнейшими эпизодами борьбы с татарами и используемых для дальнейших хронологических расчетов.

 

Так,  псковским  летописцам  были  известны  полные  даты битвы на Калке (31 мая), взятия татарами Переяславля Южного (3 марта), Чернигова (18 октября) и Киева (19 ноября). Все они выстроены в четкой хронологической последовательности относительно другого трагического события  –  неурожая и голода 1230 г.,  –  названного «потрясением земли» и приуроченного к знамению на солнце (14 мая): «От Калкова до потрясения  земли  8  лет  […]  От  потрясения  земли  до  взятия  Рязаньскаго  и  Володимерскаго  от  Тотаръ  8  лет;  и  по Рязаньскомъ взятии на другое лето Переяславль Рускии взятъ бысть в средокрестныя недели, месяца марта въ 3 день»168.

 

Бегство из Киева Михаила Всеволодовича

 

Бегству Михаила предшествовали появление вблизи Киева  войска  хана  Менгу,  а  также  переговоры  с  послами  хана: «Меньгоуканови  же пришедшоу  сглядатъ  града  Кыева, ставшоу же емоу на онои стране Днестра (Днепра, по Хлебникому  списку.  –  А. М.)  во  градъка Песочного; видивъ  град, оудивися красоте его и величествоу его;  присла послы свои к Михаилоу  и  ко  гражаномъ,  хотя  е  прельстити,  и  не послоушаша его»169. Из слов Ил  о переговорах татарских послов с Михаилом и киевлянами неясно, чем хотели их «прельстить» татары. Ясно только, что переговоры не привели к миру, и в результате Михаил должен был бежать из Киева.

 

Недосказанность сообщения древнего источника, вероятно, вызвала попытки дополнить его известие со стороны позднейших летописцев. Так, в летописях второй половины ХV  – ХVI вв. появляется сообщение об убийстве Михаилом послов хана  Менгу  («посланных  к  ним  избиша»)170. Постепенно  оно обрастает подробностями и у составителя Никоновской летописи превращается в целую новеллу: Менгу предлагает Михаилу свою  дружбу  и  советует  «повиниться»  и  «поклониться царю  нашему  Батыю»,  на  что  благочестивый  князь  отвечает отказом, так как не может признать власть царя-иноверца; разгневанный  Менгу  попытался  выманить  Михаила  из  города якобы  для  новых  переговоров,  но князь,  распознав  обман, приказал  перебить  ханских  послов,  а  затем,  испугавшись  содеянного, бежал из Киева; татары гнались за ним, но не смогли настичь171.

 

Исследователи,  хотя  и  выражают  иногда  сомнения  в  достоверности приведенного рассказа Никоновской летописи, в целом с доверием воспринимают известие об убийстве Михаилом татарских послов172.  Высказывается предположение, что это убийство стало одной из причин расправы с самим Михаилом в 1246 г. по приказу Батыя173.

 

Но  чем  руководствовался  князь,  совершая  столь  рискованный и не вполне благовидный поступок? М. Димник предположил,  что  Михаил действовал  подобно  своему  дяде,  черниговскому князю Мстиславу Святославичу, вместе с другими князьями  совершившему  убийство татарских  послов  перед  битвой на Калке174. Безусловно, пример старшего родственника мог иметь значение для Михаила. Однако этот пример должен  был  скорее  предостеречь  его,  ведь  жестокая казнь  пленных русских князей после поражения на Калке была следствием убийства  упомянутых  послов175.  Среди  казненных  тогда русских пленников был и черниговский князь Мстислав Святославич, о чем, разумеется, не мог не знать Михаил Всеволодович.

 

Некоторые авторы склоняются к выводу, что в своих действиях в отношении ханских послов Михаил руководствовался  какими-то иррациональными  мотивами:  его  поступок «представляется  ничем  не  оправданной  жестокостью,  даже безумием,  порожденным  разве что  крайним  отчаянием,  ибо князь обрекал и себя, и всех киевлян на неминуемую смерть», – пишет, к примеру, А. Ю. Карпов176.

 

Нам  представляется,  что  сообщение  об  убийстве  татарских  послов  Михаилом  требует  более  тщательного  источниковедческого анализа. Это сообщение отсутствует не только в Ил, но также и в летописях новгородско-софийской группы (в статье  6748  (1240) г.)177.  Нет  этого сообщения  и  в  списках ВПл, отразивших текст московского великокняжеского свода 1472 г.178 Упоминание  об  избиении  послов  появляется только  в московских  летописях,  составленных  в  конце  1470  –  начале 1480-х гг. –  в Ел, «Летописце от 72-х язык» и МС, где оно носит характер  добавления  к  первоначальному  тексту:  «Он  же тех  изби…»179;  «…и  не  послушаша  его,  а  посланных  к  ним избиша»180.

 

В московские летописи эпизод с избиением послов попал, очевидно,  из  Жития  Михаила  Черниговского,  в  одной  из  редакций которого (так называемой распространенной редакции отца  Андрея,  в  составе  краткой  редакции  Русского  Пролога под  23  августа)  читаем:  «Михаилу же  тъгда  держащю  Кыев; придоша посли от Батыя, он же, видев словеса льсти их, повеле  я  избити»181.  Эта  редакция  была  составлена  не позднее начала  ХIV в.  (ее  древнейший  список  датируется  1313 г.)182.

 

Первоначальной  редакцией  Жития  большинством  исследователей признается Ростовская редакция, составленная в третьей четверти ХIII в. при дочери и внуках Михаила Всеволодовича, ростовских  князьях  Борисе  (ум.  в  1277 г.)  и  Глебе  (ум.  в 1278 г.)183.  В  Ростовской  редакции известия  об  убийстве  татарских послов нет184.  Нет этого известия и в краткой редак-ции отца Андрея185.

 

Проделанный А. А. Горским сравнительно-текстологический анализ распространенной и краткой редакций отца Андрея показывает, что текст о монгольском нашествии  распространенной редакции  вторичен  по  отношению к краткой, и «указание на убийство  Михаилом монгольских послов  появилось  в  редакции  Жития,  не  являющейся  первоначальной, к архетипному тексту оно не относится»186. К такому же выводу приходит и Н. И. Милютенко187.

 

Вероятно, появление в тексте Жития Михаила Черниговского на одном из этапов его эволюции эпизода убийства монгольских послов было связано с началом прославления князя как мученика за веру. Текст распространенной редакции отца Андрея был включен в С1л старшего извода и Н1л младшего извода: в С1л  он помещен отдельно под заголовком «Убьение князя Михаила Чернигавьскаго и его боярина Феодора от царя Батыя в Орде» после известий статьи 6753 (1245) г.188; в Н1л этот  текст  заполняет  собой  всю  летописную  статью  6753 (1245) г.189

 

При  составлении  великокняжеского  летописного  свода 1477 г.  (вероятного  протографа  Ел  и  МС,  чьим  главным  источником была С1л) на основании текста, читающегося в С1л, Пахомием  Логофетом  была  написана  новая  редакция  Жития Михаила Черниговского, куда вошел эпизод об избиении послов190.  Пахомий,  по-видимому,  принимал  участие  в  работе над сводом 1477 г. в целом и последовательно вносил в него элементы,  имеющие  антиордынскую  направленность191.  Очевидно, в рассказ о событиях 1239 г. он вставил дополнение об избиении посольства,  основываясь  на  тексте  Жития,  с  целью подчеркнуть непримиримость Михаила к завоевателям.

 

Возможно,  с  редакторской  деятельностью  Пахомия  связаны  и  другие  подобные  изменения  в  тексте  Повети  о  нашествии Батыя – устранение эпизода о примирении русских князей  с  татарами  после  взятия  Чернигова  и  об  использовании при его штурме камнеметов не нападавшими на город татарами, а его защитниками.

 

В еще большей мере антитатарская тенденция проявилась с ХVI в. в период работы над новыми редакциями Жития Михаила Черниговского (Хронографа 1512 г., Никоновской летописи и Степенной книги), в которых появляется новые эпизоды,  характеризующие  князя  как ревностного  христианина192.

 

Таким  образом,  есть  все  основания  согласиться  с А. А. Горским  в  том,  что  история  с  убийством  послов  носит литературный характер193. Ч. Дж. Гальперин  оценил эту историю как «явный вымысел», полагая даже, что в действительности никаких послов вообще не было. Последнее утверждение,  впрочем,  представляется  несколько  поспешным,  как  и предположение  о  том,  что  во  время  посольства Менгу  князь Михаил отсутствовал в Киеве194.

 

Но, если Михаил Всеволодович не совершал убийства татарских послов, то что в таком случае стало причиной его бегства  из  Киева  «передъ Татары»?  Ясно,  что  это  бегство  было непосредственно  связано  с  появлением  татар  или,  точнее,  с содержанием  тех  требований, которые  были  предъявлены Михаилу  послами  Менгу-хана.  Перенос  известия  о  бегстве Михаила  из  Киева  к следующему  (6746)  году  в Ипатьевском списке возник вследствие позднейшей редакторской обработки первоначального текста: в других летописях, сохранивших текст этого известия, приход татарских послов и бегство Михаила в Венгрию представлены как события одного года, происходившие непосредственно одно после другого.

 

Едва ли в планы Менгу-хана осенью 1239 г. входило взятие Киева штурмом. Большинство исследователей сходятся на том,  что  поход  Менгу носил  лишь  разведывательный  характер, сил для осады русской столицы у него не было195. Мирный характер миссии Менгу подтверждают слова летописи о том, что свое войско хан оставил на противоположной  стороне  Днепра  у  Песочного  городка  («ставшоу  же емоу… во градъка Песочного»). По данным археологов, речь здесь  может  идти  о  городе  Песочен,  который  находился  на песчаном возвышении в пойме Днепра вблизи села Городище Переяслав-Хмельницкого  района  Киевской  области,  в  15  км южнее Переяслав-Хмельницкого196. Киев и Песочен разделяли ок.  100 км.  Правда,  с  такого  расстояния  Менгу  не  мог  любоваться красотами Киева, как о том говорит летопись («видивъ град, оудивися красоте его и величествоу его»). По-видимому, оставив войска в Песочене, Менгу со свитой подошел ближе к столице  и  остановился  на  противоположном  берегу  Днепра, возможно, в районе нынешнего села Выгуровщина197.

 

Итак, непосредственной угрозы захвата Киева монголами осенью 1239 г., судя по всему, не было. Значит, бегство Михаила обусловлено не военными, а, скорее, политическими причинами.  Такой  причиной  мог  стать  альянс  с  монголами  Владимира Рюриковича и Даниила Романовича  –  главных соперников  Михаила  Всеволодовича  в  борьбе  за  Киев,  о  чем  последний узнал во время переговоров с Менгу. После  взятия  Чернигова  татары,  по-видимому,  приняли решение о передаче Киева одному из своих новых союзников –  Владимиру Рюриковичу, а после его внезапной смерти –  Даниилу Романовичу. Миссия Менгу, очевидно, состояла в  том, чтобы  уведомить  об  этом Михаила  и  киевлян:  не  случайно летописец поясняет, что хан «присла послы свои к Михаилоу и ко гражаномъ». Возможно, горожане, действительно, не пожелали  подчиняться  татарскому  ультиматуму  («не  послоушаша его»), однако князь Михаил не осмелился на это и тотчас покинул столицу. Более  того,  Михаил  Всеволодович  без  санкции  татар  не осмелился  вернуться  в  Киев  даже  после  того  как, примирившись  с  Даниилом,  получил  на  это  разрешение  последнего. Так, летом 1240 г.  Даниил  согласился  уступить  Киев  вернувшемуся из Венгрии Михаилу, однако тот, по словам летописи, «за  страхъ  Татарьскыи  не  сме  ити  Кыевоу»198.  Когда  же  весной  1241 г.  –  теперь уже  вопреки  воле  Даниила  –  Михаил вновь решился стать киевским князем, то не отважился войти в город, «и живяше подъ Киевомъ во острове»199.

 

Смерть Владимира Рюриковича и захват Киева Ростиславом Мстиславичем

 

Между  сообщениями  о  взятии  татарами  Переяславля  и Чернигова  в  псковских  летописях  помещено  еще  одно  известие,  не встречающееся  в  других  источниках:  «Того  же  лета князь Володимеръ оумре Киевскии Рюриковичь»200.

 

Уступивший  Киев  Ярославу  Всеволодовичу  в  1236 г. («приде  Ярославъ  Суждальскии  и  взя  Киевъ  подъ  Володимеромъ»)201,  Владимир Рюрикович  до  своей  смерти  оставался одним  из  наиболее  влиятельных  русских  князей,  сохранял старшинство  среди  смоленских Ростиславичей  и  не  утратил претензий на Киев.

 

О его последующей судьбе находим упоминания только в поздних источниках. В родословных книгах Московского государства  ХVI – ХVII вв. есть  сведения  о  том,  что  Владимир, выкупившийся  из  половецкого  плена,  куда  он  угодил  вследствие  поражения  от  Михаила  Всеволодовича, покинул  Южную  Русь  и  перебрался  в  Смоленск:  «…а  князя  Володимера Рюриковича емша половцы и ведоша во свою землю и оттоле взяша  на  нем  окуп,  а  княжил  12  лет  и  преставися  в  Смоленску»202.

 

О княжении Владимира в Смоленске после выкупа его у половцев при содействии Ярослава сообщает В. Н. Татищев203. Эти  сведения принимают  Н. М. Карамзин  и  другие  историки204. Можно согласиться с Д. Домбровским в том, что перед лицом  монгольского  нашествия Владимир  Рюрикович  действительно  мог  искать  убежища  в  своем  родовом  гнезде  –  в Смоленске205.

 

Подтверждением  сказанному  может  быть  известие  Лл  о судьбе  смоленского  стола,  помещенное  в  конце  статьи  6747 (1239) г.: «Тогож лета Ярославъ идее  Смолиньску на Литву, и Литву  победи,  и  князя  ихъ  ялъ, а  Смольняны  урядивъ,  князя Всеволода посади на столе, а сам со множством полона с великою честью отиде в своя си»206. Это известие помещено сразу после сообщения о взятии татарами Чернигова и перед сообщением  о  нападении  татар  на  Мордовскую  землю,  города Муром  и  Гороховец,  произошедшем  «тогож  лета  на  зиму», т. е. зимой 1239/40 гг.207

 

Как  видим,  в  конце  1239 г.  в  Смоленске  действительно произошла смена князей, к которой были причастны внешние силы  –  литовский  и владимиро-суздальский  князья.  Можно предположить, что в это время в Смоленске происходили какие-то  очень  бурные  события, приведшие к  захвату  города Литвой и вокняжению здесь кого-то из литовских князей. Все это  могло  явиться  следствием  поражения  в  столкновении  с литовцами  и  гибели  прежнего  смоленского  князя  Владимира Рюриковича,  чей  ближайший  союзник,  Ярослав  Всеволодович,  поспешил вмешаться  в  происходящее,  чтобы  вернуть власть представителю прежней династии.

 

Но мог ли княживший в Смоленске Владимир Рюрикович незадолго перед смертью стать участником договора с татарами,  заключенного осенью  1239 г.  вместе  с  князьями  Южной Руси?

 

До своей неудачи на юге и вынужденной уступки Киева Михаилу  Всеволодовичу  Владимир  Рюрикович  более  десяти лет  занимал  киевский стол  (после  гибели  в  битве  на  Калке Мстислава  Романовича). А. А. Горский  полагает, что  уступка Владимиром  Киева  Ярославу Всеволодовичу  в  1236 г.  была добровольной  и  имела  целью  установить  совместное  правление  на  Юге  Руси,  обеспечивающее Мономаховичам  перевес над Ольговичами208.

 

Такого  же  взгляда  придерживаются  и  другие  историки. Давно  замечено,  что  за  вмешательством  в  борьбу  южнорусских  князей  за  Киев новгородско-переяславского  князя  Ярослава  Всеволодовича  кроется  какой-то  тайный  сговор,  и  что последний  выступал  на  стороне одного  из  участников  конфликта.  Н. М. Карамзин  полагал,  что  княживший  в  Киеве Владимир Рюрикович должен был уступить свой стол Ярославу  «в  следствие  переговоров  Даниловых  с  Великим  Князем Георгием (Юрием Всеволодовичем.  –  А. М.)»209. Историк тем самым выражал уверенность, что Ярослав действовал заодно с Даниилом Романовичем, союзником Владимира Рюриковича в борьбе  за  Киев  против черниговских  Ольговичей.  Схожих взглядов  придерживался  С. М. Соловьев210.  Союз  Романовичей  с  Ярославом  и  Юрием Всеволодовичами,  направленный против Михаила Черниговского, допускал и В. Т. Пашуто211.

 

Владимиру Рюриковичу не хватало сил в одиночку удержать Киев, и потому не исключено, что «в 1236 г. было установлено нечто вроде дуумвирата конца ХII столетия – Ярослав владел Киевом, а Владимир  –  Киевской землей»212. Ссылаясь на  сообщение  Густынской  летописи, А. А. Горский  полагает, что уходя из Киева весной 1238 г., Ярослав «мог передать его Владимиру  обратно»,  но  последний  не  сумел  его удержать  и уступил  Михаилу  Всеволодовичу213.  Впрочем,  для  подобных выводов  в  источниках  нет  твердых  оснований,  а  союз Мономаховичей  против  Ольговичей  в  итоге  обернулся,  скорее,  к выгоде  последних:  на  короткий  срок  Михаил  Всеволодович овладел-таки Киевом, а его сын Ростислав – Галичем214.

 

Однако,  как  бы  то  ни  было,  захват  Киева  Михаилом  в 1238 г.  противники  Ольговичей  –  Ярослав  Всеволодович, Владимир  Рюрикович  и Даниил  Романович  –  должны  были воспринимать как незаконный. Во всяком случае,  в северных летописях,  содержащих  известия  о южнорусских  событиях этого времени, сообщается только о занятии Ярославом киевского  стола  (под  6744 г.),  но  ничего  не  сказано  о последующем  переходе  Киева  под  власть  Михаила215.  Примечательно, что  и  псковские  летописи  в  сообщении  о  смерти  Владимира Рюриковича говорят  о  нем  как  о киевском  князе  («князь  Володимеръ оумре Киевскии Рюриковичь»)216.

 

Можно  думать,  что  и  на  Юге  Руси  Михаила  Всеволодовича также не признавали в качестве законного киевского князя.  О  переходе  Киева под  власть  Михаила  после  отъезда  на север Ярослава сообщает Ил: «…идее пакы (Ярослав.  –  А. М.) Суждалю, и взя под нимь (Киев. –  А. М.) Михаилъ»217. Однако в помещенном в начале Ипатьевского и Хлебниковского списков  именном  перечне  киевских  князей,  «княживших  в Киеве до избитья Батыева», нет упоминания о Михаиле Всеволодовиче,  хотя  перечислены  все  его  противники,  занимавшие  киевский  стол перед  приходом  Батыя  –  Ярослав  Всеволодович, Владимир  Рюрикович  и  Даниил  Романович:  «А  по  Ярославе Володимиръ  Рюрикович, Данило  посади  его  в  себе  место  в Киеве.  По  Володимире  же  под  Даниловым  наместником  под Дмитромъ, взяша Батыи Киевъ»218.

 

Как  видим,  захват  Михаилом  Всеволодовичем  киевского стола в 1238 г. не привел к признанию его в качестве законного киевского князя, а, скорее, наоборот, вызвал общее осуждение. Законным правителем Киева как  на Севере, так и на Юге Руси считали тогда другого князя  – Ярослава Всеволодовича либо, более вероятно, Владимира Рюриковича. Можно думать, что  и  татары  рассматривали  этого  последнего  в качестве  законного  киевского  князя,  и  в  силу  этого  он  стал  одним  из участников  мирного  договора,  заключенного  под  Киевом  с наиболее влиятельными князьями Южной Руси.

 

Если  верно  предположение,  что  Ярослав  Всеволодович оставил Киев после того, как узнал о гибели своего старшего брата Юрия в битве с монголами (или, возможно, когда получил от него просьбу о помощи)219, можно предположить, что и Владимир  Рюрикович  покинул  русскую столицу  по  той  же причине,  –  когда получил известие о приближении войск Батыя к Смоленску и нависшей над его родным городом опасности.  Вероятно,  нельзя  считать  простой  случайностью,  что Смоленск  оказался  в  числе  немногих  русских  городов,  избежавших татарского разорения. Не стоит ли этот факт в связи с данными о примирении Владимира Рюриковича с татарами?

 

Косвенным подтверждением известия о договоре русских князей  Владимира  Рюриковича  и  его  ближайшего  союзника Даниила Романовича с татарами может служить ход дальнейшей борьбы за Киев на рубеже 1239 –  1240 гг.: бегство Михаила  Всеволодовича  и  захват  города Ростиславом  Мстиславичем. Об этих событиях сообщает Ил: «Михаилъ бежа по сыноу своемь  передъ  Татары  Оугры,  а  Ростиславъ Мьстиславичь Смоленьского седее Кыеве»220.

 

В  сообщении  о  Ростиславе  Мстиславиче  очевидно  пропущена  часть  фразы,  стоявшая  перед  предикатом  «Смоленьского» и пояснявшая, какое отношение к смоленским князьям имел Ростислав (на это указывает родительный падеж определения Смоленьского, грамматически не согласующийся с именительным  падежом  подлежащего  Ростиславъ  Мьстиславичь221). Большинство поздних летописей называет его внуком Давыда Ростиславича222. Есть основания и для других предположений223. Но в любом случае ясно, что речь идет об одном из смоленских Ростиславичей.

 

Несколько  неожиданное  на  первый  взгляд  появление  на киевском  столе  смоленского  князя  Ростислава  Мстиславича вызвало у историков противоречивые объяснения. «Вероятно, он (Ростислав. – А. М.) сидел в одном из киевских пригородов, –  полагал М. С. Грушевский, –  киевский стол он, может быть, занял  по  приглашению  самого  населения»224.  По  мнению А. А. Горского,  вокняжение  в  Киеве  Ростиславу обеспечила поддержка  со  стороны  владимиро-суздальского  князя:  «Очевидно, его вокняжение произошло с санкции Ярослава Всеволодовича»225.  М. Димник,  напротив,  полагает,  что  Ростислав Мстиславич захватил Киев, так как был изгнан из Смоленска Ярославом, посадившим там Всеволода Мстиславича226.

 

Нам представляется, что вокняжение в Киеве смоленского князя могло иметь другое основание. Переход киевского стола после  бегства Михаила  к  смоленским  Ростиславичам  должен был  стать  следствием  мирного  договора,  заключенного  незадолго  перед  тем  тремя русскими  князьями,  двое  из  которых были претендентами на киевский стол. Смерть одного из них –  Владимира Рюриковича, обладавшего, вероятно, преимуществом  в  виду  своего  многолетнего княжения  в  Киеве  в  предшествующие годы, – открыла путь к киевскому столу для других претендентов. Первым в Киеве оказался смоленский князь Ростислав  Мстиславич,  что  не  удивительно,  если  учитывать данные о смерти Владимира Рюриковича в Смоленске. Киевский стол как часть наследства покойного достался одному из его смоленских родственников.

 

С  таким  решением  не  согласился  другой  участник  договора  –  Даниил Романович, посчитавший свои права нарушенными:  «Данилъ  же еха  на  нь  (Ростислава.  –  А. М.)  и  я  его,  и остави в немь (в Киеве.  –  А. М.) Дмитра, и вдасть Кыевъ в роуце  Дмитрови  обьдержати  противоу иноплеменьныхъ  языкъ, безбожьныхъТатаровъ»227.

 

Владимиро-суздальский князь Ярослав Всеволодович, хотя, несомненно, сам имел виды на киевский стол (который занимал в 1236 –  1238 гг.), должен был согласиться с переходом Киева под власть Даниила, поскольку последний имел на это санкцию  татар  по  договору, заключенному с  ними  осенью 1239 г. Ярослав вновь получил власть над Киевом только после своего визита к Батыю в 1243 г., когда был признан ханом старшим  среди  русских  князей  («Ярославе,  буди  ты  стареи всем князем в Русском языце»)228. Примечательно, что, как и Даниил, Ярослав правил Киевом через своего наместника. Когда  в  1245 г.  по  пути  в  Орду  Даниил  проезжал  через  Киев, «обдержащу Кыевъ Ярославу бояриномъ своимъ Еиковичемь Дмитромъ»229.

 

 

100. Котляр  Н. Ф. Комментарий // Галицко-Волынская летопись. Текст. Комментарий. Исследование / Под ред. Н. Ф. Котляра. СПб., 2005. С. 234.
101. Черепнин  Л. В. Летописец Даниила Галицкого. С. 249.
102. Черепанов  С. К. К вопросу о южном источнике… С. 281.

103. Там же.
104. Феннел  Дж.   Кризис  средневековой  Руси.  1200  –  1304.  М.,  1989. С. 135, прим. 101.
105. Хрусталев  Д. Г. Русь. От нашествия до «ига» (30  – 40 гг. ХIII века). СПб., 2004. С. 171;  Карпов  А. Ю. Батый. М., 2011. С. 305, прим. 14.

106. ПСРЛ. Т. 3. С. 73-74, 284; Т. 15. Стб. 363; Т. 40. СПб., 2003. С. 117-118. См. также:  Татищев  В. Н.  История Российская. Ч. 2. Главы 19–39 //
Татищев  В. Н.  Сочинения: В 8-ми т. М., 1995. Т. II–III. С. 229-230.
107. Грушевський  М. С.  Iсторiя України – Руси. Т. II. С. 247.
108. Горский  А. А.   Русские  земли  ХIII  –  ХIV вв.:  Пути  политического развития. М., 1996. С. 86, прим. 33.
109. ПСРЛ. Т. 3. С. 74, 284.

110. Там же.
111. Подр. см.:  Майоров  А. В. Галицко-Волынская Русь. Очерки социально-политических  отношений  в  домонгольский  период.  Князь,  бояре  и городская община. СПб., 2001. С. 564-566.
112. Dimnik M.  The Siege of Chernigov… Р. 395-396.
113. См.:  Майоров  А. В. Летописные известия об обороне Чернигова… С. 323-324.

121. Dimnik  M.  The Siege of Chernigov… Р. 399.
122. Ibid.
123. ПСРЛ. Т. 3. С. 73–74, 284.
124. Подр. см.:  Майоров  А. В.  Галицко-Волынская Русь. С. 560–564.

114. Dimnik  M. The Siege of Chernigov… P . 401.
115. ПСРЛ. Т. 3. С. 74; Т. 2. Стб. 773.
116. См.: Майоров  А. В. Галицко-Волынская Русь. С. 566-570.

117. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 772.
118. Коваленко  В. П., Шекун  О. В.  Літописна Сосниця // Минуле Сосниці та її околиць. Чернігів, 1990. С. 9-13;  Куза  А. В. Древнерусские городища Х – ХIII вв.: Свод археологических памятников. М., 1996. С. 107-108. № 429.
119. Насонов  А. Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. СПб., 2002. С. 211;  Куза  А. В. Древнерусские городища… С. 107. № 424.
120. Насонов  А. Н.   «Русская  земля»…  С. 54,  209;   Куза  А. В.   Древнерусские городища… С. 109, № 447, 448.

121. Dimnik  M.  The Siege of Chernigov… Р. 399.
122. Ibid.
123. ПСРЛ. Т. 3. С. 73–74, 284.
124. Подр. см.:  Майоров  А. В.  Галицко-Волынская Русь. С. 560–564.

125. Пашуто  В. Т.  Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. С. 45; Котляр  Н. Ф.  Галицко-Волынская летопись… С. 103.

126. ПСРЛ. Т. 1. Стб. 469.

127. Карамзин  Н. М. История государства Российского. М., 1992. Т. IV. С. 9.
128. Соловьев  С. М. История России с древнейших времен.  Т. 3 // Соловьев  С. М. Сочинения: В 18-ти книгах. М., 1988. Кн. II. С. 249.
129. Грушевський  М. С.  Iсторiя Украiни – Руси. Т. II. С. 249.
130. Охотина  Н. А. Русская церковь и монгольское завоевание (Х III в.) //  Церковь,  общество  и  государство  в  феодальной  России  /  Отв.  ред.
А. И. Клибанов. М., 1990. С. 70.
131. ПСРЛ. Т. 1. Стб. 517-519.
132. Там же. Т. 2. Стб. 782.
133. Там же. Т. 1. Стб. 514; Т. 3. С. 74, 285.
134. Там  же.  Т. 2.  Стб. 740.  (В  последний  раз  упомянут  в  летописи  ок. 1229 г.).
135. Там же. Т. 1. Стб. 515.

136. См.:  Dimnik  M.  The Dynasty of Chernigov, 1146  –  1246. Cambridge, 2003.  Р. 352;  Хрусталев  Д. Г.  Русь.  От нашествия до «ига». С. 171;  Соколов  Р. А.   Русская  церковь  во  второй  половине  Х III  –  первой  половине ХIV в. СПб., 2010. С. 41.
137. Dimnik  M.  The Dynasty of Chernigov… Р. 352.
138. ПСРЛ. Т. 1. Стб. 461-462, 516-517.
139. Dimnik  M.  The Dynasty of Chernigov… Р. 352.

140. Рыбаков  Б. А.  Раскопки  в  Любече  в  1957 г.  //  Краткие  сообщения Института  истории  материальной  культуры  АН  СССР.  М.,  1960.  Вып. 79. С. 30.  Ср.:  Коваленко  В. П. Майстерня ювелiра ХIII ст. на дитинцi  Любеча //  Старожитностi  Русi  –  України  /  Вiдп.  ред.  П. П. Толочко.  Київ,  1994. С. 139.
141. Каргалов  В. В.   Внешнеполитические  факторы…  С. 114;   Беляева  С. А. Южнорусские земли во второй половине ХIII – ХIV вв.: по материалам археологических исследований. Киев, 1982. С. 31;  Толочко  П. П. Кочевые народы степей и Киевская Русь. СПб., 2003. С. 140;  Dimnik  M.  The Dynasty of Chernigov…  Р. 350.  См.  также:  Корзухина  Г. Ф.  Русские клады IХ – ХIII вв. М.; Л., 1954. С. 44-45;  Куза  А. В. Малые города Древней Руси. М., 1989. С. 77-81.
142. Голубовский  П. В.  История Северской земли до половины ХIV сто-летия. Киев, 1881. С. 193.

143. Войтович  Л. В.   Княжа  доба  на  Русi:  портрети  елiти.  Бiла  Церква, 2006. С. 409.
144. Зотов  Р. В.  О черниговских князьях по Любецкому синодику и о Черниговском княжестве в татарское время. СПб., 1892 (Летопись занятий
Археографической комиссии за 1882 – 1884 гг.). С. 25.
145. Там же. С. 76, 193. Мнение Р. В. Зотова поддерживается некоторыми новейшими авторами, см.: Донской  Д. В. Рюриковичи. Исторический
словарь. М., 2008. С. 483;  Павленко  С. О. Князь Михайло Чернiгiвський та його виклик Ордi. Чернiгiв, 1996. С. 27;  Dimnik  M. The Dynasty of Chernigov… Р. 351. Карпов  А. Ю.  Батый. С. 86.
146. Марков  М. Е. О достопамятностях Чернигова // Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете. М., 1847. Год 3.  Кн. 1 (14).  Отд. IV.  С. 15.  Впервые  работа  Маркова  опубликована  в издании:  Периодическое  сочинение  об  успехах  народного  просвещения. СПб., 1816. № 41.

147. ПСРЛ. Т. I. Стб. 470.
148. Карамзин  Н. М.   История  Государства  Российского.  Т. IV. Прим. 20;  Рапов  О. М. Княжеские владения на Руси Х  –  первой половины ХIII вв. М., 1977. С. 131.
149. Зотов  Р. В.   О  черниговских  князьях  по  Любецкому  синодику… С. 94. Мнение Р. В. Зотова повторяет Л. В. Войтович (Княжа доба на Русi… С. 411).
150. ПСРЛ. Т. 1. Стб. 397; Т. 2. Стб. 637.
151. См.:   Ратшин  А.   Полное  собрание  исторических  сведений  о  всех бывших в древности и ныне  существующих монастырях и примечательных церквах России. М., 1852. С. 541;  Иловайский  Д. И.  История России: Становление Руси. Периоды Киевский и Владимирский. М., 1996. С. 526.
152. Россия.  Полное  географическое  описание  нашего  отечества  /  Под ред. В. П. Семенова. Т. VII: Малороссия. СПб., 1908. С. 353. См. также: Географическо-статистический  словарь  Российской  империи  /  Под  ред. В. П. Семенова. СПб., 1885. Т. V. Вып. 4. С. 662; Русский провинциальный некрополь:  картотека  Н. П. Чулкова  из  собрания  Государственного  литературного музея / Сост. С. Г. Блинов. М., 1996 (Река времен. Кн. 4). С. 109.
153. ПСРЛ.  М.,  2003.  Т. 5.  Вып. 1.  С. 12.  См.  также:  Там  же.  М.,  2000. Т. 5. Вып. 2. С. 79.
154. Там же. М., 2000. Т. 16. Стб. 51.
155. Там же. Т. 2. Стб. 782.

156. Там же. Т. 6. Вып. 1. Стб. 301.
157. Там же. Т. 42. С. 116; Т. 4. Ч. 1. С. 223-225.
158. Там же. Т. 17. Стб. 22-24; Т. 35. С. 25-26, 43-44.
159. Там же. Т. 25. С. 130-131.
160. Там же.  Т. 7. С. 144; Т. 10. С. 114-115; Т. 15. Стб. 373-374; Т. 18.
С. 60; Т. 20. С. 158; Т. 23. С. 77; Т. 24. С. 94; Т. 26. С. 76; Т. 33. С. 67 и др.
161. Мавродин  В. В.   Очерки  истории  Левобережной  Украины  с  древнейших  времен  до  второй  половины  ХIV  века.  СПб.,  2002.  С. 365;   Рыбаков  Б. А. Древняя Русь: Сказания. Былины. Летописи. М., 1963. С. 88; Каргалов  В. В.   Внешнеполитические  факторы…  С. 113;   Почекаев  Р. Ю.   Батый. Хан, который не был ханом. М.; СПб., 2007. С. 131-132.

162. Рашид  ад-Дин.   Сборник  летописей.  Т. II  /  Пер.  с  персидского Ю. П. Верховского; под ред. И. П. Петрушевского. М.; Л., 1960. С. 39.
163. Хрусталев  Д. Г. Русь: от нашествия до «ига»… С. 175.
164. Карпов  А. Ю.  Батый. С. 87, 305, прим. 15.
165. См.:  Кузнецов  В. А.   Очерки  истории  алан.  Орджоникидзе,  1984. С. 258;   Бубенок  О. Б.   Аланы-асы  в  Золотой  Орде  (ХIII  –  ХV вв.).  Киев, 2004. С. 53-54.

166. Иванов  А. И. История монголов (Юань-Ши) об асах-аланах // Христианский  Восток.  СПб.,  1913.  Т. II.  Вып. 3.  С. 283,  299;   Золотая  Орда  в источниках.  Т. 3:  Китайские  и  монгольские  источники  /  Сост.,  пер.  и  коммент. Р. П. Храпачевского. М., 2009. С. 175, 242.
167. См.:   Ванеев  З. Н. Средневековая Алания. Сталинири, 1959. С. 175-176;   Лавров  Л. И.   Нашествие  монголов  на  Северный  Кавказ  //  История СССР. 1965. № 5. С. 99;  Гадло  А. В. Этническая история Северного Кавказа Х – ХIII вв. СПб., 1994. С. 179-180.

168. ПСРЛ. Т. 5. Вып. 1. С. 11; Т. 5. Вып. 2. С. 79.
169. Там же. Т. 2. Стб. 782.
170. Там  же.  Т. 25.  С. 131.  См.  также:   Там  же.  Т. 23.  С. 77;   Т. 15. Стб. 374; Т. 7. C. 144.

171. Там же. Т. 10. С. 115-116.
172. Из новейших работ см.:  Толочко  П. П. Князiвська  i  життєва драма Михайла  Чернiгiвського  //  Святий  князь  Михайло  Чернiгiвський  та  його доба.  Матерiали  церковно-iсторичноï  конференцiï  /  Вiдп.  ред. В. П. Коваленко. Чернiгiв, 1996. С. 11;  Iвакiн  Г. Ю. Монгольська навала на
Русь // Давня  iсторiя Украïни: У 3-х томах / Гол. ред. П. П. Толочко.  Киïв, 2000.  Т. 3.  С. 578;   Dimnik  M.  The  Dynasty  of  Chernigov…  Р. 353;
Хрусталев  Д. Г.   Русь:  от  нашествия  до  «ига»…  С. 181;   Почекаев  Р. Ю. Батый… С. 132;  Карпов  А. Ю. Батый. С. 87-88.
173. Голубинский  Е. Е.  История русской церкви. М., 1997. Т. II. 1-я половина тома. С. 45;  Юрченко  А. Г. Князь Михаил Черниговский и Бату-хан
(К вопросу о времени создания агиографической легенды) // Опыты по источниковедению. Древнерусская книжность. СПб., 1997. С. 123-125.
174. Dimnik  M.  The Dynasty of Chernigov… Р. 353.
175. См.:  ПСРЛ. Т. 3. С. 62-63.

176. Карпов  А. Ю. Батый. С. 87.
177. ПСРЛ. Т. 6. Вып. 1. Стб. 301;  Т. 42. С. 116; Т. 4. Ч. 1. С. 226.
178. Там же. Т. 26. С. 76, 352.
179. Там же. Т. 23. С. 77; Т. 28. С. 54, 212.
180. Там же. Т. 25. С. 131.
181. Лосева  О. В. Жития русских святых в составе древнерусских Прологов  ХII  –  первой  трети  ХV вв.  М.,  2009.  С. 299.  См.  также: Серебрянский  Н. И. Древнерусские княжеские жития (Обзор редакций и тексты). М., 1915. Тексты. С. 64.
182. Лосева  О. В. Жития русских святых… С. 244, 298.

183. Серебрянский  Н. И.  Древнерусские  княжеские  жития.  С. 110-111; Клосс  Б. М. Житие князя Михаила Черниговского // Письменные памятники  истории  Древней  Руси.  С. 208-210;   Милютенко  Н. И.  Новгородская  I летопись младшего извода и общерусский летописный свод начала ХV в. // Летописи и хроники. Новые исследования. 2009  –  2010. СПб., 2010. С. 183-185.
184. Серебрянский  Н. И.   Древнерусские  княжеские  жития.  Тексты. С. 55.
185. Там же.
186. Горский  А. А. Гибель Михаила Черниговского в контексте первых контактов русских князей с Ордой // Средневековая Русь. М., 2006. Вып. 6. С. 146-147.
187. Милютенко  Н. И. Новгородская I летопись… С. 184-185.
188. ПСРЛ. Т. 6. Вып. 1. Стб. 318-325.

189. Там же. Т. 3. С. 298-303.
190. См.:  Горский  А. А. «Повесть об убиении Батыя»… С. 200-212.
191. См.:   Горский  А. А. Пахомий Серб и великокняжеское летописание второй  половины  70-х  гг.  ХV в.  //  Древняя  Русь:  вопросы  медиевистики. 2003. № 4.
192. См.:   Гальперин  Ч. Дж. Переписывая историю: Никоновская лето-пись о взаимоотношениях Руси с Ордой // Rossica antiqua. 2010. № 2. С. 154-156.
193. См.:  Горский  А. А. Гибель Михаила Черниговского… С. 145-148.

194. Гальперин  Ч. Дж.  Переписывая  историю…  С. 155.  См.  также: Halperin  Ch. J.   Russo-Tatar  Relations  in  Mongol  Context:  Two  Notes  //  Acta Orientalia Academiae Scientiarum Hungaricae. 1998. T. 51. Nr. 3. P. 323, n. 9.
195. Каргалов  В. В.  Внешнеполитические  факторы…  С. 116;   Хруста-лев  Д. Г. Русь: От нашествия до «ига»… С. 174;  Почекаев  Р. Ю. Батый…
С. 132.
196. Куза  А. В.  Древнерусские городища Х – ХIII вв. С. 175. № 995.

197. Iвакiн  Г. Ю. Монгольська навала на Русь.  C. 578.
198. ПСРЛ. Т. 2.  Cтб. 783.
199. Там же. Cтб. 789.

200. Там же. Т. 5. Вып. 1. С. 12. См. также: Там же. Т. 5. Вып. 2. С. 79.
201. Там же. Т. 2. Стб. 777. Об обстоятельствах борьбы за Киев русских князей в середине  –  второй половине 1230-х годов в различных источниках представлены  весьма  противоречивые  сведения;  наиболее  полный  анализ сведений о княжении Ярослава Всеволодовича в Киеве в 1236 – 1238 гг. см.: Горский  А. А.   Проблемы  изучения  «Слова  о  погибели  Русской  земли»  // ТОДРЛ. Л., 1990. Т. 43. С. 24-32.
202. Родословная  книга  в  трех  списках  //  Временник  Императорского Московского общества истории и древностей российских. М., 1851. Кн. Х. С. 13.
203. Татищев  В. Н. История Российская. Ч. 2. Главы 19-39. С. 230.
204. Карамзин  Н. М. История Государства Российского. М., 1991. Т.  IIIII. С. 506, 635 прим. 347;  Грушевський  М. С. Нарис  iсторiї Київської землi вiд смертi  Ярослава до кiнця ХIV  сторiччя. Київ, 1991.  С. 286, прим. 5;  Голубовский  П. В.   История  Смоленской  земли  до  начала  ХV ст. Киев,  1895. С. 176;  Пашуто  В. Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. С. 220; Рапов  О. М.   Княжеские  владения  на  Руси…  С. 181; Dimnik  M.   Mikhail, Prince  of  Chernigov  and  Grand  Prince  of  Kiev,  1224  –  1246.  Toronto,  1981. Р. 85, 166;  Хрусталев  Д. Г. Русь: от нашествия до «ига»… С. 164, прим. 1.
205. Dąbrowski  D.  Genealogia  Mścisławowiczów.  Pierwsze  pokolenia  (do początku XIV wieku). Kraków, 2008. S. 477.
206. ПСРЛ. Т. 1. Стб. 469.
207. Там же. Стб. 469-470.

208. Горский  А. А.   Русь:  от  славянского  расселения  до  Московского царства. С. 185-186.
209. Карамзин  Н. М. История Государства Российского. Т. II-III. С. 506.
210. Соловьев  С. М. История России с древнейших времен. Т. 3. С. 131.
211. Пашуто  В. Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. С. 61.
212. Горский  А. А. Проблемы изучения «Слова о погибели Русской земли». С. 29-30, прим. 94.

213. Там  же.  Этот  вывод  принимают  и  другие  новейшие  авторы:   Хру-сталев  Д. Г. Русь: от нашествия до «ига»… С. 161-162.
214. См.:  Майоров  А. В. Галицко-Волынская Русь. С. 601-603.
215. ПСРЛ. Т. 3. С. 74, 285; Т. 6. Вып. 1. Стб. 287; Т. 42. С. 112; Т. 4. Ч. 1. С. 214; Т. 1. Стб. 513; Т. 23. С. 74; М.; Л., 1962. Т. 27. С. 42; Т. 25. С. 126; Т. 18. С. 54; М.; Л., 1963. Т. 28. С. 52, 210; Т. 26. С. 70-71; Т. 15. Стб. 363-364; Т. 7. С. 138; Т. 33. С. 66.
216. Там же. Т. 5. Вып. 1. С. 12; Т. 5. Вып. 2. С. 79.
217. Там же. Т. 2. Стб. 777.

218. Там же. Стб. 2.
219. Горский  А. А. Проблемы изучения «Слова о погибели Русской зем-ли». С. 30.
220. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 782.

221. Позднейшими летописцами это несоответствие устранено, см.: Там же. Т. 4. Ч. 1. С. 226 («Ростиславъ  Мьстиславичь Смоленьскии седе  в Киеве»).
222. Там же. Т. 7. С. 144; Т. 10. С. 116; Т. 15. Стб. 374.
223. См.:   Голубовский  П. В.   История  Смоленской  земли…  С. 189-192; Dąbrowski  D.Genealogia Mścisławowiczów… S. 536-538.
224. Грушевський  М. С. Нарис iсторiї Київської землi… С. 423-424.
225. Горский  А. А. 1) Русские земли в ХIII  –  ХIV  веках. С. 25;  2) Русь. От славянского расселения до Московского царства. С. 187.
226. Dimnik  M.  The Dynasty of Chernigov… Р. 354.

227. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 782.
228. Там же. Т. 1. Стб. 470.
229. Там же. Т. 2. Стб. 806.

 

ROSSICA ANTIQUA. 2012/1, С. 33-94.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Часть вторая1

 

Захват Ярославом жены и бояр Михаила в Каменце

 

Восстанавливаемый  по  Ил  и  С1л  –  НК2  –  Н4л  первоначальный текст Повести о нашествии Батыя включает эпизоды взятия  татарами Переяславля  и  Чернигова,  прихода  Менгу-хана к Киеву, бегства Михаила Всеволодовича в Венгрию, занятия киевского стола смоленским князем Ростиславом Мстиславичем, захвата последнего Даниилом Романовичем и передачи Киева тысяцкому Дмитру2.

 

Правда,  в  Ипатьевском  списке  часть  рассказа,  начиная  с эпизода  бегства  Михаила  в  Венгрию,  выделена  в  особую  годовую статью: «В лето 6746. Михаилъ бежа по сыноу своемь передъ  Татары  Оугры…».  Однако  в  Хлебниковском  списке, так же как и в летописях новгородско-софийской группы рассказ  представлен  как  единое  повествование,  а  сообщение  о бегстве  Михаила  и  последующие  известия  соединены с  ним при помощи вводных выражений: «потом же», «потомъ». Далее  в  первоначальный  текст  Повести  о  нашествии  Батыя  сделаны  три вставки  составителем  Ил,  две  из  которых имеют  значительный объем. Первая вставка, как заметил еще А. А. Шахматов, сделана после слов: «и вдасть Кыевъ в роуце Дмитрови  обьдержати  противоу  иноплеменьныхъ  языкъ  безбожьныхъ Татаровъ»3. В ней речь идет о судьбе бежавшего из Киева Михаила Всеволодовича и его семьи: о захвате князем Ярославом  в  Каменце  жены  Михаила  и  о  ее  последующем возвращении  из  плена  благодаря  хлопотам  Даниила  Романовича, об отказе венгерского короля выдать свою дочь за сына Михаила Ростислава,  о  скитаниях  Михаила  и  Ростислава  в Польше  и  их  последующем  примирении  с  Даниилом  и  Васильком Романовичами, об уступке Михаилу Киева, а Ростиславу Луцка, о новом бегстве Михаила и Ростислава в Мазовию и Силезию после захвата татарами Киева, об ограблении Михаила немцами в Силезии и его возвращении в Мазовию.

 

Вставной  характер  этих  известий  демонстрируют  весьма характерные  речевые  обороты,  при  помощи  которых  они включены в текст первоначального рассказа о нашествии Батыя. С предыдущим повествованием вставка соединяется фразой,  повторяющей  сообщение  о бегстве Михаила в  Венгрию: «Яко бежалъ есть Михаилъ ис Кыева в Оугры…». Заканчивается же она стандартным переходным оборотом, отсылающим к предшествующему изложению: «Мы же на преднее возвратимся»4.

 

Вставка о судьбе Михаила и Ростислава является отрывком  из  какого-то  более  полного  и  связного  повествования, начало которого при включении в летопись было опущено. В результате  сообщение  о  захвате  жены  Михаила  и  его  бояр  в городе  Каменце  утратило первоначальный  смысл  и  выглядит как  искусственная  конструкция,  составленная  из  разрозненных  фраз:  «Яко  бежалъ  есть  Михаилъ  ис Кыева  в  Оугры, ехавъ  я  княгиню  его,  и  бояръ  его  поима,  и  город  Каменець взя».

 

О  том,  кто  был  обидчиком  Михаила,  захватившим  его жену и бояр, узнаем только из дальнейшего изложения. Даниил Романович, на чьей сестре был женат Михаил, стал просить вернуть ее из плена, обратившись с этим к похитителю. И тогда  только  выясняется  имя  последнего: «Ярославъ  оуслыша словеса Данилова, и бысть тако, и приде к нима сестра, к Данилоу и Василкоу»5.

 

Известие о захвате Ярославом в Каменце жены Михаила Всеволодовича попало в летописание Северо-Восточной Руси, под  6747  (1239) г.  оно читается  в  Лл:  «Тогож  лета  Ярославъ иде г Каменьцю, град взя Каменець, а княгыню Михаилову со множьством  полона  приведе  в  своя си»6.  О  заимствовании этого известия из южнорусского источника может свидетельствовать  не  только  передаваемые  в  нем  сведения о событиях на юге, но и имя князя Ярослава, оставленное без отчества и указания на местопребывания княжеского стола. Это имя, появившееся в сообщении Ил без всякой связи с предыдущим изложением, породило среди историков дискуссию в отношении идентификации его обладателя, иногда приобретающую  курьезный  характер.  Некоторые  считают,  что речь здесь должна идти о владимиро-суздальском князе Ярославе  Всеволодовиче, имевшем личные счеты с Михаилом7. В то же время, есть основания считать, что упомянутым Ярославом мог быть кто-то из южнорусских князей, послушных Даниилу, например, Ярослав Ингваревич, княживший в Луцке, а затем в Межибожье и Перемыле8.

 

К  последней точке зрения в свое время присоединились и мы9, чем вызвали острую реакцию некоторых новейших критиков. По мнению А. А. Горского, действия малозначительного волынского князя Ярослава Ингваревича «вряд ли вообще были бы упомянуты в летописании Северо-Восточной Руси», упоминание о таком князе среди известий 1239 г., посвященных  великому  князю  Ярославу  Всеволодовичу, «представляется  абсолютно  невероятным»10.  Еще  дальше  зашел Д. Г. Хрусталев,  по  мнению  которого,  «А. В. Майоров  измышляет  (ссылаясь  на  М. С. Грушевского)  нового  фигуранта русской  истории  “Ярослава  Ингваревича”,  о  котором  якобы говорится  в  Ипатьевской  летописи. Этот князь  никому  более не известен и служить основанием для пересмотра абсолютно прозрачной интерпретации летописного известия не может»11.

Разоблачительный  пафос  нашего  критика  превосходит доказательную силу его аргументов. Известие о захвате Ярославом жены  и  бояр Михаила  в  Каменце  имеет, несомненно, южнорусское  происхождение.  В  летописание  Владимиро-Суздальской  Руси  оно  попало  из источника,  близкого  к  Ил, наряду с сообщениями о захвате татарами Переяславля и Чернигова, взятии Киева и походе на Венгрию12.

 

Именно  перед  сообщениями  о  захвате  татарами  Переяславля  и  взятии  Ярославом  Каменца  в  Лл  завершается  текст Повести  о Батыевом  нашествии,  составленной  в  Северо-Восточной Руси, после чего характер записей заметно меняется:  на  смену  связному  и цельному  повествованию  приходят отдельные  краткие  известия,  часть  которых  является  сжатым пересказом более пространных сообщений, представленных в Ил,  сокращается  число  точных  и  полных  дат,  смешиваются стили летосчисления13.

 

Как  устанавливает  Г. М. Прохоров,  составитель  Лл  при описании событий монголо-татарского нашествия был знаком с  текстом  Ил:  в описании  взятия  татарам  Владимира-на-Клязьме версия Лл имеет такие смысловые отличия от рассказа  Ил,  которые  могут свидетельствовать  о стремлении  составителя Лл оппонировать последнему, обходя и смягчая нелицеприятные для владимирских князей подробности14.

 

Следовательно,  вопрос  идентификации  Ярослава  должен решаться, прежде всего, исходя из анализа сообщения Ил. В  таком  ключе  строил свои  рассуждения  еще Н. М. Карамзин, считавший, что, хотя в Суздальской летописи (Лл) речь идет, несомненно, о великом князе Ярославе Всеволодовиче, Волынская летопись (Ил) могла иметь в виду другого князя, поскольку трудно понять, «как мог великий князь в такое  бурное время  идти  из  Владимира  Суздальского  в  нынешнюю  Подольскую  губернию».  Карамзин  первым  из  историков  предположил,  что  в известии  о  захвате  Каменца  мог быть упомянут волынский князь Ярослав Ингваревич15. Более определенно  высказывался  С. М. Соловьев: «в  рассказе  волынского летописца ясно видно, что Ярослав был ближайший местный  князь,  который  перехватил  на  дороге  жену  и  бояр Михаиловых»;  по  всей  вероятности,  таковым  был  Ярослав Ингваревич16.

 

Доводы  Карамзина  и  Соловьева  были  поддержаны  другими  исследователями17.  Действительно,  из  далекого  Владимира-Суздальского Ярославу Всеволодовичу трудно было бы успеть перехватить в Каменце жену и обоз бежавшего из Киева Михаила. На наш  взгляд, можно согласиться с общим выводом  М. С. Грушевского,  поддержанным  затем А. А. Шахматовым: в известии Ил речь идет о Ярославе Ингваревиче, и  это  известие  «попало  в  северные  своды,  так  как Ярослав  Ингваревич  по  недоразумению  был  принят  за  Ярослава  Всеволодовича»18.

 

По  мнению  Шахматова,  сообщение «о  взятии  Ярославом  Ингваревичем  Каменца  и  о  пленении жены Михаила Всеволодовича» происходит из черниговского источника ГВл19.

 

Доводы Д. Домбровского о том, что Ярослав Ингваревич не  мог  напасть  на  Михаила  Всеволодовича  в  1239 г.,  так как скончался  еще  в  1231 г.20,  не  могут  быть  приняты  в  виду слишком  шаткого  их  основания.  Исследователь ссылается  на сообщение Родословия витебских князей, помещенного в виде приписки к Хронике Быховца. Однако в этом источнике говорится о смерти в 1231 г. другого князя  –  Ярослава Изяславича21.  Доказать  его  тождество  с  Ярославом  Ингваревичем,  на наш взгляд, не представляется возможным.

 

В Лл поход Ярослава к Каменцу предшествует взятию татарами Чернигова и, следовательно, бегству из Киева Михаила, он поставлен даже ранее освящения церкви Свв. Бориса и Глеба  в  Кидекше,  состоявшегося  в день  празднования  их  памяти (24 июля 1239 г.)22. Эту последовательность принимают историки,  отдающие  приоритет  известию  северорусского  источника, что дает им  основание к пересмотру общей хронологии  событий  1239 г.  в  Южной  Руси,  выстраиваемой  по  известиям Ил23. Однако сообщение Лл о захвате Каменца Ярославом вторично  по  отношению  к  известию  Ил.  Последняя  же определенно указывает, что захват жены и бояр Михаила произошел после бегства его из Киева вследствие неудачных переговоров с татарами, ранее захватившими Чернигов (поздняя осень или начало зимы 1239 г.).

 

Взяв известие о захвате Каменца из южнорусского источника  и  приняв  фигурирующего  в  нем  Ярослава  за  Ярослава Всеволодовича, составитель  Суздальской  летописи  должен был найти среди события 1239 г. подходящее время для похода владимирского великого князя к столь отдаленному городу, располагавшемуся на границе Киевской и Волынской земель. Отнести поход к Каменцу  на осень, ко времени после захвата татарами Чернигова (как следует из Ил), суздальский летописец не мог, так как в это время Ярослав Всеволодович участвовал в другом походе – на Смоленск и на Литву24. В середине лета он был занят устроением и освящением разрушенной татарами  церкви  Свв.  Бориса  и Глеба  в  загородной  великокняжеской  резиденции  в  Кидекше.  Оставалось  одно  –  передвинуть  поход  к  Каменцу  на  более  раннее время  –  весну  или начало лета 1239 г.

 

Осада и взятие монголами Киева

 

Продолжение  рассказа  о  нашествии  Батыя  –  описание осады и взятия Киева  –  отделено в Ипатьевском списке сразу двумя  заголовками годовых  статей  («В  лето  6747»;  «В  лето 6748»), причем статья 6747 г. оставлена без текста. В Хлебниковском  списке,  как  и  в  летописях новгородско-софийской группы,  сообщение  о  приходе  татар к  Киеву  присоединено  к предыдущему изложению при помощи вводной фразы («Въ то ж лето») без разделения текста25.

 

Описание  осады  и  взятия  Киева  войсками  Батыя  составлено  очевидцем  событий  или  со  слов  их  непосредственных свидетелей. На это указывает, в частности, приведенный в летописи перечень имен татарских воевод, составленный по показаниям  пленного  татарина  Товрула. В  центре  рассказа  – действия тысяцкого Дмитра, раненного во время штурма, попавшего  в  плен  и  помилованного  татарами  «мужьства ради его»,  а  после  советовавшего  Батыю  вести  войска в  Венгрию. Весьма  вероятно,  что  эта  часть  рассказа  написана  лицом, близким к тысяцкому Дмитру26.

 

После слов «Дмитрея же изведоша язвена и не оубиша его моужьства ради его» в тексте Ил  сделана небольшая вставка: «В то же время ехалъ бяше Данилъ Оугры королеви и еще бо бяшеть  не  слышалъ  прихода  поганыхъ  Татаръ  на  Кыевъ»27. Вставной  характер  приведенного сообщения  отмечал  еще А. А. Шахматов28. Эта вставка в Ипатьевском списке отделена от предшествующего текста характерным знаком препинания –  четырьмя жирными точками, расставленными в виде креста, –  а следующая затем запись начинается с киноварного инициала. Подобным  образом  летописец  обычно  разделял  между собой  значительные  части  текста,  различающиеся  по  содержанию или происхождению.

 

В  первоначальном  тексте  Повести  о  нашествии  Батыя слов о том, что Даниил ничего не знал о приходе татар к Киеву,  не  было.  Такой вывод  можно  сделать  при  сопоставлении текстов Ил и летописей новгородско-софийской группы. Указанная выше вставка сделана составителем Летописца Даниила Галицкого в интересах последнего, чтобы объяснить странное уклонение князя от защиты главного города Руси, а затем и городов Волынской и Галицкой земель.

 

Во  всех  известных  ныне  списках  Ил  отсутствует  какое-либо указание на дату падения Киева. Между тем, такое указание встречается в С1л –  НК2  –  Н4л: «И приятъ бысть град безбожными на Николинъ день»29. Николин день  –  6 декабря, день  памяти  чтимого  на  Руси  св. Николая  Мирликийского  – как дата  падения Киева значится в Лл («Си же злоба приключися  до  Рождества  Господня  на  Николинъ  день»)30 и  в  Суздальской  летописи  по  Московско-Академическому  списку («Взяша  Татарове  Кыевъ  декабря  6  на  память  святого  отца Николы»)31. Эта  же  дата  фигурирует  в  большинстве  русских летописей ХV – ХVI вв.32

 

Иная дата падения Киева содержится в летописях, восходящих к псковскому своду рубежа 60 –  70-х гг. XV в. –  западнорусской Летописи Авраамки, П1л и П3л, а также близкой к Летописи  Авраамки  Новгородской  Большаковской  летописи. Эти  источники  называют  день  начала осады,  ее  общую  продолжительность и день падения Киева: «…приидоша Татарове къ. Киеву, сентября 5, и стояша 10 недель и 4 дни, и едва взяша его ноября 19, в понеделникъ»33.

 

Не  соответствует  действительности  утверждение В. И. Ставиского,  повторяющееся  в  некоторых  других  новейших  публикациях,  будто сведения  о  десятинедельной  осаде Киева, закончившейся падением города 19 ноября, содержатся также  в  Супрасльской  летописи34 (отразившей  более  ранний источник  –  Белорусско-Литовский свод 1446 г.). В тексте Супрасльской летописи содержатся описание штурма и датировка  падения  Киева,  близкие  к  С1л  –  НК2  –  Н4л:  «и  приятъ бысть Киевъ на Николинъ день»35. В издании, на которое ссылается Стависский36,  опубликован  другой  источник  –  рукописный  сборник  начала  ХVI в.  (РГАДА,  ф. 181,  оп. 1,  ч. 1, № 21/26), содержащий в первой части Новгородскую Краткую летопись, в целом близкую к Н4л, но местами повторяющую текст  Летописи  Авраамки.  При  ее публикации  в  1836 г. М. А. Оболенский  подводил  разночтения  по  тексту  рукописного сборника 70 – 80-х гг. ХV в. (ГИМ, Синод. собр., № 154), содержащего  новгородскую  летопись,  близкую  к  Летописи Авраамки37.

 

Таким образом, сведения о десятинедельной осаде Киева войсками Батыя и взятии города 19 ноября 1240 г. содержатся только  в  летописях, восходящих  к  псковскому  своду  конца 1460 – начала 1470-х гг.

 

У  историков  нет  единого  мнения,  какая  из  приведенных здесь  дат  соответствует  действительной  хронологии  осады  и взятия Киева. Согласно Н. Ф. Котляру, вообще «не существует возможности  установить  действительную  хронологию  событий  осады  и  штурма  стольного града  Руси  ордами  Батыя»38.

 

Автор специального хронологического исследования по этому вопросу  В. И. Ставиский,  напротив,  делает  вывод,  что  датировка, восходящая  к  псковскому  летописанию,  «является  истинной и наиболее древней», так как в свою очередь «восходит к Повести о нашествии Батыя на русские земли в 1237  – 1241 гг.,  присоединенной  к  киевской  летописи  1239 г.».  Список  этой  повести,  по  мнению  Ставиского,  попал  в Новгород весной 1251 г., когда сюда приехал митрополит Кирилл; текст повести вошел в состав новгородского летописания, которое в середине XV в. было использовано при составлении псковского свода39.

 

Вывод  Ставиского,  хотя  и  поддержанный  в  некоторых новейших  исследованиях40,  представляется  нам  неубедительным.  Насколько можно  судить,  в  первоначальном  тексте  Повести  о  нашествии  Батыя  вообще  не  было  никаких  дат  или иных хронологических указаний, –  во всяком случае, в Ил мы не  находим  ничего  подобного  при  описании  осады  и  взятия Козельска,  Переяславля,  Чернигова,  Владимира-Волынского, Галича  и  других  южнорусских  городов,  а  также  завоевания татарами  Северо-Восточной  Руси  и  похода  в  Центральную Европу. Предположение о том, что при описании взятия Киева в тексте Ил после слов «и приятъ бысть град сице воими» сделан будто бы пропуск, заполненный в позднейших летописях словами «на Николинъ день»41, не соответствует действительности: ни в одном из известных нам списков Ил следов пропуска текста в этом месте нет42.

 

Кроме того, если  исходить из наиболее полного и детального описания осады и взятия Киева, представленного именно в Ил, битва за столицу Руси не могла занять столь продолжительное время  –  с 5 сентября по 19 ноября, т. е. два с половиной месяца, – все произошло за несколько дней43.

Более соответствует рассказу Ил сообщение о взятии Киева персидского историка монгольских завоеваний Рашид ад-Дина:  «Осенью хулугинэ-ил,  года  мыши,  соответствующего месяцам 637 г. х. (1239 г. н. э.) […] царевичи Бату с братьями, Кадан, Бури и Бучек направились походом в страну русских и народа  черных  шапок  и  в  девять  дней  взяли  большой  город русских,  которому  имя  Манкер-кан»44. Приведенный  здесь топоним  Манкер-кан  или  Манкерман  соответствует древнему тюркскому  названию  Киева  –  Ман-кермен45.  Это название  (в форме  Magraman)  было  известно  и  в  Западной  Европе:  его упоминает в записках о путешествии в Персию венецианский дипломат  Амброджо  Контарини,  посетивший  Киев  в  мае 1474 г.46

 

Нам  представляется,  что  в  первоначальном  тексте  Повести о нашествии Батыя не  было никаких календарных увязок осады и взятия Киева. Все попытки приурочить эти события к дню  св.  Николая  или  другим  датам  были  сделаны  не  ранее ХIV  –  ХV вв., когда в разных землях Руси существовали уже весьма  различные  представления  насчет  времени  и  обстоятельств  падения  Киева.  К  такому  же  выводу  ранее пришел
М. С. Грушевский,  исключивший  указание  на  Николин  день как дату взятия Киева татарами из реконструируемого им первоначального текста  летописной  повести  о  Батыевом  побоище47.

 

В рассказе об осаде Киева  автор повести приводит перечень татарских воевод, собравшихся под стенами русской столицы, составленный со слов пленного татарина Товрула: «Се бяхоу  братья  его  (Батыя.  –  А. М.)  силныи  воеводы:  Оурдю  и Баидаръ,  Бирюи,  Каиданъ,  Бечакъ  и Меньгоу,  Кююкь,  иже вратися, оуведавъ смерть кановоу и бысть каномъ, не от роду же  его,  но  бе  воевода  его  перьвыи,  Себедяи богатоуръ  и  Боуроунъдаии  багатырь,  иже  взя  Болгарьскоую  землю  и  Соуждальскоую,  инехъ  бещисла  воеводъ,  ихже  не  исписахомъ зде»48.

 

Вместе  с  тем,  по  сведениям  монгольских,  китайских  и персидских источников, упомянутые в перечне Гуюк и Менгу весной  1240 г. находились  в  Монголии,  куда  были  отозваны великим ханом Угедеем49. По этой причине, как полагают некоторые  новейшие  исследователи, они  не  могли  принимать участие в осаде Киева, начавшейся осенью того же года50. Такой вывод как будто подтверждается сведениями венгерского монаха  Рогерия:  в  составленном  им  ок.  1244 г.  перечне  монгольских  ханов,  участвовавших  в  походе  на  Венгрию,  отсутствуют имена Гуюка и Менгу51. В перечне участников похода на Венгрию, составленном в 1247 г. папским легатом Джованни дель Плано Карпини, названы только Орду, Бату, Шейбан, Кадан, Бури и Буджек; Менгу назван среди тех, кто «остался в своей земле», а Гуюк вообще не упоминается52.

 

На  основании  приведенных  данных  В. И. Ставиский  делает вывод о недостоверности содержащихся в ГВл сведений. Гуюк и Менгу «не могли принимать участие в осаде и штурме Киева»,  и,  значит,  перечень  Батыевых  «братьев»  и  «воевод», осаждавших  столицу  Руси,  был составлен  вовсе  не  со  слов пленного татарина, а на основании иного, письменного источника, которым оперировал составитель Киевской летописи, и «был  помещен  сюда  летописцем  по  собственному  разумению»53.

 

Этот  вывод  нам  представляется  чересчур  поспешным.  В Сокровенном сказании монголов сохранился текст донесения Гуюка о его славных победах на Западе, из которого следует, что он вместе с другими царевичами принимал участие во взятии Киева и других русских городов: «…царевичи Бату, Бури, Гуюк, Мунке и все другие царевичи … совершенно разгромили и полонили Орусутов (русских.  –  А. М.) … а также население городов Белерман, Керман – Кива (Киев. – А. М.) и прочих городов … и возвратились на родину»54.

 

Возможность  участия  Гуюка  и  Менгу  во  взятии  Киева подтверждает  и  другой  источник  –  китайская  официальная история  династии Юань.  Здесь  находим  точную  дату  «высочайшего указа Гуюку отозвать войска для отдыха и пополнения» – декабрь – январь 1240/41 гг.55

 

Таким  образом,  Гуюк  и  Менгу  были  отозваны  из  армии Батыя уже после взятия Киева и, следовательно, оба царевича должны были принимать участие в его осаде и штурме. Данные Юань ши подтверждают достоверность сведений Повести о нашествии Батыя об участниках штурма Киева и опровергают  сомнения  насчет  надежности  их  источника  –  показаний пленного татарина Товрула.

 

Взятие Колодяжина и Каменца, неудача под Кременцом

 

Заключительная  часть  южнорусской  версии  Повести  о нашествии Батыя сообщает о разорении татарами земель Юго-Западной Руси и дальнейшем походе завоевателей в Венгрию.

 

Следующим после  Киева был взят город Колодяжин: татары  обманули  его  жителей,  уговорив  сдаться.  После  слов «они же послоушавше злого света его, передашася, и сами избити  быша»56 в  текстах  Ил  и  летописей  новгородско-софийской группы начинаются расхождения:

 

[table]

ИлС1л

И  приде  Каменцю  Изяславлю,  взятъ  я. 

Видивъ же  Кремянець  и  градъ Даниловъ, 

яко  не  возможно  прияти  емоу,  и
отиде от нихъ, и приде к Володимероу

Оттоле  же  прииде  к  Каменцю,

граду Изяславлю, и взя его. Видев же

Кременець, град Даниловъ, и
не възможе взяти его,  бе
бо крепокъ велми, и отиде  от  него, 

и  прииде  къ Володимерю.

[/table]

 

Сколько  русских  городов,  лежавших  на  пути  от  Киева  к Владимиру-Волынскому,  подверглись  нападению  войск  Батыя?  Большинство новейших  исследователей,  ссылаясь  на приведенный текст Ил, говорят о  пяти таких городах  –  Колодяжине, Каменце, Изяславле, Кременце и Данилове,  –  три из них были захвачены и разрушены, а двум последним удалось отбиться57. Приведенное сообщение Ил является основанием и при  определении  возраста  древнейших  городов  Волынской земли: Н. Ф. Котляр нашел в нем доказательство возникновения города  Данилова  еще  в  домонгольское  время,  полемизируя  по  этому  поводу  с  В. Т. Пашуто58;  аналогичный  вывод Котляр  сделал  и  в отношении  времени  возникновения  Изяславля59.

 

Однако, как видно из приведенной сопоставительной таблицы,  вместо  названных  в  Ил  пяти  городов  летописи  новгородско-софийской группы  указывают  только  три  –  Колодяжин, Каменец Изяславов и Кременец Данилов60. Эти же три города фигурируют в описании татарского похода на Волынь в летописях,  отразивших  Белорусско-Литовский  свод  1446 г. (Никифоровская  и  Супрасльская)61 и  московское  великокняжеское летописание 1470-х гг. («Оттоле же приде х Каменцю, граду Изяславлю, и взя его. И видев же Кременець, град Данилов, и не возможе взяти его, бе бо крепок вельми, и отъиде от него…»)62.

 

По-видимому, в первоначальном тексте Повести о наше-ствии Батыя значились только три города, встретившиеся вой-скам Батыя на пути от Киева к Владимиру,  –  Колодяжин, Каменец и Кременец. Названия Изяславль  и Данилов, читающиеся  в  сообщении  Ил  как самостоятельные топонимы,  нельзя считать  таковыми,  поскольку  они,  очевидно,  являются  атрибутами составных названий  –  Каменец Изяславль  и Кременец Данилов,  –  указывающими на принадлежность городов князьям, соответственно Изяславу и Даниилу.

 

К такому же выводу недавно пришел Е. И. Осадчий63. Исследователь указал на трудности, возникающие при локализации Каменца и Изяславля как двух отдельных городов, которые,  однако,  преодолеваются,  если  видеть  в  них  составные части названия одного города.  По мнению Осадчего, древнерусский Каменец Изяславль располагался на месте современного  города  Изяслава,  районного  центра  Хмельницкой области  Украины,  где  обнаружены  остатки  городища  ХII  – ХIII вв., уничтоженного сильным пожаром64.

 

Можно  согласиться  и  с  другим  выводом  Е. И. Осадчего: по древнерусским письменным источникам ХIII  –  ХIV вв. топоним  Данилов  известен только в составных названиях  –  Данилов  Стожек  (ГВл,  под  1261 г.)  и  Данилов  Закамень  (польско-литовские дипломатические акты 1366 г.), а упомянутый в Истории монгалов Плано Карпини населенный пункт Danilone должен был находиться не на Волыни, а в районе Киева.

 

Таким образом, при реконструкции обстоятельств похода Батыя  на  Волынь  в  начале  1241 г.  следует  отдать  предпочтение  сообщению летописей  новгородско-софийской  группы  и позднейших  общерусских  сводов,  в  котором  фигурируют только три русских города, встретившиеся на пути завоевателей. Примечательно, что этот вывод был сделан еще историками ХIХ в. Н. М. Карамзин и С. М. Соловьев писали о взятии Батыем  Каменца,  города  Изяслава,  и  невозможности  взять Кременец, города Даниила65. Такую же трактовку летописных известий  о  походе  татар  на  Волынь  встречаем  у Н. И. Костомарова и Н. П. Дашкевича66. Изяславль и Данилов как  особые  города  не упоминаются  в  историко-географических  исследованиях  М. П. Погодина  и М. П. Барсова67.

 

Только  в  работах  Д. Я. Самоквасова  и  В. Б. Антоновича было  высказано  предположение  о  возможной  связи  между населенными пунктами Изяслав  (на  Горыни)  и  Даниловка (близ  Кременца)  и  древнерусскими  городами,  названными  в статье  1240 г.  Ил68.  Это  предположение было  поддержано М. С. Грушевским69, отметившим в своих комментариях к исторической карте Волынской земли, что «доныне обозначение этого города (Данилова.  –  А. М.) не было принято в науке»70.

 

Утверждению  представлений  о  древнерусских  городах  Данилов и Изяславль способствовали открытие П. А. Раппопортом на  горе  Троица  в окрестностях  села  Даниловка  (Шумского района  Тернопольской  области)  остатков  древнерусского  городища  ХIII в.71,  а  также обнаружение  следов  нескольких древнерусских  городищ  по  течению  Горыни  и  ее  притоков, связываемых с Изяславлем72.

 

Поход Батыя в Венгрию, «стояние» на Дунае и «воевание» до Володавы

 

Последними эпизодами южнорусской повести о побоище Батыевом были сообщения о победе татар над  венгерским королем Белой и его братом Коломаном в битве на реке Солоной (Шайо), бегстве венгров и погоне за ними татар до Дуная, где войска Батыя затем «стояша по победе три лета»73.

 

В самом конце первоначального рассказа о нашествии Батыя  (после  слов  «стояша  по  победе  три  лета»)  составителем Ил сделана еще одна –  третья –  вставка. По объему текста она значительно превышает все другие вставки. Вставной текст начинается со слов: «Преже того ехалъ бе Данило князь ко королеви Оугры»74. Завершается вставка словами: «Данилъ же, затворивъ Холмъ, еха ко братоу си Василкови, поима с собою Коурила митрополита»75.

 

Как  и  две  предыдущие, эта  вставка  включает  известия  о судьбе Даниила Романовича и черниговских князей, его главных  соперников  на Юге  Руси,  и  представляет  собой,  несомненно, отрывок из летописания Даниила Галицкого. Текст ее в Ипатьевском списке разделен на три части и помещен в разных годовых статьях  –  6748, 6749 и 6751 (статья 6750 оставлена без текста). В Хлебниковском списке этот текст не имеет разделения, вместо заголовков годовых статей здесь употреблены словосочетания: «Потом же» и «В то же время»76.

 

Первоначальный текст (без вставки) сохранился в летописях  новгородско-софийской  группы,  где  вся  «южнорусская» часть  Повести  о нашествии  Батыя  помещена  под  6748 г.77

 

Сличение  летописей  показывает,  что  при  изъятии  вставного текста  из  Ил  восстанавливается  первоначальный  текст  сообщения о «стоянии» татар на Дунае и «воевании» до Володавы, который  читается  ныне  в  летописях  новгородско-софийской группы:

 

[table]

ИлС1л

под 6748 (1240) годом
…и гнаша е Татаре до реке
Доуная. Стояша по победе
три лета.
под 6751 (1243) годом
А  Татарове  воеваша  до
Володавы  и  по  озерамъ,
много зла створше.под 6748 (1240) годом
…татарове  же  гнашася
по них до Дуная рекы. И
стояша по победе 3  лета,
и  воеваша  до  Володавы,
и  по  озеромъ,  и  възвратишася 

в  землю  свою, многа  зла 

створиша  крестияномъ.

[/table]

 

Таким  образом,  в  первоначальном  виде  текст  Повести  о нашествии Батыя южнорусской версии заканчивался словами: «И стояша по победе 3 лета, и воеваша до Володавы, и по озеромъ, и възвратишася в землю свою, многа зла створиша крестияномъ». Примерно в таком же виде окончание повести читается в большинстве общерусских летописей второй половины ХV – ХVI вв.78

 

Завершающая фраза повести о возвращении татар в землю свою, «многа зла створиша крестияномъ», по своей смысловой  направленности  и стилистике  вполне  соответствует  ее начальным  словам:  «Придоша  безбожнии  Измалтяне,  преже бивъшеся со князи Роускими на Калкохъ…». Сообщениями о приходе «безбожных измаилтян» на  Русь и о возвращении «в землю  свою»  врагов  христиан  после  учиненного погрома  автор повести начинает и завершает свой печальный рассказ.

 

Современные  исследователи  не  обращают  внимания  на отмеченную  нами  особенность  заключительной  части  текста Повести о нашествии Батыя в составе Ил. По общему мнению, текст повести завершается словами о стоянии татар на Дунае («стояша по победе три лета»)79. Возможно, свою роль сыграла  невнимательность  при  сличении  текстов  Ил  и  летописей новгородско-софийской группы. Впрочем, даже проделавший такое  сличение  Г. М. Прохоров,  верно  указавший,  что  текст статьи  6748 г.  С1л  составлен  из  фрагментов  текстов  Ил, помещенных  под  6746  и  6747 гг.,  заключительную  фразу  –  «и воеваша до Володавы и по озером»  –  счел заимствованной из неизвестного источника80.

 

Между  тем,  еще  в  1900 г.  А. А. Шахматов  прямо  указывал,  что  фраза  о  «воевании»  татар  «до  Володавы  и  по  озерамъ» взята из окончания Повести о нашествии Батыя, которое в Ил отделено от основного текста позднейшей вставкой: «последняя фраза повести “а Татарове воеваше до Володавы и по озерамъ и воротишася много зла сотвориша христианомъ” (Ипат. и Хлебн.) отделена обширной вставкой, начинающеюся словами  “стояша  по  победе  три  лета”  и  обнимающею  (по Ипат. списку) события 1240 – 1243 гг.»81

 

Различия в текстах Ил и С1л в эпизоде «стояния» татар на Дунае и «воевания» до Володавы недавно пытался объяснить Е. И. Осадчий. Поскольку Ипатьевский список переписывался с оригинала, где были перепутаны листы, возникла путаница в некоторых местах текста летописи. В результате фраза «и стояша по победе 3 лета, и воеваша до Володавы и по озеромъ» оказалась  разорванной  на  две  части: начало  ее  помещено  в статье  1240 г.,  а  окончание  –  в  статье  1243 г.  На  «своем надлежащем месте», по мнению Осадчего, эта фраза читается в Хлебниковском списке и «тождественно»  –  в С1л и Московском летописном своде 1479 г.: «И стояша по победе 3 лета, и воеваша до Володавы и по озеромъ, и възвратишася в землю свою, многа зла створиша крестияномъ»82.

 

Утверждения  исследователя  не  соответствуют  действительности. В Хлебниковском списке, так же как и в Ипатьевском, интересующая нас фраза разделена на две части. После слов  «стояша  по  победе  3  лета»  в  Хлебниковском  списке начинается текст вставки: «Преже того ехалъ бе Данило князь къ королеви въ Оугры»83; окончание фразы о татарах  –  «и татарове воеваша Доволодавы, и по озеромъ…» – читается здесь только  после  заключительных  слов  вставки:  «и  поима  со  собою митрополита Курила»84. Тексты Ипатьевского и Хлебниковского списков в указанных местах совпадают. Вместе  с  тем,  в  Хлебниковском  списке  концовка  фразы представлена  в  более  полном  виде, нежели  в  Ипатьевском списке, и соответствует тексту, читающемуся в С1л:

 

[table]

Ипатьевский списокХлебниковский списокС1л

А  Татарове  воеваша

до  Володавы  и  по  озерамъ,
много  зла  створше.

И  татарове  воеваша

Доволодавы, и  по  озеромъ,  и
воротишася,  много  зла 

сотвориша христианомъ

и  воеваша  до  Володавы, 

и  по  озеромъ, и  възвратишася 

в землю  свою,  многа
зла  створиша  крестияномъ

[/table]

 

Из приведенного сопоставления  следует, что в оригинале Ил  –  общем  протографе  Ипатьевского  и  Хлебниковского списков –  концовка сообщения о победе войск Батыя над венграми  выглядела  иначе,  чем  в  Ипатьевском  списке:  в  упомянутом  протографе  читался  текст, практически  идентичный тексту С1л.

 

Данное  наблюдение  подтверждает  наш  общий  вывод  о том, что первоначальный текст южнорусской версии Повести о  нашествии  Батыя  в наиболее  полном  и  исправном  виде представлен  в  летописях  новгородско-софийской  группы.  Ее заключительными  эпизодами  были известия  о  победе  татар над венграми в битве на реке Солоной, преследовании венгерских войск до Дуная, трехлетнем стоянии здесь татар, разорении  ими  земель  «до  Володавы»  и  последовавшем  затем  возвращении «в землю свою».

 

Последние два известия –  о разорении земель до Володавы и уходе татар восвояси  –  в Ил оказались отделены от основного  текста  повести обширной  позднейшей  вставкой.  Вопреки  мнению  А. А. Шахматова,  текст  вставки  начинается словами:  «Преже  того  ехалъ  бе  Данило князь  ко  королеви Оугры». Эта фраза читается только в Ил; между тем как предлагаемая Шахматовым как начальная фраза «стояша по победе три  лета»  помимо  Ил  читается  также  в  летописях  новгородско-софийской группы и в позднейших общерусских сводах и, следовательно, восходит к первоначальному тексту Повести о нашествии Батыя.

 

Текст  вставки  содержит  сообщения  о  поездке  Даниила Романовича в Венгрию и отказе короля Белы от союза с ним; о попытке Даниила вернуться на Русь и бегстве его в Венгрию и Польшу  из-за  страха  перед  татарами;  о  возвращении  после ухода татар Даниила в Холм, а Михаила Всеволодовича и его сына Ростислава  –  в Киев и Чернигов; о своеволии галицких бояр,  вышедших  из  повиновения  Даниилу;  о поездке  Якова, стольника Даниила, в Понизье и его переговорах с Доброславом  Судьичем;  об  аресте  по  приказу  Даниила  Доброслава Судьича  и  Григория  Васильевича  –  незаконных  правителей Понизья  и  «горной  страны  Перемышльской»  (статья  6748  в Ипатьевском списке);  о  попытке  Ростислава  Михайловича вместе  с  болоховскими  князьями  захватить  Бакоту,  предотвращенной  Кириллом, печатником Даниила; о  разорении  Даниилом  Болоховской  земли;  о  захвате  Ростиславом  Галича  и изгнании его Даниилом; о походе Андрея, дворского Даниила, на  Перемышль,  захваченный  Константином  Рязанским,  сторонником  Ростислава  Михайловича,  бегстве  Константина  и расправе Андрея со слугами перемышльского епископа и певцом Митусой (статья 6749 в Ипатьевском списке); о преследовании  татарами  Ростислава Михайловича  до  Борка,  его  бегстве в Венгрию и женитьбе на дочери короля Белы; о направлении к Даниилу Батыем, вернувшимся из похода в Венгрию, двух  богатырей  –  Манмана  и  Балая;  об  отъезде  Даниила  из Холма  вместе  с  митрополитом  Кириллом  к  князю  Васильку (статья 6751 в Ипатьевском списке).

После  такой  обширной  вставки  концовка  Повести  о нашествии Батыя утратила первоначальный смысл. Известия о «воевании»  татарами земель  «до  Володавы  и  по  озерамъ»,  а также  пропущенное  в  Ипатьевском  списке  сообщение  о  возвращении татар «в землю свою», будучи помещенными в новом  контексте  известий  Ил  о  посылке  вернувшимся  из  Венгрии  Батыем  двух  «богатырей»  к  Даниилу, приобрели  новый смысл, весьма далекий от первоначального.

 

Большинство историков полагает, что сообщение о разорении татарами земель «до Володавы и по озерамъ» является продолжением известия о посылке Батыем к Даниилу Манмана и Балая. Упомянутую здесь  Володаву  отождествляют с современным  городом  Влодава  (Włodawa, поветовый  центр Люблинского  воеводства  Польши),  на  территории  которого, при  впадении  речки  Влодавки  в  Западный  Буг  обнаружены следы древнерусского городища85.

 

В  итоге  отмечается факт  еще  одного  нападения  татар на Волынь, состоявшегося в 1242 или 1243 гг. и закончившегося разорением земель вокруг Холма и Люблина  –  до Влодавы86.

 

В  некоторых  новейших  работах  даже  сделаны  уточнения недостающих  в  сообщении  Ил  деталей,  –  указаны  названия озер, по берегам которых воевали татары: «Весной 1242 г. татары  опустошили  земли  “до  [города]  Володавы  и  по  озерам [Свитязь, Пулемецкое, Луки; на восток от города Влодавы], и вернулись, много зла совершив”»87.

 

Между тем, в Ил в статье 6748  (1240) г. встречаем упоминание еще одного населенного пункта со схожим названием  – Водава. Здесь соединился со своим отцом Даниилом его сын Лев,  вернувшийся  из  Венгрии:  «Вышедшоу  же  Лвови  изъ Оугоръ с бояры Галичкыми, и приеха во Водавоу ко отцю си, и радъ бысть емоу отець»88.

 

Как соотносятся между собой летописные топонимы  Водава  и  Володава? В литературе на этот счет нет единого мнения.  Большинство исследователей  считают,  что  Ил  в  статьях 6748  и  6751 гг.  говорит  о  разных  географических  объектах: Водава  –  город  в  Галицком княжестве,  а  Володава  –  город  в Волынском княжестве89, или Водава и Володава – два города в Галицкой земле90.

 

Н. Ф. Котляр и Л. Е. Махновец высказали предположение, что упомянутые названия имеют отношение к одному объекту –  городу Володаве на Западной Волыни, близ Холма и Люблина (современный город Влодава в Польше)91. По-видимому, такого  же  мнения  придерживался  М. С. Грушевский,  датировавший встречу Льва с Даниилом «в Володаве» второй половиной  марта  1241 г.,  а  татарское  воевание  «до  Володавы» –
весной 1242 г.92

 

В  пользу  локализации  летописной  Водавы  близ  Холма свидетельствует сообщение Ил, помещенное непосредственно перед известием о встрече Даниила со Львом. Накануне Даниил находился в Холме, где принимал своего союзника Ростислава  Владимировича:  «Ростислав  же Володимеричь  приде  к Данилоу  во  Холмъ,  одержалъ  бо  беаше  Богъ  от  безбожных Татаръ»93. Поскольку другого населенного пункта с похожим названием  в  районе  Холма  в  историческое  время  не  известно94, приходится признать, что в известии о встрече  Даниила со Львом в Водаве речь идет о древнерусском городе Володаве, располагавшемся на территории современной Влодавы.

 

Употребление разных названий в известиях, относящихся к  одному  географическому  объекту  и  хронологически  разделенных  событиями одного  года,  указывает,  что  сообщения  о встрече Даниила и Льва в Водаве и воевании татар до Володавы происходят из различных источников, механически соединенных позднейшим сводчиком. Однако дело не только в этом.

 

Последний рубеж Западного похода Батыя

 

Возвращенное  в  свой  первоначальный  контекст  и  представленное в полном виде известие о стоянии татар на Дунае и воевании до Володавы («татарове же гнашася по них до Дуная рекы; и стояша по победе 3 лета, и воеваша до Володавы, и по озеромъ»), очевидно, подразумевает вовсе не нападение татар на Западную Волынь, а какие-то другие события, связанные с пребыванием завоевателей в Дунайском регионе.

 

Поскольку о Володаве и прилегающих озерах составитель Повести о нашествии Батыя вспоминает в самом конце своего произведения, в связи с завершением великого Западного похода монголов, можно думать, что в данном случае речь идет о  географическом  объекте,  ставшим последним  рубежом  на западе, достигнутым завоевателями.

 

Употребляемое в Ил и позднейших общерусских летописях  название  Володава  должно  быть,  скорее  всего,  гидронимом,  так  как фигурирует  в  общем  ряду  с  другими  водными объектами –  Дунаем и еще какими-то озерами, названия которых не приводятся. Возможно,  под Володавой  составитель  Повести  о  нашествии  Батыя  имел  в  виду  Влтаву,  которая  наряду  с  Дунаем считается  одной  из  наиболее крупных  и  полноводных  рек Центральной  Европы.  Протекающая  по  территории  Чехии, Влтава в своем верхнем и среднем течении действительно связана с большим количеством озер и других водоемов. Бассейны Влтавы и Дуная географически связаны между собой.

 

Известно,  что  во  время  Западного  похода  монголо-татарские войска достигли чешских земель. После взятия Кракова и победы в битве под Легницей 9 апреля 1241 г. над объединенным  польско-немецким  войском  краковского  князя Генриха II  Благочестивого  монголы  под командованием  Байдара и Орду повернули на юг, чтобы соединиться с основными  силами  Батыя,  находившимися  в  Венгрии,  пройдя  через земли Богемии и Моравии95.

 

В источниках сохранились сведения о военных действиях в районе Опавы, Градишева и Оломоуца (Восточная Чехия)96. Хронистами  засвидетельствован  также  факт  разорения  татарами  моравских  земель  на  глубину  четырехдневного  перехода97.  Впрочем,  некоторые известия  о  пребывании  татар  в  Чехии  носят  легендарный  характер  или  являются  позднейшими фальсификациями,  как,  например, содержащийся  в  так  называемой Краледворской рукописи рассказ о победе над татарами в битве при Оломоуце чешского войска под предводительством Ярослава из Штернберка98.

 

Название  Влтава  в различных  европейских языках имеет несколько  форм:  чеш.  Vltava,  польск.  Wełtawa,  нем.  Moldau, которые восходят к ст.-герм. *wilt  ahwa  („дикая вода‟). В передаче  русского  летописца  это  название  могло  приобрести форму Влъдава  (Володава)  – чередование корневого  -d  и  -t  зафиксировано  в  средневековых  западноевропейских  источниках,  например:  Fuldaha  и  Wultha  (Annales Fuldenses,  872  и 1113 гг.)99.

 

Важно обратить внимание на немецкий вариант названия Влтавы  –  Moldau.  Он  употребляется  не  только  в  немецких  и западноевропейских  источниках, но и в славянских. Название Влтавы  в  формах  Multawa,  Moldara  встречается, например,  в Польской  истории  Яна  Длугоша100.  Кроме  того,  названия Молъдава,  Мольдава  встречаются и в западнорусских летописях,  что,  на  наш  взгляд, должно  стать  важным  обстоятельством при атрибуции Володавы статьи 6751 г. Ил. В  летописях,  сохранивших  в  своем  составе Белорусско-Литовский свод 1446 г., концовка Повести о нашествии Батыя почти дословно совпадает с текстом С1л  –  НК2  –  Н4л за исключением  одного названия  –  вместо  «до  Володавы»  здесь читается  «до  Молъдавы»  (Никифоровская  летопись)  или  «до Мольдавы» (Супрасльская летопись): «и гнаша я до рекы Дунаа и стояшя победе 3 лета, и воеваша до Молъдавы и по озером, и възвратишяся в свою землю»101.

 

Еще один вариант южнорусской версии Повести о нашествии  Батыя  дошел  до  нас  в  составе  Густынской  летописи  – памятнике украинского летописания ХVII в. В передаче этого источника  в  конце  повести  читается  сообщение  о  пленении татарами Угорской земли до Молдавы и Дуная: «но преможены быша Угры, побегоша, а Татаре гнаша по нихъ и поплениша  землю  Угорскую  даже  до  Молдавы  и  Дуная,  за  три  лета
пленяюще ю»102.

 

Как  установлено  А. А. Шахматовым  и  другими  исследователями,  составителем  Белорусско-Литовского  свода  1446 г. (Белоруской  Первой летописи)  тексты  известий  о  событиях монголо-татарского нашествия 1238 –  1240 гг. взяты из источников, близких к С1л и Н4л103.

 

Напротив того, составитель Густынской летописи не был знаком  с  летописями  новгородско-софийской  группы  и  при описании  событий Батыева  нашествия  опирался  на  известия южнорусского  источника,  близкого  к  Ил.  Анализ  оригинальных  известий  Густынской  летописи за  первую  половину ХIII в. позволил В. И. Ставискому сделать вывод, что в распоряжении ее составителя был древний южнорусский источник, использованный  также  при  составлении  ГВл,  а  затем  оказавшийся  в  Москве  и  использованный  при  составлении  общего протографа Московского  летописного  свода  1479 г.  и  Ермолинской летописи104.

 

Приведенные данные дают основание предположить, что в  первоначальном  тексте  Повести  о  нашествии  Батыя  южно-русской версии после известия о победе татар над венграми на реке Солоной и преследовании их до Дуная читалось сообщение о трехлетнем «стоянии» татар на Дунае и «воевании» до Молдавы: «И стояша по победе 3 лета, и воеваша до Молъдавы и по озеромъ, и възвратишася в землю свою».

 

При составлении ГВл, после того, как в первоначальный текст повести была включена обширная вставка из жизнеописания Даниила Галицкого, известие о воевании татар до Молдавы оказалось после сообщения о посылке Батыем к Даниилу двух «богатырей» и отъезде Даниила из Холма к своему брату Василько в сопровождении митрополита Кирилла. В результате  название  далекой  и,  вероятно,  не  слишком  известной  на Волыни  реки,  до  которой  добрались  монголы  после  победы над  венграми,  было  принято  за  название  расположенного неподалеку от Холма города Володавы, к востоку от которого также находились большие озера (Шацкие озера в междуречье Припяти и Западного Буга  –  в Любомльском и Шацком районах Волынской области).

 

Если  верны  выводы  о  тождестве  Новгородско-Софийского свода  –  общего протографа С1л, НК2 и Н4л  –  и Свода митрополита Фотия 1418 г., то составителю последнего могла  быть  известна  Ил  в  том  виде,  в  каком  она  дошла  до нашего  времени,  поскольку  ее  древнейший сохранившийся список (Ипатьевский) датируется примерно этим же временем – концом 10 – началом 20-х гг. XV в. По данным Б. М. Клосса, при написании рукописи использована бумага с филигранями шести видов (с несколькими вариантами), большинство из которых в разной мере соответствуют бумажным водяным зна-кам рукописей, датируемых временем между 1404 и 1419 гг.105

 

Пересмотр  датировок  Новгородско-Софийского  свода  и древнейшего списка Ил, в результате которого создание обоих произведений отнесены примерно к одному времени, вызвал к жизни гипотезу о влиянии Новгородско-Софийского свода на происхождение хронологии Ипатьевского списка. Оба памятника, таким образом, оказали взаимное влияние друг на друга в период их создания: из Ил (или близкого к ней южнорусского  источника)  составителем  Новгородско-Софийского  свода были заимствованы, в частности, известия об отношениях Руси с татарами (битва на Калке, нашествие Батыя), а хронология Новгородско-Софийского свода стала основой для разбивки на годовые статьи недатированных известий ГВл в Ипатьевском списке106.

 

Наличие  в  С1л  –  НК2  –  Н4л  варианта  Повести  о  нашествии Батыя без вставок из жизнеописания Даниила Галицкого заставляет думать, что ее текст взят не из ГВл, а из более раннего  южнорусского  источника,  где  указанных  вставок  не было.  В  то  же  время  замена  названий Молдава  на  Володава позволяет предполагать, что концовка первоначального текста повести при включении ее в состав Новгородско-Софийского свода могла подвергнуться редактированию по тексту ГВл.

 

Нельзя, впрочем, исключать и других причин, приведших к  подобной  замене.  Володава  как  близкий  к  Холму  населенный  пункт  была известна  и  в  Северо-Восточной  Руси.  Она упоминается в первой редакции Хождения на Флорентийский собор неизвестного суздальца, побывавшего в Холме и Володаве на обратном пути из  Италии в Москву: «На утрия же въ четверток в 28 того же месяца (28 июля 1440 г. – А. М.) выехахом ис Холму и ночевахом у пана у Ондрюшка в Вугрушкех на реце на Бузе, 4 мили. А от Угровеска до Ганое 5 миль. От Ганое  до Володавы  6  миль.  От  Володавы  до  Берестиа  3  мили»107.

 

Не исключено также, что у западнорусских и украинских летописцев ХV  –  ХVII вв. известие о воевании татар до Молдавы  могло  вызвать ассоциацию  с  названием  реки  Молдова (рум.  Moldova)  –  правого притока Сирета. Река Молдова дала название  Молдавскому  княжеству (Молдовлахия, Μολδοβλαχία).

 

 

1. Начало см.:  Майоров  А. В. Повесть о нашествии Батыя в Ипатьевской летописи. Часть первая // Rossica antiqua. 2012. № 1 (5). С. 33-94.

2. Полное собрание русских летописей (далее  –  ПСРЛ). М., 1998. Т. 2. Стб. 781-782; М., 2000. Т. 6. Вып. 1. Стб. 300-301; СПб., 2002. Т. 42. С. 116; М., 2000. Т. 4. Ч. 1. С. 226.
3. Шахматов  А. А. Общерусские летописные своды ХIV  и ХV веков // Журнал Министерства народного просвещения. 1900. Ч. 332. № 11. Ноябрь. С. 160-161.

4. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 782-784.
5. Там же. Стб. 782-783.
6. Там же. М., 1997. Т. 1. Стб. 469.

7. Горский  А. А.  Русь. От славянского расселения до Московского царства.  М.,  2004.  С. 186-187;   Dąbrowski  D.  Genealogia  Mścisławowiczów.
Pierwsze  pokolenia  (do  początku  XIV  wieku).  Kraków,  2008.  S. 343;   Кар-пов  А. Ю. Батый. М., 2011. С. 306, прим. 18.
8. Грушевський  М. С. Хронольогiя подiй Галицько-Волинськоi  лiтописи // Записки Наукового товариства  iм. Шевченка. Львiв, 1901. Т. 41. С. 28;
Котляр  Н. Ф.   Комментарий  //  Галицко-Волынская  летопись:  Текст.  Комментарий. Исследование / Под ред. Н. Ф. Котляра. СПб., 2005. С. 252.
9. Майоров  А. В.   Галицко-Волынская  Русь.  Очерки  социально-политических  отношений  в  домонгольский  период.  Князь,  бояре  и  городская община. СПб., 2001. С. 602.
10. Горский  А. А.   Русь.  От  славянского  расселения  до  Московского царства. С. 186-187, прим. 27.
11. Хрусталев  Д. Г. Русь: От нашествия до «ига» (30  – 40 гг. ХIII века). СПб., 2004. С. 161, прим. 1.

12. См.:   Лимонов  Ю. А.   Летописание  Владимиро-Суздальской  Руси. Л., 1967. С. 172, 173.
13. См.:  Бережков  Н. Г. Хронология русского летописания. М., 1963. С. 110.
14. См.:  Прохоров  Г. М. Повесть о Батыевом нашествии в Лаврентьевской  летописи  //  Труды  Отдела  древнерусской  литературы  Института  русской литературы (Пушкинский дом)  АН СССР (далее  –  ТОДРЛ). Л., 1974. Т. 28. С. 88-89.

15. Карамзин  Н. М. История Государства Российского. М., 1992. Т. IV. С. 182-183, прим. 20.
16. Соловьев  С. М. История России с древнейших времен. Т. 3 //  Соловьев  С. М.  Сочинения: В 18-ти кн. М., 1988. Кн. 2. С. 322-323, прим. 277.
17. См.:   Погодин  М. П.   Исследования,  замечания  и  лекции  о  русской истории. М., 1855. Т. VI.  C. 360;  Экземплярский  А. В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г. СПб., 1889. Т. I. С. 17, прим. 36;  Грушевський  М. С. Нарис iсторiï Киïвськоï землi вiд смертi Ярослава до кiнця ХIV  сторiчяя. Киïв, 1991. С. 423.  –  Подробнее о дискуссии по поводу идентификации Ярослава см.:  Dimnik M.  Russian Princes and their  Identities in the First Half of the Thirteenth Century // Mediaeval Studies. Toronto, 1978. Vol. 40. P. 180-184.
18. Грушевський  М. С.  Нарис iсторiï Киïвськоï землi… С. 423, прим. 4.
19. Шахматов  А. А. Общерусские летописные своды ХIV  и ХV  веков. С. 160-161.
20. Dąbrowski  D.  Genealogia Mścisławowiczów… S. 343-344.

21. ПСРЛ. М., 1975. Т. 32. С. 173, прим. b.
22. Там же. Т. I. Стб. 469.
23. Dimnik  M.   Mikhail,  Prince  of  Chernigov  and  Grand  Prince  of  Kiev, 1224  –  1246. Toronto, 1981. Р. 83;  Хрусталев  Д. Г. Русь: от  нашествия до «ига»… С. 179-180, прим. 2.
24. ПСРЛ. Т. I. Стб. 469.

25. Там  же.  Т. 2.  Стб. 784;   Т. 6.  Вып. 1.  Стб. 301;   Т. 42.  С. 116;   Т. 4. Ч. 1. С. 226.
26. Пашуто  В. Т.   Очерки  по  истории  Галицко-Волынской  Руси.  М., 1950. С. 85. – См. также: Карпов  А. Ю. Батый. С. 98-104.
27. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 785-786.

28. Шахматов  А. А. Общерусские летописные своды ХIV  и ХV  веков. С. 161.
29. ПСРЛ. Т. 6. Вып. 1. Стб. 302; Т. 42. С. 116-117; Т. 4. Ч. 1. С. 227.
30. Там же. Т. I. Стб. 470.
31. Там же. Стб. 523.
32. Там  же.  М.,  2000.  Т. 7.  С. 145;   М.,  2000.  Т. 10.  С. 117;   М.,  2000. Т. 15.  Стб. 375;   М.,  2007.  Т. 18.  С. 93;   М.,  2004.  Т. 25.  С. 131;   М., 2006. Т. 26. С. 76; М., М., 2009. Т. 30. С. 90.

33. Там же. М., 2000. Т. 16. Стб. 51; М., 2003. Т. 5. Вып. 1. С. 12; М., 2000. Т. 5. Вып. 2. С. 81;  Конявская  Е. Л. Новгородская летопись ХVI в. из
собрания  Т. Ф. Большакова  //  Новгородский  исторический  сборник.  СПб., 2005. Вып. 10 (20). С. 354.
34. Ставиский  В. И. О двух датах штурма Киева в 1240 г. по русским летописям  //  ТОДРЛ.  Л.,  1990.  Т. 43.  С. 284;   Хрусталев  Д. Г.   Русь:  от
нашествия до «ига»… С. 190.
35. ПСРЛ. М., 2008. Т. 17. Стб. 25; М., 1980. Т. 35. С. 44.
36. Супральская  рукопись,  содержащая  Новгородскую  и  Киевскую  сокращенные летописи / Публ. М. А. Оболенского. М., 1836. С. 32.
37. См.:   Насонов  А. Н.   Введение  //  ПСРЛ.  Т. 5.  Вып. 1.  С. XII-XIII; Улащик  Н. Н. Предисловие // ПСРЛ. Т. 35. С. 10;  Новикова  О. Л. К истории  изучения  Супрасльского  летописного  сборника  первой  трети  ХIХ в.  // ТОДРЛ. СПб., 1996. Т. 50. С. 384-386.

38. Котляр  Н. Ф. Комментарий. С. 254.
39. Ставиский  В. И. О двух датах штурма Киева… С. 290.
40. Хрусталев  Д. Г. Русь: от нашествия до «ига»… С. 190..

41. Там же. С. 190, прим. 3.
42. См.: ПСРЛ. Т. 2. Стб. 785.
43. См.:   Грушевський  М. С.   Iсторiя  Украïни-Руси.  Киïв,  1992.  Т. II. С. 251, прим. 5.
44. Рашид  ад-Дин.   Сборник  летописей.  Т. II  /  Пер.  с  персидского Ю. П. Верховского; под ред. И. П. Петрушевского. М.; Л., 1960.. С. 44-45.  –
См. также:  Тизенгаузен  В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. II: Извлечения из персидских авторов. М.; Л., 1941. С. 37.
45. См.:   Сравнительно-историческая  грамматика  тюркских  языков: Пратюркский  язык-основа.  Картина  мира  пратюркского  этноса  по  данным языка / Под ред. Э. Р. Тенишева, А. В. Дыбо. М., 2006. С. 445.
46. Барбаро и Контарини о России: К истории итальянско-русских связей  в  ХV в.  /  Подг.  текста,  пер.  и  коммент.  Е. Ч. Скржинской.  Л.,  1971.
С. 236, прим. 7.

47. См.:  Грушевський  М. С.  Iсторiя украïнськоï лiтературы. Киïв, 1993. Т. III. С. 186-187.
48. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 784-785.
49. См.:  Бичурин  И. Я. История первых четырех  ханов из дома Чингисова. СПб., 1829. С. 282-284; Сокровенное сказание: Монгольская хроника
1240 г. / Пер. и коммент. С. А. Козина. М.; Л., 1941. С. 195, 199;  Тизенгаузен  В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т.  2. С. 37, 48.
50. Каргалов  В. В. Внешнеполитические факторы развития феодальной Руси. Феодальная Русь и кочевники. М., 1967. С. 117;  Егоров  В. Л. Историческая  география  Золотой  Орды  в  ХIII  –  ХIV вв..  М.,  1985.  С. 26-27; Iвакiн  Г. Ю. Монгольська навала на Русь // Давня  iсторiя Украïни: У 3-х т. / Гол. ред. П. П. Толочко. Киïв, 2000. Т. 3. С. 580;  Мыськов  Е. П. Политическая история Золотой Орды (1236 – 1313 гг.). Волгоград, 2003. С. 33-34.

51. Rogerius.   Carmen  Miserabile  super  distructione  regni  Hungariae  // Scriptores Regum Hungaricarum / Ed. E. Szentpetery. Budapestini, 1938.  Vol. II. P. 563.
52. Джиованни  дель  Плано  Карпини.  История  монгалов  /  Пер. А. И. Малеина // Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука / Ред., вступ. статья и примеч. Н. П. Шастиной. М., 1957. С. 44.
53. Ставиский  В. И.  «История монгалов» Плано Карпини и русские летописи  //  Древнейшие  государства  на  территории  СССР.  1990.  М.,  1991. С. 193.
54. Сокровенное сказание… С. 189, 194.

55. Китайская  династийная  история  «Юань  ши  (Официальная  история [династии]  Юань)»  //  Золотая Орда  в  источниках  (Материалы для истории Золотой Орды или улуса Джучи). Т. 3: Китайские и монгольские источники / Сост., пер. и коммент. Р. П. Храпачевского. М., 2009. С. 176.
56. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 786.

57. Каргалов  В. В.   Внешнеполитические  факторы…  С. 125-126;   Хрусталев  Д. Г.  Русь:  от  нашествия  до  «ига»…  С. 199;   Почекаев  Р. Ю. Батый. Хан, который не был ханом. М.; СПб., 2007. С. 134-135;  Карпов  А. Ю. Батый. С. 104.
58. Котляр  Н. Ф. Формирование территории и возникновение городов Галицко-Волынской Руси IX – XIII вв. Киев, 1985. С. 152.
59. Там же. С. 154.
60. ПСРЛ. Т. 6. Вып. 1. Стб. 302; Т. 42. С. 117; Т. 4. Ч. 1. С. 227.
61. Там же. Т. 35. С. 27, 44.
62. Там же. Т. 25. С. 131; Т. 26. С. 77.

63. См.:  Осадчий  Є.  Ще раз про проблему історичних назв волинських міст, згаданих у статті 1240 р. Іпатіївського літопису // Ruthenica. Київ, 2011. Т. Х. С. 78-90.
64. См.:  Никитенко  М. М., Осадчий  Е. И., Полегайлов  А. Г. Древнерусское  жилище  в  г. Изяслав,  Хмельницкой  обл.  //  Советская  археология.
1985. № 1. С. 270-274.

65. Карамзин  Н. М.   История  Государства  Российского.  Т. IV.  С. 12; Соловьев  С. М. История России с древнейших времен. Т. 3. С. 140-141.
66. Костомаров  Н. И.   Русская  история  в  жизнеописаниях  ее  главнейших  деятелей.  М.,  1988.  Т. I.  С. 192;   Дашкевич  Н. П.   Княжение  Даниила Галицкого по русским и иностранным известиям. Киев, 1873. С. 72.
67. См.:  Погодин  М. П.  Разыскания о городах и приделах древних русских княжеств с 1054 по 1240 г. СПб., 1848;  Барсов  Н. П.  Материалы для
историко-географического  словаря  России.  Географический  словарь  Русской земли (IХ – XIV ст.). Вильна, 1865.
68. Самоквасов  Д. Я. Сборник топографических сведений о курганах и городищах  в  России.  Волынская  губерния.  СПб.,  1888.  С. 40;   Антонович  В. Б.  Археологическая карта Волынской губернии. М., 1900. С. 88, 103.
69. Грушевський  М. С.  Iсторiя Украïни – Руси. Т. II. С. 252.
70. Там же. С. 608.
71. См.:   Раппопорт  П. А.   Данилов  //  Краткие  сообщения  Института археологии АН СССР. М., 1971. Вып. 125. С. 82-86.

72. См.:   Куза  А. В.   Древнерусские  городища  Х  –  ХIII вв.  С. 161, № 868-869.
73. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 786-787.
74. Там же. Стб. 787.
75. Там же. Стб. 794.
76. Там же. Стб. 791, 794.

77. Там же. Т. 6. Вып. 1. Стб. 303;  Т. 42. С. 117; Т. 4. Ч. 1. С. 227.
78. См.:   Там  же.   Т. 7.  С. 145;   Т. 10.  С. 118;   Т. 15.  Стб. 375;   Т. 18. С. 61; М., 2005. Т. 20. С. 159; М., 2004. Т. 23. С. 78; М., 2000. Т. 24. С. 95;
Т. 25.  С. 131;  Т. 26.  С. 77;  М.;  Л.,  1963.  Т. 28.  С. 54, 212;  Л., 1977.  Т. 33. С. 68; М., 1978. Т. 34. С. 89; М., 2004. Т. 43. С. 94.

79. Грушевський  М. С.   Iсторiя  украïнськоï  лiтературы.  Т. III.  С. 187; Пашуто  В. Т.   Очерки  по  истории  Галицко-Волынской  Руси.  С. 86;   Котляр  Н. Ф.  Галицко-Волынская летопись (источники, структура, жанровые и  идейные  особенности)  //  Древнейшие  государства  Восточной  Европы. 1995. М., 1997. С. 112.
80. Прохоров  Г. М. Материалы постатейного анализа общерусских летописных сводов: (Подборки Карамзинской рукописи, Софийская 1, Новгородская 4 и Новгородская 5 летописи) // ТОДРЛ. СПб., 1999. Т. 51. С. 171.
81. Шахматов  А. А. Общерусские летописные своды ХIV  и ХV  веков. С. 161.

82. Осадчий  Є.  Ще раз про проблему iсторичних назв… С. 79.
83.См. факсимильное издание рукописи:  The  Old  Rus‟  Kievan  and  Galician-Volhynian  Chronicles:  The  Ostroz‟kyj  (Xlebnikov)  and Chetvertynskyj  (Pogodin) Codices. Cambridge, 1990 (Harvard Library of Early Ukrainian Literature: Texts. Vol. VIII). P. 334, Сol. 674/
84. Ibid. P. 337. Сol. 680.

85. См.:  Барсов  Н П.  Материалы для историко-географического словаря России. С. 38;  Раппопорт  П. А. Военное зодчество западнорусских земель Х – ХIV вв. М., 1967 (Материалы и исследования по археологии СССР. № 140). С. 180;  Куза  А. В. Древнерусские городища Х  –  ХIII вв.: Свод археологических памятников. М., 1996. С. 154, № 808.

86. См.:   Пашуто  В. Т.   Очерки  по  истории  Галицко-Волынской  Руси. С. 230;   Егоров  В. Л.   Историческая  география  Золотой  Орды…  С. 187; Котляр  Н. Ф. Формирование территории… С. 158;  Iвакiн  Г. Ю.  Монгольська навала на Русь. С. 583;  Хрусталев  Д. Г. Русь: от нашествия до «ига»… С. 236;  Головко  О. Б. Держава Романовичiв та Золота Орда (40  –  50-тi  рр. ХIII ст.) // Украïнський iсторичний журнал. 2004. № 6. С. 6;  Почекаев  Р. Ю. Батый…  С. 198;   Nagirnyj  W.   Polityka  zagraniczna  księstw  ziem  Halickiej  i Wołyńskiej  w  latach  1198  (1199)  –  1264.  Kraków,  2011.  S. 231;   Войтович  Л. В.   Галицько-Волинськi  етюди.  Бiла  Церква,  2011.  С. 271,  303-304; Карпов  А. Ю. Батый. С. 142.
87. Кучинко  М. М.   Iсторiя  населення  Захiдноï  Волинi,  Холмщини  та Пiдляшшя в Х – ХIV столiттях. Луцьк, 2009. С. 405.
88. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 789.
89. См.:   Труворов  А. Н.   Географический  указатель  //  Летопись  по Ипатскому  списку  /  Изд.  Археографической  комиссии.  СПб.,  1871.  С. 4; Указатель  к  первым  восьми  томам  Полного  собрания  русских  летописей. Отдел  второй:  Указатель  географический  /  Сост.  С. А. Андрианов.  СПб., 1907. С. 34, 39; Именной и географический указатель к Ипатьевской лето-писи  /  Сост.  Л. Л. Муравьева,  Л. Ф. Кузьмина;  отв.  ред.  В. И. Буганов  // ПСРЛ. М., 1998. Т. 2. С. XXXVI.
90. См.:  Лихачева  О. П. Галицко-Волынская летопись [Комментарии] // Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 1997. Т. 5. С. 502, 503..
91. Котляр  Н. Ф.   Формирование  территории…  С. 158;  Лiтопис  Руський.  За  Iпатським  списком  переклав  Леонiд  Махновец  /  Вiдп.  ред.
О. В. Мишанич.  Киïв,  1989.  С. 398,  400,  544.  –  См.  также:   Масенко  Л. Т. Водава  //  Етимологiчний  словник  лiтописних  географiчних  назв  Пiвденноï Русi / Вiдп. ред. О. С. Стрижак. Киïв, 1985. С. 32.
92. Грушевський  М. С. Хронольогiя подiй… С. 30, 31.
93. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 788-789.
94. См.:  Wawryniuk  A.  Wielki leksykon lubelsko-wołyńskiego Pobuża: historia,  geografia,  gospodarka,  polityka.  Chełm, 2010.  T. 1: Gmina  Żmudź. Powiat Chełmski;  Chełm; Włodawa, 2010. T. 2. Gmina Włodawa. Powiat Włodawski.

95
См.: Der Mongolensturm. Berichte von Augenzeugen und Zeitgenossen,
1235  –  1250  /  Ubersetzt,  eingeleitet  und  erlautert  von  H. Göckenjan  und  J.  R.
Sweeney. Graz; Wien; Köln, 1985. S. 167
96. См.:  Králík  O. Historická skutečnost a postupná mýtizace mongolského vpádu na Moravu roku 1241, Olomouc, 1969.  –  См.  также:  Bachfeld  G. Die Mongolen in Polen: Schlesien, Böhmen und Mähren. Ein Beitrag zur Geschichte des  großen  Mongolensturmes  im  Jahre  1241,  Innsbruck,  1889; Strakosch Grassmann  G. Der Einfall der Mongolen in Mitteleuropa in den Jahren 1241 und 1242. Innsbruck, 1893.
97. См.:   Annales  Sancti  Pantaleonis  Coloniensis,  1238  –  1250  /  Ed. H. Cardaens // MGH. SS. Hannoverae, 1872. T. XXII. P. 535.
98. См.:  Лаптева  Л. П. Краледворская и Зеленогорская рукописи и их русские  переводы  //  Рукописи,  которых  не  было.  Подделки  в  области  славянского фольклора. М., 2002. С. 19-20.
99. См.:   Damroth  K.   Die  älteren  Ortsnamen  Schlesiens:  ihre  Entstehung und  Bedeutung.  Beuten,  1896.  S. 34;   Schwarz  E.   Zur Namenforschung  und Siedlungsgeschichte  in  den  Sudetenländern.  1975.  S. 58.  –  См.  также:   Zaranski  S.   Gieograficzne  imiona  slowianskie: zestawione  alfabetycznie  wedlug nazwich niemieckich, wloskich, rumunskich, wegierskich i tureckich, z dodaniem niektorych lotyskich i innych zagranicznych spolszczonych. Kraków, 1878.
100. См.:   Ioannis  Dlugossii  Annales:  seu,  Cronicae  incliti  regni Poloniae  / Ed. I. Dąbrowski. Warszawa, 1964. T. 1-2. S. 450.
101. ПСРЛ. Т. 35. С. 27, 44.
102. Там же. СПб., 2003. Т. 40. С. 119.
103. См.:   Чемерицкий  В. А.   Работа  автора  первого  белорусско-литовского  свода  над русскими  источниками  //  Летописи  и хроники.  1980.

104. Стависький  В.   Киïв  i  Киïвське  лiтописання  в  ХIII  столiттi.  Киïв, 2005. С. 36.

105. Клосс  Б. М. Предисловие к изданию 1998 г. [Ипатьевской летописи] // ПСРЛ. Т. 2. С. F. – Ранее исследователями была предложена несколько иная датировка Ипатьевского списка  –  ок. 1425 г. (Лихачев. Н. П. Бумага и древнейшие  бумажные  мельницы  в  Московском государстве.  СПб.,  1891. С. 52-53;  Шахматов. А. А. Предисловие [к изданию Ипатьевской летописи 1908 г.] // ПСРЛ. Т. 2. С. VI).
106. См.:  Романова  О. В. 1) О хронологии Галицко-Волынской летописи  ХIII в.  по  Ипатьевскому  списку  //  Прошлое  Новгорода  и Новгородской земли.  Материалы  научной  конференции,  11  –  13  ноября  1997 г.  Великий Новгород,  1997.  С. 66-70;   2) Ипатьевская летопись  и  Новгородско-Софийский свод // Опыты по источниковедению. Древнерусская книжность. [Вып. 1]. Сборник статей  в честь В. К. Зиборова. СПб., 1997. С. 59-66;  Толочко  А. П.   Происхождение  хронологии  Ипатьевского  списка  Галицко-Волынской летописи // Paleoslavica. 2005. Т. 13. С. 5-35.

107. Хождение на Флорентийский собор / Подг. текста, пер. и коммент. Н. А. Казаковой  //  Библиотека  литературы  Древней  Руси.  СПб.,  2005.  Т.  6.
С. 486.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Перемещение листов в оригинале ГВл

 

Остается  найти  объяснение  расхождению  текстов  Ил  и летописей новгородско-софийской группы в рассказе о взятии татарами Чернигова и последовавшем затем заключении мира с  русскими  князьями.  Такой  текст  не  мог  быть  заимствован составителями  Новгородско-Софийского  свода  из  общего протографа  Ипатьевского  и  Хлебниковского  списков,  иначе он  читался  бы  в  Хлебниковском  списке,  по общему  мнению более близком к архетипу ГВл.

 

У нас нет оснований полагать, что рассказ южнорусской летописи  о  черниговских  событиях  1239 г.  мог  быть  умышленно  искажен составителями  Новгородско-Софийского  свода, приписавшими к первоначальному тексту эпизоды использования  «таранов»  и  примирения русских  князей  с  татарами. Новгородских  и  московских  летописцев  первой  половины ХV в.  трудно  заподозрить  в  каком-то  пристрастном отношении к южнорусским событиям двухвековой давности, в которых не участвовали прямые предки московских великих князей.

 

Остается одно: признать, что рассказ о взятии Чернигова и  мире  с  татарами  составителями  Новгородско-Софийского свода заимствован из источника, отличного от ГВл, хотя также  имевшего  южнорусское  происхождение.  Такое  мнение  в разное  время  высказывали  Я. С. Лурье, С. К. Черепанов  и О. В. Романова,  справедливо  указав  на  наличие  в  летописях новгородско-софийской  группы  ряда  «лишних»  против  Ил южнорусских  известий108.  Этот  вывод  становится  еще  более очевидными при сопоставлении ГВл с более поздними общерусскими летописями  (прежде  всего,  с  Московским  сводом 1479 г.,  Воскресенской  и  Никоновской  летописями),  содержащими  еще  больше дополнительных  сведений  по  истории Юго-Западной Руси за первую половину ХIII в.109

 

Причиной  отмеченных  выше  расхождений  в  рассказе  о взятии Чернигова и мире с татарами, выявляемых при сличении текстов Ил и С1л  – НК2 –  Н4л, могла стать путаница листов, возникшая на одном из этапов копирования текста ГВл, в  период,  предшествовавший  созданию общего  протографа Ипатьевского и Хлебниковского списков. Историки давно обратили внимание на значительную путаницу  летописного текста  в  конце  Хлебниковского  списка (начиная с 379 листа)110. Как отмечал еще А. А. Шахматов, эта путаница объясняется тем, что в протографе Хлебниковского списка,  с  которым  имел  дело  переписчик,  были  частично утрачены и перепутаны листы; утратой части листов оригинала объясняется и то, что непосредственно за текстом летописи помещены два отрывка из другого произведения  –  фрагменты текстов из книги Есфирь (II.1-20; IX.2-17)111.

 

Исследователи  также  обратили  внимание  на  важное  для нас обстоятельство. Из перемещенных в Хлебниковском списке  фрагментов летописного  текста  три  полностью  соответствуют  значительным  пропускам  текста  в  Ипатьевском  списке112. По мнению А. Н. Насонова, «путаница в тексте в конце Хлебниковского  списка  и  отсутствие  нескольких  значительных фрагментов в Ипатьевском могли произойти, прежде всего,  или  при  переплетении,  или  по  ветхости  оригинала»113.  К такому  же  мнению  приходит  А. П. Толочко:  Ипатьевский  и Хлебниковский  списки  «были  скопированы  с  одного  и  при том  неисправного  оригинала  (или,  выражаясь  осторожнее,  в конечном итоге восходят  к одному протографу), с той только разницей,  что  Хлебн.  (или  его  протограф),  по  всей  вероятности, был изготовлен позже, когда последние листы оригинала были перемешаны значительно больше»114.

 

Фрагменты  текста,  которые  отсутствуют  в  Ипатьевском списке  и  попали  не  на  свои  места  в  Хлебниковском  списке, должны соответствовать  по  объему  тексту,  способному  уместиться на одном листе общего для обоих списков протографа или быть кратными ему. По подсчетам Насонова, лист общего протографа  Ипатьевского  и  Хлебниковского  списков  мог вмещать  текст,  примерно  равный  по объему  14-ти  строкам одного  столбца  печатного  издания  Ипатьевской  летописи 1908 г.115

 

Помимо  рассмотренных  А. Н. Насоновым  фрагментов текста,  пропущенных  в  Ипатьевском  списке  и  соответствующих им случаев перемещения текста в Хлебниковском списке, А. П. Толочко  указал  на  еще  восемь  случаев  перемещения текста в Хлебниковском списке, объем которых в целом укладывается  в  отмеченную  закономерность,  т. е.  соответствует примерно 14-ти строкам текста печатного издания летописи116.

Следовательно, оригинал Ипатьевского и Хлебниковского списков  ГВл  представлял  собой  рукопись  очень  малого  формата,  –  вероятно, в восьмую долю листа (in  octavo), или был написан очень крупным и размашистым почерком. Возможно, впрочем, и другое  объяснение: малый объем текста на листах протографа Ипатьевского и Хлебниковского списков проистекал  от  того,  что  последний  представлял  собой иллюстрированную рукопись, подобную Раздивиловской летописи117.

 

Текст  рассказа  о  взятии  татарами  Чернигова  и  заключении  мира  с  русскими  князьями  при  соединении  фрагментов статей 6742 и 6745 гг. Ил соответствует 13  –  14 строкам одно-го  столбца  печатного  издания  1908/1998 г.118 или  16  строкам одного столбца печатного издания 2000 г. С1л старшего извода119.  Этот  текст,  таким  образом,  соответствует  размеру  текста, который мог уместиться на одном листе предполагаемого общего  оригинала  Ипатьевского  и  Хлебниковского  списков ГВл.

 

Если порядок листов в нем действительно был нарушен, то переписчики могли спутать и перемешать схожие тексты об осаде  Чернигова русскими  князьями  в  середине  1230-х  гг.  и татарами в 1239 г., поскольку в них фигурируют имена одних и тех же князей. В результате часть описания штурма Чернигова  татарами  (известия  об  использовании  «таранов»  и  примирении с русскими князьями) оказалась помещенной в статье о походе на Чернигов во время усобицы русских князей.

 

Такой путанице способствовали отсутствие погодной сетки в общем оригинале Ипатьевского и Хлебниковского списков, а также то обстоятельство, что в рассказе о взятии Чернигова и примирении с князьями в 1239 г. нет прямого упоминания о татарах. Вырванный из контекста и, в частности, отделенный  от  предшествующего  сообщения  о  взятии  татарами Переяславля,  этот  рассказ  внешне  производит впечатление описания обычной внутренней усобице князей, закончившейся их взаимным примирением.

 

Удвоение известий в статьях 6742, 6745 и 6743, 6748 гг.

 

Впрочем, строго говоря, рассказ о взятии Чернигова татарами и примирении с ними русских князей не просто был перемещен  из  одного места  летописи  в  другое,  как  могло  произойти  вследствие  механического  перемещения  листов  рукописи. В результате перемещения этот рассказ оказался разделенным на несколько фрагментов, часть которых попала в статью 6742 г. (осада Чернигова русскими князьями в 1235 г.), а другая часть  –  в статью 6745 г. (взятие Чернигова татарами в 1239 г.).  Следовательно,  речь  должна  идти  о  двукратном  использовании одного и того же текста при описании схожих по важнейшим  деталям  событий  (имена  действующих  лиц, названия географических объектов), но относящихся к разному времени и между собой не связанных.

 

Помимо описанного случая, мы имеем по меньшей мере еще  один  пример  подобного  обращения  с  первоначальным текстом летописи, произошедшего на этапе составления общего протографа Ипатьевского и Хлебниковского списков.

 

Под 6743 (1235) г. в ГВл читаем: «Весне же бывши, поидоста на Ятвезе, и приидоста Берестью, рекамъ наводнившимся, и не возмогоста ити на Ятвязе. Данилови рекъшоу: “Не лепо  есть  держати  нашее  отчины  крижевникомь  Темпличемь, рекомымь  Соломоничемь”.  И  поидоста  на не  в  силе  тяжьце. Приаста  град  месяца  марта,  стареишиноу  ихъ  Броуна  яша,  и во[и] изоимаша, и возъвратися [в] Володимеръ»120.

 

Это известие вызывает некоторое недоумение в виду своей  неполноты:  в  сообщении  не  говорится  даже  о  том,  какой город  был  отбит Даниилом  у  тамплиеров.  Суть  сообщения становится  понятной  только  при  соединении  отрывка с  известием о взятии Даниилом Дрогичина, помещенным в ГВл под 6748  (1240) г.:  «И  приде  ко  градоу  Дорогычиноу,  и  восхоте внити  во  град,  и  вестьно  бысть  емоу,  яко: “Не  внидеши  во град!”.  Ономоу  рекшоу,  яко:  “Се  былъ  град  нашь  и  отець наших. Вы же не изволисте внити вонь”. И отъиде, мысля си, иже  Богъ  послеже  отьмьстье  створи  держателю  града  того. Вьдасть [Богъ] и в роуце Данилоу, и обьновивы и, созда церковь  прекрасноу святое  Богородици,  и  рече:  “Се  градъ  мои, преже бо прияхъ и копьем”»121.

 

История  отвоевания  Даниилом  Дрогичина  у  тамплиеров имеет значительную литературу122. Большинство современных исследователей склоняются к выводу, что князь  дважды брал Дрогичин, поскольку об этом дважды упоминает ГВл: в первый раз город был отбит у крестоносцев, а во второй раз  –  у кого-то  из  волынских  бояр,  отказавшихся  признавать  власть Романовичей123.

 

Исходя из этого представления, первое взятие Даниилом Дрогичина  связывают  с  фактом  передачи  города  рыцарям Добжиньского (Добринского) ордена, засвидетельствованным жалованной грамотой князя Конрада Мазовецкого от 3 марта 1237 г.124, и относят к 1237 или 1238 гг.125

 

Добжиньский орден, известный также как «Братство рыцарей  Христа  в  Пруссии»  (Fratres  Milites  Christi  de  Prussia), был  создан  прусским епископом  Христианом  между  1216  и 1228 гг.  и  получил  покровительство  со  стороны  мазовецкого князя Конрада, предоставившего рыцарям город Добжинь-на-Висле. Изначально орден был связан с цистерцианцами и тамплиерами,  чьи  правила  послужили  образцом  для его  устава. Наряду с привлечением местной шляхты для вступления в орден  были  приглашены  около  двух  десятков  немецких  рыцарей, в основном, из Мекленбурга. Во главе с магистром Бруно эти рыцари прибыли в Добжинь в 1228 г.126

 

Большинство  новейших  авторов  считают,  что  именно  у рыцарей  Добжиньского  ордена  был  отбит  Дрогичин  Даниилом, и именно об этом событии повествует ГВл под 6743 г.127

 

Однако  из  летописного  сообщения  ясно  видно,  что  русский князь воевал не с добжиньскими рыцарями, а с тамплиерами («темпличами»). У нас нет оснований думать, будто Даниил  или  его летописец могли  перепутать  один  орден  с другим и принять провинциальную добжиньскую корпорацию за один  из  самых  древних  и  могущественных  рыцарских  орденов.  Слишком  уверенно  русский  книжник сообщает,  что  Даниил  имел  дело  именно  с  тамплиерами  –  «Темпличамии,  рекомими  Соломоничами».  Такое  определение  является буквальным  переводом  латинского  названия  Ордена:  рыцарей Храма Соломона (Templique Solomonici). Кроме того, летописец указывает, что Даниил воевал за Дрогичин с крестоносцами («крижевниками»). Как известно, белые плащи с красным крестом  носили  тамплиеры,  тогда  как знаками  добжиньских рыцарей были меч и звезда.

 

Более  того,  к  моменту  завоевания  Дрогичина  Даниилом Добжиньский  орден  как отдельная  корпорация,  скорее  всего, уже  вообще  не существовал.  Этот  слабый  и  малочисленный орден  еще  за  несколько  лет  до  описываемых  событий  был упразднен  папой  Григорием IX, о  чем  свидетельствует  булла от  19 апреля 1235 г. о включении (инкорпорации) добжиньцев в более сильный Немецкий (Тевтонский) орден128. Конрад Мазовецкий,  по-видимому,  был  против  инкорпорации. Между ним и тевтонцами произошел конфликт, когда последние  захватили  Добжиньскую  землю,  считая  ее  частью наследства  упраздненного  Добжиньского  ордена.  Конрад  обратился к Григорию IX  с протестом. Для расследования инцидента папа назначил специальную комиссию во главе со своим легатом  Вильгельмом,  епископом Моденским.  Согласно  решению комиссии, Добжиньская земли должна была вернуться под власть Конрада, а тот в свою очередь обязывался уплатить рыцарям компенсацию в размере 150 марок серебром129.

 

Как  полагает  А. Н. Масан,  после  описанного  инцидента Конрад и добжиньские рыцари сочли решение папы об инкорпорации утратившим силу. Этим, по мнению историка, объясняется обращение тевтонского магистра Германа фон Зальца к Григорию IX  в  январе  1236 г.  с просьбой  подтвердить  решение  годичной  давности130.  Однако  данных  о  подтверждении инкорпорации  в  источниках  нет.  Передача добжиньцам  Дрогичина в марте 1237 г. означала попытку Конрада усилить их позиции в противостоянии с тевтонцами, хотя это прямо противоречило булле об инкорпорации, – заключает Масан131.

 

Едва  ли  такой  вывод  можно  считать  вполне  справедливым. Против него свидетельствует формулировка жалованной грамоты  Конрада Мазовецкого  от  3  марта  1237 г.,  согласно которой  князь  предоставляет  Дрогичинский  замок  с  округой «магистру Б[руно] и братьям его из Ордена рыцарей Христовых, некогда дома Добжиньского» (magistro  B. et fratribus suis, ordinis militum Christi domus quondam Dobrinensis)132.

Наречие  quondam, употребленное здесь применительно к названию ордена, означает „когда-то,  некогда‟, что указывает на  прошедшее,  не существующее  в  настоящее  время  состояние.  Следовательно,  к  моменту  издания  грамоты  прежнего Добжиньского  ордена  уже  не существовало,  его  коренные земли (Добжиньская земля) вернулись под власть мазовецкого князя, а магистру Бруно и другим рыцарям, сохранившим верность  Конраду,  были  пожалованы  новые  земли  (Дрогичин  с округой).  Возможно,  в  планы  мазовецкого  князя  входило тогда создание нового Ордена рыцарей Христовых дома Дрогичинского.

 

Для  решения  вопроса  о  времени  отвоевания  Дрогичина Даниилом  Галицким  следует  сначала  выяснить,  когда  этот город мог перейти от бывших добжиньцев к тамплиерам.

 

После решения папы об инкорпорации Добжиньского ордена в Тевтонский часть бывших добжиньских рыцарей покинула  Польшу.  Однако  они по-прежнему  именовали  себя  в официальных  документах  «рыцарями  Христа  из  Пруссии» (Milites  Christi  Prucie).  Десять  таких  рыцарей упоминаются  в качестве свидетелей в акте герцога Иоанна I  Мекленнбургского (1227  –  1264) от 28 июня 1240 г., подтверждающем приобретение  цистецианским  монастырем  Зонненкампф  деревни Зелин (Selin)133.

 

Грамота  Иоанна  Мекленбургского  подтверждает,  что  решение об инкорпорации имело реальную силу, и к 1240 г. от бывшего  Добжиньского ордена  осталось  одно  только  название,  поскольку  большая  часть  его  верхушки,  состоявшей  из немецких  рыцарей,  вернулась  на родину.  –  Монастырь  Зонненкампф располагался неподалеку от города Висмар в Мекленбурге.

 

Однако среди имен рыцарей, вернувшихся в Мекленбург, нет имени магистра Бруно и еще нескольких братьев, известных по источникам конца 1220 – начала 1230-х годов134. Можно согласиться с Э. Буржинским, предположившим, что после вступления  в  силу  решения  об инкорпорации,  часть  рыцарей упраздненного  Добжиньского  ордена  отказалась  от  данной ими  клятвы  борьбы  с  прусскими  язычниками и  вернулась  на родину в Мекленбург; другая часть во главе с магистром Бруно перешла в Дрогичин, и, не желая объединяться с тевтонцами, вступила в Орден тамплиеров135.

 

Объединению  остатков  добжиньцев  с  тамплиерами,  по-видимому,  способствовали  мазовецкие  князья.  1  октября 1239 г. сын Конрада Болеслав издал в Вышеграде акт о пожаловании Ордену тамплиеров трех деревень –  Орехово, Скушево  и  Днисово  (Данишево?), располагавшихся  по  течению  Западного Буга и Нарева136. Это – первое известное в источниках свидетельство  о  появлении  тамплиеров  в Мазовии. М. Старнавская  полагает,  что  на  пожалованных  Болеславом землях  даже  была  образована  особая  командория  ордена  с центром в Орехове137. О передаче тамплиерам Дрогичина в документе Болеслава не говорится. Тем не менее, такое пожалование несомненно имело место.

 

А. Юсупович предположил, что тамплиеры были приглашены в Мазовию сразу после папского решения об инкорпорации добжиньских рыцарей в Немецкий орден, и жалованная грамота  Конрада  от  3  марта  1237 г.  имела  в  виду  передачу Дрогичина  тамплиерам,  а  упомянутый  в документе  магистр Бруно становился начальником их новой командории138.

 

Источники,  однако,  противоречат  такому  предположению. Совершенно очевидно, что пожалования 1237 и 1239 гг. адресованы разным рыцарским корпорациям. Если в грамоте 3 марта  1237 г.  говорится  о  передаче  Дрогичина  братьям  «Ордена рыцарей Христовых, некогда дома Добжиньского» (ordinis  militum  Christi  domus  quondam  Dobrinensis), то в документе от 1 октября 1239 г. речь идет о пожаловании деревень «братьям-рыцарям  дома  Храма  Святой  земли  Иерусалима»  (terre sancte Ierosolimitane fratribusque domus militie Templi)139.

 

Трудно допустить, чтобы в документах, вышедших из одной канцелярии с интервалом в полтора года, одна и та же рыцарская корпорация могла выступать под совершенно разными названиями. Еще труднее предположить, что в 1237 г. мазовецкие князья могли воспринимать «рыцарей дома Храма», т. е.  тамплиеров,  в  качестве  членов  упраздненного  папой Добжиньского ордена. Следовательно, пожалование Дрогичина тамплиерам должно было произойти позднее.

 

Такое  пожалование,  по  всей  видимости,  также  было  совершено Конрадом Мазовецким. И хотя акт передачи Дрогичина  тамплиерам  не сохранился,  факт  пожалования  подтверждается  буллой  папы  Иннокентия IV,  сохранившейся  в  виде регеста:  «В  1250  году  Иннокентий IV подтверждает  дарение тамплиерам  замков  на  реке Бух,  которые  Конрад,  князь  Ленчицкий, [пожаловал] тамплиерам во искупление грехов»140.

Исследователи  единодушны  в  том,  что  папа  санкционировал передачу тамплиерам наряду с другими поселениями на Буге также и Дрогичинского замка, которую ленчицкий и мазовецкий князь Конрад совершил несколькими годами ранее, перед своей смертью в 1247 г.141

 

Таким  образом,  Даниил  Галицкий  не  мог  отбить  Дрогичин у тамплиеров ни в 1237, ни в 1238 гг. Едва ли это могло произойти в 1239 или 1240 гг., поскольку в конце 1240 – начале 1241 г. Даниил, спасаясь бегством от татар и не найдя приюта  в  Венгрии,  получил  убежище  у мазовецкого князя  Болеслава  Конрадовича.  Одновременно  в  Польшу  бежали  жена Даниила  с  детьми,  а  также  его  брат  Василько. Болеслав  не только  принял  беглецов,  но  и  предоставил  Даниилу  свой  город Вышгород («и вдасть емоу князь Болеславъ град Вышегородъ»),  в  котором  Романович  находился  до  тех  пор,  пока  не получил известие об уходе татар из Русской земли («дондеже весть прия, яко сошли соуть и земле Руское безбожнии»)142.

 

Приведенное  известие  ГВл  показывает,  что  на  рубеже 1230  –  1240-х годов Даниил Романович и Болеслав Конрадович были союзниками. Данное обстоятельство, на наш взгляд, исключает  возможность  ведения  Даниилом  в  это  же  время войны  за  Дрогичин  с  опекаемыми мазовецкими  князьями добжиньцами или тамплиерами, тем более, что сам Дрогичин Конрад  и  Болеслав,  несомненно,  считали  тогда  своим владением143.

Сообщение  о  захвате  Даниилом  Дрогичина  производит впечатление  позднейшей  вставки.  «Отсутствие  конкретных деталей  битвы,  – замечает  В. И. Матузова,  –  наводит  на мысль, что это повествование было позднейшей интерполяцией в “Летописец” в той его части, где речь шла о возвращении Даниилу  галицкого  стола.  Вероятно,  эта  запись  относится  к концу ХIII  или началу ХIV в., когда детали  события были уже забыты,  а  каким-либо  письменным  источником  о  нем  редактор не располагал»144.

 

О  недостаточно  тщательной  обработке  текста  позднейшим  редактором  свидетельствует  непоследовательность  в употреблении грамматических форм двойственного и множественного числа глаголов. Чтобы связать сообщение о победе над тамплиерами с известием о неудачном походе на ятвягов Даниила и Василька, редактор продолжает использовать двойственное  число:  князья  «поидоста  на  не  в  силе тяжьце»  и «приаста  град  месяца  марта»,  а  затем  переходит  к  множественному числу (как, вероятно, было в первоначальном тексте,  где речь  шла  об  одном  только  Данииле  и  его  воинах): «стареишиноу ихъ Броуна  яша, и во[и]  изоимаша, и  возъвратися [в] Володимеръ».

 

Что же касается второй части рассказа о взятии Дрогичина, датированной в Ипатьевском списке 6748 г., то помещение ее  вслед  за сообщением  о  возвращении  Даниила  из  Мазовии на Русь после ухода татар, представляется более уместным. Можно согласиться с А. Юсуповичем, что в 1241 г., возвращаясь  домой,  Даниил  прибыл  к  Дрогичину,  где  встретил весьма  грубый  прием  со  стороны  гарнизона, руководимого рыцарями  во  главе  с  магистром  Бруно.  Памятуя  об  этом оскорблении  и  считая  город  своим  владением,  через  некоторое время Даниил изгнал рыцарей из Дрогичина  под предлогом  того,  что  «не  подобает  держать  нашу  отчину  крестоносцам-тамплиерам, называемым Соломонитами»145.

 

Из летописного рассказа видно, что Даниил не имел возможности сразу взять Дрогичин и поначалу должен был стерпеть оскорбление, нанесенное ему рыцарями: князь ушел ни с чем, затаив мысль, что с божьей помощью когда-нибудь сможет  отомстить  держателю  города («и  отъиде,  мысля  си,  иже Богъ  послеже  отьмьстье  створи  держателю  града  того»).  И только спустя время, как говорит летописец, «вьдасть [Богъ] и (т. е. Дрогичин.  –  А. М.) в роуце Данилоу». По мнению Юсуповича, выбить тамплиеров из Дрогичина и захватить в плен магистра  и часть  рыцарей  Даниил  смог  в  1243 г.146

 

Предложенные  исследователем  аргументы,  на  наш  взгляд,  заслуживают  внимания.  Нельзя,  однако,  исключать,  что  отвоевание Дрогичина могло произойти и несколькими годами позже.

 

Если соединить обе части летописного рассказа об отвоевании  Даниилом  Дрогичина  у  тамплиеров,  то  станут  ясными некоторые подробности  взятия  города.  Русский  князь  предъявил тамлиерам ультиматум, потребовав уйти из города, а затем  собрал  значительные военные  силы  («поидоста  на  не  в силе тяжьце»); город был взят в марте месяце, при этом в плен попали многие рыцари во главе с магистром («старейшиной») Бруно. Очевидно, дело не обошлось без штурма, во время которого город пострадал. Поэтому после взятия Дрогичина Даниил должен был его восстанавливать («и обьновивы и»).

 

Во второй части летописного рассказа есть еще одно важное  свидетельство,  указывающее,  что  Дрогичин  был  отбит Даниилом  именно  у крестоносцев.  Вернув  город  под  свою власть,  русский  князь  одновременно  возвращает  его  под юрисдикцию православной церкви и с этой целью отстраивает в  Дрогичине  православный  храм  («созда  церковь  прекрасноу святое Богородици»). Подобная мера была излишней, если бы город был возвращен из-под власти мятежных волынских бояр, но она становится вполне закономерной, если речь идет о борьбе  русского князя  против  экспансии  католических  рыцарей.

 

О том, что борьба за Дрогичин имела конфессиональную подоплеку, с  очевидностью свидетельствует условия передачи города  добжиньским рыцарям,  зафиксированные  в  жалованной грамоте Конрада Мазовецкого от 3 марта 1237 г. Согласно документу,  рыцари  должны  были владеть  замком,  «не  нарушая  права  церкви  мазовецкой»  (salvo  iure  ecclesie Mazouiensis)147. Следовательно, город к моменту передачи его рыцарям  находился  под  церковной  юрисдикцией  Плоцкого епископства.

 

Еще более показательно другое условие пожалования: за право владения Дрогичином рыцари должны были защищать Мазовию от «еретиков и прусов, или любых врагов веры христианской»  (exceptis  hereticis  et  Pruthenis  seu  cuius  (!)  libet christiane  fidei  inimicis)148.  Нет  сомнений, что  под  еретиками, отнесенными  к  врагам  христианской  веры,  в  данном  случае имелись  в  виду  православные  князья  и  все  жители соседних русских земель, прежде всего, Волыни.

 

Во второй части рассказа о взятии Дрогичина есть указание  о  том,  что  Даниил  завоевывал  город  неоднократно. Предъявляя свои права, князь говорит «Се градъ мои, преже бо  прияхъ  и  копьем».  Первое  завоевание  Дрогичина  могло произойти, как представляется, во время войны Даниила и Василька  с  краковским  князем  Лешком  Белым  за  Волынскую Украину, отнятую поляками в период малолетства Романовичей.  Под  6721 (1213) г. (в  действительности,  это событие относится, вероятно, к зиме 1217/18 г.) волынским князьям удалось отбить пограничные города, расположенные по течению Западного Буга: «прия Берестии, и Оугровескъ, и Верещинъ, и Столпъ,  Комовъ,  и  всю Оукраиноу»149.  Весьма  вероятно,  что вместе с Берестьем, Угровском и другими западноволынскими городами был взят и расположенный в этом же районе Дрогичин.  Во  всяком  случае,  это  следует  из  слов  летописи  о  возвращении  Романовичами  «всей  Украины»,  т. е.  всех земель Западной Волыни.

 

Итак,  первоначально  единый  рассказ  об  отвоевании  Даниилом Дрогичина у тамплиеров оказался затем разделенным на части, подобно рассказу о взятии Чернигова татарами. Оба текста примерно равны между собой по объему, и, если верно предположение,  что  оригинал  ГВл представлял  собой  рукопись  малого  формата  (in  octavo),  или  текст  в  ней  сопровождался миниатюрами, то первоначальный текст рассказа о Дрогичине (как и рассказа о Чернигове) мог помещаться на одном листе.

 

В случае возникновения путаницы листов в обветшавшем оригинале  ГВл,  при  отсутствии  в  нем  погодной  сетки  переписчику  рукописи пришлось  бы  самому  восстанавливать  последовательность изложения событий и отыскивать в летописи  места,  куда  можно  было  бы  вписать  текст,  содержащийся на выпавших из книги листах. Ориентирами при этом должны были  служить,  по-видимому,  имена  действующих лиц  и  географические названия. Как в случае с отвоеванием Даниилом Дрогичина, так и в случае с завоеванием Чернигова татарами, переписчик, похоже, колебался,  в  какое  место  летописи  следует  включить  эти тексты.  Рассказ  об  отвоевании  Дрогичина  хорошо  вязался с известиями,  в  которых  упоминались  соседняя  Мазовия  и  мазовецкие  князья,  а  также  пограничный  русский  город  Берестье. Но таких мест в летописи нашлось несколько. Как представляется, переписчик выбрал из них два наиболее подходящие, что и способствовало в итоге разделению первоначально единого рассказа.

 

Одна  его  часть  была  помещена  вслед  за  сообщением  о остановленном в Берестье весенней распутицей походе Даниила и Василька на ятвягов и перед известием о войне Даниила и  его  союзников  с  Конрадом  Мазовецким:  «По  том  же  лете Данилъ же возведе на Кондрата Литвоу Минъдога, Ростислава Новгородьского»150.  Присоединению  отрывка  дрогичинской истории к сообщению о неудачном походе на ятвягов, должно быть,  способствовало  и  то  обстоятельство,  что  оба  события происходили в одно и то же время года: ятвяжский поход сорвала ранняя весенняя оттепель, и Дрогичин был взят в марте.

 

Другая часть рассказа о Дрогичине также связана с известиями,  в  которых  упоминаются  Берестье  и  мазовецкие  князья. Даниил приходит к Дрогичину, возвращаясь из Мазовии, где  он  прятался  от  татар  у  князя  Болеслава  Конрадовича.  А сразу после взятия города у тамплиеров волынский князь вместе  со  своим братом  идет  к  Берестью:  «Данилови  же  со  братомъ пришедшоу ко Берестью…»151.

 

Приведем  параллельно  оба  летописных  рассказа  (о  Чернигове и Дрогичине), разделенных на фрагменты при переписывании оригинала ГВл:

 

[table]

под 6745 (1237) г.:
В то же время посла на Черниговъ. Обьстоупиша град в силе
тяжце.  Слышавъ  же  Мьстиславъ  Глебовичь  нападение  на
град иноплеменьных, приде на ны  со  всими  вои.  Бившимъся
имъ…
под 6742 (1234) г.
…люто  бо  бе  бои  оу  Чернигова,  оже  и  тарань  на  нь 

поставиша,  меташа  бо  каменемь полтора  перестрела; 

а  камень, якоже  можахоу  4  моужа  силнии подъяти…
под 6745 (1237) г.
…побеженъ  бысть  Мьстиславъ,  и  множество  от  вои  его
избьенымъ бысть, и градъ взяша,  и  запалиша  огньмь. 

Епископа оставиша жива и ведоша и во Глоуховъ.
под 6742 (1234) г.
Створиша же миръ со Володимеромь  и  Даниломь 

Мьстиславъ

под 6748 (1240) г.
И  приде  ко  градоу  Дорогычиноу,  и  восхоте  внити

во град, и вестьно бысть емоу, яко: “Не внидеши во
град!”.  Ономоу  рекшоу, яко: “Се былъ град нашь и
отець наших. Вы же не изволисте  внити  вонь”.  И
отъиде,  мысля  си,  иже Богъ  послеже  отьмьстье
створи  держателю  града того..
под 6743 (1235) г.
Данилови  рекъшоу:  “Не лепо  есть  держати  нашее
отчины  крижевникомь Темпличемь,  рекомымь
Соломоничемь”.  И  поидоста на не в силе тяжьце.
под 6748 (1240) г.
Вьдасть  [Богъ]  и  в  роуце Данилоу,  и  обьновивы  и,
созда  церковь  прекрасноу святое Богородици, и рече:
“Се  градъ  мои,  преже  бо прияхъ и копьем”

под 6743 (1235) г.
Приаста  град  месяца  марта, стареишиноу ихъ

Броуна  яша,  и  во[и]  изоимаша, и  возъвратися 

[в]  Володимеръ

[/table]

 

Как видим, в обоих случаях первоначально единый текст использован дважды. Но такое двойное использование не приводит к повторению одного и того же текста. В обоих случаях первоначально  единый  текст  разделен  на  части,  из  которых скомбинированы  два  новых рассказа,  описывающих  как  бы два разных события, разделенных между собой во времени.

 

Оба  использованных  дважды  текста  не  только  примерно равны  по  объему,  но  также  примерно  одинаково  разделены переписчиком  на  чередующиеся  фрагменты.  Можно  предполагать,  что  перемещение  и  редактирование  текстов  в  обоих случаях выполнено одной и той же рукой.

 

Повесть о нашествии Батыя – особое литературное произведение

 

Дошедшая до нас в составе ГВл, Н1л и Лл, а также общерусских летописей ХV  –  ХVI вв. Повесть о нашествии Батыя первоначально представляла  собой  отдельное  литературное произведение. Кроме представленных выше текстологических наблюдений  к  такому  выводу приводят  и  некоторые  археографические факты.

 

В  1908 г.  в  библиотеке  Псково-Печерского  монастыря X. М. Лопаревым  была  найдена  рукопись,  по  палеографическим признакам датированная им началом XV в. Рукопись содержала  тексты  двух  произведений  –  Слова  о  погибели  Русской земли и его продолжения в виде описания нашествия Батыя  на  русские  земли  в  1237–1241 гг.  Правда  текст  второго произведения сохранился лишь частично. Рассказ о нашествии Батыя  псковской  рукописи  содержит  описание  битвы  у  Коломны,  известие  о  падении  Москвы  и  описание  осады  и штурма Владимира152.

 

Сравнительно-текстологический  анализ  рассказа  о  нашествии  Батыя, сохранившегося в рукописи Псково-Печерского монастыря, обнаруживает  его  отличия  от  соответствующих текстов  Лл,  Н1л  и  С1л.  Данное  обстоятельство  заставляет предполагать  существование Повести о нашествии Батыя как самостоятельного произведения, вступлением к которому было Слово о погибели Русской земли153.

 

В  нашем  распоряжении  есть  еще  один  факт,  свидетельствующий,  что  на  ранних  этапах  составления  общерусского летописания (вторая  половина  ХV в.)  Повесть  о  нашествии Батыя  воспринималась  как  самостоятельное  литературное произведение.

 

Мы имеем в виду уникальный по своей композиции Лондонский  список  ВПл,  сохранивший  первую  редакцию  памятника,  составленную между  1499  и  1502 гг.  и  в  своей  основе наиболее  полно  отразившую  московский  великокняжеский свод 1472 г.154 В начале рукописи составителем помещены по отдельности  тексты  нескольких  литературных  памятников, впоследствии  вошедших  в  состав  летописного свода.  Среди них – Повесть «О взятьи Русскои земле от царя Батыя».

 

Результат включения повести в основной текст летописи можно  видеть  в  списках  третьей  редакции  ВПл  (Кирилло-Белозерском, Чертковском  и  Синодальном), где она  читается после  известия  о  прибытии  на  Русь  митрополита  Иосифа,  и текст ее, разделен на четыре годовые статьи – 6745, 6746, 6747 и 6748. Далее следует текст под заголовком «О велицем князе Александре», помещенный под 6749 г.155

 

В Лондонском списке текст повести отсутствует в основной части летописи: здесь сразу после известия о прибытии в Киев нового митрополита Иосифа (конец статьи 6744 г.) следует «В лето 6748» и далее киноварный заголовок «О велицем князе  Александре»156.  Текст  Повести  о нашествии  Батыя  в Лондонском списке помещен отдельно: большая часть произведения  читается  на  листах  24 об.–29 об.,  продолжение  – на листах 37–38 об. и окончание  –  н листах 34–35 об. Путаница листов,  вероятнее  всего, возникла  вследствие  того,  что  рукопись, пострадавшая  во  время  пожара  23  октября  1731 г.,,  неоднократно подвергалась реставрации и была заново переплетена с несоблюдением оригинальной пагинации157.

 

О времени составления и авторах повести

 

О  времени  составления  южнорусской  версии  Повести  о нашествии Батыя можно судить по следующей весьма характерной детали. Как уже отмечалось, в начале описания осады Киева летописец приводит перечень «братьев» и «воевод» Батыя, пришедших с ним под стены главной русской цитадели. Среди  названных  здесь  татарских  военачальников  упомянут Гуюк (Кююк), после имени которого сделана приписка: «иже вратися, оуведавъ смерть кановоу, и бысть каномъ не от роду же его (Батыя. – А. М.), но бе воевода его перьвыи»158.

 

Если имена Гуюка и других «воевод» Батыя киевский летописец  мог  узнать  со  слов  пленного  татарина Товрула,  «исповедавшего  всю  силу их»,  то  о  последующем  возвращении Гуюка  в  Монголию  и,  главное,  об  избрании  его  великим  ханом  после  смерти  Угедея  на  Руси могли  узнать  лишь  через несколько лет после падения Киева.

 

Из  европейских  авторов  середины  ХIII в.  об  избрании Гуюка великим ханом сообщает только Джованни дель Плано Карпини. В качестве посла римского папы Иннокентия IV  он посетил  ставку  Гуюка  и  находился  там  вплоть  до  избрания последнего великим ханом. Плано Карпини, единственный из средневековых авторов, сообщает точную дату этого события –  избрание  произошло  на  «праздник  блаженного Варфоломея», т. е. 24 августа 1246 г.159

 

Поскольку  перечень  воевод  с  упоминанием  Гуюка  и  его последующего избрания ханом помимо Ил встречается также в  летописях новгородско-софийской  группы160,  в  Ермолинской летописи, Московском летописном своде 1479 г. и позднейших  общерусских  летописях161,  его  следует  относить  к первоначальному  тексту  Повести  о  нашествии  Батыя,  который,  таким  образом,  не  мог  быть  составлен  ранее избрания Гуюка.

В перечне «братьев» и «воевод» Батыя, собравшихся под Киевом, помимо Гуюка упоминается еще один будущий великий хан  –  Менгу (Мункэ). Однако имя его значится здесь без указания  ханского  титула.  Можно  предположить,  что  к  моменту  составления  этой  записи  на  Руси еще  не  знали  об  избрании  Менгу  великим  ханом,  состоявшемся,  по  свидетельству  Джувейни,  1  июля 1251 г.162 Следовательно,  текст Повести о нашествии Батыя, содержащий перечень его «братьев» и «воевод», осаждавших Киев, должен был возникнуть не ранее осени 1246 г. и не позднее осени 1251 г.

 

Сопоставляя  перечень  татарских  ханов  и  воевод,  приведенный в Ил, со сведениями по генеалогии Чингизидов, представленными  в Истории  монгалов  Плано  Карпини, В. И. Ставиский приходит к выводу, что обе генеалогические сводки  восходят  к  одному  общему письменному  источнику. Этот источник, по мнению исследователя, имел русское происхождение,  о  чем  свидетельствует  близкое  сходство формы имен татарских царевичей в Ил и у Плано Карпини163.

 

Если верно последнее, то ремарка об избрании Гуюка великим  ханом  в  летописном  перечне  «воевод»  Батыя,  а  также русские  формы имен  Чингизидов  в  генеалогических  сводках Плано Карпини могли возникнуть вследствие непосредственных  контактов  папского  легата  с составителем  Повести  о нашествии Батыя. Это могло произойти во время пребывания Карпини в Киеве или на Волыни на обратном пути из Монголии.  Именно  в  период  своего  пребывания  на  Руси  летом 1247 г.  Карпини  вел  работу  над  составлением  первой  редакции Истории  монгалов,  которая  была  завершена  до  его  возвращения в Лион164.

 

На наш взгляд, нет оснований связывать Повесть о нашествии Батыя южнорусской версии с Летописцем Даниила Га-лицкого. Это  –  разные по  своему  происхождению  и  идейной направленности  произведения,  хотя  и  соединенные  частично друг  с  другом  при  составлении  ГВл посредством  вставок  в первоначальный  текст  повести  отрывков  из  жизнеописания Даниила.

 

Повесть  о  нашествии  Батыя  нельзя  приписывать  литературному творчеству митрополита Кирилла  –  наиболее вероятного автора Летописца Даниила Галицкого (первой редакции) или летописного свода 1246 г., вошедшего в ГВл165.

 

Отнюдь  не  Даниил  Галицкий  является  главным  героем Повести о нашествии Батыя,  а митрополит Кирилл в ней и вовсе  не  упоминается. Более  того,  фигура  Даниила  выведена  в повести, скорее, в негативном свете. Ее автор не жалует Даниила  так же,  как  и  Михаила Всеволодовича,  бежавшего  от  татар. В эпизодах обороны и штурма Киева, а также разорения татарами Волыни особенно заметно странное отсутствие князей, бросивших Южную Русь на произвол судьбы.. Обилие в повести подробностей, связанных с разорением Черниговской  земли,  детальное  описание  осады  и  штурма Чернигова и Киева, с одной стороны, и слишком краткое, если не сказать условное описание событий, разворачивавшихся к западу от Киева – на Волыни и в Венгрии, – с другой стороны, заставляют думать, что к составлению памятника могли быть причастны,  прежде  всего,  черниговский  и  киевский  летописцы, очевидцы описываемых событий.

 

В то же время, отсутствие в повести всякого упоминания о взятии татарами главных городов Галицко-Волынской Руси, прежде  всего, Владимира-Волынского  и  Галича,  и  вообще слабый интерес к судьбе этого региона в критический момент русской  истории,  определенно указывает,  что  в  составлении памятника не участвовали волынский и галицкий летописцы. Будучи  включенной  в  состав  ГВл  эта  повесть выглядит  как инородное произведение, не связанное с местным летописанием.

 

Можно думать, что к  составлению повести так или иначе были причастны черниговский епископ Перфирий и киевский тысяцкий Дмитр. Оба они были в числе немногих, кому удалось пережить катастрофу, а также сыграли важнейшую роль в описываемых ими (или с их слов) событиях.

 

Роль  Порфирия  и  Дмитра  особо  подчеркивается  в  повести.  Первый  выступаеи  посредником-миротворцем,  способствовавшим примирению русских князей с татарами. А второй становится главным героем обороны Киева, чью жизнь татары сохранили  «моужьства  ради его»;  по  совету  Дмитра  Батый будто бы даже принимает решение прекратить разорение Руси и увести войска в Венгрию.

 

Перечень  татарских  воевод,  осаждавших  Киев,  мог  быть записан непосредственно со слов тысяцкого Дмитра, который как  предводитель обороны  города  должен  был  лично  допрашивать пленного Товрула. Что же касается дополнения об избрании Менгу великим ханом, то эта приписка едва ли могла быть сделана ранее прибытия в Киев Плано Карпини, рассказавшего  в  подробностях  историю  избрания  Гуюка, произошедшую на его глазах.

 

Следовательно, завершение работы над составлением Повести о нашествии Батыя не могло произойти ранее середины 1247 г.  И  к  этой работе  не  мог  быть  причастен  митрополит Кирилл, которого тогда уже не было на Руси: еще в 1246 г. он отправился  в  Никею  для утверждения  патриархом  своего  избрания киевским митрополитом.

 

Между тем, в новейшей литературе распространено мнение, что рассказ о нашествии Батыя на Южную Русь в законченном  виде  вошел  в состав  Киевской  летописи  1246 г.  или первой редакции Летописца Даниила Галицкого еще до отъезда Кирилла в Никею (конец 1246 – начало 1247 гг.), поскольку именно  Кирилл  был  тогда  главным  или  даже  единственным продолжателем южнорусского летописания, и с его отъездом оно временно прекратилось166.

 

Против такого мнения свидетельствует следующий факт. Менгу, названный среди татарских «воевод», осаждавших Киев, упоминается в Повести о нашествии Батыя в Ил еще один раз – в эпизоде первого прихода татар под Киев и переговоров с Михаилом Всеволодовичем. Если в первом случае летописец называет Менгу только по имени –  «Меньгоу», –  то во втором случае, к его имени присоединен еще и ханский титул: «Меньгоуканови же пришедшоу сглядать града Кыева»167. Вместе с ханским титулом имя Менгу приводится и в летописях новгородско-софийской группы («Меньгу канови же…»)168.

 

Титул хан (канъ) в ХIII – ХIV вв. летописцы использовали по  отношению  к  правителям  Золотой  Орды  или  верховным правителям Монгольской  империи169.  Значит,  использование ханского титула в отношении Менгу едва ли могло произойти ранее  его  избрания  великим ханом,  состоявшегося,  как  уже отмечалось, 1 июля 1251 г. Известие об этом событии не могло достигнуть Руси ранее осени того же года. Поэтому в своем окончательном  виде  южнорусская  версия  Повести  о  нашествии Батыя могла сложиться, вероятнее всего, не ранее конца 1251 – начала 1252 гг.

 

Выводы

 

Первый и главный вывод состоит в том, что первоначальный текст южнорусской Повести о нашествии Батыя в наиболее исправном виде дошел в составе летописей новгородско-софийской группы, прежде всего, –  в С1л и НК2, откуда затем этот  текст  с  некоторыми  изменениями попал  в  Московский летописный свод 1479 г. и другие общерусские летописи второй половины ХV – ХVI вв.

 

Общерусские  летописи сохранили большую  часть  текста повести, начиная с эпизода обороны Козельска и  до ее окончания  –  сообщения о возвращении татар из Венгрии. Начальная часть повети, посвященная описанию завоевания татарами земель и городов Северо-Восточной Руси, сохранилась только в передаче Ил.

 

Заголовок повести: «Побоище Батыево». Читается только в Ипатьевском списке. Перед заголовком и после него  –  стертые  записи славянскими  цифрами:  «В  лет  6746»  и  «В  лето 6747».

 

Начало:  «Придоша  безбожнии  Измалтяне,  преже бивъшеся со князи Роускими на Калкохъ…». Окончание:  «И  стояша  по  победе  3  лета,  и воеваша  до Молъдавы, и по озеромъ, и възвратишася в землю свою, многа зла створиша крестияномъ».

 

В  Ил  текст  повести  о  нашествии  Батыя  подвергся  существенным  изменениям.  Главными  из  них  являются  вставки  в первоначальный текст повести фрагментов текста другого летописного  произведения  –  жизнеописания  Даниила  Галицкого,  имеющего  иное  происхождение и  идейную  направленность. Таких вставок всего три, одна из них, сделанная в конце повести, по своему объему превышает объем самой повести и вследствие  этого  искажает  смысл  ее  последнего  эпизода  – «стояния» татар после победы над венграми на Дунае и «воевания» до Молдавы.

В  ряде  случаев  вставки  выполнены  без  должной  редакторской обработки и представляют собой отрывки инородного текста,  плохо вписывающиеся  в  общий  контекст  повествования.  Отрывочный  характер  некоторых  сообщений,  взятых  из жизнеописания  Даниила, затрудняет  или  ограничивает  понимание  их  содержания.  Например,  остается  неясным,  кто  из князей захватил жену и бояр Михаила Всеволодовича во время  его  бегства  из  Киева в  Венгрию;  неизвестно, каким  образом печатник Даниила Кирилл стал киевским митрополитом и др.

 

Первоначальный  текст  Повести  о  нашествии  Батыя  южнорусской  версии  включал  в  себя  известия  черниговского  и киевского происхождения.  К  черниговским,  вероятно,  относятся сообщения о взятии татарами Козельска, Переяславля и Чернигова, разорении Черниговской земли и заключении мира с тремя русскими князьями. К киевским – сообщения о приходе к Киеву Менгу-хана, переговорах с ним и бегстве из Киева Михаила  Всеволодовича,  попытке  занятия  киевского  стола Ростиславом Мстиславичем, передаче Киева Даниилом своему тысяцкому  Дмитру,  осаде  и  взятии  Киева  войсками  Батыя, походе Батыя на Волынь и в Венгрию, победе над венграми на реке Солоной, трехлетнем стоянии татар на Дунае и воевании до Молдавы, возвращении татар в степь.

 

Сочетание в тексте повести черниговских и киевских известий  вызвало  к  жизни  различные  предположения  насчет происхождения  памятника.  А. А. Шахматов  считал  повесть заимствованной  из  недошедшей  Черниговской  летописи,  известиями которой пользовались составители ГВл и Новгородско-Софийского свода. М. С. Грушевский, В. Т. Пашуто и др., напротив,  сочли  повесть  частью  Киевской  летописи 1238  – 1239 гг., точнее ее непосредственным продолжением. Предлагались  и  компромиссные  решения:  Повесть  о  нашествии  Батыя являлась частью Киевской летописи, созданной по инициативе черниговского князя Михаил Всеволодовича, занявшего в  1238 г.  киевский  стол, что  объясняет  интерес  летописца  к черниговским событиям (В. И. Ставиский).

 

На  наш  взгляд,  в  своем  первоначальном  виде  южнорусская Повесть о нашествии Батыя представляла собой самостоятельное литературное произведение, созданное вскоре после нашествия татар на Южную Русь и Центральную Европу. К ее составлению,  очевидно, были  причастны  черниговский  епископ  Перфирий  и  киевский  тысяцкий  Дмитр.  Они  были  очевидцами важнейших событий разорения татарами Южной Руси  –  взятия Чернигова и Киева  –  рассказ о которых представлен в повести с наибольшими подробностями. Оба они были в числе  немногих  черниговцев  и  киевлян,  кому  удалось  пережить катастрофу. И Перфирий, и Дмитр играли важную роль в описываемых  ими  (или  с  их  слов)  событиях.  Оба  они,  несомненно,  были  связаны  с  татарами,  не  только  сохранившими им жизнь, но и использовавшими их в своих целях.

В  первоначальном  тексте  повести  не  было  дат  и  иных хронологических  указаний,  позволяющих  датировать  описываемые события. В том числе отсутствовала дата взятия Киева войсками  Батыя.  Различные  даты,  встречающиеся  в  позднейших летописях, несомненно, имеют более позднее  происхождение  и  отражают  различные  представления  о  времени  и  обстоятельствах падения Киева, возникшие в ХIV – ХV вв.

В первоначальном тексте повести отсутствовало сообщение  об  убийстве  Михаилом  Всеволодовичем  в  Киеве  послов Менгу-хана. Этот эпизод возник  позднее, на одном из этапов составления Жития Михаила Черниговского вследствие героизации его образа как мученика за веру. Вместе с тем, в первоначальном тексте повести читались подробности  завоевания  татарами  Черниговской  земли,  опущенные составителем Новгородско-Софийского  свода,  а  также сообщение о примирении татар с Мстиславом Глебовичем, Владимиром  Рюриковичем  и  Даниилом Романовичем  после взятия Чернигова, опущенное составителем общего протографа  Московского  летописного  свода  1479 г.  и  Ермолинской летописи,  но  сохранившееся  в  летописях  новгородско-софийской группы и некоторых других памятниках. В Ил эти известия  читаются  в тексте  статьи  6742  (1234) г.  вследствие механического перемещения листов, возникшего на одном из этапов копирования текста ГВл.

 

Повесть  о  нашествии  Батыя  в  первоначальном  виде  не могла быть составлена галицким или волынским летописцами, поскольку  в  ней практически  отсутствуют  сведения  о  судьбе Галицко-Волынской Руси (за исключением упоминания о взятии татарами двух не самых значительных городов  –  Колодяжина и Каменца, – а также краткого сообщения о безуспешной попытке взять Кременец).

 

Повесть  носит,  скорее,  общерусский  характер  и  продолжает традиции киевского летописания. Отсюда –  главное внимание ее составителя к судьбе Киева при сохранении интереса к истории других регионов  –  не только южнорусских (Черниговская земли, Переяславль, Волынь), но и Северо-Восточной Руси (Рязань, Суздаль, Владимир).

 

Благодаря  своему  общерусскому  характеру  повесть  вызвала интерес у московских и новгородских  летописцев ХV в. при составлении общерусского Новгородско-Софийского свода. В ГВл повесть выглядит как инородная вставка, мало связанная  своим  содержанием  с местными  известиями.  Поэтому местному сводчику понадобилось включить в ее текст отрывки из жизнеописания Даниила Галицкого.

 

По  некоторым  признакам  можно  судить,  что  южнорусская  версия  повести  возникла  ранее  ее  центральнорусской (владимиро-суздальской)  версии,  содержащейся  в  Лл.  Как устанавливает  Г. М. Прохоров,  в  описании  взятия  татарам Владимира-на-Клязьме  версия Лл имеет такие смысловые отличия от рассказа Ил, которые могут свидетельствовать о знакомстве составителя Лл с рассказом Ил и стремлении оппонировать ему, обходя и смягчая нелицеприятные для владимирских князей подробности.

 

В окончательном виде южнорусская версия повести сложилась не ранее конца 1251 г. Ее текст складывался постепенно,  подвергаясь дополнениям,  касающимся,  в  частности,  последующей судьбы татарских царевичей  –  участников похода на Киев, становившихся ханами. Возможно, последним в  повесть  был  включен  эпизод  первого  прихода  под  Киев  татар под  предводительством  Менгу-хана.  Включение его  должно было  произойти  после  избрания  Менгу  великим  ханом  (1 июля  1251 г.),  возможно,  под  влиянием  известий об  этом  событии.

 

Требует  уточнения  распространенное  в  литературе  мнение, что С1л и Н4л), а также зависимые от них летописи «содержат  сводный рассказ»  о  событиях  монголо-татарского нашествия,  «выборочно  соединяющий»  версии  Н1л,  Лл  и  Ил (А. Н. Насонов,  Г. М. Прохоров), дополненный  сведениями некоего  неподдающегося  идентификации  южнорусского  источника (С. К. Черепанов). Это  мнение  справедливо только  в  отношении  Н1л  и  Лл, чьи  известия  составитель  Новгородско-Софийского  свода  использовал  при  описании  разорения татарами  Северо-Восточной Руси и похода на  Новгород. Вся дальнейшая история  «побоища Батыева»  взята им из южнорусской Повести о нашествии  Батыя,  текст  которой  был  также  использован  при составлении ГВл и в переработанном виде дошел до нас в составе Ил. Сама же Ил если и была известна составителю Новгородско-Софийского  свода,  то,  видимо,  только  на  последних  этапах  его  работы,  когда  уже  был  написан весь  текст,  содержащий известия за XIII в. Поэтому известия ГВл после середины 1240-х гг. не были учтены сводчиком. Во всяком случае, южнорусские известия,  читающиеся в Ил и находящие параллели в Новгородско-Софийском своде, не простираются далее этого времени.

 

Южнорусская повесть о нашествии Батыя в готовом виде могла быть включена в какую-то недошедшую до нас южнорусскую летопись середины ХIII в. –  Киевскую или Черниговскую.  Следы  существования  такой  летописи  видны  в  ГВл, новгородских и московских летописях ХV – ХVI вв., а также в Польской истории Яна Длугоша и Густынской летописи. Южнорусская  летопись  середины  ХIII в.  могла  стать  известной не только на юге, но и на севере Руси уже вскоре после  своего  создания,  благодаря  постоянным  перемещениям киевского  митрополита Кирилла.  Однако  широкое  использование  ее  материалов  последующими  летописцами  началось только  в  первой  половине  ХV в.  в связи  с  возобновлением традиции общерусского летописания.

 

 

108. Лурье  Я. С. Общерусские летописи  XIV  –  XV вв. Л., 1975. С. 100, прим. 99;   Черепанов  С. К.  К вопросу  о  южном  источнике  Софийской I  и Новгородской IV  летописей  //  ТОДРЛ.  Л.,  1976.  Т. 30.  С. 283;   Романова  О. В. Ипатьевская летопись и Новгородско-Софийский свод. С. 64.
109. См.:   Генсьорський  О. I.   Галицько-Волинський  лiтопис  (процес складання, редакцiï i редактори). Киïв, 1958. С. 18-19;  Ужанков  А. Н.  Проблемы  историографии  и  текстологии  древнерусских  памятников  ХI  – ХIII вв. М., 2009. С. 307-308.

110. The Old Rus‟ Kievan and Galician-Volhynian Chronicles… P. 385-391..
111. Шахматов. А. А.   Предисловие  [к  изданию  Ипатьевской  летописи 1908 г.]. С. IX-Х.
112. Hасонов  А. Н. История русского летописания ХI – начала ХVIII вв. М., 1969. С. 228-230.
113. Там же. С. 229.
114. Толочко  А. П. Как выглядел оригинал Галицко-Волынской летописи?  //  Rossica  antiqua.  Исследования  и  материалы.  2006  /  Отв.  ред.
А. Ю. Дворниченко, А. В. Майоров. СПб., 2006. С. 175.

115. Насонов  А. Н.  История русского летописания… С. 230.
116. Толочко  А. П. Как выглядел оригинал Галицко-Волынской летописи? С. 176.
117. Там же. С. 180.
118. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 772, 782.
119. Там же. Т. 6. Вып. 1. Стб. 300-301.

120. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 776.
121. Там же. Стб. 788.
122. Наиболее  подробный  обзор  литературы  вопроса  см.:   Nagirnyj  W. Polityka zagraniczna księstw ziem Halickiej i Wołyńskiej… S. 211-213.
123. См.:  Котляр  Н. Ф. Комментарий. С. 240-243, 258;  Головко  О. Б. Корона  Данила  Галицького.  Волинь  і  Галичина  в  державно-політичному розвитку  Центрально-Східної  Європи  раннього  та  класичного  середньовіччя. Київ, 2006. С. 311, 321;  Nagirnyj  W.  Polityka zagranizcna. S. 214-215.
124. Codex  diplomaticus  et  commemorationum  Masoviae  generalis  (Zbiór ogólny  przywilejów  i  spominków  Mazowieckich) /  Ed.  J. C. Kochanowski.  Warszawa, 1919.  Nr. 366. S. 421. –  Русский перевод см.:  Матузова  В. И., Назарова  Е. Л.   Крестоносцы  и  Русь.  Конец  ХII в.  –  1270 г.:  тексты,  перевод, комментарии. М., 2002. С. 354-355.
125. См.:   Polkowska-Markowska  W.   Dzieje  Zakonu  Dobrzyńskiego. Przyczynek  do  kwestji  krzyżackiej  //  Roczniki  Historyczne,  R. 2: 1926.  Zosz. 2.
S. 145-210;  Масан  О. М. Добжинський орден (до  iсторiï дорогичинського iнциденту  1237  року)  //  Питання  стародавньоï  та  середьовiчноï  iсторiï,  археологiï  й  етнографiï.  Чернiвцi,  1996.  Вип. 2.  С. 53-55;   Starnawska  M. Między  Jerozolimą  a  Łukowem.  Zakony  krzyżowe  na  ziemiach  polskich  w  średniowieczu,  Warszawa  1999.  S. 62-63;   Котляр  Н. Ф.   Комментарий.  С. 240-241;   Bartnicki  M.   Polityka  zagraniczna  księcia  Daniela  Halickiego  w  latach 1217–1264, Lublin, 2005. S. 158.
126. См.:  Nowak  Z. H. Milites Christi de Prussia. Der Orden zu Dobrin und seine Stellung in der preußischen Mission // Die geistlichen Ritterorden Europas / Hrsg.  von  J. Fleckenstein  end  M. Hellmann.  Sigmaringen,  1980.  S. 339-352; Marecki  J. Zakony w Polsce, Kraków, 2000;  Starnawska  M. A Survey of Research on the History of the Military Orders in Poland in the Middle Ages // The Military Orders. Vol. 3: History and Heritage / Ed. V. Mallia-Milanes. Aldershot, 2008. S. 13-22.

127. См.:  Масан  О. М.  Добжинський орден (до iсторiï дорогичинського iнциденту  1237  року)  //  Питання  стародавньоï  та  середьовiчноï  iсторiï,  археологiï  й  етнографiï.  Чернiвцi,  1996.  Вип. 1.  С. 41-52;   Матузова  В. И., Назарова  Е. Л. Крестоносцы и Русь… С. 352;  Головко  О. Б.  Корона Данила  Галицького…  С. 308-313;   Samsonowicz  H.   Konrad  Mazowiecki (1187/88  –  31  VIII  1247).  Kraków,  2008.  S. 67;   Войтович  Л. В.   Галицько-Волинськi етюди. С. 254-255.
128. Codex diplomaticus et commemorationum Masoviae generalis. Nr. 355. P. 401-402.

129. Ibid. Nr. 358. P. 404.
130. Ibid. Nr. 359. P. 405.
131. Масан  О. М.  Добжинський орден… // Питання стародавньоï та середьовiчноï iсторiï… Чернiвцi, 1996. Вип. 1. С. 47.
132. Codex diplomaticus et commemorationum Masoviae generalis. Nr. 366. P. 421.

133. Preußisches Urkundenbuch. Politische Abteilung. Bd. I: Die Bildung des Ordensstaates  (1140–1309)  /  Hrsg.  von  R. Philippi.  Königsberg,  1882.  Bd. I. Nr. 135.  S. 102.  –  См.  также:   Polkowska-Markowska  W.   Dzieje  Zakonu  Dobrzyńskiego… S. 197;  Nowak  Z. H. Milites Christi de Prussia… S. 351.
134. Пор.:   Codex  diplomaticus  et  commemorationum  Masoviae  generalis. Nr. 279. P. 305; Nr. 282. P. 309-310.

135. См.:  Burzyński  E. Zakon rycerski templariuszy na ziemiach Polski piastowskiej i na Pomorzy Zachodnim. Wodzisław Śląski, 2010. S. 183..
136. Codex diplomaticus et commemorationum Masoviae generalis. Nr. 392. Р. 454.  –  О  локализации  упомянутых  в  грамоте  населенных  пунктов  см.: Burzyński  E.  Zakon rycerski templariuszy… S. 184.
137. Starnawska M. Notizie sulla  composizione e sulla struttura dell‟Ordine del  Tempio  in  Polonia  //  I  templáři:  mito  e  storia  /  Ed.  G. Minnucci,  F. Sardi, Sienna, 1989. Р. 148.
138. Jusupović  A.  “Domus quondam Dobrinensis”. Przyczynek do dziejów templariuszy na ziemiach Konrada Mazowieckiego // Zapiski Historyczne / Towarzystwo  Naukowe  w  Toruniu.  Wydział  Nauk  Historycznych.  Toruń,  2006. T. 71. Zezs. 1. S. 14-17.

139. Codex diplomaticus et commemorationum Masoviae generalis. Nr. 366. P. 421.
140. «Anno 1250 confirmat Innocentius IV Templariis donationem super castris apud fluvium Buch sitis, qui Conradus dux Lancyscie Templariis pro quorum peccatorum  remedio  donavit».  –  Urkunden  und  Regesten  zur  Geschichte  des Templerordens  im  Bereich  des  Bistums  Cammin  und  der Kirchenprovinz Gnesnen  /  Nach  Vorlage  von  H. Lüpke  neu  bearbeitet  von  W. Irgang.  Köln; Wien, 1987. Nr. 37. S. 38.
141. Goliński  M.  Uposażenie i organizacja zakonu templariuszy w Polsce do 1241 roku //  Kwartalnik Historyczny. 1991. Nr. 1. S. 16;  Starnawska  M. Templariusze  nad  Bugiem  i  w  Łukowie  //  Zeszyty  Naukowe  Wyższej  Szkoły Rolniczo-Pedagogicznej  w  Siedlcach.  1996.  Nr. 45.  Zesz. 2.  S. 8; Burzyński  E. Zakon rycerski templariuszy… S. 180-181.

142. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 788.
143. Вероятнее  всего,  Дрогичин  был  захвачен  Конрадом  Мазовецким  в 1235 или 1236 гг. в период военных неудач Романовичей в борьбе за Галич с Михаилом  Всеволодовичем,  чьим  союзником  был  тогда  Конрад.  –  Грушевський  М. С.   Iсторiя  Украïни  –  Руси.  Т. 2.  С. 371-372,  прим. 4;   Włodarski  B.  Polska  i  Ruś,  1194  –  1340.  Warszawa,  1966.  S. 113;  Масан  О. М. Добжинський  орден…  //  Питання  стародавньоï  та  середьовiчноï  iсторiï… Чернiвцi, 1996. Вип. 1. С. 48-49.

144. Матузова  В. И.,  Назарова  Е. Л. Крестоносцы и Русь… С. 373.
145. Jusupović  A.  “Domus quondam Dobrinensis”… S. 12.

146. Ibid. S. 12-13.
147. Codex diplomaticus et commemorationum Masoviae generalis. Nr. 366. P. 421.

148. Ibid. P. 421-422.
149. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 732.

150. Там же. Стб. 776.

151. Там же. Стб. 788.

152. См.:  Бегунов  Ю. К. Об одном неосуществленном замысле (Второе издание  «Слова  о  погибели  Рускыя  земли»  X. М. Лопарева)  //  Страницы истории  русской  литературы.  К  80-летию  чл.-корр.  АН  СССР Н. Ф. Бельчикова. М., 1971. С 53-59.
153. Ставиский  В. И. Рассказ о нашествии Батыя на Русские земли по рукописи из Пскова // ТОДРЛ. СПб., 1993. Т. 47. С 148-150.
154. См.:  Буганов  В. И.  О списках Вологодско-Пермского свода конца XV – начала XVI в. // Проблемы общественно-политической истории России и  славянских  стран.  Сборник  статей  к  70-летию  академика М. Н. Тихомирова.  М.,  1963.  С. 158-165;   Luria  J. S.   1) London  and  Lvov MSS of the Vologda & Perm Chronicle // Oxford Slavonic Papers. N. S. 1972. Vol. 5. Р. 91-93; 2) Общерусские летописи… С. 122-149.

155. ПСРЛ. Т. 26. С. 71-77.
156. Вологодско-Пермская  летопись.  Лондонский  список:  В  2-х  кн. СПб., 2012 (Письменные памятники истории и культуры России в собраниях зарубежных архивов и библиотек. Т. 3). Кн. 1. Л. 95 об.
157. Майоров  А. В. Описание рукописи // Там же. С. 30.
158. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 785.

159. Джиованни  дель  Плано  Карпини.  История  монгалов.  С. 76,  219, прим. 206
160. ПСРЛ. Т. 6. Вып. 1. Стб. 301; Т. 42. С. 116; Т. 4. Ч. 1. С. 226.
161. Там же. Т. 23. С. 77; Т. 25. С. 131. –  См. также: Т. 7. С. 145; Т. 10. С. 116; Т. 15. Стб. 374;  Т. 20. С. 159; и др.
162. См.:  Груссе  Р. Империя степей: Аттила, Чингисхан, Тамерлан. Алматы, 2005. Т. 2. С. 27.

163. Ставиский  В. И.  «История  монгалов»  Плано  Карпини  и  русские летописи  // Древнейшие государства на территории СССР. 1990. М., 1991. С. 192-197.
164. См.:  Ставиский  В. И.  К анализу известий о Руси в «Истории монгалов» Плано Карпини в свете ее археографической традиции // Древнейшие государства на территории СССР. 1986. М., 1988. С. 191-210.

165. Об  авторстве  митрополита  Кирилла  этой  части  ГВл  см.:   Пашуто  В. Т.   Очерки  по  истории  Галицко-Волынской  Руси.  С. 68-92;   Ужанков  А. Н.  Проблемы историографии и текстологии древнерусских памятников… С. 317-318.

166. Ставиский  В. И.  «История  монгалов»  Плано  Карпини  и  русские летописи. С. 197;  Ужанков  А. Н.    Проблемы историографии и текстологии древнерусских памятников… С. 317-318.

167. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 782.
168. Там же. Т. 6. Вып. 1. Стб. 301.
169. См.:   Словарь  древнерусского  языка  ХI  –  ХIV вв. М.,  1991.  Т. 4. С. 202-203.

 

Принятые сокращения

 

ВПл   – Вологодско-Пермская летопись
ГВл   – Галицко-Волынская летопись
Ел   – Ермолинская летопись
Ил   – Ипатьевская летопись
Лл   – Лаврентьевская летопись
МС   – Московский летописный свод 1479 г.
Н1л   – Новгородская Первая летопись
Н4л   – Новгородская Четвертая летопись
НК2   –  Новгородская Карамзинская летопись (вторая подборка)
П1л   – Псковская Первая летопись

П3л   – Псковская Третья летопись
С1л   – Софийская Первая летопись

 

Литература, использованная в статье

 

Войтович  Л. В. Галицько-Волинськi етюди. Бiла Церква, 2011.
Головко  О. Б. Корона Данила Галицького. Волинь і Галичина в державно-політичному  розвитку  Центрально-Східної  Європи  раннього  та  класичного середньовіччя. Київ, 2006.
Горский  А. А. Русь. От славянского расселения до Московского царства. М., 2004.
Егоров  В. Л. Историческая география Золотой Орды  в ХIII  –  ХIV вв.. М., 1985.
Iвакiн  Г. Ю. Монгольська навала на Русь // Давня  iсторiя Украïни:  У 3-х т. / Гол. ред. П. П. Толочко. Киïв, 2000. Т. 3. С. 580.
Карпов  А. Ю. Батый. М., 2011.
Конявская  Е. Л.   Новгородская  летопись  ХVI в.  из  собрания
Т. Ф. Большакова  //  Новгородский  исторический  сборник.  СПб.,  2005. Вып. 10 (20). С. 322-383.
Котляр  Н. Ф.   Формирование  территории  и  возникновение  городов Галицко-Волынской Руси IX – XIII вв. Киев, 1985.
Котляр  Н. Ф.   Галицко-Волынская  летопись   (источники,  структура, жанровые  и  идейные  особенности)  //  Древнейшие  государства  Восточной Европы. 1995. М., 1997. С. 80-165.
Котляр  Н. Ф.   Комментарий  //  Галицко-Волынская  летопись:  Текст. Комментарий.  Исследование  /  Под  ред.  Н. Ф. Котляра.  СПб.,  2005.  C. 177-368.
Куза  А. В.   Древнерусские  городища  Х  –  ХIII вв.:  Свод  археологических памятников. М., 1996.
Кучинко  М. М.   Iсторiя  населення  Захiдноï  Волинi,  Холмщини  та Пiдляшшя в Х – ХIV столiттях. Луцьк, 2009.

Лихачева  О. П.   Галицко-Волынская  летопись  [Комментарии]  //  Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 1997. Т. 5. С. 502, 503..
Лурье  Я. С. Общерусские летописи XIV – XV вв. Л., 1976.
Лурье  Я. С. Летописи белорусско-литовские (западнорусские) // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л., 1989. Вып. 2. Ч. 2. С. 25-27.
Майоров  А. В.  Галицко-Волынская  Русь.  Очерки  социально-политических  отношений  в  домонгольский  период.  Князь,  бояре  и  городская община. СПб., 2001.
Масан  О. М.   Добжинський  орден  (до  iсторiï  дорогичинського  iнциденту 1237 року) // Питання стародавньоï та середьовiчноï iсторiï, археологiï й етнографiï. Чернiвцi, 1996. Вип. 2. С. 44-58.
Матузова  В. И., Назарова  Е. Л. Крестоносцы и Русь. Конец ХII в.  – 1270 г.: тексты, перевод, комментарии. М., 2002.
Новикова  О. Л.   К  истории  изучения  Супрасльского  летописного сборника первой трети ХIХ в. // ТОДРЛ. СПб., 1996. Т. 50. С. 384-386.
Осадчий  Є.   Ще  раз  про  проблему  історичних  назв  волинських  міст, згаданих у статті 1240 р. Іпатіївського літопису // Ruthenica. Київ, 2011. Т. Х. С. 78-90.
Полное собрание русских летописей. М., 1998. Т. 2: Ипатьевская летопись.
Полное собрание русских летописей. М., 2000. Т. 4. Ч. 1: Новгородская Четвертая летопись.
Полное  собрание  русских  летописей.   М.,  2000.  Т. 6.  Вып. 1:  Софийская Первая летопись старшего извода.
Полное собрание русских летописей. СПб., 2002. Т. 42:  Новгородская Карамзинская летопись.
Почекаев  Р. Ю. Батый. Хан, который не был ханом. М.; СПб., 2007.
Прохоров  Г. М. Повесть о Батыевом нашествии в Лаврентьевской летописи // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР. Л., 1974. Т. 28. С. 77-98.
Прохоров  Г. М. Материалы постатейного анализа общерусских летописных  сводов:  (Подборки  Карамзинской  рукописи,  Софийская 1,  Новгородская 4 и Новгородская 5 летописи) //  Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР.  СПб., 1999. Т. 51. С. 137-205.
Романова  О. В.   О  хронологии  Галицко-Волынской  летописи  ХIII в. по Ипатьевскому списку // Прошлое Новгорода и Новгородской земли. Материалы  научной  конференции,  11–13  ноября  1997 г.  Великий  Новгород, 1997. С. 66-70;

Романова  О. В.   Ипатьевская  летопись  и  Новгородско-Софийский свод  //  Опыты  по  источниковедению.  Древнерусская  книжность.  [Вып. 1].

Сборник статей в честь В. К. Зиборова. СПб., 1997. С. 59-66.
Ставиский  В. И. Рассказ о нашествии Батыя на Русские земли по рукописи из Пскова // ТОДРЛ. СПб., 1993. Т. 47. С 148-150.
Ставиский  В. И.  К  анализу  известий  о  Руси  в  «Истории  монгалов» Плано Карпини в свете ее археографической традиции // Древнейшие государства на территории СССР. 1986. М., 1988. С. 191-210.
Ставиский  В. И.  «История  монгалов»  Плано  Карпини  и  русские  летописи  //  Древнейшие  государства  на  территории  СССР.  1990.  М.,  1991. С. 192-197.
Ставиский  В. И. О двух датах штурма Киева в 1240 г. по русским летописям // ТОДРЛ. Л., 1990. Т. 43. С. 282-290.
Стависький  В. Киïв i Киïвське лiтописання в ХIII столiттi. Киïв, 2005.
Толочко  А. П.   Происхождение  хронологии  Ипатьевского  списка  Галицко-Волынской летописи // Paleoslavica. 2005. Т. 13. С. 5-35.
Толочко  А. П. Как выглядел оригинал Галицко-Волынской летописи? //  Rossica  antiqua.  Исследования  и  материалы.  2006  /  Отв.  ред.
А. Ю. Дворниченко, А. В. Майоров. СПб., 2006. С. 175-183.
Ужанков  А. Н.   Проблемы  историографии  и  текстологии  древнерусских памятников ХI – ХIII вв. М., 2009.
Хрусталев  Д. Г. Русь: От нашествия до «ига» (30  –  40 гг. ХIII  века). СПб., 2004.
Чемерицкий  В. А. Работа автора первого белорусско-литовского свода над  русскими  источниками  //  Летописи  и  хроники.  1980.  М.,  1981.  С. 182-189;
Черепанов  С. К. К вопросу о южном источнике Софийской I и Новгородской IV летописей // ТОДРЛ. Л., 1976. Т. 30. С. 279-283.
Bartnicki  M.   Polityka  zagraniczna  księcia  Daniela  Halickiego  w  latach 1217–1264, Lublin, 2005.
Burzyński  E. Zakon rycerski templariuszy na ziemiach Polski piastowskiej i na Pomorzy Zachodnim. Wodzisław Śląski, 2010.
Dąbrowski  D.  Genealogia  Mścisławowiczów.  Pierwsze  pokolenia  (do początku XIV wieku). Kraków, 2008.
Dimnik  M.  Russian Princes and their Identities in the First Half of the Thirteenth Century // Mediaeval Studies. Toronto, 1978. Vol. 40. P. 157-189.
Dimnik  M. Mikhail, Prince of Chernigov and Grand Prince of Kiev, 1224  – 1246. Toronto, 1981.

Goliński  M.   Uposażenie  i  organizacja  zakonu  templariuszy  w  Polsce  do 1241 roku // Kwartalnik Historyczny. 1991. Nr. 1. S. 3-20.
Jusupović  A.  “Domus  quondam  Dobrinensis”.  Przyczynek  do  dziejów templariuszy na ziemiach Konrada Mazowieckiego // Zapiski Historyczne / Towarzystwo  Naukowe  w  Toruniu.  Wydział  Nauk  Historycznych.  Toruń,  2006. T. 71. Zezs. 1. S. 7-18.
Nagirnyj  W. Polityka zagraniczna księstw ziem Halickiej i Wołyńskiej w latach 1198 (1199) – 1264. Kraków, 2011.
Nowak  Z. H.   Milites  Christi  de  Prussia.  Der  Orden  zu  Dobrin  und  seine Stellung in der preußischen Mission // Die geistlichen Ritterorden Europas / Hrsg. von J. Fleckenstein end M. Hellmann. Sigmaringen, 1980. S. 339-352.
Starnawska M. Notizie sulla composizione e sulla struttura dell‟Ordine d el Tempio in Polonia // I templáři: mito e storia / Ed. G. Minnucci, F. Sardi, Sienna,
1989. Р. 148.
Starnawska  M.   Między  Jerozolimą  a  Łukowem.  Zakony  krzyżowe  na ziemiach polskich w średniowieczu, Warszawa 1999.
Starnawska  M. A Survey of Research on the History of the Military Orders in Poland in the Middle Ages // The Military Orders. Vol. 3: History and Heritage
/ Ed. V. Mallia-Milanes. Aldershot, 2008. S. 13-22.

 

ROSSICA ANTIQUA. 2012/2 (6), С. 43-113.

Share this post


Link to post
Share on other sites
Guest
This topic is now closed to further replies.
Sign in to follow this  
Followers 0

  • Similar Content

    • "Тобол" - факты и вымыслы
      By Чжан Гэда
      Разбор фильма "Тобол" (2019) на предмет соответствия исторической реальности.
    • "Тобол" - факты и вымыслы
      By Чжан Гэда
      "Тобол" - факты и вымыслы
      Просмотреть файл Разбор фильма "Тобол" (2019) на предмет соответствия исторической реальности.
      Автор Чжан Гэда Добавлен 08.01.2022 Категория Сибирь
    • Алпеев О.Е. Деятельность организационно-мобилизационных органов Советской России по созданию РККА в годы Гражданской войны (1917-1922 гг.) // Гражданская война в России (1918–1922 гг.). СПб.: Алетейя, 2020. С. 273-292.
      By Военкомуезд
      О. Е. АЛПЕЕВ

      ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ОРГАНИЗАЦИОННО-МОБИЛИЗАЦИОННЫХ ОРГАНОВ СОВЕТСКОЙ РОССИИ ПО СОЗДАНИЮ РККА В ГОДЫ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ (1917–1922 гг.)

      Аннотация. Статья посвящена деятельности организационно-мобилизационных органов Советской России по созданию РККА в 1917–1922 гг. Рассматривается структура этих органов, показываются основные направления их работы, раскрывается их значение для победы большевиков в Гражданской войне.

      Ключевые слова: Красная армия, военное строительство, мобилизация, Гражданская война. /273/

      Одними из главных причин победы большевиков в Гражданской войне являлись их успехи в военном строительстве, позволившие создать массовую регулярную армию, превосходящую вооруженные силы противников. Значительную роль в этом сыграли организационно-мобилизационные подразделения центральных органов военного управления – Всероссийского главного штаба (Всероглавштаба, ВГШ) и Полевого штаба Революционного военного совета Республики (РВСР). Задача строительства новой армии была исключительно сложной и трудной. Ее приходилось решать в обстановке хозяйственной разрухи в стране, в условиях начавшейся Гражданской войны и иностранной военной интервенции. Первые мероприятия большевистского правительства, направленные на создание новых вооруженных сил, осуществлялись организационно-мобилизационными структурами старой армии – прежде всего отделом по устройству и службе войск и мобилизационным отделом Главного управления Генерального штаба (ГУГШ). Его начальником с ноября 1917 г. и вплоть до ликвидации в мае 1918 г. являлся генерал-лейтенант Н. М. Потапов.

      В вопросах военного строительства изначально большевики опирались на программные положения К. Маркса и Ф. Энгельса о сломе буржуазной государственной машины и о замене постоянной армии «вооруженным народом», пролетарской милицией. Основываясь на марксистско-ленинских взглядах, к 21 декабря1917 г. (3 января 1918 г.) в ГУГШ разработали проект ближайших практических мер по реорганизации армии и усилению флота. Он предусматривал оставление на фронте 100 пехотных дивизий, пополненных до штатов военного времени; вывод в глубокий тыл ненужных для борьбы в ближайшее время частей и тыловых учреждений; подготовку базы в Московском или Казанском военном округе, где предполагалось сосредоточить интендантские, артиллерийские, инженерные, санитарные и прочие склады, мастерские и заведения. Что касается создания новой армии, то в ГУГШ предложили организовать 36 дивизий милиционного типа из солдат-добровольцев по 10 тыс. человек [1]. Но этот проект не был реализован: тревожная обстановка на фронте вынудила советское правительство изменить свои планы и отказаться от милиционного строительства /274/

      1. Кляцкин С. М. На защите Октября: организация регулярной армии и милиционное строительство в Советской Республике. 1917–1920. М., 1965. С. 79.

      в пользу создания новой постоянной армии, организованной на началах добровольчества.

      Создание регулярной армии Советского государства было объявлено Советом народных комиссаров (СНК) в Декрете об организации Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА) от 15 (28) января 1918 г.

      Новая армия формировалась на добровольческой основе, причем указывалось, что «в Красную армию поступает каждый, кто готов отдать свои силы, свою жизнь для защиты завоеваний Октябрьской революции, власти Советов и социализма» [1].

      Необходимость организации принципиально новых вооруженных сил потребовала от военно-политического руководства страны встать на путь реорганизации организационно-мобилизационных структур. Формирование социалистической армии было возложено на Всероссийскую коллегию по организации и управлению РККА при Народном комиссариате по военным делам, декрет о создании которой был принят также 15 (28) января 1918 г. [2] Коллегия стала прообразом первого организационно-мобилизационного органа Советского государства, отвечавшим за формирование массовой регулярной армии. На нее возлагались следующие задачи: «исправление и согласование деятельности местных областных и правовых организаций по формированию, учет вновь формируемых боевых единиц, руководство формированием и обучением, обеспечение новой армии вооружением и снабжением, санитарно-медицинская помощь, финансовое заведывание, выработка новых уставов инструкций и т. д.» [3]. Во главе коллегии находились видные военные работники большевистской партии – члены коллегии Наркомвоена Н. В. Крыленко, К. А. Мехоношин, Н. И. Подвойский, В. А. Трифонов и И. Ю. Юренев. В составе коллегии предполагалось сформировать восемь отделов: организационно-агитационный, формирования и обучения, мобилизационный, вооружения, снабжения, транспортный, санитарный и финансовый [4]. /275/

      1. Первые декреты Советской власти: Сборник факсимильно воспроизведенных документов. М., 1987. С. 189.
      2. Российский государственный военный архив (далее – РГВА). Ф. 2. Оп. 1. Д. 45. Л. 1.
      3. Там же.
      4. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 101.

      Параллельно с Всероссийской коллегией продолжали функционировать организационно-мобилизационные структуры ГУГШ, которые в основном были задействованы для решения задач по демобилизации армии, сохранению ее материальной базы, и в некоторых случаях его отдельные специалисты использовались для проработки вопросов строительства новой, социалистической армии рабоче-крестьянского государства [1].

      Всеросколлегия и организационно-мобилизационные подразделения ГУГШ стали в начальный период создания РККА проводниками взглядов военно-политического руководства страны на строительство вооруженных сил. В марте 1918 г. Высший военный совет (ВВС) – центральный орган оперативного управления войсками подготовил общий план реорганизации вооруженных сил Советской Республики. Основы этого плана были изложены военным руководителем ВВС, генерал-лейтенантом старой армии М. Д. Бонч-Бруевичем в докладной записке на имя председателя СНК В. И. Ленина, представленной 15 марта 1918 г. [2] Вырабатывая этот план, ВВС придерживался принятого советским правительством курса на организацию постоянной Красной армии и одновременное развертывание милиционного строительства. ВВС предложил сформировать армию общей численностью не менее 1,5 млн человек. В целях подготовки пополнения для армии предлагалось обучение населения военному делу (Всевобуч). Армия должна была состоять из трех частей: действующей армии, гарнизонных войск и учебных частей (для Всевобуча). Этот план получил одобрение советского правительства и был положен в основу военного строительства.

      В соответствии с планом ВВС к середине апреля сотрудники соответствующих отделов Всероссийской коллегии по организации и формированию РККА и специалисты ГУГШ разработали штаты пехотной дивизии, и 20 апреля 1918 г. они были объявлены приказом Наркомвоена № 294 [3]. В мае последовали некоторые дополнения к штатам [4]. 26 апреля приказом Наркомвоена № 308 были утверждены штаты кавалерийских, артиллерийских, авиационных и инженерных соединений, /276/

      1. Морозов Г. А. История создания и развития Главного организационно-мобилизационного управления Генерального штаба Вооруженных Сил Российской Федерации (ГОМУ ГШ ВС РФ). Рукопись. С. 5–6.
      2. РГВА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 461. Л. 7–10.
      3. Там же. Ф. 3. Оп. 1. Д. 44. Л. 71–80 об.
      4. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 179–180.

      частей и подразделений, военно-медицинских и военно-ветеринарных учреждений – всего 25 штатов [1].

      Согласно принятым штатам, пехотная дивизия должна была создаваться как общевойсковое соединение, включавшее в свой состав все рода войск: пехоту, кавалерию, артиллерию, войска связи, инженерные войска, авиацию и тыловые части. Пехотная дивизия должна была иметь три стрелковые бригады (в каждой по два стрелковых полка по 2866 человек), артиллерийскую бригаду в составе пяти артиллерийских дивизионов (трех легких, мортирного и полевого тяжелого артиллерийского дивизиона) и позиционной батареи для стрельбы по воздушным целям – всего 1732 человека, кавалерийский полк – 872 человека, батальон связи – 967 человек, инженерный батальон – 1366 человек, воздухоплавательный отряд – 269 человек, авиационную группу – 139 человек и тыловые учреждения. Всего в дивизии должны были состоять 26 972 человека; предусматривалось иметь боевого элемента 14 220 человек (8802 штыка и 480 шашек). Дивизия вооружалась 288 пулеметами и 68 орудиями. Лошадей в пехотной дивизии должно было быть 10 048 [2].

      Также сотрудники организационно-мобилизационных структур разработали новую систему органов местного военного управления. 31 марта ВВС издал приказ № 23 о введении взамен ранее существовавшей и временно сохраненной после установления советской власти военно-окружной системы новой и об учреждении в европейской части России шести военных округов с подчинением их непосредственно наркому по военным делам. Декретом СНК от 8 апреля в военных округах, губерниях, уездах и волостях были учреждены соответствующие комиссариаты по военным делам (военкоматы), и принято Положение о них. Декрет СНК от 4 мая 1918 г. увеличил число военных округов до 113. Также работники организационно-мобилизационных подразделений разработали штаты окружных, губернских, уездных и волостных комиссариатов по военным делам, объявленные приказами Наркомвоена от 20 апреля за № 2954 и 2965. /277/

      1. РГВА. Ф. 3. Оп. 1. Д. 44. Л. 93–130.
      2. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 180.
      3. Гражданская война в СССР: в 2х т. Т. 1. М., 1980. С. 141.
      4. РГВА. Ф. 3. Оп. 1. Д. 44. Л. 81–88 об.
      5. Там же. Л. 89–92 об.

      Первые советские апрельско-майские штаты пехотной дивизии были рассчитаны на добровольческий принцип комплектования армии, когда нельзя было обеспечить регулярное пополнение войск. Именно исходя из этих штатов ВВС при участии Всеросколлегии подготовил план формирования и развертывания Красной армии. 19 апреля 1918 г. этот план был утвержден коллегией Наркомвоена, а 21 апреля 1918 г. представлен СНК. В отличие от мартовского проекта ВВС, предполагалось создать постоянную армию меньшей численности – 1 млн человек. Считалось возможным сформировать 38–40 пехотных дивизий первой очереди, а также начать формирование второочередных дивизий, которые должны были составить стратегический резерв. Этот план был одобрен В. И. Лениным, и в мае было уточнено количество формируемых дивизий. В течение 1918 г. намечалось создать 88 пехотных дивизий, 28 из них должны были развернуться в западной пограничной полосе и ближайшем ее тыле. Кроме того, намечалось формирование трех кавалерийских дивизий. Из-за нехватки личного состава дивизии предполагалось формировать на половину штатного состава – в пехотных ротах вместо 144 штыков должны были состоять 72.

      После утверждения плана ВВС Всеросколлегия приступила к его реализации. В течение весны 1918 г. ее сотрудники осуществляли прием и отправку в формируемые войсковые части ответственных организаторов и инструкторов. Так, например, по состоянию на 9 апреля в распоряжении Коллегии находились 53 инструктора, три записались в этот день, из них 22 были отправлены тогда же в войска [1]. Также сотрудники Всеросколлегии проводили регистрацию создающихся боевых единиц, проводили разъяснительную работу с делегациями от войск, издавали ежедневные сводки о ходе работ по формированию, организовывали снабжение вооружением, военной техникой и боеприпасами войск Восточного фронта, где после начала мятежа Чехословацкого корпуса сложилась сложная обстановка [2]. Благодаря организационной работе Всеросколлегии к 20 апреля во всех шести военных округах РСФСР насчитывались 157 947 бойцов и командиров Красной армии [3]. /278/

      1. РГВА. Ф. 2. Оп. 1. Д. 57. Л. 22.
      2. Там же. Л. 25 об., 38–39 об.
      3. РГВА. Ф. 2. Оп. 1. Д. 58. Л. 74.

      Еще 55 950 человек находились на Кавказе, в Сибири, Туркестане и южных губерниях бывшей Российской империи [1].

      Развернувшаяся в широких масштабах Гражданская война и военная интервенция изменили планы военного строительства, принятые в апреле 1918 г. Учитывая возросшую военную опасность и немногочисленность Красной армии, а также необходимость срочного создания мощных вооруженных сил, способных противостоять многочисленным врагам, советское правительство было вынуждено отказаться от дальнейшего строительства Красной армии на основе добровольческого принципа и ввести всеобщую воинскую обязанность. 29 мая 1918 г. ВЦИК принял постановление «О принудительном наборе в Рабоче-крестьянскую Красную армию» рабочих и беднейших крестьян [2]. Этот принцип комплектования был закреплен в Конституции (Основном законе) РСФСР, провозгласившей защиту социалистического отечества первейшей обязанностью граждан и предоставившей право защищать революцию с оружием в руках только трудящимся [3]. 12 июня 1918 г. правительство объявило первый призыв рабочих и трудящихся крестьян пяти возрастов (1897–1893 гг.) в 51 уезде Приволжского, Уральского и Западно-Сибирского военных округов, где начались военные действия против войск Чехословацкого корпуса [4]. В октябре 1918 г. план ВВС по созданию миллионной армии был пересмотрен большевистским руководством, которое потребовало от военного ведомства Республики приступить к развертыванию сухопутных войск численностью в 3 млн человек [5].

      В сложившихся условиях результаты работы Всероссийской коллегии по организации и управлению РККА, направленной главным образом на агитацию и вербовку добровольцев, уже не удовлетворяли возросшие потребности армии [6]. Переориентация военного строительства на развертывание многочисленных вооруженных сил привела к тому, что 8 мая 1918 г. приказом Наркомвоена № 339 на основе ликви-/279/

      1. Там же. Л. 62.
      2. Декреты Советской власти. Т. II. М., 1957. С. 334−335.
      3. Там же. С. 553−554.
      4. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 195.
      5. Там же. С. 225.
      6. Войтиков С. С. Высшие кадры Красной армии 1917–1921 гг. М., 2010. С. 67.

      дируемых Всеросколлегии, ГУГШ, Главного штаба, Главного комиссариата учебных заведений и управления по реформированию армии был создан Всероссийский главный штаб (Всероглавштаб, ВГШ) [1]. Утвержденным 24 мая 1918 г. штатом ВГШ предусматривалось создание в нем управления по организации армии и мобилизационного отдела в его составе [2]. По «Положению об управлении по организации армии ВГШ» на него возлагались следующие задачи:

      «а) разработка плана вербовки добровольцев и их запаса;

      б) устройство быта войск и семейств военнослужащих;

      в) удовлетворение культурно-просветительских потребностей армии;

      г) осведомление местных учреждений о проектируемых и проводимых в нем мероприятиях общеорганизационного характера по воссозданию вооруженной силы;

      д) вопросы по организации войск как в главных подразделениях по роду оружия и службы, так и в каждой из основных частей;

      е) составление дислокации армии;

      ж) вопросы по службе, занятиям и образованию войск;

      з) общие распоряжения по укомплектованию в мирное время всех частей армии как военно-обязанными, так и добровольцами и по призывам в учебные сборы;

      и) все вопросы по подготовке армии к мобилизации, по производству самой мобилизации и по переходу армии в состав мирного времени;

      к) вопросы по снабжению армии лошадьми и по выполнению населением военно-конской повинности» [3].

      Управление по организации армии по штату состояло из трех отделов: общеорганизационного (35 человек), по устройству и боевой подготовке войск (66 человек) и мобилизационного (46 человек). Входивший вначале в состав управления отдел укомплектования конским составом вскоре был выведен из состава управления и передан в Центральное управление снабжения. Возглавил управление по организации /280/

      1. Сборник приказов Народного комиссариата по военным делам за 1918 г. № 229–429. Б. м., 1918. Без пагинации.
      2. РГВА. Ф. 11. Оп. 8. Д. 10. Д. 75–77.
      3. Там же. Ф. 11. Оп. 5. Д. 48. Л. 124.

      армии опытный генштабист, бывший генерал-майор А. М. Мочульский. В 1917–1918 гг. он был начальником отдела по устройству и службе войск ГУГШ.

      Мочульский был назначен на новый пост, имея задание от «Национального центра» – подпольной антибольшевистской организации саботировать военное строительство в Советской России, но он стал верой и правдой служить новой власти. Тем не менее в 1920 г. он был исключен со службы и арестован, а в апреле 1921 г. расстрелян. После ареста Мочульского управление возглавил бывший подполковник А. А. Душкевич.

      Комиссаром управления стал Е. В. Мочалов, молодой человек 24 лет, по профессии – слесарь. Отношения между ним и Мочульским с самого начала совместной работы установились крайне непростые, что объяснялось подозрительностью большевика ко всем военным специалистам [1].

      Основными должностями в управлении являлись должности начальников отделов, их помощников, начальников отделений, старших и младших делопроизводителей. Их замещали бывшие офицеры, многие из которых служили в ГУГШ. Во главе мобилизационного отдела встал выдающийся генштабист, будущий начальник Штаба РККА, генерал-майор старой армии П. П. Лебедев [2]. Временно исправляющим должность начальника отдела по устройству и боевой подготовке войск был назначен бывший генерал-майор А. О. Зундблад. Опытом и высоким профессионализмом отличались прочие сотрудники управления – Е. О. де Монфор, А. М. Маврин, В. А. Косяков, К. К. Черный, У. И. фон Самсон-Гиммельшерна, Вик. И. Моторный и др. [3]

      Отличительной чертой раннего этапа строительства советских вооруженных сил являлось создание параллельных органов военного управления, что затрудняло их слаженную работу. 20 июня 1918 г. параллельно с ВГШ был сформирован штаб ВВС, в состав которого также вошло организационное управление с функциями совершенствования /281/

      1. Взгляд сквозь время: 100-летию Организационного управления Главного организационно-мобилизационного управления Генерального штаба Вооруженных Сил Российской Федерации посвящается. М., 2018. С. 85.
      2. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 48. Л. 243.
      3. Взгляд сквозь время. С. 77–78.

      структуры вооруженных сил, их развития, укомплектования. С 6 сентября 1918 г. этот штаб был преобразован в штаб РВСР, а 2 октября 1918 г. его переименовали в Полевой штаб РВСР, в составе которого существовало организационное управление, с 1 ноября 1918 г. получившее наименование административно-учетного управления [1]. Оно занималось разработкой общих вопросов по организации, формированию и укомплектованию вооруженных сил, вело сбор и обобщение сведений о численности и степени обеспеченности армии и флота. Его возглавил генштабист старой русской армии, бывший полковник В. В. Далер (Даллер).

      Негативное влияние параллелизма на работу по организационному строительству новой армии и необходимость ее сосредоточения в одном органе хорошо осознавались военно-политическим руководством страны [2]. С целью ликвидации параллелизма в функциях ряда структур ВГШ и Полевого штаба в конце октября 1918 г. была проведена реорганизация ВГШ, в частности в нем из организационного управления были исключены общеорганизационный отдел и учетный подотдел, а на их базе и мобилизационного отдела создано мобилизационное управление (приказ РВС № 142 от 24 октября 1918 г.) [3]. Необходимость со здания нового управления вызывалась необходимостью централизации руководства призывом в условиях перехода к комплектованию РККА на основании всеобщей воинской обязанности. Главной задачей этого структурного подразделения, согласно «Положению о мобилизационном управлении ВГШ», стало проведение работ «по мобилизации армии и пополнению ее личным составом в военное время, а также по разработке принципиальных вопросов обязательной военной службы (устав военной службы) и по организации местных учреждений по военной повинности» [4]. Руководство им по преемственности осуществлял П. П. Лебедев.

      Управление по организации армии ВГШ с 13 ноября 1918 г. было переведено на новый штат (приказ РВСР № 217/33), и на него (в связи с передачей оперативного управления в Полевой штаб) возложен ряд /282/

      1. РГВА. Ф. 6. Оп. 4. Д. 1081. Л. 36.
      2. Морозов Г. А. Указ. соч. С. 8.
      3. РГВА. Ф. 4. Оп. 12. Д. 3. Л. 187.
      4. Там же. Ф. 11. Оп. 8. Д. 10. Л. 55.

      дополнительных задач: учет лиц, окончивших Академию Генерального штаба; устройство тыла и инженерная оборона страны; сбор и обобщение сведений о вооруженных силах зарубежных стран; организация боевой подготовки ро дов войск; обеспечение руководства шифросвязью и разработка шифров; сбор и хранение архивных документов, то есть, по существу, оно стало заниматься больше вопросами, выходящими за рамки организационно-штатной работы [1]. Весь комплекс мобилизационных проблем и комплектования армии решался в мобилизационном управлении, состоявшем из двух отделов – мобилизационного и обязательной военной службы. В управлении несли службу 76 сотрудников [2].

      В последующем организационно-мобилизационные органы с учетом возраставших задач по строительству новой армии постоянно совершенствовали свою структуру, уточняли функции и деление функций между ВГШ, Полевым штабом и другими центральными органами управления РККА. Так, например, в 1920 г. из оргуправления был исключен отчетно-организационный отдел, вместо него был создан отчетный отдел, также были упразднены военно-исторический отдел и отделение по службе Генерального штаба, а мобилизационное управление было передано в Полевой штаб.

      На заключительном этапе Гражданской войны, когда широкомасштабные военные действия прекратились, состоялась централизация управления вооруженными силами путем объединения ВГШ и Полевого штаба РВСР в единый Штаб РККА (приказ РВСР от 10 февраля 1921 г. № 336/41) [3]. В нем сосредоточилась вся деятельность по руководству организационно-мобилизационной работой в РККА – организация вооруженных сил, подготовка и проведение мобилизации, комплектование армии. За эту работу отвечал 2-й помощник начальника Штаба, в ведении которого находились организационное и мобилизационное управления. Эту должность занимал бывший Генерального штаба полковник В. Е. Гарф [4].

      Несмотря на дублирование друг другом своих функций, организационно-мобилизационные подразделения ВГШ и Полевого штаба /287/

      1. Там же. Ф. 4. Оп. 3. Д. 27. Л. 111 об. – 116.
      2. Там же. Ф. 11. Оп. 8. Д. 133. Л. 3–4.
      3. Там же. Ф. 4. Оп. 3. Д. 1674. Л. 46–46 об.
      4. Взгляд сквозь время. С. 87.

      РВСР успешно справлялись с задачами по созданию массовой современной армии. Их руководителям приходилось решать многочисленные проблемы, связанные с организацией деятельности вверенных им органов, а также осуществлять координацию работы местных мобилизационно-организационных структур. Важной задачей, вставшей перед ними, являлось создание приемлемых бытовых условий для работы подчиненных, что вызывалось сосредоточением всех центральных органов военного управления РСФСР в Москве и Московской губернии. Так, руководству управления по организации армии приходилось заниматься поиском жилья для сотрудников в шаговой доступности от его местоположения по адресу Штатный переулок, дом 26 (в районе Пречистенки) [1], снабжением писчебумажными принадлежностями [2], печатными машинками [3] и верхней одеждой, в которой нуждался даже военком управления Е. В. Мочалов [4]. В борьбе за «обустройство быта» управления и подчинявшихся ему организационно-мобилизационных структурных подразделений территориальных военкоматов порой доходило до абсурда: 24 октября Мочалов докладывал во Всероссийское бюро военных комиссаров: «Направляю Вам настоящую анкету, в которой военком [5] указывает, что у них ощущается потребность в юмористических журналах». Комиссару не оставалось ничего другого, как с глубочайшим сарказмом отметить: «В других изданиях, по-видимому, не ощущают. Следует их немного развеселить» [6]. Отсутствие нормальных рабочих и бытовых условий усугублялось перегруженностью работников организационно-мобилизационных органов. Об этом свидетельствовал сам Мочалов, который 28 сентября 1918 г. докладывал комиссару ВГШ: «Работая ежедневно 12–16 часов в сутки, а весьма часто и более, я все-таки не в состоянии физически успевать в полной мере выполнять всей работы, лежащей на мне» [7]. /284/

      1. См.: РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 48. Л. 298, 301–301 об., 306–307.
      2. Там же. Л. 147.
      3. Там же. Л. 313.
      4. Там же. Л. 305.
      5. Видимо, имелся в виду военный комиссар одного из территориальных военкоматов.
      6. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 48. Л. 273.
      7. Там же. Ф. 11. Оп. 5. Д. 49. Л. 43.

      Важнейшей задачей, которую решали организационно-мобилизационные структуры РККА в 1918–1920 гг., стало развертывание многочисленных сухопутных войск. Приказом ВВС № 37 от 5 мая 1918 г. предписывалось начать переформирование войск завесы – созданных в марте полурегулярных частей прикрытия западных границ Советской Республики от возможного вторжения австро-германских войск, в полноценные пехотные дивизии [1]. 31 мая в соответствии с мартовским планом развития РККА этот приказ был уточнен ВВС, который постановил развернуть 28 внеочередных пехотных дивизий, из которых 21 формировали войска завесы, а еще семь – военные округа [2]. Летом 1918 г. предложенная схема развертывания РККА была уточнена управлением по организации армии ВГШ, который с одобрения ВВС приступил к формированию 58 пехотных и трех кавалерийских дивизий [3].

      С целью искоренения всех недостатков в организационной работе к 11 сентября 1918 г. мобилизационный отдел управления по организации армии подготовил подробные «Указания по формированию войск», подписанные П. П. Лебедевым. Они строго регламентировали деятельность местных военных комиссариатов в этой области и устанавливали порядок предоставления отчетности о ходе работ по формированию во Всероглавштаб [4].

      Благодаря деятельности сотрудников управления по организации армии количество соединений Красной армии в годы Гражданской войны неуклонно возрастало: если в октябре 1918 г. красные могли выставить 30 боеготовых стрелковых дивизий [5], то в сентябре 1919 г. – уже 62. В начале 1919 г. имелись только три кавалерийские дивизии, а в конце 1920 г. – уже 22 [6]. Рост числа соединений позволил перейти к формированию оперативных и оперативно-стратегических объединений – армий и фронтов. Всего в ходе Гражданской войны было образовано /285/

      1. Там же. Ф. 3. Оп. 1. Л. 44. Л. 49–50.
      2. Там же. Л. 154–154 об.
      3. РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 333. Л. 3–4 об.
      4. Там же. Л. 11–14.
      5. 11 октября 1918 г. пехотные части и соединения была переименованы в стрелковые.
      6. Ганин А. В. Семь «почему» российской Гражданской войны. М., 2018. С. 406.

      12 фронтов, 22 общевойсковые и две конные армии, из них на различных фронтах одновременно действовали от 9–10 до 15–18 армий.

      Переход к массовой армии, комплектующейся на основании всеобщей воинской обязанности, потребовал от организационно-мобилизационных структур РККА пересмотра штатов частей и соединений. Преследуя цель создания сильных стрелковых бригад, способных вести самостоятельные боевые действия, сотрудники управления по организации армии ВГШ осенью 1918 г. разработали новые штаты стрелковой дивизии, призванные заменить апрельско-майские штаты. В бригаде намечалось иметь вместо двух три стрелковых полка, саперную роту, роту связи, перевязочный пункт, военно-санитарный транспорт, продовольственный транспорт и полевой продовольственный склад. Увеличивалось и управление бригады, которое вместо 13 человек должно было состоять из 153. На время боя из дивизии бригаде придавались артиллерия, кавалерия, инженерные войска, средства связи и тыловые учреждения. Таким образом, бригада превращалась в общевойсковое соединение, включающее все рода войск. Одна стрелковая дивизия должна была состоять из трех бригад. По проекту ВГШ дивизия насчитывала 57 659 человек, из них 17 503 штыка и шашки (кавалерия сводилась в дивизион), 470 пулеметов, 116 орудий, сведенных в девять артиллерийских дивизионов и одну отдельную конно-артиллерийскую батарею, и 21 642 лошади. В дивизию входили также инженерный батальон, батальон связи, автоброневой, воздухоплавательный и авиационный отряды, а также учреждения обслуживания. По численности и огневой мощи она должна была превзойти армейский корпус дореволюционной армии. Новые штаты стрелковой дивизии были введены приказом РВСР № 220/34 от 13 ноября 1918 г. [1]

      Стрелковая дивизия по новым штатам оказалась чрезвычайно громоздкой и тяжеловесной. Основным недостатком новой организации стало резкое увеличение небоевого состава в дивизии –соотношение бойцов и нестроевых по штату № 220/34 составляло 1 : 2,29. Она не отвечала экономическим возможностям страны и маневренному характеру Гражданской войны. Поэтому хотя формирование дивизий и проходило по штату № 220/34, фактически ни в 1918 г., ни в последую-/286/

      1. См. подробнее: Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 338–342.

      щие годы ни одна из дивизий Красной армии не имела установленной приказом численности личного состава и вооружения. Так, например, на Западном и Юго-Западном фронтах в апреле 1919 г. численность стрелковых дивизий колебалась от 7–8 тыс., как исключение, до 25–30 тыс. человек [1].

      С целью повышения маневренности, ударной и огневой мощи стрелковой дивизии ее штатная численность к 1920 г. была сокращена до 36 263 человек, а 22 июня 1919 г. приказом РВСР в состав дивизии введен кавполк. В 1921 г. были введены оперативно-тактические соединения – стрелковые корпуса, а годом позже ликвидировано бригадное звено в дивизиях [2].

      Вслед за штатами стрелковой дивизии управление по организации армии ВГШ разработало штаты управления кавалерийской дивизии (две кавбригады, конно-артиллерийские дивизион и батарея) и кавалерийского полка (четыре эскадрона), которые был утверждены приказом № 460 РВСР от 26 декабря 1918 г. Общая численность кавдивизии по штату, введенному приказом № 460 РВСР от 26 декабря 1918 г., составляла 9451 человек (4125 шашек), 21 пулемет и 12 орудий. 10 марта 1919 г. приказом РВСР введен новый штат кавдивизии, которая стала включать две бригады двухполкового состава, четырехбатарейный конно-артиллерийский дивизион, а вместо отдельной батареи – эскадрон связи, конно-саперный эскадрон и др. [3] В среднем в кавдивизии насчитывалось по 3500–4500 шашек, 200 пулеметов, 12 орудий и 3000–6000 лошадей.

      Другим важным направлением деятельности организационно-мобилизационных органов Красной армии стала подготовка и проведение мобилизаций населения и комплектование войск.

      Уже после объявления первой мобилизации в РККА рабочих и крестьян 51 уезда РСФСР, 14 июня 1918 г. Наркомвоен ввел в действие «Наставление о порядке приема на военную службу рабочих и крестьян некоторых уездов Приволжского, Приуральского и Западно-Сибирского военных округов, подлежащих призыву на основании декрета СНК от 12 июня 1918 г.», ставшее основным документом об обязательной /287/

      1. Гражданская война в СССР: в 2х т. Т. 1. М., 1980. С. 295.
      2. Берхин И. Б. Военная реформа в СССР (1924–1925 гг.). М., 1958. С. 183.
      3. Советские Вооруженные Силы. История строительства. М., 1978. С. 97.

      военной службе в годы Гражданской войны [1]. Это наставление являлось плодом кропотливой работы сотрудников мобилизационного отдела управления по организации армии. С учетом опыта первой мобилизации председатель РВСР Л. Д. Троцкий подписал 30 сентября 1918 г. «Соображения о призыве 20-летних в РККА», развивавшее основные положения «Наставления…» и также составленное П. П. Лебедевым и его сотрудниками [2].

      В условиях перехода к призыву мобилизационный отдел, а впоследствии мобилизационное управление, видел своей основной задачей контроль и координацию деятельности территориальных военкоматов. В циркулярном письме от 22 июля 1918 г. П. П. Лебедев потребовал от них, чтобы «все губернские, уездные и волостные комиссариаты по военным делам были обеспечены достаточным кадром соответственных работников, которые в свою очередь должны быть вполне ознакомлены с лежащими на них обязанностями по выполнению предстоящего призыва; без соблюдения этих условий не может быть с успехом выполнена мобилизация. Кроме того, необходимо заранее озаботиться оборудованием сборных пунктов и обеспечением продовольствием призываемых. Неисполнение этого может вызвать сильное неудовольствие среди призываемых и повести к нежелательны осложнениям всего хода мобилизации.

      Сверх того, подлежащим военно-окружным комиссариатам и военным руководителям участков со своей стороны надлежит, в предвидении предстоящего призыва, озаботиться принятием всех необходимых мер по формированию кадров указанных выше дивизий (шесть пехотных дивизий. – Прим. авт.), дабы принимаемые на службу рабочие без промедления были распределены между частями войск и в последних сразу попали в условия достаточно организованной части» [3]. Контроль за ходом мобилизации в губернских и уездных военкоматах осуществлялся при помощи командируемых туда сотрудников [4]. Деятельность Лебедева и его работников привела к тому, что уже к 1 декабря 1918 г. в шести европейских военных округах удалось мобилизовать 123 367 бывших унтер-офицеров, 450 140 рабочих и крестьян, 9250 моряков [5]. /288/

      1. См.: РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 20. Л. 1–12 об.
      2. Там же. Л. 31–31 об.
      3. РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 379. Л. 4 об.
      4. Там же. Л. 5.
      5. Там же. Л. 350.

      Благодаря хорошо отлаженной сотрудниками управления мобилизационной работе РККА в годы Гражданской войны не испытывала недостатка в укомплектованиях. Согласно «Отчету о деятельности мобилизационного управления ВГШ с 25 октября 1917 г. по 5 августа 1920 г.» в наиболее напряженный период военных действий – с 15 мая по 1 октября 1919 г. в действующую армию было направлено 585 тыс. пополнений, или в среднем около 130 тыс. человек в месяц [1]. Подготовка пополнений осуществлялась в запасных частях, за формирование которых также отвечало мобилизационное управление – к августу 1920 г. в ведении ВГШ находились шесть запасных полков и 149 запасных батальонов, насчитывавших около 250 тыс. человек [2]. Еще 53 батальона числились во фронтовом подчинении (данные на 6 августа 1919 г.) [3]. Всего за полтора года, с 11 сентября 1918 по 26 июня 1920 г., были осуществлены 27 обязательных призывов, в ходе которых в армию были мобилизованы 3 866 009 граждан [4].

      Кроме комплектования армии рядовыми бойцами, мобилизационный отдел (управление) осуществлял подготовку и руководство призывом командного состава – бывших генералов, офицеров и военных чиновников старой русской армии, получивших название «военные специалисты». 29 июля 1918 г. В. И. Ленин подписал декрет СНК о первом призыве в Красную армию военных специалистов, родившихся в 1892–1897 гг. Этот призыв не носил общереспубликанского характера и проводился лишь в Москве, Петрограде, семи губерниях и 51 уезде Приволжского, Уральского и Западно-Сибирского военных округов [5]. 14 ноября 1918 г. было издано постановление РВСР (объявлено в приказе РВСР № 228 от 14 ноября 1918 г.) о призыве на действительную военную службу всех бывших офицеров, не достигших к 1 января 1918 г. 40-летнего возраста, а 23 ноября был издан приказ РВСР № 275 о призыве с 25 ноября по 15 декабря на военную службу всех бывших обер-офицеров до 50 лет, штаб-офицеров до 55 лет и генералов до /289/

      1. РГВА. Ф. 11. Оп. 8. Д. 35. Л. 5. об.
      2. Там же. Л. 9, 11.
      3. Там же. Л. 8 об.
      4. РГВА. Ф. 7. Оп. 7. Д. 440. Л. 188, 216.
      5. Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республики Советов 1917–1920 гг. М., 1988. С. 107.

      60 лет [1]. Всего через ряды РККА в годы Гражданской войны прошли, по различным данным, от 75 000 до 100 000 бывших генералов, офицеров и военных чиновников [2].

      Важной стороной деятельности организационно-мобилизационных органов РККА стало комплектование войск конским составом. До февраля 1919 г. лошади приобретались военными округами у населения самостоятельно – всего было закуплено 233 тыс. лошадей. После февраля 1919 г. было решено перейти к централизованной мобилизации конского состава, сочетая ее с добровольной покупкой. Это дало армии еще 277,5 тыс. лошадей (по состоянию на август 1920 г.) [3].

      Наконец, в самом завершении Гражданской войны и в связи с началом демобилизации армии Штаб РККА приступил к разработке первого мобилизационного плана на случай новой войны. Начало этому было положено в сентябре 1922 г. [4] Тяжелое социально-экономическое состояние страны неизбежно влияло на советское мобилизационное планирование, поэтому первые мобпланы СССР не были обеспечены людскими и материальными ресурсами. По разработанному мобилизационному расписанию предполагалось развернуть в случае войны 58 стрелковых дивизий в дополнение к 49 существовавшим в мирное время [5]. Численность армии военного времени достигала 3626 тыс. человек [6].

      В силу невыполнимости первого мобилизационного плана, после завершения его разработки в августе 1923 г., было решено подготовить сокращенные варианты перевода вооруженных сил на военное положение, по которым ряд частей и соединений выступали в поход со значительным некомплектом личного состава7. Они получили наименования «Вариант Б» (численность отмобилизованной армии – 2000 тыс. человек), «Вариант Б1» (2095 тыс. человек) и «Вариант Б2» (2517 тыс. человек). Полному развертыванию присвоили наименование

      1. Ганин А. В. Повседневная жизнь генштабистов при Ленине и Троцком. М., 2016. С. 61–62.
      2. Там же. С. 70–71.
      3. РГВА. Ф. 11. Оп. 8. Д. 5. Л. 25–27.
      4. Там же. Ф. 7. Оп. 6. Д. 1238. Л. 2.
      5. Там же. Д. 1273. Л. 337.
      6. Там же. Д. 1292. Л. 217.
      7. Там же. Л. 1.

      «Вариант А» [1]. Но и эти паллиативные варианты мобилизационного расписания тоже оказались невыполнимыми на практике. Необеспеченность советских мобилизационных планов людскими и материальными ресурсами и стремление разрабатывать их «на перспективу», в отличие от часто оперировавших устаревшими данными мобрасписаний царской России, не удалось преодолеть вплоть до Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.

      Несмотря на огромные трудности, новизну встававших задач, необходимость их выполнения в кратчайшие сроки, организационно-мобилизационными органами в 1918–1920 гг. были в основном успешно решены такие крупные проблемы, как разработка структур и штатов центральных и местных органов военного управления; разработка типовых штатов штабов, соединений, воинских частей и военных учреждений; осуществление непрерывного пополнения армии личным составом и создание массовой армии [2]. Во многом благодаря деятельности организационно-мобилизационных структур РККА к концу Гражданской войны вооруженные силы Советской Республики представляли собой могучую регулярную военную организацию. В своем составе РККА имела все рода войск: пехоту, конницу, артиллерию, технические войска. К 1 января 1921 г. пехота Красной армии состояла из 85 стрелковых дивизий и 39 отдельных стрелковых бригад. В кавалерии насчитывалось 27 кавалерийских дивизий и семь отдельных кавалерийских бригад. Артиллерия состояла из 464 артиллерийских дивизионов. Всего по переписи РККА, состоявшейся 28 августа 1920 г., в ней числилось 2 892 066 человек [3].

      Поставленная на должную высоту организационно-мобилизационная работа в Красной армии стала залогом победы Советской Республики в Гражданской войне 1917–1922 гг. Противники большевиков из Белого лагеря не смогли создать сопоставимую с советской систему организационно-мобилизационных органов и наладить их функционирование.

      1. Там же. Л. 217.
      2. Морозов Г. А. Указ. соч. С. 9.
      3. Асташов А. Б. Социальный состав Красной армии и Флота по переписи 1920 г. // Вестник РГГУ. Серия «Исторические науки»: Историография, источниковедение, методы исторического исследования. 2010. № 7 (50)/10. С. 111.

      В годы Гражданской войны были заложены основы организационно-мобилизационного аппарата вооруженных сил Советского государства, которому предстояло подготовить Красную армию к еще более тяжелым испытаниям Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Немаловажно, что строительство этих органов осуществлялось на прочной базе, доставшейся в наследство Советской России от старой армии. Также в этом периоде впервые проявились и негативные черты организационно-мобилизационной работы в РККА – существование параллельных управленческих структур и подготовка заведомо необеспеченной ресурсами мобилизации. /292/

      Гражданская война в России (1918–1922 гг.) / отв. ред. Л. С. Белоусов, С. В. Девятов. – СПб.: Алетейя, 2020. С. 273-292.
    • Грищенко А.Н. «Красный генерал» и «черные тучи»: комкор Б.М. Думенко и убийство комиссара В.Н. Микеладзе в 1920 году // Феномен красной конницы в Гражданской войне. М.: АИРО-ХХ1, 2021. С. 204-232.
      By Военкомуезд
      «Красный генерал» и «черные тучи»: комкор Б.М. Думенко и убийство комиссара В.Н. Микеладзе в 1920 году

      А. Н. Грищенко (Новочеркасск Ростовской области)

      В мае 2020 года исполнилось 100 лет со дня расстрела Бориса Мокеевича Думенко - одного из организаторов краснопартизанских отрядов на Дону, создателя и руководителя кавалерийских частей и соединений Красной армии в 1918 - 1920 годах. Личность красного командира не является центральной темой изучения современными специалистами по истории гражданской войны, во всяком случае, о нем написано и опубликовано меньше, нежели о руководителях и участниках «белого» движения. В связи с этим автор попытался проследить траекторию жизненного пути Б. М. Думенко, изучить обстоятельства суда над ним и его соратниками, поводом для ареста которых послужило убийство комиссара конного корпуса В. Н. Микеладзе.

      В посвященном личности красного комкора сборнике воспоминаний и документов сообщается, что «Борис Мокеевич Думенко родился 15 августа 1888 г. в степном хуторе Казачий Хомутец Веселовского района Ростовской области, в семье безземельного крестьянина-иногороднего» [1]. Однако в изученной автором «Метрической книге Успенской церкви хутора Веселый станицы Багаевская о рождении, бракосочетании и смерти за 1888 год» под номером 115 имеется запись о крещении младенца по имени Борис, рожденного 23 июля (ст. ст.) и крещенного 24 июля 1888 г. О родителях младенца сообщается: «Харьковской губернии Ахтырского уезда (название волости не читается, похоже на «Кожеровской», но такой волости в Ахтырском уезде не было - авт.) /204/ волости крестьянин Мокий Анисимович Дума и законная жена его Татьяна Павлова, оба православные». Восприемниками крещаемого были: «Кузнецовской волости крестьянин Кирилл Павлов Опаренко и дочь крестьянина девица Екатерина Анисимова Дума» [2]. Фамилия Дума со временем стала Думенко, видимо, как производное - «думенки, т. е. дети Думы». Но речь идет именно о родителях Б. М. Думенко. Семья иногороднего крестьянина Мокия Думы была многодетной: сын Борис и дочь Ирина (Арина), двойняшки Илларион и Полина. Жена Мокия умерла в результате тяжелых родов, дети росли с мачехой. Младший брат Илларион впоследствии служил в красноармейском полку под началом брата. Борис Думенко с малых лет пас скот, работал у коннозаводчика Королькова в Сальском округе. Окончил приходское училище.

      Борис Думенко рано женился, его жена казачка Марфа Петровна Думенко (7-1918) была арестована вместе с дочерью Марией, отцом и мачехой Б.М. Думенко летом 1918 г. и заключена в тюрьму в станице Каменской. Дома Думенко и его отца в хуторе Казачий Хомутец были сожжены. От Марфы Петровны требовали написать письмо мужу с просьбой обменять семью на плененных его отрядом офицеров. Ничего не добившись, красновские казаки зарубили беременную жену Думенко, после чего он прибавил в название руководимого им полка слово «карательный». Вторая жена Анастасия Александровна Думенко надолго пережила супруга.

      В 1908 г. Б. М. Думенко начал действительную службу, в 1911 - 1912 гг. служил в Одессе, где закончил унтер-офицерскую команду. В 1912 - 1914 гг. служил в составе 9-й конной артиллерийской батареи. Участник Первой мировой войны, имел звание вахмистра, был награжден Георгиевскими наградами.

      В декабре 1917 г. Б. М. Думенко демобилизовался и вернулся домой. Он пользовался авторитетом среди односельчан и поддержал большевиков. Весной 1918 г. в хуторе Веселый создал и возглавил партизанский отряд из крестьян и казаков, выступавших против войскового атамана П. Н. Краснова. Отряд получил название 1-й Донской отряд по борьбе с контрреволюцией. Сподвижниками Думенко в 1918 - 1920 гг. были его подчиненные и сослуживцы С. М. Буденный, Г. С. Маслаков, братья И. П. и Н. П. Колесовы, К. Ф. Булаткин, Г. К. Шевкоплясов, Д.П. Жлоба, О. И. Городовиков.

      Любопытную характеристику личности Думенко представил в июле 1919 года в ростовском журнале «Донская волна» бежавший из «красного» Царицына белогвардейский агент полковник А. Л. Носович [3]. Публиковавшийся под псевдонимом А. Черноморцев в рубрике «Вожди красных» Носович привел яркие оценки тех лиц, с которыми ему /205/ довелось работать в Царицыне: Егорова, Думенко, Жлобы и Гая. Назвав Думенко бывшим вахмистром кавалерийского эскадрона, автор отметил: «резкий, требовательный в своих отношениях к солдатам в старое время, он остался таковым и теперь. Но как человеку своей среды, красноармейцы, весьма требовательные в манере обращаться с ними к своему начальству из бывших офицеров, совершенно легко и безобидно для своего самолюбия сносили грубости, резкости, и, зачастую, привычные для Думенко - старого вахмистра основательные зуботычины, которыми Думенко не только преисправно наделял простых рядовых бойцов, но отечески благословлял и свой командный состав».

      Носовичу довелось слушать выступления Думенко на митингах и различных совещаниях, и он отметил отсутствие ораторских способностей и крайне невыразительную речь красного командира, но при этом научившийся не только командовать, но и подчиняться Думенко готов был выполнить поставленный перед ним приказ вышестоящего командования, что и являлось залогом его военных успехов. Носович констатировал, что «Думенко в среде большевистских вождей - далеко незаурядная личность, один из немногих самородных талантов, вышедших из среды простого народа, но, к глубокому сожалению, приложивших свои силы не к созиданию народного величия, а к его разрушению» [4].

      В июле 1920 года в Турции увидела свет брошюра под названием «Думенко и Буденный. Роль, значение и тактические приемы конницы в русской гражданской войне». Ее автором был выпускник Николаевской академии Генерального штаба, начальник штаба 4-го Донского корпуса генерал-лейтенанта К. К. Мамантова во время конного рейда по тылам Южного фронта красных в августе - сентябре 1919 года, в феврале 1919 - марте 1920 года начальник штаба Донской армии генерал-лейтенант А. К. Кельчевский. В условиях войны Советской России с Польшей автор брошюры счел нужным поделиться с «военной читающей публикой» сведениями о том, в чем заключался секрет военных успехов 1-й Конной армии. Обобщая стратегию и тактику ведения войны с красной конницей, А. К. Кельчевский признал, что «вахмистр Думенко и его ученик рядовой Буденный два крупных самородка. Они не только поняли сущность и психологию конного боя, но они внесли некоторые и притом существенные поправки в приемы и способы ведения этого боя» [5]. Безусловное признание военного таланта со стороны бывшего противника свидетельствовало о вкладе руководимых Б. М. Думенко и С. М. Буденным кавалерийских соединений в разгром Донской армии.

      В рядах Красной армии Думенко стремительно прошел путь от командира партизанского отряда до командира кавалерийского корпуса. /206/ В конце мая 1918 г. действовавший в Сальском округе отряд Думенко численностью в 700 штыков при 2 орудиях и 5 пулеметах вошел в состав Южной колонны советских войск. В приказе №1 Революционных войск Южной колонны от 4 июня 1918 г. сообщалось о формировании 3-го Сводного крестьянского социалистического полка и о назначении Думенко командиром 2-го батальона. И июня 1918 г. на основании приказа №15 командира 3-го сводного полка Г. К. Шевкоплясова Думенко начал формировать из партизанских отрядов 1 кавалерийский эскадрон. По приказу №2 начальника 1-й сводной дивизии революционных войск 3-й колонны Северного Кавказа И.И. Болоцкого от 25 июня 1918 г. Думенко сформировал и возглавил кавалерийский дивизион в составе 3-го крестьянско-казачьего социалистического полка. 10 июля 1918 г. Думенко сформировал 1-й Донской крестьянский социалистический карательный кавалерийский полк [6]. В августе 1918 г. полк Думенко участвовал в обороне Царицына от Донской армии П. Н. Краснова.

      24 сентября 1918 г. по приказу Военного совета СКВО №97 1-й крестьянский социалистический карательный полк был преобразован в 1-ю Донскую советскую кавалерийскую бригаду Южного фронта и награжден Почетным Красным Знаменем ВЦИК. Помощником комбрига Думенко был назначен С. М. Буденный. 10 ноября 1918 г. кавалерийская бригада Думенко прорвала оборону белых войск и наголову разгромила 46-й и 2-й Волжский пехотные полки противника под станицей Гнилоаксайской и станцией Аксай в районе Абганерово. В Царицын были отправлены несколько вагонов пленных, трофеи бригады: 2 орудия, 11 пулеметов, 2 тысячи винтовок, свыше 100 повозок с 300 тысячами патронов и свыше 1500 снарядов. Более 300 человек белых погибло, свыше 700 попало в плен. За этот бой командование 10-й армии Южного фронта 27 ноября 1918 г. ходатайствовало перед РВСР о награждении Думенко и Буденного орденом Красного Знамени. Думенко был награжден Почетным революционным оружием - шашкой Златоустовской стали с гравировкой: «Храброму командиру Думенко за Гнилоаксайскую». 28 ноября 1918 г. по приказу №62 по 10-й армии Южного фронта путем объединения кавалерии 1-й Стальной дивизии Д. П. Жлобы и 1-й кавалерийской бригады Думенко была сформирована Сводная кавалерийская дивизия 10-й армии во главе с Думенко. За время войны Думенко дважды был награжден золотыми часами [7].

      2 марта 1919 г. за боевые заслуги начальник особой кавалерийской дивизии 10-й армии Южного фронта Думенко вместе с командирами бригад Буденным и Булаткиным, командиром кавалерийского полка Маслаковым был награжден орденом Красного Знамени (приказ РВСР №26) [8]. В приказе отмечалась выдающаяся роль дивизии Думенко в обороне Царицына: был совершен 400-верстный рейд по тылам белых, /207/ в результате которого разбиты 23 полка противника, из них 4 пеших полностью взяты в плен, захвачены 48 орудий, более 100 пулеметов и другое военное имущество. В итоге 10-я армия перешла в наступление и очистила от белых территорию до реки Дон и Владикавказской железной дороги. Вероятно, именно с момента награждения Б. М. Думенко орденом Красного Знамени начала формироваться его слава «первой шашки Республики». По одним данным, так его назвал в момент награждения наркомвоенмор и председатель РВС Республики Л. Д. Троцкий, но чаще эти слова приписывают будущему маршалу, а в первой половине 1919 года командующему 10-й армией Южного фронта А. И. Егорову. Но как бы то ни было, в этих словах содержалось признание несомненных военных заслуг Б. М. Думенко и возглавляемой им дивизии.

      24 марта 1919 г. начдив Думенко был назначен помощником начальника штаба 10-й армии по кавалерийской части. По предложению Думенко 4-я и новосозданная 6-я Ставропольская кавалерийская дивизия были сведены в отдельный конный корпус [9].

      В апреле - мае 1919 г. корпус Думенко воевал с белогвардейскими частями на Маныче, реке Сал в районе станицы Великокняжеской. Успехи возглавляемой Думенко дивизии в боях с Донской армией были замечены и оценены руководством страны. 4 апреля 1919 года председатель Совнаркома В. И. Ленин направил в Царицын командующему 10-й армией А. И. Егорову и в копии в Великокняжескую начальнику дивизии Думенко телеграмму: «Передайте мой привет герою 10 армии товарищу Думенко и его отважной кавалерии, покрывшей себя славой при освобождении Великокняжеской от цепей контрреволюции. Уверен, что подавление красновских и деникинских контрреволюционеров будет доведено до конца» [10].

      25 мая 1919 г. в районе хутора Плетнева Думенко был тяжело ранен и надолго выбыл из строя. В командование корпусом вступил С. М. Буденный. В июне - июле 1919 г. Думенко находился на излечении в Саратовской госпитальной хирургической клинике, где его оперировал известный хирург профессор С. И. Спасокукоцкий. У Думенко было удалено правое легкое и три ребра, плохо действовала рука. Согласно медицинскому заключению, для восстановления полной трудоспособности ему требовалось не менее двух лет.

      В начале сентября 1919 г. Думенко вернулся к месту службы. 14 сентября 1919 г. по приказу командующего 10-й армией Л. Л. Клюева Думенко было поручено сформировать Конно-Сводный корпус 10-й армии Южного фронта на базе кавбригады Жлобы и кавбригад 37-й и 38-й дивизий. 19 декабря 1919 г. Думенко вступил в РКП(б), партийный билет №1119.

      Осенью - зимой 1919 г. корпус, с 13 декабря 1919 г. по 22 февраля 1920 г. находившийся в оперативном подчинении 9-й армии Юго-/208/-Восточного (с 16 января 1920 г. - Кавказского) фронта, громил белогвардейские Донские корпуса, вышел в район Павловска - Богучара, продвинулся на юг и захватил Миллерово, Лихую, Александровск-Грушевск (Шахты). Наконец, 7 января 1920 г. корпус взял столицу белого казачества Новочеркасск. В январе - феврале 1920 года конный корпус Думенко вел тяжелые бои с частями Донской армии в районе реки Маныч. По причине несогласованности действий между командованием Конно-Сводного корпуса 9-й армии и 1-й Конной армии, понесенных потерь и гибели артиллерии, красной кавалерий не удалось с ходу форсировать Маныч и довершить разгром противника.

      Гибель Б. М. Думенко и его соратников связана с убийством комиссара конного корпуса В. Н. Микеладзе. Составить представление о царивших в конном корпусе Думенко настроениях и обстоятельствах гибели комиссара можно из очерка члена РВС Юго-Восточного (с января 1920 года - Кавказского) фронта И. Т. Смилги «Ликвидация Думенко». Впервые этот очерк был опубликован в 1923 году в брошюре И. Т. Смилги «Военные очерки». Автор отдает должное Думенко как кавалерийскому военачальнику, признает его неоспоримые военные заслуги: «Думенко является одним из довольно видных деятелей Красной Армии. В первый период его деятельности, в 18-м и начале 19-го года, у него имеются несомненные крупные заслуги в борьбе Красной Армии против Деникина. Несмотря на полное отсутствие военного образования (он был не то рядовым, не то вахмистром), Думенко имел несомненные природные способности в военном деле. Целый ряд его конных операций был удачным и победоносным. Его способности к маневру и к короткому удару признавало даже белое командование в своих донесениях. Думенко был на месте во главе небольших конных групп, примерно дивизии. Попытка поставить его во главе конного корпуса кончилась неудачей. Корпусное соединение оказалось для его способностей чрезмерным. Его последний поход от Хопра до Новочеркасска ничего интересного в смысле ведения операций большими кавалерийскими массами не представляет». По мнению Смилги, по своей «идеологии» Думенко относился к «плеяде Мироновых, Григорьевых, Махно и прочих, которые в 19-м году пытались вести борьбу и против белых, и против красных». Назвав Григорьева «разбойником чистой воды», Смилга полагал, что Думенко выказал все данные стать таким же разбойником, а из четырех названным лиц «Думенко был, бесспорно, самым глупым и неразвитым». По свидетельству И. Т. Смилги, штаб Юго-Восточного фронта «имел массу неприятностей» со стороны конного корпуса Б. М. Думенко из-за его ложных донесений, прямого неисполнения приказов, отсутствия необходимой отчетности и должного порядка в ведении корпусного хозяйства. В штабе фронта имелись сведения, что растущая слава Буденного как военачальника дей-/209/-ствовала на Думенко «разлагающе». Автор очерка отметил, что поступавшие в штаб 9-й армии, которому непосредственно подчинялся конный корпус Думенко, донесения свидетельствовали о «полном разложении штаба корпуса, о пьянстве, антисемитизме, насилиях над женщинами, убийствах и т. д. и т. п.». Мероприятия Кавказского фронта и 9-й армии по внедрению строгого порядка и дисциплины в корпусе были негативно восприняты комкором, который, по мнению Смилги, чувствовал, что партизанским нравам и привычкам наступает конец [11].

      Примеры «партизанщины» в конном корпусе Думенко приводил хорошо знавший Думенко С. М. Буденный, в 1918 - 1919 годах бывший его заместителем в различных кавалерийских частях и соединениях. В своих мемуарах он описал случай, имевший место в первых числах февраля 1920 года. Бойцы сторожевого охранения 11-й кавалерийской дивизии 1-й Конной армии ночью обнаружили раздетого, обмороженного и тяжело раненного человека, пробиравшегося к хутору Федулову. Раненого доставили в полевой штаб Конармии и доложили об этом С. М. Буденному и К. Е. Ворошилову. Им оказался коммунист Кравцов, служивший в Конармии и недавно назначенный начальником связи в конный корпус Думенко.

      По рассказу Кравцова, в корпусе Думенко тайно действовала какая-то банда: «хватает ночью активных коммунистов, расстреливает и трупы бросает в прорубь на Маныче». Кравцов, едва прибыв в корпус и не успев войти в курс дела, ночью был схвачен и вместе с другими коммунистами уведен на Маныч. Убийцы долго водили жертв по льду Маныча, разыскивая прорубь, но по причине снегопада прорубь занесло, и найти ее не удалось. Тогда убийцы раздели коммунистов до нижнего белья, дали по ним залп и, сочтя всех убитыми, ушли. Кравцов получил три пулевых ранения и случайно остался жив. «Среди погибших от рук бандитов - комиссар корпуса Миколадзе», - сообщил Кравцов. Он также добавил, что штаб корпуса Думенко укомплектован бывшими офицерами, - либо бывшими пленными, либо присланными из главного штаба Красной армии, «и упорно идет слух, что Думенко намерен увести корпус к белым и только ждет для этого подходящего момента». Буденный сообщает, что было принято решение о немедленном аресте Думенко, и утром следующего дня с отрядом в 50 конармейцев с двумя пулеметными тачанками он отправился в хутор Верхне-Соленый для ареста штаба конного корпуса. Но штаб корпуса переехал в станицу Константиновскую 1-го Донского округа, и арестовать Думенко и его соратников Буденный не смог. По возвращении обратно штабом Конармии была послано донесение Реввоенсовету Кавказского фронта о предательстве в корпусе Думенко. «Дальнейшие события не позволили нам до конца разобраться в этом деле», - заключает рассказ о Думенко Буденный [12]. /210/

      После реабилитации Ф. К. Миронова в 1960 году и Б. М. Думенко в 1964 году увидели свет статьи, очерки и художественные произведения историков и литераторов об их участии в гражданской войне [13], авторы которых, по мнению С. М. Буденного, «стремятся представить их советской общественности только в розовом свете, как безупречных борцов за Советскую власть», пытаются во чтобы то ни стало «обелить и возвеличить Миронова и Думенко» [14]. Признавая, что «Думенко нельзя было отказать ни в личной храбрости, ни в знании военного дела» и отмечая его несомненные военные заслуги, С. М. Буденный вместе с тем констатировал, что Думенко, как и Миронов, многими своими действиями «выражал политические колебания и неустойчивость средних слоев крестьянства. Из-за своей политической незрелости он нередко допускал серьезные политические ошибки». Это выражалось в частом игнорировании Думенко приказов вышестоящего командования, открытом выступлении с подстрекательскими заявлениями против коммунистической партии, незаконных реквизициях, попустительстве и поощрении антисемитизма, грабежей, пьянства и насилия. По свидетельству С. М. Буденного, Б. М. Думенко не терпел присутствия в войсках комиссаров, всячески препятствовал проведению с красноармейцами партийно-политической работы, восстанавливал против военных комиссаров «политически отсталую часть бойцов».

      Автор статьи в подтверждение своих заявлений привел почерпнутые из архива Советской армии и архива Октябрьской революции выдержки из донесений армейских политработников с описаниями настроений и порядков в руководимых Б. М. Думенко кавалерийских частях. Так, исполнявший обязанности политкомиссара Сводной кавалерийской дивизии С. Питашко 29 декабря 1918 года сообщал политотделу 10-й армии, что разъяренные поджигательской речью Думенко бойцы готовы были учинить расправу с политкомиссарами, но насилие было предотвращено. Политический комиссар 1-й Сводной кавалерийской дивизии В. Новицкий 14 марта 1919 года докладывал /212/ Думенко в командование дивизий она стала неузнаваемой. «Начались грабежи по всему пути следования. Причина их - начдив: он дал право чеченцам забирать все ценное, как-то: золото, серебро и другие более ценные вещи... У начдива пять подвод, в том числе два экипажа, груженные разными вещами, конечно, реквизированными... В последнее объяснение, которое было между мной и начдивом, он заявил, что всех политкомов арестует и расстреляет. На заданный мной вопрос: «Желает ли он признать за политкомами те директивы, которые им даны Реввоенсоветом армии», начдив самым категорическим образом ответил, что не признает». В дальнейшем подобное поведение кавалеристов Думенко только усилилось. С. М. Буденный сообщает, что осенью 1919 года переход Сводного конного корпуса из Калача к Новочеркасску сопровождался грабежами и насилием. Особенно широкий размах они приняли при освобождении Новочеркасска в январе 1920 года. Причем Думенко не только не считал нужным бороться с этими случаями, но препятствовал арестам грабителей и сам дебоширил. О царившем в корпусе Думенко неблагополучии было хорошо известно в армии. Прибывший для наведения порядка в Новочеркасск член РВС 9-й армии Н. А. Анисимов, ознакомившись на месте с обстановкой сообщал: «Думенко определенный Махно. Не сегодня, так завтра он постарается повернуть штыки... Считаю необходимым немедленно арестовать его...».

      По свидетельству С. М. Буденного, далеко не все подчиненные Б. М. Думенко командиры принимали создавшийся в корпусе порядок. Против подобного поведения комкора и сотрудников его штаба выступали два из трех командиров бригад (М. Ф. Лысенко и Д. П. Жлоба), все бригадные комиссары, политкомы полков, начальники политического /213/ и особого отделов конного корпуса, военкомы соседних стрелковых соединений. Прибывший в январе 1920 года на должность военного комиссара корпуса В. Н. Микеладзе сообщал в реввоенсовет 9-й армии: «Положение политработников угрожающее, грозят покончить с ними». В корпусе совершались покушения на жизнь комиссаров. Относительно убийства В. Н. Микеладзе С. М. Буденный сообщает, что тот был зверски убит недалеко от штаба корпуса через восемь дней после объявления в приказе о его назначении комиссаром, причем Б. М. Думенко четыре дня не интересовался судьбой комиссара, а подозревавшийся в его убийстве красноармеец Салин бежал при загадочных обстоятельствах. Подобное поведение Б. М. Думенко и царившие в конном корпусе порядки не могли не вызывать обеспокоенность реввоенсоветов и командования 9-й армии и Кавказского фронта. Командование фронта приняло решение о снятии Б. М. Думенко с должности командующего конным корпусом, о чем Г. К. Орджоникидзе 17 февраля 1920 года сообщал В. И. Ленину [15].

      Многое из написанного С. М. Буденным о личности Б. М. Думенко и ситуации в Сводном конном корпусе находит документальное подтверждение. В очерке И. Т. Смилги «Ликвидация Думенко» приведены копии различных документов о положении дел в корпусе Думенко. Собственно, член РВС Кавказского фронта И. Т. Смилга сыграл ключевую роль в аресте Б. М. Думенко и его ближайших соратников в феврале 1920 года. Основанием для ареста этих лиц стал направленный в РВС Кавказского фронта доклад члена РВС 9-й армии А. Г. Белобородова от 15 февраля 1920 года о положении дел в Сводном конном корпусе. Автор доклада сообщал, что 12 января 1920 года его, А. Г. Белобородова, вызвал к прямому проводу находившийся в Новочеркасске член РВС 9-й армии Н. А. Анисимов, сообщивший, что Думенко «ведет себя вызывающе, по-махновски, под угрозой разгона местной Советской организации требует вина, не признает Реввоенсовета и т. д.». Анисимов предложил немедленно арестовать Думенко, опасаясь, что в результате промедления можно ожидать его вооруженного выступления. То же самое 11 января Анисимов сообщал в телеграмме в РВС Юго-Восточного фронта. Но усилиями частей 21-й дивизии и 1-й партизанской бригады разгул пьянства в Новочеркасске удалось прекратить и «вопрос о ликвидации Думенко утратил несколько свою остроту».

      С целью уяснения командованием Кавказского фронта общей ситуации в конном корпусе А. Г. Белобородов в своем докладе приводит характеристики ближайших соратников комкора Б. М. Думенко и освещает отношения его с подчиненными. Ближайшими сподвижниками Думенко являлись:

      «1. Начоперод Блехерт - бывший офицер, месяца 3-4 тому назад командированный из Москвы. По отзывам всех встречавшихся и знаю-/214/-щих его, личность чрезвычайно подозрительная. По своему умственному развитию стоит выше остальных лиц, окружающих Думенко, и имеет на него безусловное влияние. Блехерта называют вдохновителем всех безобразий и преступлений, творимых штабом корпуса.

      2. Шевкоплясов, бывший начдив-37, посланный 10-й армией на должность комбрига пешей, которую хотел формировать Думенко. Личность малозаметная вообще, но в компании Думенко играет роль выполнителя всех затей Думенко.

      3. Колпаков, состоящий для поручений при комкоре. Грубый и нахальный тип, играющий одинаковую с Шевкоплясовым роль. При приезде т. Микеладзе Колпаков вел себя вызывающе и оскорбил т. Микеладзе (рапорт т. Микеладзе, найденный в бумагах т. Анисимова (Н. А. Анисимов (1892 - 1920), с июля 1919 г. по январь 1920 г. член РВС 9-й армии Юго-Восточного фронта, 24 января 1920 года умер от тифа - авт.), в копии прилагаю. Лист 10).

      4. Наштаб Абрамов. Очень острожный человек, работающий давно в Красной армии, известен некоторым строевым начальникам наших дивизий, характеризующим его как человека надежного. Личность по всем данным слабовольная и подпавшая под влияние остальных.

      5. Носов, комендант штакора. По всем отзывам явно преступный тип: Носова называют виновником покушения на комиссара связи т. Захарова. Носов вел двуличную политику, называя себя коммунистом, пользовался доверием т. Анисимова и, очевидно, передавал Думенко все, что узнавал от т. Анисимова. Весь корпус называет его организатором убийства т. Микеладзе».

      «Вся эта компания во главе с Думенко снискала себе общую ненависть всех политработников корпуса и лучшей части командного состава » - резюмировал А. Г. Белобородов. Отношения между комкором Думенко и командирами 1-й (Д. П. Жлоба) и 3-й (М. Ф. Лысенко) бригад автор доклада назвал натянутыми. После убийства Микеладзе Жлоба заявил, что готов арестовать весь штаб конного корпуса, если получит соответствующее предписание Реввоенсовета, такую же готовность изъявил Лысенко. А. Г. Белобородов сообщал, что штаб конного корпуса не скрывал своего резко негативного отношения к Советской власти. Начальник снабжения корпуса Лебедев передавал, что Думенко вопрошал его: «Неужели ты до сих пор не убедился, что Советская власть - это сволочь?», тому же Лебедеву он говорил, что «За мою голову Деникин дает миллион, а если я перейду к нему, то он даст мне десять миллионов». В заключение доклада А. Г. Белобородов констатировал: «Штаб корпуса является очагом антисемитской агитации в частях корпуса. Ругать жидов и комиссаров и демонстрировать пренебрежение к Советской власти является самым излюбленным занятием штабных». По этой причине он считал совершенно недопустимым /215/ оставлять безнаказанным убийство В. Н. Микеладзе и другие преступления комкора и штаба конного корпуса [16].

      К докладу А. Г. Белобородова в качестве приложений были представлены заключение чрезвычайной следственной комиссии от 10 февраля 1920 года с результатами расследования обстоятельств гибели комиссара В. Н. Микеладзе, копия доклада В. Н. Микеладзе члену РВС 9-й армии Н. А. Анисимову и копия заявления политического комиссара 2-й Горской кавалерийской бригады Пескарева в политотдел конного корпуса.

      Недатированное заявление Пескарева, судя по контексту и содержанию, было написано в декабре 1919 или январе 1920 года. Его автор сообщал, что он три месяца находился во 2-й Горской кавбригаде, жил вместе с полевым штабом бригады и во время частых посещений штаба Думенко, Абрамовым и Блехертом вел с ними беседы на политические темы и очень хорошо уяснил себе «политические физиономии» как сотрудников штаба бригады, так и полевого штаба конного корпуса. По мнению Пескарева, все они, за исключением очень осторожного в выражениях Абрамова, «ярые противники коммунистического строя и коммунистической партии и большой руки антисемиты». Думенко и Блехерт заявляли, что коммунисты ничего не могут дать рабочим и крестьянам, и что в скором времени «народится» новая партия, под которой они понимали себя, которая «будет бить и Деникина и коммунистов». Пескарев со ссылкой на начальника снабжения 2-й бригады корпуса Кравченко привел следующий эпизод реакции комкора на выговор за неисполнение последним приказа командования Юго-Восточного фронта: Б. М. Думенко сорвал с себя орден Красного Знамени и с ругательством бросил его в угол, сказав при этом: «от жида Троцкого получил, с которым мне все равно придется воевать». «Ненависть и клевета на коммунистов и комиссаров - вот отличительная черта этой компании, которая к тому же не прочь и пограбить и понасиловать», - констатировал Пескарев. Он сообщал, что во время стоянки в слободе Дегтево Донской области в плен были взяты две сестры милосердия противника, которых, со слов бывшего командира взвода ординарцев конного корпуса Жорникова, всю ночь насиловала компания Думенко, и которые на следующее утро были расстреляны. Собственно, Жорников был изгнан из корпуса за то, что не смог «угодить их развратным требованиям». Он сообщил, что в упомянутой слободе соратники Думенко искали спрятавшуюся пятнадцатилетнуюю дочь квартирной хозяйки «с целью насилия», но, не найдя ее, изнасиловали молодую женщину - сестру хозяйки [17].

      О царивших в штабе конного корпуса порядках сообщал в середине января 1920 года в РВС 9-й армии и В. Н. Микеладзе. Назначенный политотделом Юго-Восточного фронта и утвержденный политотделом /216/ 9-й армии комиссаром конного корпуса, он прибыл 10 января 1920 года в штаб корпуса и первое, что он увидел, были «две намалеванные кокотки». На вопросы Микеладзе к сотрудникам штаба о местонахождении Думенко, начальника политотдела корпуса Ананьина и просьбу о предоставлении ему ординарца был получен ответ «в самой грубой форме»: ему толком не ответили, ординарца не дали сославшись на их отсутствие, и вообще предложили убраться из штаба. Замечание комиссара об отсутствии при штабе корпуса ординарцев вывело из себя Колпакова, и между ним и Микеладзе произошел примечательный диалог:

      - Колпаков сорвался на крик: «Прошу не указывать! Мы сами знаем, что делаем!»,

      - Микеладзе: «Виноват, но я имею право указывать вам не только как комиссар, но и как коммунист».

      - Колпаков: «Пошел вон отсюда, сволочь!»

      - Микеладзе сообщает, что пытался сохранить хладнокровие: «Послушайте, не забывайте, что кричите на представителя Советской власти».

      - Колпаков: «Наплевать мне на Советскую власть». Присутствовавший при разговоре другой сотрудник штаба крикнул: «Мы не боимся, у нас танки».

      В. Н. Микеладзе ничего не оставалось, как уйти из штаба корпуса. На следующий день начальник политотдела Ананьин сообщил комиссару, что Думенко приказал своим людям «снять с меня “котелок” (т. е. голову), если я вновь приду в штаб». Комиссар не отреагировал на угрозу и вместе с Ананьиным 12 января явился в штаб, но не был принят Думенко, 13 января Микеладзе ответили, что комкора нет. «Не делая никакого вывода, ибо все вполне ясно, довожу это до вашего сведения», - заключал свой доклад комиссар [18].

      А. Г. Белобородов в своем докладе отметил, что комиссару не сразу, но все-таки удалось встретиться с командиром корпуса. Так, 16 января Микеладзе сообщил, что Думенко не допускает его к исполнению своих обязанностей, на что Белобородов предложил комиссару решительно потребовать от комкора допущения комиссара к работе. Вместе с тем, Белобородов отдал директиву всем политработникам корпуса быть наготове и при первом же попытке выступления против власти или открытия фронта противнику «перестрелять, жертвуя собой, всех главарей и зачинщиков». Из разговора с Микеладзе 24 января Белобородов выяснил, что комиссару удалось добиться встречи с Думенко и приступить к работе. Автор доклада привел слова Микеладзе: «Удалось несколько раз серьезно переговорить с комкором. Идет навстречу некоторым моим предложениям, дает на подпись все приказы». Однако Белобородов расценил это лишь как ловкий ход для усыпления бдительности комиссара, чтобы потом можно было его легче «убрать» [19]. /217/

      2 февраля 1920 года комиссар 2-го Сводного конного корпуса 9-й армии Кавказского фронта В. Н. Микеладзе был убит. 4 февраля на основании приказа по войскам 9-й армии № 40/а за подписью командарма-9 А. Степина, члена РВС А. Белобородова и начштаба-9 Алексеева была создана чрезвычайная следственная комиссия в составе политкомиссара 21-й дивизии А. Лиде (председатель), политкомиссара 2-й Горской кавбригады конного корпуса Пескарева, начальника политотдела 36-й дивизии Злауготниса и начальника особого отдела конного корпуса Карташева. Комиссия была наделена широкими правами в организации расследования совершенного убийства: производить допросы всех без исключения лиц, показания которых могли быть важны для дела; проводить обыски, выемки и изучение необходимых документов; арестовывать в интересах следствия необходимых лиц. Приказ давал право комиссии в зависимости от результатов следствия арестовать и направить в штаб армии со следственным материалом непосредственных виновников убийства, а также пособников, подстрекателей и укрывателей для предания их суду [20].

      Уже 10 февраля 1920 года чрезвычайная следственная комиссия представила в РВС 9-й армии заключение об обстоятельствах убийства комиссара В.Н. Микеладзе и предполагаемом убийце. Комиссия установила, что 2 февраля комиссар вместе с полевым штабом конного корпуса прибыл в хутор Манычско-Балабинский. Из штаба корпуса комиссар с личным ординарцем намеревался ехать на сменных лошадях к комбригу-1 Жлобе. Но в штабе корпуса Микеладзе предоставили только одну лошадь, по этой причине ординарец комиссара остался в штабе корпуса дожидаться его возвращения. Следствие установило, что вместе с Микеладзе отправился ординарец штаба корпуса. «Отъехав версты полторы от хут. Манычско-Балабинский по направлению в хут. Солоный (Соленый - авт.), сопровождавший товарища Микеладзе ординарец в балке произвел из браунинга выстрел в голову едущему вместе с ним военкому Микеладзе. ... После преступного выстрела сопровождавший военкома ординарец докончил его жизнь, нанеся собственной Микеладзе шашкой три удара по голове». Комиссия на основании свидетельских показаний пыталась установить личность сопровождавшего Микеладзе лица, который оказался убийцей. Свидетели из полевого штаба конного корпуса во главе с Думенко «отделываются полным незнанием» того, как и с кем поехал Микеладзе, но «определенно отрицают», что его сопровождал ординарец штаба корпуса. По свидетельству же личного ординарца корпусного комиссара Фоменко, Микеладзе в роковой для себя путь отправился именно со штабным ординарцем. Утром 3 февраля Фоменко справлялся в штабе корпуса, не вернулся ли Микеладзе, но получил ответ лично от Думенко, что /218/ военком и посланный с ним ординарец еще не вернулись. Красноармейцы Сухоруков и Коваленко подтвердили, что Микеладзе выехал из штаба корпуса вдвоем с ординарцем на лошади темной масти.

      Показания второй группы свидетелей (ординарец Фоменко, красноармейцы Сухоруков и Коваленко) следственная комиссия посчитала наиболее правдоподобными, основательно полагая невозможным, чтобы никто из сотрудников штаба корпуса не знал и не поинтересовался, как и с кем выехал комиссар Микеладзе, имевший при себе срочный оперативный приказ. Ответ командира корпуса ординарцу Фоменко «определенно и ясно» говорил о том, что Думенко и его штаб не только знали это, но и сами отправили с Микеладзе штабного ординарца. Комиссия полагала, что штаб корпуса сознательно скрывал убийцу, и предлагала искать его и его подстрекателей в штабе корпуса. Собранный комиссией материал о политических настроениях в конном корпусе зафиксировал, что Думенко и его штаб вели борьбу против большевиков и комиссаров и старались путем «гнусной клеветы и грубой демагогии» скомпрометировать их перед красноармейской массой. Комиссия пришла к однозначному выводу: «Комкор Думенко и его штабные чины своей деятельностью спекулируют на животных инстинктах массы, пытаясь завоевать себе популярность и поддержку тем, что дают полную волю и поощрение грабежам, пьянству и насилию. Злейшими их врагами является каждый политработник, пытающийся превратить разнузданную и дикую массу в регулярную дисциплинированную и сознательную боевую единицу». На основании всего сказанного чрезвычайная следственная комиссия определила, что убийцей комиссара Микеладзе был неизвестный ординарец штаба конного корпуса, а его подстрекателями и прямыми укрывателями являлись комкор Думенко и его штаб, которых предлагалось немедленно арестовать [21].

      Получив от члена РВС 9-й армии А. Г. Белобородова упоминавшийся доклад о положении дел в конном корпусе Думенко в связи с убийством Микеладзе, И. Т. Смилга 18 февраля 1920 года отдал приказ о его аресте, поручив это дело РВС 9-й армии. Приказ требовал «в случае неповиновения и отказа сдаться добровольно, применить вооруженную силу и смести виновников с лица земли». Штаб конного корпуса был арестован командиром 1-й бригады Д. П. Жлобой без единого выстрела [22]. Думенко и сотрудники его штаба были арестованы в ночь с 23 на 24 февраля 1920 года. Командиром конного корпуса был назначен Жлоба, начальником штаба Качалов.

      Началось следствие с допросами обвиняемых и показаниями свидетелей. Одним из первых историков проанализировал судебный процесс над Б. М. Думенко и его соратниками В. Д. Поликарпов. В ответ на письмо С. М. Буденного, опубликованное в феврале 1970 года в /219/ журнале «Вопросы истории КПСС», он подготовил ответное письмо с возражениями маршалу. Датированное 30 марта 1970 года письмо В. Д. Поликарпова сразу опубликовано не было по причинам политико-идеологической конъюнктуры. Как выяснил автор письма, его не «рекомендовали » печатать по указанию K. И. Брежнева, причем генсек лично ознакомился с письмом С. М. Буденного и дал указание напечатать его. У генсека появились серьезные возражения против публикации ответа В. Д. Поликарпова, он заявил: «Кому интересно знать те неточности или ошибки, которые допустил маршал? - поставил он вопрос. - Двум-трем историкам, которые роются в архивах. А массовый читатель прочитал мемуары Буденного, нашел там много интересного, политически правильного, и он получил идейную, патриотическую зарядку. Зачем же его теперь сбивать с толку? От этого будет только вред нашему делу. И потом: вы не подумали, какую эта ваша статья нанесет травму Семену Михайловичу: его возраст, здоровье, заслуги перед Родиной должны удержать и нас и вас от этого. Вот почему ее и не стали печатать» [23]. Ответ В. Д. Поликарпова на письмо С. М. Буденного увидел свет на страницах журнала «Дон» только спустя 18 лет, в ноябре 1988 года, в год, когда на Дону широко отмечалось 100-летие со дня рождения Б. М. Думенко в условиях оживления общественно-политической атмосферы и пересмотра многих стереотипов. Письмо В. Д. Поликарпова было опубликовано с предисловием известного донского историка, доктора исторических наук, профессора Ростовского государственного университета А. И. Козлова [24].

      В. Д. Поликарпов изучил материалы судебно-следственного дела Думенко и его соратников. Он, в частности, разобрал вопрос с пресловутыми «черными тучами», о которых упоминал в своем письме С. М. Буденный, подчеркивая, что под этими словами Думенко подразумевал политработников и коммунистов. Подробности этого разговора командарм 1-й Конной собственноручно изложил 29 марта 1920 года по предложению следователя военного трибунала Кавказского фронта Тегелешкина. В.Д. Поликарпов установил, что Думенко действительно говорил с Буденным о «черных тучах», под которыми подразумевал недобитого противника, и именно так его первоначально понял Буденный. Из показаний членов РВС 1-й Конной К. Е. Ворошилова и Е. А. Щаденко явствует, что они слова Думенко истолковали как готовность комкора выступить против власти и склонить к этому Буденного. Расценив именно так слова о «черных тучах», они оба «старались навести на мысль» Буденного о готовности Думенко к мятежу против власти. После ареста Думенко и Буденный фразу о «черных тучах» истолковывал именно в таком контексте. По мнению В. Д. Поликарпова, в вынесении приговора Думенко показания Буденного, Ворошилова и Щаденко /220/ сыграли немалую роль. Обвинение представляли член РВС 9-й армии А. Г. Белобородов и заместитель председателя РВТ Кавказского фронта Колбановский. На стороне защиты выступал по собственной инициативе бывший член РВС 10-й армии, председатель Донисполкома и член ВЦИК А. А. Знаменский, знавший Думенко по совместной службе в 10-й армии. Защиту Думенко и его соратников осуществляли адвокаты Бышевский и Шик [25].

      В чем обвиняли Думенко и его соратников? Обвинение насчитывало десяток пунктов. В приговоре трибунала Думенко и его соратники обвинялись в проведении юдофобской и антисоветской политики, в том, что они ругали «центральную советскую власть» и называли руководителей красной армии «жидами», не признавали комиссаров и противодействовали политической работе в корпусе, стремились подорвать авторитет комиссаров и советской власти среди бойцов корпуса. Не проводили решительно положения о регулярной Красной армии, но напротив своими действиями поддерживали и развивали «дух партизанщины». Не всегда точно и беспрекословно исполняли приказы командования, не боролись с достаточной энергией с грабежами, незаконными конфискациями, реквизициями и насилием над населением, «пьянствовали сами и поощряли пьянство среди подчиненных», что в итоге «выродилось в определенный бандитизм» разъедавший военную мощь конного корпуса. Препятствовали работе реввоентрибунала и особого отдела конного корпуса. «В целях ограждения себя от политического контроля удаляли лиц, не разделявших их бандитские и антисоветские наклонности». Наконец, подсудимые организовали убийство военного комиссара конного корпуса В. Н. Микеладзе [26]. Каждое из этих обвинений было достаточно серьезным и требовало основательной доказательной базы, так как могло грозить подсудимым самым суровым наказанием.

      Рассмотрение этого резонансного дела в РВТ Кавказского фронта велось предвзято и неквалифицированно. Его результат был предрешен заранее, и приговор мог быть только обвинительным и суровым. Все обвинение строилось исключительно на материалах предварительного следствия, которые требовали дополнительного анализа, невозможного при отсутствии свидетелей в суде. В основу обвинения были положены показания Буденного, Ворошилова, Щаденко, политработников корпуса и других свидетелей, не скрывавших своего враждебного отношения к подсудимым. Обвинитель Колбановский прямо заявил: «Мне не нужны никакие свидетели, ибо политкомы, Буденный дали показания, собственноручно написанные, и если Ворошилов написал что-либо, то отвечает за свои слова» [27]. Следствию не удалось опросить этих свидетелей, более того, руководство РВТ республики /221/ требовало ускорить следствие. Так, 28 марта 1920 года председатель РВТ Кавказского фронта Зорин телеграфировал в РВТ республики, что необходимо вновь допросить Буденного, Жлобу и ряд политработников, на что заместитель председателя РВТ республики дал указание Зорину «не увлекаться слишком подробным выяснением всех деталей, обстоятельств и преступлений. Если существенные черты выяснены - закончить следствие, ибо дело имеет высоко общественное значение; со временем это теряется». 3 апреля Зорин телеграфировал Жлобе просьбу направить для допроса только тех лиц, которые могут дать сведения «о противосоветской деятельности Думенко и его штаба» [28]. Председателем
      выездной сессии РВТ республики, направленной для суда над Думенко и его соратниками, являлся Розенберг.

      Сторона защиты находилась в очевидно не равных условиях. Адвокаты в своих речах отмечали искусственный характер процесса, надуманность выдвигаемых обвинений, требовали вызова в суд и допроса свидетелей. Адвокат Бышевский констатировал: «...Процесс протекает исключительно в тяжелых условиях. Живых свидетелей нет. Никто не явился. Нет Буденного, нет Ворошилова, нет Жлобы. Перед нами мертвый материал: письменные свидетельские показания». На просьбу Знаменского о вызове свидетелей в суд Розенберг заявил: «Суд постановляет продолжать дело без свидетелей». Бышевский в ходе заседания признавал, что следствие по делу было неполным и недостаточным, а при такой торопливости проведения следствия нельзя было ожидать раскрытия существа дела. Тактика защиты была выстроена на последовательном опровержении выдвигаемых обвинений, указании на отсутствие сколько-нибудь серьезной доказательной базы, требовании рассмотрения фактов, собранных в ходе следствия. Знаменский требовал от обвинения оперировать конкретными фактами: «Для того, чтобы бросить такие обвинения человеку, нужно иметь более конкретные данные, нужно свои слова закрепить какими-нибудь фактами. И вот, не имея фактических данных, не имея прямых доказательств, обвинитель строит свои выводы на каких-то предположениях». Сторона обвинения, игнорируя это требование, рассуждала общими фразами о значении борьбы с контрреволюцией, партизанщиной и необходимости укрепления дисциплины в условиях продолжавшейся гражданской войны, настаивала на якобы имевшемся в конном корпусе развале [29].

      Подсудимые и адвокаты доказывали несостоятельность и надуманность предъявляемых обвинений. В частности, касательно обвинения в юдофобии Думенко заявлял: «Я никакой антисемитской пропаганды не вел, никакой агитации антикоммунистической в моих частях не было, и нигде я не участвовал ни в какой пропаганде против жидов и т.д. Если лично ругал жидов, ругал коммунистов, то до сего времени не /222/ знал, что это - государственное преступление... Когда сбросили Николая, то говорили, что каждый может говорить то, что он хочет...». Думенко отрицал, что называл Троцкого «жидом». На вопрос Зорина: «Не говорили ли вы, что жиды засели в тылу и пишут приказы?», Думенко возразил: «Я этого не говорил. Когда мне на митинге был задан вопрос, почему с нами нет евреев, я сказал, что они не способны служить в коннице». А. В. Крушельницкий отметил любопытный факт: защитниками подсудимых выступали приглашенные Знаменским присяжные поверенные Исай Израилевич Шик и Иосиф Иосифович Бышевский, которые, будучи профессионалами, оспаривали обвинение в антисемитизме. «Если подсудимые ругали коммунистов, называли евреев жидами и разделяли кавалерийский предрассудок, что еврей не способен сидеть на коне и должен служить в пехоте, то все это - не государственное преступление...» - заявлял Шик. Бышевский поддержал коллегу: «Говорят, что Думенко антисемит и вел юдофобскую пропаганду в своем корпусе, и фактов не представляют. Где этому обвинению доказательства? Он бранился, правда, обидными для национального самолюбия словами, но в слова эти никогда не вкладывал человеконенавистнического и погромного смысла. Где на его пути победного шествия были погромы? Да не ему ли и созданной им коннице суд обязан тем, что теперь спокойно в Ростове судит его, Думенко, и его штаб?» [30].

      Судебные слушания по делу Думенко и членов его штаба проходили в Ростове 5-6 мая 1920 года, и выездная сессия РВТ под председательством Розенберга вынесла ожидаемо суровый приговор: Б. М. Думенко, М. Н. Абрамов, И. Ф. Блехерт, М. Г. Колпаков были приговорены к расстрелу. 11 мая приговор был приведен в исполнение, тела расстрелянных были тайно погребены в общей могиле на территории старого кладбища Ростова-на-Дону [31].

      В материалах о реабилитации Думенко и его соратников отмечено, что свидетельские показания в ходе судебного заседания не проверялись, хотя именно они были положены в обоснование приговора, и что обвинения против осужденных носили «характер общий и фактами не подтвердились». При реабилитации на основании изучения материалов судебного дела и дополнительных материалов, привлеченных при проверке дела, было установлено, что уголовное дело против Думенко и сотрудников штаба конного корпуса возникло «в результате интриг на почве антагонизма» между Думенко и частью политработников корпуса, а именно бывшим политкомом корпуса Ананьиным, военкомом бригады Пискаревым и другими, а также с командирами бригад Жлобой и Лысенко, распространявшими клеветническую порочащую информацию о Думенко и выступавшими на предварительном следствии в качестве основных свидетелей. Причину этого конфликта Думенко /223/ объяснял тем, что он требовал от политработников быть на позициях, а не находиться в тылу. При рассмотрении материалов дела в 1960-х годах не было установлено ни одного факта удаления из корпуса кого-либо из политработников. Отсутствовали факты пьянства Думенко, сам же он на суде заявил что непьющий. К делу были приобщены материалы о незаконных действиях отдельных командиров корпуса по отношению к населению (Колпаков ударил плетью председателя сельского ревкома за сокрытие подвод, Носов и Ямковой насильно изымали вещи у населения, проводили незаконные реквизиции и т.д.), но эти факты, по мнению военной прокуратуры, не давали оснований для сделанного судом заключения, так как из материалов дела следовало, что Думенко «проводил борьбу с бесчинствами по отношению к населению». Несостоятельным оказалось обвинение Думенко и в том, что он препятствовал работе реввоентрибунала и особого отдела, доказательств этого обвинения в деле нет. Трибунал не принял во внимание допрошенных по ходатайству защиты в качестве свидетелей начальника политотдела фронта Балашова и военкома путей сообщений Клеменкова, показания которых опровергали собранные следствием материалы о враждебном отношении Думенко к политработникам и «зажиме» политработы в конном корпусе. Рассмотрев материалы уголовного дела и дополнительной проверки, Военная коллегия Верховного суда СССР признала протест Генерального прокурора СССР правильным и обоснованным. «В деле отсутствуют объективные доказательства вины Думенко и других осужденных в заговоре против Советской власти и совершения других преступлений», - констатировалось в заключении Военной коллегии. На заседании 27 августа 1964 года Военная коллегия Верховного суда СССР приняла определение ЖЗН-0667/64, которым постановила отменить приговор выездной сессии РВТ республики от 5-6 мая 1920 года в отношении Б. М. Думенко и других осужденных за отсутствием состава преступления [32].

      Не подлежит сомнению, что судебный процесс над Думенко и его соратниками проходил с очевидными вопиющими нарушениями процессуальных норм на этапе следствия и судебного разбирательства. Суровый приговор трибунала был предопределен, принимая во внимание, что обвинение было построено на свидетельских показаниях недоброжелателей Думенко, следствие велось очень поверхностно, а выездная сессия РВТ была настроена откровенно предвзято к подсудимым и очевидно не пыталась установить истину. В. Д. Поликарпов еще в 1970 году задавался вопросом: как же получилось, что Думенко и сотрудники его штаба были приговорены к расстрелу? Он полагал, что тогда произошла судебная ошибка, случившаяся в тяжелых условиях гражданской войны, в период, когда советское судопроизводство пе-/224/-реживало стадию формированию и становления. Он утверждал, что в деле Думенко явственно проявилась линия сторонников «левых загибов», позицию которых в ноябре 1918 года сформулировал заместитель председателя ВЧК М. Я. Лацис. Он адресовал чекистам известное высказывание о ненужности поиска улик при рассмотрении дел о восстаниях против советской власти и необходимости выяснения классовой принадлежности обвиняемого, его происхождения, образования и профессии. Именно эти позиции должны были решать его судьбу. Якобы «левые» навязывали такую линию поведения советским карательным органам, что и нашло свое выражение в суде над Думенко и его соратниками [33].

      Думается, что в ситуации с Думенко дело вовсе не в происках «левых», а в том, что его «ликвидации» хотели многие недоброжелатели. Так, своего рода общим местом в публикациях о Думенко стал тезис о том, что снятия его с должности командира корпуса и предания суду добивался нарком по военным и морским делам Л. Д. Троцкий, который болезненно отреагировал на слова комкора о «жидах» в руководстве Красной армией и советском правительстве. Но документальных доказательств этого пока не обнаружено, во всяком случае, не опубликовано. Косвенным свидетельством причастности Троцкого к аресту Думенко и сотрудников его штаба может являться представление РВС 9-й армии А. Г. Белобородова к ордену Красного Знамени за операцию по аресту комкора. Представление содержит любопытный фрагмент об обстоятельствах ареста Думенко: «Ввиду того, что имя Думенко было слишком известно для республики, тов. Троцкий не решался на арест Думенко, награжденного орденом Красного Знамени. Это было еще до убийства Микеладзе. Убийство тов. Микеладзе не оставляло тени сомнения в контрреволюционной организации в штакоре. Тогда тов. Белобородов по поручению тов. Троцкого едет в середине февраля в конкорпус, где и производит арест всего штакора во главе с Думенко. При аресте штакора тов. Белобородовым было проявлено много личной храбрости и неустрашимости» [34]. Этот документ был опубликован Г. Губановым еще в 1988 году, но до сего времени не получил должного осмысления. Версия о причастности Троцкого, отличавшегося очень не простым характером и решившим наказать строптивого комкора за его нелестные высказывания, которые «доброхоты» могли донести до наркомвоенмора еще и в превратно истолкованном виде, не лишена некоторых оснований, но настоятельно требует детального непредвзятого исследования.

      Впрочем, у Думенко хватало недоброжелателей и без Троцкого. Его смещения с должности комкора жаждал Белобородов. Собственно, именно на основании доклада Белобородова Смилга принял роковое /225/ для Думенко решение о его аресте по подозрению в убийстве Микеладзе. Сам же Смилга откровенно писал впоследствии о своем желании «ликвидировать» Думенко, что ему в итоге и удалось. Смещения Думенко желали некоторые политработники и сотрудники особого отдела конного корпуса, командиры бригад Жлоба и Лысенко, давшие против комкора и сотрудников его штаба порочащие показания. О конфликте комкора с ними прямо сказано в определении о реабилитации Думенко и его соратников. Жлоба в итоге получил должность командира конного корпуса, о чем давно помышлял.

      Внесли свою лепту в исход суда над Думенко упоминавшиеся показания Буденного, Ворошилова и Щаденко о «черных тучах», интерпретированные в нужном для следствия смысле. Насколько они были определяющими в решении суда и как повлияли на приговор, сказать сложно, но эта фраза и ее смысл муссировались в ходе судебных слушаний. Любопытно, что К. Е. Ворошилов в газетной статье, посвященной 50-летию Первой Конной армии, среди прочих командующих не конармейскими кавалерийскими частями периода Гражданской войны, упомянул имена Ф. К. Миронова и Б. М. Думенко [35]. По свидетельству В. Д. Поликарпова, в связи с упоминанием в статье Миронова и Думенко маршал говорил сотруднику «Известий»: «Нам нужно очистить совесть» [36]. Значит, ему было о чем подумать на исходе жизни? Номер газеты со статьей Ворошилова вышел в свет 19 ноября 1969 года, а 2 декабря маршал скончался. А маршал С. М. Буденный, судя по тексту первого тома его мемуаров и упоминавшемуся письму 1970 года, не изменил своего резко отрицательного отношения к Миронову и Думенко до самой смерти в 1973 году...

      Представляется, что отстранение Думенко от должности, его арест вместе со всем штабом, суд и расстрел подсудимых стали возможны в результате совместных усилий многих недоброжелателей комкора на разных уровнях власти: от корпусных подчиненных Думенко до наркома по военным и морским делам. Но если роль Троцкого в деле Думенко до конца не выяснена, хотя и подразумевается, то непосредственное участие остальных в судьбе Думенко и его соратников очевидно. Едва ли Троцкий ничего не знал о заключении и судебном процессе над Думенко, с конца февраля по 11 мая 1920 года находившимся в ростовской тюрьме. По разным причинам Думенко оказался неугоден очень многим, суд над ним и его расстрел вместе с подчиненными вполне устроили его недоброжелателей.

      Бориса Думенко и его соратников реабилитировали в 1964 году по причине отсутствия «состава преступления», Военная коллегия Верховного Суда СССР признала подсудимых невиновными. Но возникает вопрос: кто же все-таки убил комиссара Микеладзе поздним вече-/226/-ром 2 февраля 1920 года в непосредственной близости от полевого штаба конного корпуса Думенко? Личность убийцы сто лет назад не установили и самого его не нашли, хотя были разные подозрения. И вывод чрезвычайной следственной комиссии о невозможности «незнания» в штабе, как и с кем едет Микеладзе с оперативным приказом, так и остался без объяснения. Нет никаких оснований ставить под сомнение цитировавшийся выше рапорт Микеладзе с живописным описанием его появления в штабе конного корпуса и беседы с Колпаковым. Рапорт был написан в середине января 1920 года, за 2 недели до убийства комиссара. В нем Микеладзе сообщает, что Думенко приказал своим подчиненным лишить комиссара головы при его появлении в штабе. Правда, Микеладзе при этом ссылается на начальника политотдела корпуса Ананьина, с которым у комкора были очень натянутые отношения. Следствие установило, что после выстрела в Микеладзе его добивали ударами шашки по голове. Снимали «котелок», как приказывал Думенко? И кто мог поехать из полевого штаба конного корпуса с комиссаром в расположенную неподалеку бригаду Жлобы? Почему для личного ординарца комиссара не нашлось лошади, тогда как сопровождавший Микеладзе поехал с ним верхом? Ординарец комиссара Фоменко в своих показаниях сообщил, что с ним отправился штабной ординарец, которого потом так и не смогли найти. Или не захотели найти?

      При реабилитации Думенко и его соратников в 1964 году отмечалось, что многие инкриминируемые им факты на суде не были доказаны, а значит, следствие провело свою работу очень поверхностно. Но это вовсе не означает, что ничего этого не было. Представляется, что корпус Думенко вряд ли мог служить образцом строгой армейской дисциплины и неукоснительного соблюдения армейских уставов. Да и могло ли быть иначе в соединении, костяк которого составляли бывшие партизанские отряды иногородних крестьян и казаков образца 1918 года? В корпусе, скорее всего, имели место и резкое неприятие политработников, коммунистов и особистов, и нарушения армейской дисциплины, и неисполнения приказов вышестоящего командования, и незаконные реквизиции, и пьянство, и насилие над населением, и проявление антисемитизма, т.е. та самая «партизанщина», которая, конечно, не могла быть терпима в регулярной армии. Едва ли нужно идеализировать конников Думенко и изображать их святыми. Однако все это нисколько не мешало коннице Думенко эффективно бить белогвардейские части и соединения, освобождать населенные пункты и получать заслуженные высокие награды от советской власти. Известны телеграммы В. И. Ленина и командования Красной армии 1918 - 1919 годов, адресованные возглавлявшимся Думенко частям. Что же касается проявлений «партизанщины» и «бандитизма», то тем же самым сильно грешила 1-я Конная армия, - ничуть не в меньшей, если не в большей степени. /227/ За конным корпусом Думенко, во всяком случае, не отмечены кровавые еврейские погромы и полное разложение, чем прославилась на польском фронте осенью 1920 года Конармия [37].

      И обстановка в штабе конного корпуса Думенко вполне могла быть такой, как ее изобразили в своих рапортах командованию Микеладзе и Белобородов. Чувствовавший себя безраздельным хозяином в корпусе Думенко мог позволить себе командовать и действовать по своему усмотрению, а сидевшие в тылу комиссары, политработники и особисты являлись для него попросту бездельниками, место которых на фронте, а не в штабе. Если это допущение верно, то тогда можно предположить, что кто-либо из близкого окружения Думенко, зная его отношение к комиссарам, действительно мог убить Микеладзе неподалеку от полевого штаба корпуса. Например, ординарец или красноармеец, которые едва ли были расположены к комиссарам и коммунистам, - если допустить, что в корпусе действительно существовал дух «партизанщины». Вряд ли Думенко лично отдавал подобный приказ, это мог сделать кто-либо из его ближайшего окружения, да и кто-либо из штабных ординарцев, услышав слова командира, по собственной инициативе мог убить комиссара. Но это все только предположение автора, едва ли по прошествии ста лет можно установить личность убийцы комиссара Микеладзе. Справедливости ради необходимо отметить, что в определении ВК ВС СССР о реабилитации Думенко и его соратников указано, что прибывший 10 января 1920 года в корпус Микеладзе «установил с комкором Думенко деловой и политический контакт» и поддерживал его намерение провести организационные мероприятия в отношении некоторой части «непригодных политкомов и работников особого отдела корпуса» [38], т. е. Думенко попросту собирался удалить таковых из корпуса, и встретил в этом поддержку комиссара. Надо полагать, между комкором и комиссаром начали выстраиваться рабочие отношения, но гибель Микеладзе прекратила их. Обстоятельства гибели Думенко, связанные с убийством комиссара Микеладзе, нуждаются в дальнейшем обстоятельном объективном исследовании на основе изучении материалов судебно-следственного дела 1920 года.

      Для полноты представления о личности Думенко нельзя не упомянуть еще два свидетельства о нем. При аресте Думенко циркулировали слухи, что ему вменялось в вину желание перейти со всем корпусом на сторону генерала А. И. Деникина. Любопытные сведения об этом содержатся в воспоминаниях белогвардейского офицера И. Г. Савченко, который привел беседу двух красноармейских командиров о процессе над Думенко и свидетельства о намерении комкора соединиться с белыми частями [39]. Едва ли такое намерение могло возникнуть у успешно громившего белогвардейские части Думенко. Однако подобный слух /228/ мог отражать пожелания белых офицеров иметь такого командира в своей армии.

      После публикации в начале 1965 года документальной повести Ю. В. Трифонова «Отблеск костра» ее автору приходили критические письма тех, кто был не согласен с оценкой деятельности В. А. Трифонова в период Гражданской войны. Письма содержали обвинения В. А. Трифонова в троцкизме, его прямой причастности к «делу» Б. М. Думенко. В частности, генерал Б. К. Колчигин выступил против оценки Миронова и Думенко в повести и прямо заявил: «Очевидно, что и Думенко восстал бы вместе с Маслаком (Г. С. Маслаков - авт.). Печально, что реабилитаторы спутали эпохи, ибо мимоходом установили неправосудие в эпохе Советской славы времен В. И. Ленина. Это большая травма для советского воспитания...» [40]. Представляется, что данное утверждение не являлось небезосновательным и откровенно надуманным. Начальника дивизии Бориса Думенко и командира полка Григория Маслакова, действительно поднявшего вооруженный мятеж в 1-й Конной армии в феврале 1921 года, связывали месяцы совместной службы в 1918 — 1919 годах. Два царских вахмистра Первой мировой войны, отличавшиеся крутым нравом, лихие бесстрашные рубаки, они пользовались заслуженным авторитетом у своих бойцов, и хотя оба вступили в РКП(б), не считали нужным скрывать своего резко отрицательного отношения к находившимся по большей части в тылу политработникам. Арест и расстрел Думенко тяжело переживались Маслаковым и стали одной из причин его мятежа. В этой связи можно только предполагать, как бы повел себя комкор Думенко, проживи он хотя бы год и наблюдая последствия политики «военного коммунизма» для жителей донских волостей и станиц. Участвовал бы Думенко в подавлении мятежа Маслакова или поддержал бы его вооруженное выступление? Об этом можно строить догадки, но очевидно, что он вряд ли бы остался безучастным наблюдателем происходивших на Дону в 1921 году событий.

      Изучив вопрос о личности и судьбе Б. М. Думенко, можно заключить, что в общественном сознании сложилось определенное стереотипное восприятие командира Сводного конного корпуса как трагической фигуры, павшей жертвой интриг недоброжелателей и посмертно реабилитированной. Красный комкор стал героем нескольких различных публикаций историков (Т. А. Иллерицкая, С. Ф. Найда, В. Д. Поликарпов, И. И. Дедов), писателей (Ю. В. Трифонов, В. В. Карпенко, О. Михайлов, П. Д. Назаренко), журналистов (Г. Губанов), документалистов (Ю. Г. Калугин), донских краеведов (И. Г. Войтов, А. С. Пчелинцев), в которых создан явно апологетический образ «красного генерала». Наиболее весомый вклад в изучение личности Б. М. Думенко, его места и роли в деле создания красной кавалерии на Юге России в 1918 - 1919 годах внес донской историк И. И. Дедов (1937-2011). В /229/ 1980-е годы он приложил немало усилий для восстановления в истории Гражданской войны имени красного комкора. В конце 1980-х годов по инициативе И. И. Дедова были проведены региональные конференции по истории Гражданской войны: «Красная кавалерия на защите Октября» (Новочеркасск, май 1988 г.) и «Гражданская война на Юге Республики» (Новочеркасск, сентябрь 1989 г.), изданы сборники материалов конференций. В 1989 г. И. И. Дедов опубликовал до сих пор не утратившую научной ценности монографию «В сабельных походах», посвященную созданию красной кавалерии и ее роли в разгроме белых армий на Юге России [41]. В мае 2010 г. он инициировал конференцию, посвященную 90-летию гибели красного комкора с изданием сборника тезисов, в том же году опубликовал книгу с воспоминаниями и документами о Думенко. Готовившаяся им обобщающая монография о Б. М. Думенко так и не увидела свет. В 1988 году на Дону широко отмечался столетний юбилей Б. М. Думенко, его именем названы улицы в Ростове-на-Дону, Новочеркасске, Волгодонске и Краснодаре, были созданы и открыты мемориальные комплексы в хуторах Казачий Хомутец и слободе Большая Мартыновка Ростовской области. В Ростове-на-Дону в 1980-е годы существовали добровольные объединения «думенковцев» и «мироновцев», занимавшиеся изучением биографий красных командиров.

      В то же время, с обличениями Думенко выступал маршал С. М. Буденный, генерал Б. К. Колчигин, ветераны Сводного конного корпуса, которые возражали против его реабилитации, приводили аргументы о недостойном поведении Думенко и его соратников, полагали, что они были осуждены и расстреляны в 1920 году совершенно справедливо. Данная позиция не пользовалась популярностью, ее сторонники находились в явном меньшинстве.

      Полной ясности в этом вопросе нет и по прошествии ста лет после гибели Думенко и его соратников. Очевидно, сейчас можно разобраться в этом вопросе без «гнева и пристрастия», отказаться одновременно и от откровенной апологетики, и от уничтожающей критики красного комкора, а исследовать его личность в контексте той предельно сложной, противоречивой и кровавой эпохи, в которой довелось жить и умереть донскому крестьянскому вожаку, ставшему крупным кавалерийским военачальником.

      П р и м е ч а н и я
      1. Дедов И. И. Первая шашка Республики // Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны. Кн.1. Сердце в атаке. Воспоминания и документы. Составитель и научный ред. И. И. Дедов. Волгодонск, 2010. С. 12.
      2. Государственный архив Ростовской области (ТАРО). Ф. 803. Оп. 2. Д. 1703. Л. 183об.-184. /230/
      3. Подробнее о нем см.: Ганин А. В. Бывший генерал А. Л. Носович и белое подполье в Красной армии в 1918 г. // Журнал российских и восточноевропейских исследований. 2017. №2(9). С. 6-34; он же. Анатолий Носович: «Я мог сдать Царицын белым...» Противостояние белых подпольщиков и И. В. Сталина в штабе Северо-Кавказского военного округа // Родина. 2017. №7. С. 118-121.
      4. Черноморцев А. Вожди красных // Донская волна. 1919. №27(55). С. 14, 15.
      5. Кельчевский А. К. Думенко и Буденный. Роль, значение и тактические приемы конницы в русской гражданской войне. Константинополь, 1920. С. 10.
      6. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 46, 47, 72, 135-136.
      7. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 163-164, 178-180.
      8. Наш край. Из истории Советского Дона. Документы. Октябрь 1917-1965. Ростов н/Д, 1968. С. 74-75; Сборник лиц, награжденных орденом Красного Знамени и Почетным революционным оружием. М., 1926. С. 72.
      9. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 191, 231-232, 245.
      10. Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т.50. М., 1970. С. 274.
      11. Смилга И. Т. Ликвидация Думенко // Военно-исторический журнал. 1992. №4-5. С. 76-77.
      12. Буденный С. М. Пройденный путь. Т.1. М., 1958. С. 406.
      13. Гольцев В. Командарм Миронов // Неделя. 1961. №22. 3 июня; Иллерицкая Т. А. Пора восстановить истину // Военно-исторический журнал. 1964. №12. С. 83-85; Трифонов Ю. В. Отблеск костра // Знамя. 1965. №2,3; Поликарпов В. Д. Комкор возвращается в строй // Неделя. 1965. №8. 14-20 февраля; Найда С. Ф. О комкоре Сводного конного корпуса Б. М. Думенко // Военно-исторический журнал. 1965. №9. С. 113-120; Карпенко В. В. Красный генерал // Волга. 1967. №5,6,7; Михайлов О. Дума про красного генерала // Литературная газета. 1967. №49. 5 декабря. С. 4; Душенькин В. В. Вторая Конная. М., 1968.
      14. Буденный С. М. Против искажения исторической правды // Вопросы истории КПСС. 1970. №2. С. 109, 114.
      15. Там же. С. 112-113.
      16. Смилга И. Т. Ликвидация Думенко... С. 79-80.
      17. Там же. С. 83.
      18. Там же. С. 82.
      19. Там же. С. 79.
      20. Там же. С. 78.
      21. Там же. С. 80-82.
      22. Там же. С. 77-78.
      23. Цит. по: Шитов А. П. Время Юрия Трифонова: человек в истории и история в человеке (1925 - 1981). М., 2011. С. 468.
      24. Поликарпов В. Д. Трагедия комкора Думенко // Дон. 1988. №11. С. 142-148.
      25. Там же. С. 145-146.
      26. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 544-545.
      27. Поликарпов В. Д. Трагедия комкора Думенко... С. 146.
      28. Красный генерал. Документы - против искажения правды о Б. М. Думенко. Публикация Губанова // Молот. 1988. 27 августа. №197(19986). С. 3.
      29. Поликарпов В. Д. Трагедия комкора Думенко... С. 147-148.
      30. Цит. по: рецензия А. В. Крушельницкого на: Будницкий О. В. Российские евреи между красными и белыми (1917 - 1920). М.: РОССПЭН, 2006. - 551 С. // Новый исторический вестник. 2007. №1(15). С. 256-257.
      31. Калугин Ю. Тайна расстрела Думенко: признания бежавшего из могилы // Новый исторический вестник. 2008. №2(18). С. 124 - 134. /231/
      32. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 546-548.
      33. Поликарпов В. Д. Трагедия комкора Думенко... С. 146-147.
      34. Цит. по: Красный генерал. Документы - против искажения правды о Б. М. Думенко. Публикация Г. Губанова // Молот. 1988. 27 августа. № 197(19986). С. 3.
      35. Ворошилов К. Конница революции // Известия. 1969. 19 ноября. №273(16278). С. 3.
      36. Поликарпов В. Д. Трагедия комкора Думенко... С. 148.
      37. Присяжный Н. С. Первая Конная армия на польском фронте в 1920 году. Ростов н/Д, 1992; Генис В. Л. Первая Конная армия: за кулисами славы // Вопросы истории. 1994. №12. С. 64-77; Будницкий О. В. Конармия // Знание - сила. 2007. №9. С. 45-53.
      38. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 546.
      39. Савченко И. Г. В красном стане: Записки офицера; Зеленая Кубань: Из записок повстанца / вступ. ст. А. В. Посадского. М.: 2016. С. 185-186, 189-190.
      40. Шитов А. П. Время Юрия Трифонова... С. 464,465.
      41. Дедов И. И. В сабельных походах. (Создание красной кавалерии на Дону и ее роль в разгроме контрреволюции на Юге России в 1918-1920 тт.). Ростов н/Д, 1989.

      Феномен красной конницы в Гражданской войне. М.: АИРО-ХХ1, 2021. С. 204-232.
    • Венков А.В. Красные донские казаки северных округов Дона // Феномен красной конницы в Гражданской войне. М.: АИРО-ХХ1, 2021. С. 146-166.
      By Военкомуезд
      Красные донские казаки северных округов Дона

      А. В. Венков (Ростов-на-Дону)

      Проблема участия в гражданской войне красного казачества не раз поднималась в отечественной историографии. В целом проблема участия казаков в гражданской войне имела довольно политизированный характер, поскольку не вписывалась в господствующие в СССР доктрины о классовой борьбе и противопоставляла большевикам довольно значительную часть трудящегося населения. В последние годы советской власти ряд исследователей завышал количество казаков, вставших на сторону советов. Тенденция эта продолжалась и в постсоветский период. Последним всплеском стал труд Л. И. Футорянского [1], в котором казачьими были объявлены целые дивизии и корпуса Красной армии, а некоторые полки посчитаны дважды и трижды. Бывали случаи, когда казачьими объявляли все конные красногвардейские части на Дону в 1918 году. Г. Л. Воскобойников и Д. К. Прилепский назвали конкретную цифру - 4.935 человек [2]. Однако до сих пор нет конкретного представления о количестве казаков в рядах Красной армии в годы гражданской войны.

      Задача данной работы выявить количество и «качество» советских донских казачьих воинских формирований на Севере Дона, т. е. в Хоперском, Усть-Медведицком и Верхне-Донском округах.

      Особенностью начального этапа гражданской войны на Дону было то, что большевики использовали распропагандированные ими казачьи полки, а белые эти полки старались расформировать и делали ставку на партизанские отряды из офицеров и учащейся молодежи. Единственным исключением стал 7-й Донской казачий войскового атамана Денисова полк, который воевал против большевиков, затем объявил себя «революционным» и стал гарнизоном Новочеркасска и, наконец, всем составом в апреле 1918 года перешел к белым и получил в Донской армии № 96. /146/

      Революционные казачьи полки, выступившие в январе 1918 года против Каледина (27-й и 44-й Донские казачьи), быстро разложились и разошлись по домам. На их основе был создан и в феврале 1918 года дошел до Новочеркасска Северный революционный отряд войскового старшины H. М. Голубова - по 60-80 человек от 27, 28, 44 и Атаманского полков, 1 орудие 12 батареи и 2 орудия 13 батареи [3]. Однако после победы казачьего восстания в апреле - мае 1918 года отряд Голубова оказался в рядах белой Донской армии и получил название «48-й Луганский казачий полк».

      Восстание было достаточно массовым, и к лету 1918 года восставшие казаки выставили 106 полков, не считая батарей, отдельных сотен и команд бронепоездов [4]. Сразу же была создана Донская армия, имеющая к середине 1918 года авиацию, бронесилы и флотилию.

      На севере Дона особых классовых и сословных противоречий не было, и когда в апреле - мае на Нижнем Дону началось восстание, казаки северных округов колебались, склонялись к нейтралитету. Ушедший в эмиграцию атаман Усть-Медведицкого округа П. Скачков впоследствии писал: «В станицах и хуторах левого берега Дона шли бесконечные споры о том, нужно ли участвовать в борьбе и чью принять сторону... Некоторые хутора выбрасывали белые флаги, заявляя этим свою «нейтральность», другие делились на две группы - «нейтральных» и «восставших», и, наконец, были хутора, делившиеся на резко обособленные три группы: «мироновцев», «кадет» и «нейтральных»...» [5]. В такой ситуации большую роль играл субъективный фактор: кто первый казаков мобилизует - белые или красные.

      Но попытки создать местные казачьи формирования не встречали поддержки в верхах военного ведомства большевиков. 22 апреля 1918 года на заседании ВЦИК наркомвоен Троцкий, говоря о комплектовании Красной армии, о казаках сказал так: «Все эти заскорузлые тёмные элементы ненавидят пролетариат и революцию. Мы не могли бы их включить в армию иначе, как путем репрессий. Есть темные элементы эти на Дону, в Оренбурге... было бы безумием группы Каледина и Дутова включать в армию...» [6].

      Как писал известный исследователь гражданской войны H. Е. Какурин, «шевеление донских казаков в своём районе не представляло пока непосредственной опасности для революции. Донское казачество в своей массе вовсе не стремилось к походу на Москву, и в нём всё-таки сильны были тенденции к возможно мирному улаживанию спорных вопросов с советской властью» [7].

      Тем не менее, борьба за казачество - сначала за удержание его на позициях нейтралитета, а потом и за привлечение его на сторону Советской власти - продолжалась. Во-первых, этим занималось создан-/147/-ное в марте 1918 года и существовавшее до сентября того же года Донское советское правительство, во-вторых, военные структуры Советской власти, в-третьих, советские казачьи структуры, в частности, созданный из революционно настроенных казаков Казачий комитет, а затем Казачий отдел ВЦИК.

      Зеленый свет был дан декретом СНК от 1 июня 1918 г., в котором подчеркивалась необходимость «немедленно приступить к формированию казачьих частей Красной Армии, принимая во внимание все бытовые и военные особенности казаков» [8].

      Формирование частей и до, и после опубликования декрета параллельно шло по инициативе снизу. И здесь большую роль сыграли казачьи полки, стоявшие ранее гарнизонами в городах Центральной России, в Москве и в Саратове.

      Большую ставку большевики делали на возрождение 1-го Донского казачьего полка, который в мирное время стоял в Москве, а весь 1917 год провел в Петрограде, где подвергся мощнейшей агитации.

      Во второй половине апреля, как только на Нижнем Дону началось восстание, а большевиками была объявлена мобилизация против германского наступления, в окружной станице Хоперского округа Урюпинской собрались 200 революционно настроенных казаков 1-го Донского полка во главе с Иваном Оленевым, хорунжим станицы Акишевской.

      9 мая 1918 года, после того, как стало известно, что германские войска вступили в Ростов, в станице Михайловской станичный Совет вынес резолюцию: «в связи с тем, что Красная армия не соответствует своему назначению, постановили: произвести мобилизацию в ст. Михайловской тех годов, которые укажет Окружной исполнительный комитет. Копия передана священнику 1-го Донского казачьего советского полка отцу Александру Карнаеву на предмет доклада центральной Советской власти о порядке сформирования вновь 1-го Донского казачьего полка» [9].

      Сначала в Урюпинской из казаков удалось создать пеший полк во главе с Потаповым Степаном, казаком станицы Петровской [10]. Получив от Донского советского правительства на мобилизацию 1 миллион рублей, отряд Потапова в июне довели до 459 штыков, 38 сабель [11].

      Особенностью Хоперского округа было то, что экономически он был тесно связан не столько с Ростовом и Новочеркасском, сколько с городами Воронежской и Саратовской губерний. Казачий отдел ВЦИК отмечал, что «в станице Михайловской Хоперского округа все богатые казаки находились в рядах Красной армии, а беднота на противоположной стороне» [12].

      Фактически в это время большевиков поддержало все полковое звено - три полка (1-й, 18-й и 35-й), формировавшиеся в станице Урюпинской. Казаки 35-го Донского полка (возраст от 30 до 34 лет), при-/148/-быв с фронта, поддерживали связь с 18-м Донским полком, вместе свергли старую власть, затем при приближении белых войск объявили призыв добровольцев - «чтоб желающие поступить в отряд явились. Через полмесяца собрались 600 человек, создан отряд Степана Разина», который затем был переименован в 3-й казачий полк [13]. Таким образом, 1-й Донской казачий полк из казаков срочной службы оказался в рядах 14-й стрелковой дивизии красных, а 3-й имени Степана Разина казачий полк из казаков 2-й и 3-й очереди (27-34 лет) - в 16-й стрелковой дивизии (впоследствии имени Киквидзе).

      Не менее интересно шел процесс организации красных казачьих полков в Усть-Медведицком округе. Большую роль здесь сыграл местный уроженец, войсковой старшина (подполковник) Ф. К. Миронов, который был назначен большевиками военным комиссаром этого округа.

      В начале мая в слободе Михайловке Усть-Медведицкого округа Миронов собрал добровольцев, чтобы противостоять казачьему восстанию, набралось всего 263 человека, из них - 59 казаков из пятнадцати станиц Усть-Медведицкого округа и 4 казака из Хопёрского, остальные - иногородние и крестьяне [14]. За месяц, к 12 июня, Михайловский гарнизон вырос до 1514 человек; казаки были собраны в 1-ю пешую сотню - 107 штыков, в конно-летучий отряд - 40 сабель; кроме того, числилось «мобилизованных казаков на батарее - 21, пленных - 79» [15]; последних Миронов все это время агитировал перейти на сторону красных.

      Белым в Усть-Медведицком округе удалось отмобилизовать двенадцать конных и две пешие сотни, но «скомпонованные сотни в большом количестве были составлены из элемента, склонного к ведению войны митингами и делегациями» [16].

      Невзирая на сложившуюся расстановку сил, Ф. К. Миронов затушевывал классовую борьбу среди самого казачества и стремился объединить всех казаков в борьбе против помещиков. Это было трудно, так как помещичьей земли на Севере Дона было немного. В письме к военруку Северо-Кавказского военного округа А. Е. Снесареву Миронов объяснял свою позицию так: «Цель моя такова: контрреволюцию задушить местными силами, ибо пришлым элементам, не понимающих бытовых условий казачества, ... этого не сделать» [17].

      В июне 1918 года, когда собрался окружной съезд советов, у Миронова под ружьем было 17 рот из местных крестьян и иногородних и 2 казачьи сотни [18].

      Съезд «именем братьев, павших в Галиции и Восточной Пруссии», призвал (в который уже раз) казаков к мобилизации. Но призывы не подкреплялись ни деньгами, ни оружием. «Царицынские власти» мо-/149/-билизацию не поддержали, и мобилизуемые заявили, что «большая часть призываемых казаков выступить за свой счёт положительно не может, а потому мобилизацию временно приостанавливаем...» [19].

      В конце июня начались летние полевые работы, и настал период «мирной передышки». Атаман Краснов, опасаясь массового дезертирства, отпустил часть белых казаков на полевые работы. Красноармейцы местных формирований, как и мобилизованные белые, стремились на свои поля.

      Вновь обрели силу агитация и пропаганда, изредка прерываемые налетами казаков или крестьян, стремящихся прорваться в свою станицу или волость и начать уборочную. «Характерными являются многократные перебежки казаков целыми группами на конях и с оружием от нас к ним и от них опять к нам» [20], сообщали политработники. 9 июля 1918 они доложили, что на Хопре за последнее время среди красных появились 500 перебежчиков из белой Донской армии [21].

      13-14 июля Миронов, имея отряд в четыреста штыков с одним орудием, внезапно начал наступление прямо на Усть-Медведицкую. Все белые отряды, не имея представления о силах Миронова и боясь быть отрезанными от Дона, бежали. Левый берег Дона - от устья Хопра до Котлубани - был очищен от белых казаков.

      Усть-Медведицкую Миронов не взял и начал отступление с боями. 17 июля на помощь Усть-Медведицкому округу подошли посланные атаманом Красновым войска генерала Фицхелаурова - шесть низовых и донецких полков.

      Рейд Миронова на Усть-Медведицкую и подход низовых белоказачьих полков оказали воздействие на население округа. Дезертиры, особенно из бедноты, стали возвращаться в советские отряды. Многие фронтовики, ранее уклонявшиеся от мобилизаций, пошли к Миронову сами, так как мобилизацию начали подошедшие белые. Так, 17 июля шестнадцать офицеров приехали в станицу Кепинскую, где на следующий день назначили сбор, а ночью Михаил Федосеевич Блинов, урядник 3-го Донского полка, собрал 35 своих однополчан и перебил этих офицеров.

      18 июля фронтовики во главе с Блиновым пошли искать себе «сотоварищей по духу и идее». В станице Сергиевской к Блинову присоединились тридцать три фронтовика во главе с казаком Ветровым. По пути к Миронову отряд разросся до сотни [22]. Эти казаки и стали костяком возникшей осенью 1918 года знаменитой мироновской красной казачьей конницы. К Миронову они присоединились 21 июля, и советская военная сводка сразу отметила это, увеличив силы примерно в три раза - на Усть-Медведицком направлении на сторону красных перешли триста казаков [23]. /150/

      В верхах Красной армии на Дону и Северном Кавказе в это время шли перестановки. Оборону Дона и Северного Кавказа в свои руки взял Чрезвычайный комиссар на Юге России по продовольствию И. В. Сталин, назначенный 19 июля Председателем Военного Совета СКВО.

      Узнав о смене власти в СКВО, Миронов сразу же обратился к Сталину с письмом, в котором предсказывал ход военных действий и требовал проведения мобилизации в Красную армию в ближайших губерниях. И в этом же письме сообщил, что на его сторону перешел полк казаков [24]. Возможно, он хотел произвести хорошее впечатление или переломить предубеждение против казаков вообще (а оно было присуще большинству большевистского руководства). Во всяком случае, ни сборник «Боевой путь блиновцев» [25], ни иные документы факт перехода целого полка белых казаков к красным в тот период не подтверждают.

      Боевое расписание войск, переформированных в бригаду, показывает, что у Миронова было три пеших сотни казаков и четырнадцать рот из местных крестьян и иногородних [26]:

      Эти войска не были стойким контингентом. Вот как описывал войска Миронова один из красных командиров: «Отряды тов. Миронова, казацкого войскового старшины, прекрасного организатора, но часто теряющегося от вечно колеблющихся его полуказацких, полухохлацких частей, митингующих, оглядывающихся то на большевиков, то на Краснова, с кучкой провокаторов в своей среде, ласково напевающих казацкой половине о родственности с кадетскими (казацкими) бандами. 
      Дивизия пополнялась вновь мобилизованными, неуравновешенными, нестойкими, недовольными мобилизацией... Вера в вождя неустойчивая, раскачиваемая провокаторскими элементами при отсутствии суровой дисциплины и твердой руки» [27]. И позже, когда на базе крестьянско-казачьей бригады Миронова была создана 23-я стрелковая дивизия Красной Армии, политработники характеризовали её так: «23-я дивизия формировалась здесь на Дону из местного элемента самостоятельно и до настоящего момента носит анархо-авантюристический характер, особенно командный состав, и очень важную роль играют родство, кумовство и сватовство...» [28].

      В конце августа Миронов был выбит с территории Донской области. Уходил он вверх по речке Медведице. Красных казаков осталась у него одна сотня, «а остальные казаки, не желая отступать в Саратовскую губернию, под натиском белых разбежались по своим хуторам и станицам» [29].

      В сентябре и начале октября ситуация на Севере Дона стабилизировалась. Несколько штурмов Царицына белыми были отбиты. Красная армия продемонстрировала свою силу, и казачья беднота хлынула к /151/ Миронову. К сентябрю мироновская конница увеличилась, достигла численности полка и в честь первых организаторов получила наименование «32-й Донской казачий революционный конный полк» [30].

      Командный состав был выборным. Выборы состоялись на полковом собрании 27 сентября 1918 г. Командиром полка выбрали Е. Мироничева, бывшего подхорунжего 15-го Донского полка. «Бойцы добровольно записались по сотням, кто в какую хотел» [31]. Командиры сотен тоже были выборными.

      Политработники, составлявшие описание боевого пути этого полка в 1930 году по горячим следам, отметили, что штатного политаппарата не было. Отмечалось, что ряд приказов по полку пестрит параграфами об исключении из списков полка «бежавших в кадеты» и о зачислении «перебежчиков от кадет». Тем не менее, к полку «присоединялось все наиболее революционно-стойкое, и отсеивался враждебный и случайный элемент» [32]. Дисциплина поддерживалась системой наказаний, которых не было и в царской армии: за грабеж в первый раз виновные судились сотенным товарищеским судом (к чему приговаривались - не указывается), во второй - к розгам, от 10 до 25 ударов, в третий раз - приговаривались к расстрелу с постановления сотни (возможно, расстрел заменялся теми же розгами) [33].

      7 октября 1918 года многочисленные казаки-перебежчики, поощряемые самим Мироновым, на «общем собрании» около селения Рудня постановили создать еще один полк и назвать его «15-м Донским казачьим революционными конным полком». Полк развернули по штатам царской армии в 6 сотен. Известно, что 15-й и 32-й Донские казачьи полки царской армии набирались в одних и тех же станицах Усть-Медведицкого округа - Арчадинской, Етеревской, Раздорской-на-Медведице, Сергиевской, Малодельской, Березовской, Островской Усть-Медведицкого округа [34]. Только в 15-м полку казаки несли срочную службу в составе 1-й Донской дивизии в Польше, а в 32-й казаки в возрасте от 26 до 30 лет призывались во время войны.

      Представление о казаках того же 32-го полка можно получить из анкет «сочувствующих» (проходящих кандидатский стаж для поступления в РКП(б)), составленных в мае 1919 года. Мы имеем анкеты 22 казаков и 2 иногородних. То есть полк не был на 100% казачьим. Казаки по происхождению из Березовской станицы - 9, Етеревской - 2, хутора Калач - 2, Островской станицы - 3, из Кепинской, Раздорской-на-Медведице, Туровской, Распопинской станиц - по 1. То есть, из Усть-Медведицкого округа, но не обязательно из зоны формирования 15-го или 32-го полка. Лишь 12 из них призывались при царе в 15-й полк. Командир 1-й сотни Черноусов Василий Акимович - с Нижнего Дона, из Кочетовской станицы. В германскую войну он - взводный командир 8-го /152/ Донского полка, председатель сотенного комитета, с 10 января 1918 г. в Донском ревкоме у Подтелкова, в войсках Миронова с 1 июля 1918 года. В Красной армии и в партии большевиков - «по политическому убеждению» [35]. Все казаки - участники Мировой войны, на позициях не были двое - служили в запасных сотнях. По роду занятий подавляющее большинство - хлеборобы, лишь 1 торговец и 1 работал на торфяных болотах во Владимирской губернии. Свое имущественное положение указали 6 человек: у 2 достаток «ниже среднего», у 4 - «средний». С образованием дело обстояло неплохо - 8 человек указали приходскую школу, 1 - хуторское училище, 3 написали в графе «образование» - «домашнее», 6 человек образования не имели, остальные графу «образование » не заполнили. То есть, 12 казаков (больше половины) были грамотны.

      Подавляющее большинство «сочувствующих» - добровольцы. Однако мотивы поступления в полк разные. По мобилизации в полку оказался один - взводный командир Кудинов Иван Федулович из станицы Кепинской. Младший урядник Романов Алексей Иванович, станицы Распопинской, пришел в отряд Миронова 24 мая 1918 года, потому что белые производили мобилизацию, а он «не захотел служить кадетам». Так же ответил взводный Ковалев Профирий, станицы Островской: «Не хотел быть в рядах Краснова, добровольно перешел в ряды красных». Два казака из хутора Калач (оба члены партии со 2 марта 1917 года) написали: «чувство сострадания к пролетариату»; командир 4-й сотни Харламов Зот, станицы Березовской: «Сознал, что для рабочего люда лучше»; казак Рябухин Кондрат: «нам надоело подчиняться золотым погонам, они нас вечно угнетали»; связиста Макушкина Якова «побудила старая ига», а взводного Горелова Акима побудила «контрреволюция кадет» [36].

      По времени поступления в отряд к Миронову - тоже разброс: в мае 1918 года - 1, в июле - 4, в августе - 3, в сентябре - 10, в октябре - 2. Таким образом, наибольший приток казаков - в сентябре 1918 года, что, собственно, и позволило сформировать полк.

      10 октября 1918 года два сформированных конных полка свели в бригаду и объединили с Усть-Медведицкой бригадой Миронова, создав тем самым Усть-Медведицкую дивизию. Казачья бригада из ветеранов Мировой войны в умелых руках бывшего казачьего офицера стала грозным орудием против белых на Севере Дона.

      Революция в Германии и зимнее 1918 - 1919 гг. наступление Южного фронта вдохновили красных казаков. Тем более, что в ноябре 1918 года было опубликовано обращение РКП(б) «Пробудись трудовой Дон!» со словами: «Слово и дело за вами, трудовые донцы!» [37].

      Прекрасно показали себя и хоперские казаки бывшего 1 -го Донского полка царской армии, сохранившие свой полковой номер. 3 декабря /153/ 1918 политком докладывал, что 1-й Донской революционный казачий полк «находится все время на линии огня, организовать ячейку нет возможности. Все сочувствующие» [38].

      Много хоперских казаков-бедняков, не имеющих лошадей, добровольно вступили в советские стрелковые части. 124-й стрелковый полк на 50% состоял из добровольцев [39].

      2 февраля 1919 года комиссар 14-й стрелковой дивизии Рожков писал: «В особенности подчеркиваю сознание стрелков 124 полка, которые в большинстве состоят из казаков Хоперского округа, среди которых имеются добровольцы 40 лет возраста, ведя беспрерывную борьбу в течение 8 месяцев в районе своих хуторов с красновскими войсками, а по освобождении таковых, не имея свидания с родными ни одного дня, безропотно выполнили приказ о переброске в другой район» [40].

      Кроме 124-го полка, молодые казаки Хоперского округа в феврале 1919 г. вступали в 121-й Московский полк [41].

      Тогда же, зимой, полки мироновской конной бригады сменили нумерацию. 15-й Донской казачий полк получил № 1, 32-й Донской казачий - № 2.

      4 января политкомиссар 23-й стрелковой дивизии (бывшей Усть-Медведицкой) докладывал: «настроение казаков с нашей стороны выше всякой похвалы, как львы дерутся красные казаки» [42].

      На 24 декабря 1918 г. в 23 стрелковой дивизии числился 1101 кавалерист [43].

      На 16 января 1919 г. составлен список командного состава 23-й стрелковой дивизии, которая в это время стремительно двигалась на юг. Командир конной бригады в нем не назван. Командир 1-го кавалерийского полка - Мордовии, бывший подхорунжий, вахмистр 3-го Донского полка, временно командир 1 -го кавалерийского полка - Чикамасов, бывший подхорунжий, вахмистр 3-го Донского полка. Командир 2-го конного полка Мироничев Емельян, бывший подхорунжий и взводный командир 15-го Донского полка [44].

      Сравнивая сводки о личном составе этих казачьих полков, мы можем увидеть рост или сокращение их состава и определить тому причины.

      На 18 января 1919 года кавалеристов в дивизии - 1188 [45]. Налицо рост личного состава, так как дивизия вступила на территорию своего округа и пополняется добровольцами.

      На 22 января - 1150: в 1-м полку - 519 и во 2-м - 631 [46]. Положение сохраняется.

      На 1 февраля - 1400: в 1-м полку - 746 и во 2-м - 654 [47]. Это казаки заняли свою окружную станицу и сразу же пополнились добровольцами и пленными. /154/

      На 15 февраля - 1100: в 1-м полку - 414 и во 2-м - 686 [48]. Полки прошли свой округ, и многие отстали, чтобы отдохнуть в своих семьях. Впрочем, дело не только в отдыхе. Казак-коммунист В. Ларин докладывал о создании советского аппарата на казачьих землях: «Аппарат строился из преданных «советских казаков», пробывших в рядах Красной армии ряд месяцев, к сожалению только не хватало на все хутора...» [49]. «Советские казаки... в массе оставались в рядах войск» [50], и мы это видим на примере 2-го Донского полка, состав которого увеличился.

      С 15 марта дивизия наступала уже без Миронова. Постановлением РВСР от 15 марта 1919 г. Миронову было предложно сформировать советскую казачью дивизию [51]. Но из-за резких изменений в казачьей политике этого не случилось, и Миронов был послан на Западный фронт заместителем командующего 16-й армией.

      Мироновская конница продолжала наступление. В это время кавалерийские полки Южного фронта переименовываются в кавалерийские дивизионы. 1-й Донской казачий полк отныне - 8-й дивизион, 2-й Донской полк - 7-й.

      На 1 марта 8-й дивизион - 414, 7-й дивизион - 581, 9-й дивизион [52]. Откуда взялся 9-й дивизион, и почему о нем нет точных сведений? Ответ можно найти в телеграмме в Реввоенсовет Южного фронта от 17 февраля: «При 23 с.д. есть сотня из пленных казаков. Возбуждается вопрос даже о формировании полков ввиду большого количества из числа пленных и перебежчиков казаков [, которые] заявляют их желание служить в советских войсках». Резолюция: «Никого не зачислять. Добровольцев в комиссариат вне полосы фронта, пленных в тыл, сотню расформировать. РВС Южфронта Ходоровский, Гиттис, Колегаев» [53].

      Отношение к пленным изменилось. В апреле 1919 г. для пленных казаков в Тамбове построили 20 бараков на 2,5 тыс. человек. В селе Спасское Рязанской губернии 2 барака - на 400 чел., в Кашире - бараки на 4000 [54].

      Но пока резолюция РВС фронта превратилась в конкретные приказы, 9-й дивизион из пленных успели набрать.

      На 10 марта 8-й дивизион - 561, 7-й дивизион - 433, 9-й дивизион - 421 [55]. Конница 23-й стрелковой дивизии выросла до 1415 сабель.

      Но через месяц мы видим резкое сокращение - на 10 апреля 7-й дивизион - 514, 8-й дивизион - 158 [56]. Дивизион из пленных расформировали, а сама 23-я дивизия понесла большие потери в боях с Гундоровским полком белых и при неудачном форсировании Донца.

      Впрочем, далеко не все пленные и перебежчики отправились в лагеря. 27 апреля 1919 г. политкомы 23-й дивизии докладывали, что 8-й кавалерийский дивизион (бывший 1-й Донской полк) состоит из пере-/155/-бежчиков-казаков, настроение отличное, 5 коммунистов, 16 сочувствующих [57].

      В апреле 1919 года была очередная попытка советских войск форсировать Донец. 23-й дивизии противостояли набранные из учащейся молодежи партизанские отряды, взявшие себе наименования первых отрядов партизан, ставших легендарными.

      1(14) апреля партизаны вступили в бой с частями 9-й советской армии у хуторов Мечетный - Чекунов, были стычки конных частей. Красные, предчувствуя прорыв, перебросили на плацдарм конницу для преследования. 2(15)-го чернецовцы выдержали 12-часовой бой и удержали позиции.

      На следующий день партизаны повели наступление на хутор Чекунов из-за речки Лихой. Наступали три батальона - семилетовцы, дудаковцы и чернецовцы. Из хутора Чекунова красные поднялись в контратаку. Небольшой отряд красной кавалерии (80 сабель отдельного дивизиона Колесова и 60 сабель усть-медведицких казаков Блинова - все, что смогли переправить в половодье) ударил по семилетовцам с фланга. Те сначала из-за лампас приняли конницу за свою, но потом открыли огонь в упор. Казаки Блинова были отбиты, зато Колесов со своими людьми прорвался сквозь цепь, с тыла атаковал батарею, захватил ее и стал с трофеями пробиваться обратно. Дудаковцы повернули ряды, чтобы спасать орудия. Три атаки красной конницы Колесова были отбиты огнем цепей. Навстречу Колесову с фронта атаковал Блинов, приведший в порядок свой отряд. Дудаковцы отбивались во все стороны и даже не дали увезти партизанские орудия. Красные, понеся потери, отошли за Донец. Здесь мы видим в деле нового лидера красных усть-медведицких казаков Михаила Федосеевича Блинова, бывшего урядника 3-го Донского полка царской армии, который с 60 казаками бросается на три батальона.

      Силы большевиков на Дону и Донце с начала зимнего наступления резко сократились. 8-я армия под Луганском сократилась до 12 тысяч. 20-тысячная 9-я армия, состоявшая из трех дивизий, растянулась на 200 километров по фронту [58]. 10-я армия, более многочисленная растянулась на 340 километров. Причиной сокращения численности войск были эпидемии. Весной 1919 года тиф вывел из строя 40-50 % личного состава 9-й армии [59].

      К середине мая мироновской коннице вернули наименования и номера полков. На 15 мая один из полков мироновской конной бригады - 2-й - состоял из 409 сабель, другой - побывавший на плацдарме под Репной - из 119 [60]. Командование признавало: «В полку стала сказываться усталость от непрерывных боев. Началась деморализация, побеги из полка, переход на сторону врагов. Заколебалась вера в победу» [61]. /156/ Дисциплина в войсках изначально была не на высоте. Сами красные отмечали в донецких станицах «разгромы магазинов, грабежи, самочинные обыски, творимые красноармейцами» [62].

      Тогда же, в мае 1919 года, началось отступление Южного фронта с Донца и Маныча на север. В это же время объявляется новый источник пополнения красных казачьих полков и не только казачьих.

      В тылу Южного фронта с 10 марта 1919 года шло Верхне-Донское (Вешенское) казачье восстание, вызванное политикой расказачивания.

      Против повстанцев среди других войск были посланы красные хоперские казаки - 3-й имени Степана Разина полк, переименованный в 5-й дивизион (на начало мая 1919 г. 27 «инструкторов», 373 сабли, 3 пулемета) [63].

      Политработники экспедиционных войск сообщали 19 апреля 1919 г.: «5-й дивизион - ни политкома, ни политических работников, но все красноармейцы знают, что поднятое восстание должно быть подавлено. В политическом отношении бессознательны» [64]. Однако известно, что командир дивизиона в первых числах мая 1919 г. дважды срывал наступление на повстанцев, ссылаясь на отсутствие патронов [65], и именно в это время повстанцы начали переговоры с советскими частями. Судя по всему, поведение командира красных казаков было не случайным.

      Помимо 5-го дивизиона, против вёшенских повстанцев выставили свои отряды казаки соседних хоперских станиц.

      Специально для подавления восстания большевиками был сформирован Федосеевский (по названию станицы) казачий полк. Объявлено было, что «полк будет распущен, когда будут уничтожены вёшенские бандиты» [66]. Приказ № 1 по Федосеевскому революционному полку вышел 2 апреля 1919 года. Командиром полка был назначен Ф. Абрамов, помощником командира - Щедров, адъютантом полка - Каехтин. Комиссаром полка был назначен Митрофан Патрин. Командирами сотен стали: Бочков Козьма, Буданов Иван, Кузнечиков Тихон, Потапов Федор, Сиволобов Михаил.

      Командирам сотен было предложено самим назначить себе помощников и взводных. «Как провиант, так и фураж брать у жителей под расписки и таковые предоставлять в штаб полка» [67].

      При поступлении в полк казаки должны были взять у хуторского комиссара удостоверения о политической благонадежности. Объявлялось: если получивший удостоверение изменит, комиссар и его семья будут уничтожены. Так же на удостоверении должны были расписаться три благонадежных лица и тоже отвечать в случае измены [68].

      Оружие (винтовки и орудие) в полк было доставлено из 5-го Заамурского конного полка, который тоже участвовал в подавлении восстания и считался лучшим полком 9-й армии. /157/

      С 20 апреля полк стал называться «Федосеевский Красный имени Ленина полк».

      Количество бойцов [69]:
      1 -я сотня     77
      2-я сотня      97
      3-я сотня      64
      4-я сотня      111
      5-я сотня      79

      Вскоре 5-я сотня была расформирована, казаки влиты во 2 и 3 сотни.

      Из всех федосеевских красных казаков повстанцы отметили почему-то одного Щедрова, помощника командира полка - «казак-сволочь - Щедров хутора Попова станицы Федосеевской как подлая гнида и Иуда предал своих братьев, взбаламутил казаков ленинской агитацией и перешел на сторону красной банды, сформировал 3 эскадрона хоперских казаков и был хорошо вооружен» [70].

      Видимо, Щедров действительно был инициатором формирования полка, а Ф. Абрамов, известный красный казак, в прошлом офицер, прибыл уже «на готовое».

      Полк участвовал в боях с повстанцами с 5 апреля 1919 г.

      Другие хоперские части, сформированные драться с повстанцами, носили названия своих станиц, но были и не менее громкие названия в честь коммунистических вождей: Казачий отряд им. Карла Маркса - 40 пеших, 74 конных, 1 пулемет; Бузулуцкая сотня - 156 конных, 1 пулемет; Кумылженская сотня - 66 конных; Слащевская сотня - 71 конный, 1 пулемет [71].

      В политотделе 9 армии считали: «Эти казачьи формирования можно даже назвать батальонами смерти, так как они с бандитами могут драться только насмерть, ни те, ни другие в плен не берут. Такие казаки представляют великолепный боевой материал» [72]. Действительно, казаки-добровольцы усердно приглашались в Заамурский полк, «где все выдадут» [73].

      Однако с 18 апреля начались побеги красных казаков к повстанцам. Личный состав полка постоянно сокращался. 9 мая - 197 сабель, 2 пулемета; 4 июня - 108 сабель. Комсостав был сменен. В июне полком командовал Щедров Емельян при политкоме Упмале Карле.

      В ответ по экспедиционным войскам вышел приказ № 9 от 3 мая, запрещающий принимать в ряды войск добровольцев из местных жителей [74].

      17 мая член РВС Южного фронта Сокольников писал комиссару Хоперского округа Ларину: «Измена некоторых эскадронов хоперцев показывает, что формирование добровольческих дружин, находив-/158/-шихся всецело в вашей ответственности, проводилось без всей предписываемой вам осторожности и фильтровки». Ненадежных предписывалось разоружить [75].

      В мае 1919 года, когда началось наступление белых, советское командование отмобилизовало 5 тысяч хоперских казаков, чтобы их после не мобилизовали белые. Описывая настроения этих мобилизованных, политработники сообщали: «при отправке они были уверены, что идут на Колчака», чтобы избежать перехода работники Хоперского округа предполагали использовать [их] на Западе, на Востоке тоже есть казаки (психологическое состояние - безразличие) [76].

      Однако посланные на Западный фронт казаки в августе 1919 года частично ушли к полякам [77], частично были зачислены в Донской кавалерийский корпус Ф. К. Миронова и вместе с ним взбунтовались [78].

      Казачьи части, боровшиеся с повстанцами, уходили с Красной армией вместе с семьями. Так, при отступлении с красными ушли 200 семей из станицы Федосеевской [79]. Отряд им. Карла Маркса был влит в 5-й Заамурский конный полк.

      Хоперские казачьи сотни были включены в состав 36-й стрелковой дивизии и впоследствии сведены в Хоперский полк. Политкомы считали, что настроение в полку очень хорошее [80].

      Зато «...весьма напряженным было состояние частей 23 кавбригады, укомплектованной донцами, в связи с оставлением Донской области» [81]. Но постепенно количество красных казаков Мироновской бригады, отступившей с Донца, стало расти: на 1 июля 1919 г. - 982 сабли, на 15 августа 1919 г. - 1263 сабли, на 15 сентября 1919 г. - 1431 сабля [82].

      В августе, когда Красная армия начала новое наступление на Дон, из кавалерийских бригад 14-й, 23-й и 36-й стрелковых дивизий была создана конная группа под командованием М. Ф. Блинова, но бригады сохранили свой состав и свою нумерацию. В результате Августовского наступления Красной армии фронт остановился на линии верхнего течения Дона. Большевики вновь заняли Хоперский округ и большую часть Усть-Медведицкого.

      На сентябрь 1919 г. в 9-й армии кавалерию составляли 14 кавбригада - 1-й Донской, 2-й и 5-й Заамурский полки - командир А. И. Бочаров; 23-я кавбригада - 1-й, 2-й, 3-й Донские полки - командир С. П. Крюков, 36-я кавбригада - 1-й Камышинский, 2-й Хоперский, 3-й Саратовский полки - командир В.П. Лысенко [83].

      15 сентября 1919 года состоялось известное заседание РВСР о создании конницы [84]. И примерно в это же время донская казачья конница генерала П. И. Коновалова начала стремительное наступление, повторно вытесняя большевиков с территории Дона. Если 4-й Донской корпус генерала Мамонтова в это время выходил из рейда в районе /159/ Воронежа, то 2-й Донской корпус Коновалова шел как раз по территории Хоперского округа.

      Коннице Мамонтова, а затем и коннице Коновалова активно противостояла конная группа 9-й армии под командованием М. Блинова, в эту группу входила и описываемая нами усть-медведицкая красная казачья конница. В боях красные казаки несли потери. Так, 4 октября 1919 г. «казачья бригада была прижата к реке Усмань Воронежской губернии, спаслись, кто у переправы и у кого быстрые кони» [85].

      После боев под Новохоперском личный состав бригад резко сократился. На 15 октября 1919 г. в 14 бригаде - 425 сабель, в 23-й бригаде - 779 сабель, в 36 бригаде - 133 сабли [86]. Как видим, лучше других сохранилась усть-медведицкая конница.

      28 октября погиб командир 3-го Донского революционного казачьего полка 23-й кавбригады Е. Ф. Быкадоров, чье имя впоследствии было присвоено 1-му (15-му) Донскому полку этой бригады. Двумя другими полками бригады в это время командовали Зубков и Вахрамеев. Бригадой командовал Акимов.

      31 октября после тяжелейших боев конная группа насчитывала всего 400 сабель. Но в полевом штабе РККА считалось, что она еще вполне боеспособна, на 1 ноября у Блинова в штабных документах числилось 898 сабель [87].

      17 ноября 1919 года не выходившая из боев конная группа была переименована в «кавалерийскую дивизию 9-й армии» под командованием того же М.Ф. Блинова, который к тому времени стал кавалером Ордена Красного Знамени (июнь 1919 года, № 22).

      22 ноября 1919 года Блинов был смертельно ранен около Бутурлиновки на территории Воронежской губернии. Командуемая им кавалерия после жестоких боев в конце ноября насчитывала всего 200 сабель, подошедшее 30 ноября пополнение из 350 кубанцев [88] позволило довести личный состав новообразованной кавалерийской дивизии до численности полка.

      После смерти Блинова дивизию принял И. И. Брониковский, комиссаром дивизии с 7 ноября 1919 г. был И. А. Рожков.

      К концу 1919 г. РВСР в контексте решений о создании конницы решил проинспектировать наличные казачьи части. 6 ноября Ивану Каширину, бывшему офицеру Оренбургского казачьего войска была направлена бумага: «Предлагаю Вам с получением сего отправиться в район Юго-Восточного фронта для выяснения хода формирования казачьих войсковых частей и их фактического состояния. Каменев, Гусев, Лебедев» [89].

      Казачий отдел ВЦИК рекомендовал казаков брать в армию на общих основаниях, «та сотня или две сотни мобилизованных одной станицы /160/ будут только тогда реальной военной силой, когда одностаничники не будут распылены в разных частях» [90].

      Людские ресурсы на Дону были исчерпаны. Так, 1 ноября 1919 Иловлинский станичный ревком сообщал: «Все граждане мужского пола до 40 лет забраны в ряды Красной армии, а по 52 года взято кадетами» [91]. И авторы истории кавалерийской дивизии имени Блинова писали, что во время решающего наступления Красной армии в конце 1919 года «пополнения людей проводились, главным образом, за счет добровольцев из казаков и, зачастую даже, бывших белых» [92]. Казаками пополняли не только казачьи полки, но и такие как Заамурский, Камышинский, Саратовский.

      Кавалерийская дивизия 9-й армии очень быстро восстановила и штатный состав и боеспособность. В декабре у Усть-Хоперской дивизия разбила 4 конных полка белых и взяла 400 пленных. Затем участвовала в боях на Маныче и в Егорлыцком сражении. С 4 февраля 1920 года командовать дивизией стал ее комиссар И. А. Рожков, на комиссарскую должность с 10 февраля вступил С. С. Друян.

      27 февраля 1920 года дивизии были присвоены №2 и почетное название «имени Блинова». Это имя дивизия гордо пронесла все межвоенные годы и годы Великой Отечественной войны. Она первой из всех кавалерийских дивизий РККА стала гвардейской и закончила Великую Отечественную войну как 1-я гвардейская кавалерийская Ставропольская ордена Ленина, Краснознаменная, орденов Суворова и Богдана Хмельницкого дивизия имени т. Блинова.

      6 марта 1920 года в дивизии провели реорганизацию, доводя ее до штатов шестиполковой кавалерийской дивизии. 1-й Донской казачий полк бывшей 14-й бригады, созданный в 1919 году 3-й Донской полк из 23-й бригады и 2-й Хоперский полк были расформированы.

      В дивизии в это время насчитывалось 1400 коммунистов в 22 ячейках.

      Временно дивизию включили в состав Конной армии, но когда буденовцы были посланы на фронт против поляков, 2-ю кавалерийскую дивизию оставили для борьбы с Махно. 24 мая 1920 года ее бросили против Врангеля.

      2-я кавалерийская дивизия имени Блинова одной из первых встретила части генерала Врангеля, которые начали высадку в Таврии и переход через Перекоп.

      8-9 июня 1920 г., маневрируя и сдерживая натиск белых, 1-й Донской казачий полк («быкадоровцы») уничтожил волчий батальон Шкуро.

      В бою красные казаки изрубили 200 белых калмыков и 200 взяли в плен [93]. И лишь когда Врангель ввел в дело танки, «части дивизии в беспорядке вылетают в поле и начинают отход» [94].

      12-15 июня дивизия по тылам развернувшихся в Таврии белых идет в рейд на Перекоп. 12 июня красные казаки изрубили пока еще /161/ спешенные белые Калединский и Баклановский полки (потери белых - 800 убитых) и ушли на соединение с 13 армией [95].

      28 июня 1920 г. командиром 2-й кавалерийской дивизии был назначен известный «революционный матрос» П. Е. Дыбенко, а саму дивизию включили в состав 1-го конного корпуса Жлобы. Это был бывший конно-сводный корпус расстрелянного к тому времени Б. М. Думенко, пополненный пленными казаками. На 1 июня 1920 года он насчитывал 7153 сабли. [96]

      Корпус Жлобы пытался прорваться в тыл Русской армии Врангеля, чтобы способствовать наступлению главных сил Красной армии на этом фронте. Но из-за некомпетентности корпусного командования белые смогли окружить красную кавалерию пехотой. «Корпус Жлобы был рассеян и только 2-я кавалерийская дивизия вышла из окружения более или менее организованно» [97]. Впрочем, уточнялось: «Вышедшая из окружения с наименьшими потерями более организованно 2-я кавалерийская дивизия имени Блинова потеряла обозы, всю артиллерию и много бойцов» [98].

      4-26 июля 1920 г. дивизия находилась в резерве. С 17 июля вместо «революционного матроса» Дыбенко по просьбе бойцов во главе дивизии вновь был поставлен И.А. Рожков.

      В последующих боях командир 2 кавалерийской бригады дивизии Крюков (бригаду составляли усть-медведицкие красные казаки) был награжден орденом Красного Знамени за бой в колонии Розенталь, где его бойцы разбили Дроздовский полк и взяли 200 пленных.

      16 июля 1920 г. уцелевшие части корпуса Жлобы были переформированы во 2-ю конную армию. 6 сентября 1920 г. к радости красных казаков командование армией принял Ф. К. Миронов.

      5 октября 1920 года произошло переименование полков дивизии:

      5-й Заамурский - 5-й Заамурский
      2-й кавалерийский - 6-й
      1-й Донской - 7-й Быкадоровский
      2-й Донской - 8-й Таманский
      1 -й Камышинский - 9-й Камышинский
      3-й Саратовский - 10-й Саратовский.

      В октябре 1920 г. начались победоносные бои 2-й конной армии. Врангелевская конница под командованием генерала Н. Г. Бабиева форсировала Днепр и пыталась расширить плацдарм для переправы других частей Русской армии и начала наступления в сторону польских войск.

      В октябре в боях на правом берегу Днепра с конницей Бабиева был убит комиссар 2 бригады 2-й кавалерийской дивизии Семен Михайлович Унтерслак [99]. /162/

      Конница Бабиева была разбита. 2-я конная армия вместе с другими частями фронта перешла в наступление на Русскую армию П. Н. Врангеля. Во время стремительного движения к Перекопу 29 октября 1920 г. погиб командир 2-й кавалерийской дивизии И. А. Рожков. Командование принял В. Я. Качалов. После боев на подступах к Перекопу, когда красные и белые ударные силы фактически ополовинили друг друга, 2-я конная армия, поддерживая красную пехоту, ворвалась в Крым, отбила контратаки белой конницы генерала Барбовича и преследовала противника до самой его погрузки на пароходы.

      Фронты гражданской войны на Юге формально были ликвидированы, но блиновцы и вместе с ними красные усть-медведицкие казаки продолжали бои против войск Махно и других атаманов.

      6 декабря 1920 г. 2-я конная армия была переформирована во 2-й конный корпус.

      После тяжелых боев специальная инспекция проверила корпус и проанализировала состояние красной кавалерии. Наряду с небрежным отношением к оружию и лошадям (исключение составлял лишь 5-й Заамурский полк), инспекция отметила негативное влияние массового включения в кавалерию казаков: «Кроме того, широкою волною влилось красное казачество, поведшее «свою линию», в чем главный тормоз на пути нашей конницы к регулярству» [100].

      2-я кавалерийская дивизия была охарактеризована кратко, но емко - «Главный контингент дивизии - донские и частью кубанские казаки - как боевой материал отличный, но мало склонный к регулярству... Во всех отношениях стоит в корпусе выше других» [101].

      П р и м е ч а н и я
      1. Футорянский Л. И. Казачество России в огне Гражданской войны (1918-1920 гг.). Оренбург: ГОУ ОГУ, 2003. - 474 С.
      2. Воскобойников Г. Л., Прилепский Д. К. Борьба партии за трудовое казачество. 1917-1920. Грозный. 1980. С. 39.
      3. Венков А. В. Антибольшевистское движение на Юге России на начальном этапе гражданской войны. Ростов-на-Дону: Логос, 1995. С. 96.
      4. Пащинский В. Большой Войсковой Круг 1918 года Всевеликого Войска Донского (Алфавитный
      список депутатов, цифры о них и диаграммы). [Новочеркасск. 1918]
      5. Донская летопись. Т. I. Белград, 1923. С. 277.
      6. Протоколы заседаний ВЦИК 4-го созыва. М., 1920. С. 190.
      7. Какурин Н. Е. Как сражалась революция. Т.1.: 1917-1918 гг. М., 1990. С. 213.
      8. Ружейников И. Среди казаков // Известия ВЦИК. 1918. №144. 11 июля. С. 2.
      9. Копия протокола заседания Михайловского станичного Совета // Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 1235. Оп. 81. Д. 1. Л. 11.
      10. Черничкин С. Н. В боях и походах / Помнят степи донские. Ростов-на-Дону, 1967. С. 245. /163/
      11. Болдырев Ю. Ф. Из истории создания советских отрядов крестьянской и казачьей бедноты на северном Дону (март - август 1918 г.) // Историко-краеведческие записки. Вып. IV. Волгоград. Нижне-Волжское кн. изд-во, 1977. С. 30, 31.
      12. Доклад о положении на Верхнем Дону. ГАРФ. Ф.1235. Оп.84. Д.9.
      13. ГАРФ. Ф.1235. Оп. 84. Д. 7. Л. 273-273об.
      14. Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 1304. Оп. 1. Д. 481. Л. 15.
      15. Там же. Л. 59.
      16. Донская летопись. Т. 1. Белград, 1923. С. 277.
      17. Письмо Ф. К. Миронова военруку СКВО. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 477. Л. 243.
      18. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 481. Л. 127.
      19. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 431. Л. 94.
      20. Переписка Секретариата ЦК РСДРП(б) с местными партийными организациями. Сб. док-тов / Ред. Г. Д. Обичкин и др. Август - октябрь 1918 г. М., 1969. С. 444.
      21. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 81. Д. 2. Л. 265.
      22. Боевой путь блиновцев: история боев и походов 5-й Ставропольской им. тов. Блинова кавалерийской дивизии. Ставрополь, 1930. С. 32.
      23. Известия ВЦИК. 1918. 24 июля (№ 155).
      24. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 493. Л. 61.
      25. Боевой путь блиновцев: история боёв и походов 5-й Ставропольской им. тов. Блинова кавалерийской дивизии. Ставрополь, 1930.
      26. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 113. Л. 4-4об.
      27. Бабин Е. На Дону / Правда. 1918. 24 авг.
      28. РГВА. Ф. 192. Оп. 1. Д. 50. Л. 26-26об.
      29. Голиков Г. Е. 23-я стрелковая / В боях за Царицын. Сталинград, 1959. С. 219.
      30. Венков А. В. Красные донские казаки в 1918 году // Вестник ВолГУ. Серия 4. История. Регионоведение. Международные отношения. 2019. Т.24. №4. С. 77.
      31. Боевой путь блиновцев... С. 36.
      32. Там же.
      33. Там же.
      34. Венков А. В. Донская армия. Организационная структура и командный состав 1917—1920 гг. Вып. 1. Ростов-на-Дону: изд-во ЮНЦ РАН, 2014. С. 12.
      35. Венков А. В. Красные донские казаки в 1918 году... С. 77.
      36. Там же. С. 78.
      37. Борьба за власть Советов на Дону. Ростов-на-Дону. 1957. С. 383.
      38. РГВА. Ф. 100. Оп. 2. Д. 11. Л. 77.
      39. РГВА. Ф. 192. Оп. 1. Д. 24. Л. 111об.
      40. РГВА. Ф. 100. Оп. 2. Д. 108. Л. 21-22.
      41. Москвичи на фронтах гражданской войны. М., 1960. С. 226.
      42. РГВА. Ф. 100. Оп. 3. Д. 44. Л. 170.
      43. РГВА. Ф. 104. Оп. 1. Д. 114. Л. 33.
      44. РГВА. Ф. 104. Оп. 1. Д. 114. Л. 87об. - 88.
      45. Там же. Л. 95.
      46. Там же. Л. 111.
      47. Там же. Л. 117.
      48. Там же. Л. 162.
      49. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 82. Д. 15. Л. 321об.
      50. Там же. Л. 322.
      51. РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 188. Л. 21. /164/
      52. РГВА. Ф. 104. Оп. 1. Д. 114. Л. 285.
      53. РГВА. Ф. 964. Оп. 1. Д. 22. Л. 46-46об.
      54. РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 184. Л. 506.
      55. РГВА. Ф. 104. Оп. 1. Д. 114. Л. 299.
      56. Там же. Л. 352.
      57. РГВА. Ф. 192. Оп. 1. Д. 24. Л. 481.
      58. Мерецков К. А. На службе народу. М., 1971. С. 36.
      59. Липецкий С. В. Ленинское руководство обороной страны (1917 - 1920). М., 1979. С. 188.
      60. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 112. Л. 436.
      61. Боевой путь блиновцев... С. 31.
      62. РГВА. Ф. 191. Оп. 1. Д. 33. Л. 11-12.
      63. РГВА. Ф. 100. Оп. 3. Д. 478.
      64. РГВА. Ф. 192. Оп. 1. Д. 24. Л. 247.
      65. РГВА. Ф. 191. Оп. 1. Д. 33. Л. 102.
      66. РГВА. Ф. 8584. Оп. 1. Д. 1. Л. 6.
      67. РГВА. Ф. 8584. Оп. 1. Д. 1. Л. 1-2.
      68. Там же.
      69. Там же. Л. 2. 70
      70. Кочетов Е. Ф. Донские казаки. Летопись для потомков // Донские казаки в борьбе с большевиками. Альманах (3). 2010. С. 193.
      71. РГВА. Ф. 100. Оп. 3. Д. 478.
      72. РГВА. Ф. 192. Оп. 2. Д. 217. Л. 8об.
      73. РГВА. Ф. 8584. Оп. 1. Д. 1. Л. 7.
      74. РГВА. Ф. 1398. Оп. 1. Д. 718. Л. 6.
      75. РГВА. Ф. 100. Оп. 3. Д. 192. Л. 179-179об.
      76. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 82. Д. 15. Л. 324.
      77. Венков А. В. Донские казаки на польском фронте в 1919 году // Вестник ВолГУ. Серия История. Регионоведение. Международные отношения. 2017. Т.22. №6.
      78. Венков А. В. Мятеж Донского казачьего корпуса Миронова: хронология событий // Смутные времена в России начала XVII и начала XX столетий: природа и уроки: международная научная конференция (2018; Волгоград): [материалы] / - Волгоград: изд-во Волгоградского института управления - филиала ФГБОУ ВО РАНХиГС, 2018.
      79. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 82. Д. 15. Л. 325об.
      80. РГВА. Ф. 100. Оп. 2. Д. 146. Л. 35об.
      81. Боевой путь блиновцев.. .С.52.
      82. Директивы командования фронтов Красной армии. Т.4. М., 1978. С. 75.
      83. РГВА. Ф. 6. Оп. 6. Д. 26. Л. 119. (См. также: Душенькин В.В. 2-я конная. М., 1968. С. 30).
      84. РГВА. Ф. 6. Оп. 6. Д. 28. Л. 2.
      85. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 84. Д.7. Л. 272.
      86. Директивы командования фронтов Красной армии. Т.4. М., 1978. С. 77
      87. Директивы командования фронтов Красной армии. Т.4. М. 1978. С. 109.
      88. Боевой путь блиновцев... С. 61.
      89. РГВА. Ф. 6. Оп.6. Д.26. Л. 194.
      90. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 82. Д. 4. Л. 101.
      91. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 50. Л. 17.
      92. Боевой путь блиновцев... С. 64.
      93. Боевой путь блиновцев... С. 82. /165/
      94. Боевой путь блиновцев... С. 83.
      95. Боевой путь блиновцев... С. 84.
      96. РГВА. Ф.6. Оп.6. Д.47. Л. 1-12.
      97. Городовиков О. И. Воспоминания. Элиста, 1969. С. 161.
      98. Боевой путь блиновцев... С. 86.
      99. Лушенькин В. В. Указ. соч. С. 156.
      100. РГВА. Ф. 6. Оп. 6. Д. 55. Л. 317об.
      101. РГВА. Ф. 6. Оп. 6. Д. 55. Л. 358-358об.

      Феномен красной конницы в Гражданской войне. М.: АИРО-ХХ1, 2021. С. 146-166.