Sign in to follow this  
Followers 0
Чжан Гэда

Благодатов А.В. Записки о китайской революции 1925-1927 гг.

53 posts in this topic

Советники на юге Китая и реорганизация НРА

Основная задача наших советников на юге Китая вытекала из решения национально-революционного правительства создать единую армию на принципах централизованного управления, с единообразной боевой подготовкой и общим политическим воспитанием.

Наши советники делали все, чтобы укрепить положение национально-революционного правительства, объединить вокруг него более или менее революционных генералов, выявить контрреволюционные элементы и обезвредить их.

Помимо военно-политической обстановки советники тщательно изучали особенности характера генералов и их окружения, их истинные настроения и интересы, скрывающиеся за революционными и демагогическими фразами. Взаимоотношения советника с генералами складывались в зависимости от их характеров, темперамента и такта. Естественно, взаимоотношения обострялись, если генерал уклонялся под тем или иным предлогом от выполнения приказов высших инстанций.

Во время военных операций советники помогали составлять планы, организовывать руководство и координировать действия различных боевых групп, а иногда и сами шли в атаку. Роль советника во многом зависела от характера «подопечного» генерала и диапазона его военных знаний. Советник разъяснял генералу стоящие перед армией задачи, чтобы он мог правильно оценить обстановку и сделать соответствующие выводы.

Участие советников в организации и ведении политработы зависело от конкретных условий в том или ином соединении, наличия политотдела и подготовленности самого советника. В хозяйственные вопросы обычно советники избегали вмешиваться, кроме тех случаев, когда требовалось их содействие в получении от высших инстанций денег или других материальных средств. Только централизованная монолитная армия, находящаяся в полном подчинении национально-революционного правительства, могла покончить с господством милитаристов в Китае и освободить страну от полуколониальной зависимости. Для этого необходимы были политические и экономические предпосылки, прежде всего финансовые и материальные средства для организации централизованного снабжения. Это поставило бы генералов, бывших милитаристов, в финансовую и материальную зависимость от правительства.

Указания по реорганизации и централизации армии исходили от Военного совета. Председатель его Ван Цзин-вэй был перегружен партийными и государственными делами, а [144] поэтому в суть военных вопросов не вникал. Другой член Военного совета, Чан Кай-ши, надо полагать, хорошо понимал значение централизации армии, но расценивал ее как покушение на свой авторитет и ущемление его прав как главкома, тем более что с председателем Военного совета он был далеко не в приятельских отношениях. Поэтому Чан Кай-ши скорее саботировал эти мероприятия, чем способствовал их проведению в жизнь.

В Военном совете принимали участие в качестве докладчиков начальник Главного штаба (одно время им был В. П. Рогачев) и китайские генералы. Но последние еще не успели войти в курс дела и чаще всего оставались пассивными наблюдателями.

Советники вели большую работу как в армии, стремясь повысить авторитет народно-революционного правительства и Военного совета, так и среди широких масс населения. Руководитель южнокитайской группы Н. В. Куйбышев считал, что необходимо поднять авторитет Военного совета путем создания крепкого аппарата, действительно руководящего армией и способного «укротить» не в меру самостийного генерала, продолжать добиваться обучения войск и их снабжения по единому плану.

Николай Владимирович неоднократно рекомендовал нам подробно разъяснять китайским генералам каждое мероприятие. И это нередко приводило к успеху.

Постепенно Главный штаб стал авторитетной организацией. Штаб работал по определенному плану, туда чаще обращались за указаниями.

Руководство политической работой в армии сосредоточилось в Политическом управлении и отделе военных кадров ЦИК гоминьдана. Политуправление ведало учетом и назначением политработников (раньше этим занимались Военный совет и сами генералы). Произошли сдвиги и в снабжении оружием и деньгами. Теперь регулярно поступали сведения о том, сколько оружия и каких систем было на вооружении войск, поэтому можно было правильно его распределять. Но недостатков оставалось еще много, и их нельзя было сразу устранить.

До сих пор командиры были заинтересованы в наборе как можно большего количества рекрутов и подчас забирали бандитов, мальчишек и 70-летних стариков, хромых, слепых, опиекурильщиков, сифилитиков и т. п. Теперь при Главном штабе организовалось специальное вербовочное бюро.

Несмотря на некоторые успехи в реорганизации армии, ряд факторов политического и экономического порядка тормозил дальнейшее укрепление боеспособности Национально-революционной армии. Прежде всего следует отметить усиление антагонизма внутри гоминьдана между различными его группировками. [145] Этот внутрипартийный антагонизм распространялся и на членов правительства и Военного совета, и на командный состав армии. Внутрипартийные противоречия резко проявились на II конгрессе гоминьдана, состоявшемся в Гуанчжоу в январе 1926 г., когда правые требовали изгнания коммунистов из партии. Еще большие препятствия укреплению армии заключались в экономических причинах. Нехватка средств, необходимых на содержание Народно-революционной армии, сильно затрудняла реорганизацию армии.

При переезде из Владивостока в Гуанчжоу мне довелось познакомиться с финансовым советником национального правительства проф. Виктором Морицовичем Штейном и некоторое время жить с ним и его семьей в одной квартире. Он охарактеризовал в нескольких словах упадок финансового хозяйства Китая в то время. Финансовая система Китая находилась в запущенном состоянии вследствие господства в стране феодальных порядков. Фактически хозяевами финансов в отдельных провинциях, в том числе и в Гуандуне, были генералы, милитаристы, безгранично властвовавшие на занятой ими территории.

Между официальным взиманием податей и открытым взяточничеством со стороны финансовых органов не было, собственно говоря, никакой разницы. В центральный бюджет притекало из всей массы выколоченных с населения податей лишь мизерное количество. Туда поступали деньги, полученные преимущественно под контролем империалистических держав (таможенные пошлины, соляные налоги). Колоритной фигурой по части лихоимства был министр финансов Сунь Фо — сын Сунь Ят-сена. Прикрываясь именем своего отца, он совершал недозволенные поступки. Он много раз обкрадывал ведомства, которые возглавлял: министерство финансов, министерство путей сообщения, городское самоуправление Гуанчжоу и пр. Сунь Ят-сен, узнав о таких «финансовых операциях» сына, предлагал отдать его под суд, но дело всякий раз улаживали из уважения к отцу.

В денежном обращении Китая господствовала удивительная неразбериха, в стране имело хождение огромное количество бумажных знаков. Главными их видами были билеты, выпускаемые правительственными банками, иностранными кредитными учреждениями, коммерческими банками Китая, затем неразменные бумажные деньги, выпускаемые провинциальными казначейскими банками, мелкокупюрные бумажки, заменяющие разменную монету, и т. д. Каждая из этих бумажек имела свой курс. Дело доходило до того, что отделение какого-нибудь банка не принимало по номиналу банкноты, выпущенные другим отделением того же банка. Из металлических монет в Китае были в ходу медные чохи (тунцзыр), выпускавшиеся монетными дворами, с резко [146] сниженным содержанием меди против установленного. Поэтому эта монета была сильно обесценена. Серебряный доллар (юань) считался единственной полноценной серебряной монетой с содержанием 89—90% чистого серебра. Разменная монета (10—20 центов) выпускалась монетными дворами различных генералов и содержала серебра значительно ниже нормы. Отсутствие единой финансовой системы в Китае крайне затрудняло централизованное снабжение армии.

До перехода к централизованному снабжению никакого учета имущества, планового распределения и контроля за его использованием в большинстве китайских армий милитаристов не существовало. Повсюду господствовало бесконтрольное самоснабжение. Как правило, генерал, командир соединения, иногда и командир части, нанимая солдат на службу, брал на себя обязательство кормить их, одевать и платить жалованье в установленном размере (8—10 юаней в месяц). Продовольственные нормы отсутствовали. Обычно давали в пищу: рис, овощи, немного свиного сала, масла или жира. Кормили два раза в день. Дневной паек стоил 20 центов. Из причитающегося солдату жалованья 6—7 юаней вычиталось на питание и обмундирование, а остаток — 2—3 юаня в месяц — составлял его доход, который служил приманкой для вербовки рекрутов.

Отсутствие штатов, положений, регулирующих вопросы снабжения, права и обязанности снабженческого аппарата, отсутствие отчетности и контроля за выполнением — все это предоставляло широкие возможности для обогащения лиц, причастных к набору и снабжению войск. Для генералов-милитаристов война — это бизнес.

Любопытное заявление в связи с этим сделал генерал, бывший командующий 5-й Национальной армией Фан Чжэн-у. В минуту откровенности он сообщил советнику Андерсу (И. Корнееву), что генералы составляют между собой тесную корпорацию независимо от принадлежности к той или иной милитаристской группировке. Ежегодно они собираются в одном из городов Китая, где в товарищеской среде обсуждают военные планы и заключают союзы на предстоящий год. В другой раз Фан Чжэн-у рассказывал, что, как-то оставшись не у дел, живя без средств, на иждивении друзей, однажды получил приглашение на такой обед. Один генерал дал ему 3 тыс. винтовок, другой — денег, а Чжан Цзо-линь пригласил его вступить в свою армию. Тогда Фан Чжэн-у сформировал дивизию и вступил в армию Чжан Цзун-чана. Когда же началась война Чжан Цзо-линя против Национальной армии, он со своими войсками перешел на сторону этой армии, поднял революционное знамя и подписался под программой левого гоминьдана. [147]

Share this post


Link to post
Share on other sites

Переворот Чан Кай-ши и руководители Военного совета НРА

Успех реорганизации армии прежде всего зависел от соблюдения финансовой дисциплины. На все организационные мероприятия должны были расходоваться только отпущенные на них средства согласно приказу Военного совета. Однако Чан Кай-ши, хотя и был соавтором этого приказа, первым стал нарушать его и требовать сверх плана 2,5 млн. юаней, главным образом для 1-го корпуса и школы Вампу, которые он считал своей собственностью. Чтобы выполнить его приказ, надо было кому-то недодать такую же сумму.

Происшедший разлад послужил непосредственным поводом к перевороту, который в истории революционного движения Китая известен как «события 20 марта». Это было контрреволюционное выступление Чан Кай-ши на пути к личной диктатуре. 20 и 21 марта он изгнал коммунистов из 1-го корпуса и школы Вампу, некоторых арестовал, оцепил войсками штаб и квартиры советников, поставил караул у дверей квартиры А. С. Бубнова (Ивановского), главы советской делегации. Затем его войска окружили Сянганский стачком, арестовали руководителей забастовки, в основном коммунистов. Он упразднил Военный совет, объявил себя главнокомандующим Национально-революционной армией и потребовал отъезда из Китая Н. В. Куйбышева, В. П. Рогачева и И. Я. Разгона.

Однако Чан Кай-ши, осознав, что он не получит широкой поддержки среди генералитета, вскоре пошел на попятную. «События 20 марта» обнаружили слабость левых гоминьдановцев как самостоятельной силы, особенно их руководителей — Ван Цзин-вэя и Тань Янь-кая. Ван Цзин-вэй, узнав о перевороте Чан Кай-ши, сказался больным, а затем и вовсе сбежал из Гуанчжоу. Тань Янь-кай занял пассивно-выжидательную позицию. Выступление Чан Кай-ши не нашло отклика ни среди генералитета, ни среди широких кругов населения. Генералы Дэн Янь-да, Ли Цзи-шэнь и другие в открытую выражали ему свое возмущение.

Большинство гоминьдановских генералов не хотели возвышения Чан Кай-ши, а тем более его диктаторства. Чан Кай-ши сразу почувствовал эту реакцию. Он впал в истерику, стал клясться и просил Ван Цзин-вэя вернуться. Между тем Ван Цзин-вэй, уйдя с поста, даже не сделал публичного заявления с осуждением Чан Кай-ши. Поскольку «события 20 марта» связаны с именами трех руководящих деятелей. Высшего военного совета: Чан Кай-ши, Ван Цзин-вэя и Тань Янь-кая, остановлюсь коротко на их характеристике.

Чан Кай-ши (Цзян Цзе-ши) родился в 1887 г. в провинции Чжэцзян в семье торговца солью. Он с ранних лет готовился к военной карьере. Один год он учился в военной [148] школе в Баодине и четыре года провел в Японии, где окончил военное училище. Впоследствии он побывал в Советском Союзе. Принимал участие в революции 1911 г., в частности в боях в Шанхае. Затем на некоторое время он отошел от революции, занялся более прибыльными делами.

Подвизаясь как маклер на шанхайской бирже, он нажил состояние денежными спекуляциями. В этот период Чан Кай-ши приобрел полезные знакомства и связи, в частности с Дай Цзи-тао, будущим идеологом правых гоминьдановцев, и с известным шанхайским капиталистом Чжан Цзин-цзяном, которого впоследствии, после переворота 20 марта, выдвигал на руководящие роли. После разразившейся денежной депрессии в Шанхае он углубился в политическую деятельность и примкнул к революционному движению Сунь Ят-сена, пожертвовав для его развития значительную сумму денег. Чан Кай-ши втерся в доверие к Сунь Ят-сену и стал рекламировать себя левым гоминьдановцем. Сунь Ят-сен назначил его начальником школы Вампу, которая, как ранее было сказано, должна была формировать командные кадры для Национально-революционной армии Гуанчжоуского правительства.

Чан Кай-ши хорошо усвоил известное положение «Есть сила — есть власть». И он начал на основе кадров Вампу формировать свою «силу». Сперва были сформированы два полка так называемых партийных войск, затем 1-й корпус, командиром которого стал Чан Кай-ши. Этот корпус Чан Кай-ши стремился пополнить земляками из Чжэцзяна. Во главе этих партийных войск он принял участие в 1-м и 2-м Восточных походах против милитариста Чэнь Цзюн-мина. Какова была его роль в этих операциях, подробно изложил советник генерал-лейтенант Александр Иванович Черепанов в своей книге «Записки военного советника в Китае». В июне 1925 г. Чан Кай-ши назначен главным инспектором Национально-революционной армии и членом Военного совета.

По моим личным наблюдениям, а также по рассказам других советников, которым приходилось сталкиваться с Чан Кай-ши, первое, что в нем сразу же бросалось в глаза, — это мнительность, самолюбие и властолюбие. Владея военными знаниями, он на практике не был волевым и мужественным военачальником. В бою он проявлял нерешительность, склонность к переоценке сил противника, а нередко в трудные минуты с ним случалась истерика. Он сравнительно легко соглашался на нововведения. Но Чан Кай-ши никогда не прощал умаления своей власти и авторитета. Эту особенность его характера проницательно разгадал В. К. Блюхер.

Чан Кай-ши, в сущности, был человеком несильного характера, прислушивался к советам окружающих. Свои решения [149] он проводил скрытно и настойчиво, редко шел напролом.

Ван Цзин-вэй (Ван Чжао-мин) (1881 — 1943) начал политическую деятельность в 1906 г., примкнув к созданной Сунь Ят-сеном революционной демократической организации «Тунмэнхуй». В 1910 г. он участвовал в покушении на принца-регента, за что был посажен в тюрьму. Ван Цзин-вэй — старейший соратник Сунь Ят-сена, лучший оратор и публицист гоминьдана. Его левые взгляды ни у кого не вызывали сомнения. После смерти Ляо Чжун-кая Ван Цзин-вэй явился естественным преемником Сунь Ят-сена. Он, как бог Саваоф, имел три лица: был председателем Политбюро гоминьдана, председателем Совета министров и председателем Военного совета.

Одевался он всегда по последней моде, был тщательно причесан, следил за своей внешностью и позой, как оперный артист. Первое лицо в государстве, Ван Цзин-вэй по слабости характера тотчас же выпускал из своих рук бразды правления при мало-мальски крутом повороте в революционном движении, как это и случилось во время «событий 20 марта». Как председатель правительства, он не только не организовал отпора Чан Кай-ши, хотя сил у него было достаточно, а личная популярность и авторитет велики, но трусливо бежал из Гуанчжоу от не менее перетрусившего Чан Кай-ши. (В Китае такую ситуацию нам нередко приходилось наблюдать.)

Тань Янь-кай — военный министр Национально-революционного правительства, член Военного совета, командир 2-го корпуса, член Политбюро гоминьдана. Родился в провинции Хунань в 1876 г. Его отец был императорским наместником Хугуна (теперешние провинции Хубэй и Хунань), следовательно, Тань Янь-кай имел знатное происхождение и принадлежал к высшим представителям ученого сословия{16}. Это способствовало быстрому его продвижению по служебной лестнице. В 1909 г. был выбран председателем хунаньского провинциального комитета. На второй год революции стал руководителем военных дел в Хунани (дубанем), но в 1913 г. был снят с этого поста за участие в восстании против Юань Ши-кая — президента Китайской республики. В 1916 г. Тань Янь-кай был возвращен на этот пост.

В 1922 г. он был назначен министром внутренних дел пекинского правительства, но не принял этого поста. Слыл левым гоминьдановцем. В хунаньских кругах пользовался популярностью и являлся кандидатом в правители Хунани. Из руководящих лиц Национально-революционного правительства он был наиболее честным и порядочным человеком, но [150] слабохарактерным и нерешительным, подверженным влиянию своего окружения. В корпусе пользовался уважением, но поскольку военного образования он не имел, то фактически корпусом заправлял его заместитель — генерал Лу Ди-пин, а Тань Янь-кай осуществлял общее высшее руководство. Внешне он выглядел как пастор из юмористического журнала: тучный, медлительный, с широким лицом, темными очками на приплюснутом носу.

Тань Янь-кай имел достаточно широкий административный опыт на крупных постах. В его руках была военная сила — 2-й корпус. В борьбе с Чан Кай-ши он мог также рассчитывать на поддержку 6-го корпуса Чэн Цяня и, по-видимому, 3-го корпуса Чжу Пэй-дэ.

После переворота Чан Кай-ши внутреннее положение в Гуандуне значительно осложнилось. По требованию Чан Кайши 24 марта из Гуанчжоу уехала делегация во главе с А. С. Бубновым, а с ней Н. В. Куйбышев, И. Я. Разгон и В. П. Рогачев.

Обострились внутренние трения между правыми и левыми гоминьдановцами, а также разногласия в левом крыле по вопросу о роли коммунистов и централизации аппарата как в государстве, так и в армии. По приезде в Гуанчжоу Ху Хань-миня правые приобрели вождя. Он стал тайно сколачивать блок правых: Сунь Фо, У Те-чэн, У Чжао-шу и Чэнь Мин-шу (командир 10-й дивизии 4-го корпуса). Ху Хань-минь предлагал Чан Кай-ши арестовать только что приехавшего из отпуска М. М. Бородина и тем самым вызвать еще больший разлад среди левых. Но Чан Кай-ши был так напуган усиливавшимися раздорами, что не пошел на это. Он не принял Ху Хань-миня, который вынужден был уехать из Гуанчжоу.

Усилилась борьба крестьян с помещиками, сянганская стачка легла тяжким бременем на напряженный бюджет правительства. Оказываемая правительством помощь не могла удовлетворить пикетчиков, в результате произошел ряд инцидентов с конфискацией стачечниками имущества и даже захват пароходов с грузами и т. д. Внутрипартийная борьба распространилась и на армию. В школе Вампу часть курсантов стала под влиянием правых и сторонников Чан Кайши активно выступать против коммунистов, готовилась антикоммунистическая демонстрация во 2-й (чанкайшистской) дивизии. Все это могло толкнуть Чан Кай-ши на дальнейший реакционный шаг — разрыв гоминьдана с коммунистами.

Коммунистическая партия Китая приняла решение не усложнять накалившуюся обстановку и пойти на компромисс с Чан Кай-ши. Коммунисты согласились не занимать постов начальников отделов в центральных органах гоминьдана; создать межпартийную комиссию (совет) из пяти гоминьдановцев [151] и трех коммунистов для решения вопросов о взаимоотношениях между компартией и гоминьданом с участием представителя ИККИ в качестве советника.

Чан Кай-ши, в свою очередь, дал обязательство принять меры против контрреволюционной деятельности правых. Он распустил «Общество изучения суньятсенизма», в котором утвердились и проводили свою контрреволюционную работу правые, а также арестовал одного из лидеров правых генералов — У Те-чэна. Все эти вопросы внутрипартийного порядка были решены на пленуме ЦИК гоминьдана. Кроме того, было предложено начать переговоры об окончании забастовки, отменить нефтяную монополию, учредить арбитражные комиссии для улаживания конфликтов между предпринимателями и рабочими, между помещиками и крестьянами.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Военно-политические группировки НРА после «событий 20 марта»

Чан Кай-ши стремился установить свою диктатуру. Однако у центристской группировки, к которой он принадлежал, не хватало военных сил. В гоминьдане центристам противостояли левые, выступавшие за развитие национальной революции в сотрудничестве с Коммунистической партией Китая. Левые гоминьдановцы пользовались большой популярностью среди широких масс трудового народа.

Центристы, чтобы упрочить свое положение в гоминьдане, вырвать из-под влияния левых мелкую буржуазию, крестьян и даже рабочих, нападали на них. В то же время они стремились отмежеваться от правых, с этой целью они арестовали У Те-чэна, выслали из Гуанчжоу Ху Хань-миня и даже Сунь Фо. Характерно одно из официальных выступлений Чан Кай-ши. Он говорил: «Необходимо расправиться с правыми. Я решил распустить "Общество изучения суньятсенизма", но одновременно будет распущен и "Союз молодых военных"{17}. Нужно уволить начальника полиции генерала У Те-чэна, пусть едет в Шанхай. Нужно работать с коммунистами, но раз мы расправляемся с правыми, нужно проявлять строгость и к коммунистам. Коммунисты должны иметь свою партию, но работать вместе с гоминьданом. Революция может победить только при наличии двух партий — гоминьдана и коммунистов».

Таким образом, центристы придерживались типичной для них позиции — между двух стульев.

Противоречия в гоминьдане распространились и на армию, что тормозило строительство единой военной системы. [152]

Теперь в Гуандуне сложились три военные группировки, каждая из них была связана с той или иной группой в гоминьдане, не имевшей, однако, определенной политической программы. Каждая из этих групп была настолько разношерстна и имела столько противоречий, что любая новая ситуация могла привести к неожиданным комбинациям.

Не желавшие мириться с диктатурой Чан Кай-ши опирались на так называемую левую группу армии (2, 3 и 6-й корпуса, около 30 тыс.). Лидером этой группы считался Тань Янь-кай.

Солдаты этих корпусов в большинстве случаев происходили из других провинций, поэтому у них отсутствовали тесные контакты с местным населением. Командиры группировались на основе связей по Баодинскому училищу. Лидеры их были связаны с левым крылом гоминьдана.

Влияние Чан Кай-ши распространялось на войска, включавшие 1-й корпус в составе 1, 2, 3, 14 и 20-й пехотных дивизий, и школу Вампу, всего около 20 тыс. человек. Чан Кай-ши стремился перетянуть на свою сторону Чжу Пэй-дэ (командира 3-го корпуса), Чэн Цяня (командира 6-го корпуса) и Чэнь Мин-шу (командира 10-й дивизии). «Общество изучения суньятсенизма» приобрело большое влияние в частях Чан Кай-ши. Школа Вампу, бывшая ранее опорой левого крыла гоминьдана, теперь превратилась в военную базу центристов и продолжала эволюционировать вправо. Вынужденный уход коммунистов из частей Чан Кай-ши отрицательно сказался на работе их политаппарата. Заменившие их на руководящих постах члены «Общества изучения суньятсенизма» не могли и не хотели работать в том же направлении.

По данным политотдела, 60—70% состава школы Вампу были сторонниками левого гоминьдана. Резкие политические колебания в частях Вампу повлекли за собой сильное снижение боеспособности этих частей. Они уже мало чем отличались от других корпусов. Среди командного состава стали проявляться признаки разложения. Солдатская масса была сбита с толку неожиданной заменой комиссаров и снятием с постов командиров-коммунистов. Население стало настороженно относиться к частям Вампу.

4-й корпус (гуанчжоуский), состоявший из четырех дивизий (16 тыс. человек), числился правогоминьдановским. Лидером его считался генерал Ли Цзи-шэнь. Этот корпус был тесно связан с Гуандуном и раньше, до мятежа военного министра генерала Сюй Чун-чжи, находился в его подчинении.

Командный состав этого корпуса не хотел мириться с привилегированным положением в армии 1-го корпуса Чан Кайши и его диктаторскими замашками и добивался равного с ним положения. В то же время командиры корпуса враждебно относились к рабочему и крестьянскому движению. [153]

Одно время лидером гуандунских войск был Ху Хань-минь, который вначале побаивался командира дивизии Чэнь Мин-шу, затем сблизился с ним. Оба они входили в школьное землячество офицеров, окончивших военное училище в Баодине, которые позднее объединились под знаменем гоминьдана в «Общество взаимной помощи». Надо заметить, что в военное училище в Баодине могли попасть грамотные молодые люди из буржуазных семейств или из помещичьей среды.

4-й корпус был связан с 7-м по Баодинской школе. К ним примыкал вновь сформированный 8-й корпус, образованный из войск хунаньского генерала Тан Шэн-чжи, перешедшего на сторону Гуанчжоуского правительства. Впоследствии из войск, вновь оказавшихся на стороне правительства, были дополнительно сформированы 9-й и 10-й корпуса, которые тоже вошли в третью военную группировку НРА, что придало ей значительную силу. Однако у этой группировки фактически не было политического вождя. Командир корпуса Ли Цзи-шэнь был слишком бесцветной фигурой и для роли вождя не годился. Ху Хань-минь после переворота Чан Кай-ши вынужден был удалиться в Шанхай.

5-й корпус, которым командовал генерал Ли Фу-линь, не примыкал ни к одной из группировок и занимал нейтральную позицию. Ли Фу-линь, единственный из командиров корпусов Национально-революционной армии, не занимал высоких постов в гоминьдановском партийном аппарате, хотя считал себя гоминьдановцем с 1912 г. Его прошлое было довольно колоритно. Говорили, что он некогда был атаманом гуандунских пиратов и 5-й корпус сформирован в основном из его подручных. Вступив в армию Сунь Ят-сена, он обязался держать всю массу морских разбойников, которые хозяйничали на морском побережье в устье рек Гуандуна, в ежовых рукавицах. Пираты с ним считались и, ходили слухи, платили ему дань. Ли Фу-линь примыкал к правым в гуандунской группировке и был связан с местными помещиками и купцами.

Share this post


Link to post
Share on other sites

О Северном походе

К началу 1926 г. положение Гуанчжоуского правительства упрочилось и границам провинции Гуандун перестала угрожать опасность. Несмотря на внутренние трения в Национально-революционной армии, обусловленные «событиями 20 марта» и укреплением личной диктатуры Чан Кай-ши{18}, авторитет Гуанчжоуского правительства вырос не только внутри Китая, но и вне его. [154]

Из провинций Фуцзянь и Цзянси Гуандуну не могли угрожать крупные силы. В Хунани в начале марта один из генералов, теснимый с севера, Тан Шэн-чжи, открыто перешел на сторону Гуанчжоуского правительства. Его войска были преобразованы в 8-й корпус НРА. Дубань Хунани упэйфуистский ставленник Чжао Хэнь-ти бежал из провинции. В Сычуани генералы Ян Цзю-мин и Ян Сэнь изъявили готовность выступить против У Пэй-фу.

Китайская буржуазия, ранее напуганная рассказами о большевизме, бывшая в оппозиции к Гуанчжоу, теперь начала устанавливать с ним связи. Шанхайское купечество направило в Гуанчжоу делегацию.

Ближайшими противниками Национально-революционной армии были войска У Пэй-фу и Сунь Чуань-фана. В начале Северного похода значительная часть сил У Пэй-фу была отвлечена на севере борьбой против Национальной армии. Под его контролем оставались провинции Хубэй, Хунань и частично Хэнань, т. е. территория площадью 400 тыс. кв. км с населением 55 млн.

Его армия включала около семи пехотных дивизий и три отдельные бригады, всего примерно 100 тыс. человек. У дубаня провинции Хунань Чжао Хэн-ти было около четырех пехотных дивизий и до трех отдельных бригад, почти 30 тыс. человек.

Группировка Сунь Чуань-фана контролировала пять провинций: Цзянсу, Чжэцзян, Цзянси, Фуцзянь и Аньхуй (637 тыс. кв. км с населением около 100 млн.). Войска этой группировки насчитывали около 15 пехотных дивизий и 24 отдельные бригады общей численностью 225 тыс. человек, но собственных войск Сунь Чуань-фана было не более 25—30 тыс. Взаимоотношения Сунь Чуань-фана с У Пэй-фу были натянутые, это давало возможность НРА бить каждого противника в отдельности.

Я не был участником начального этапа Северного похода, поэтому остановлюсь лишь в общих чертах на этой операции, чтобы выяснить, какие обстоятельства привели к группировке сил, сложившихся при выходе НРА на рубеж Янцзы. Для описания этой экспедиции основным источником послужили воспоминания участника Северного похода Тимофея Семеновича Бородина, бывшего моего сослуживца по 40-й Богучарской дивизии во время гражданской войны и по совместной работе во 2-й Национальной армии в Кайфыне.

Скажу несколько слов о тех моментах, которые в большей степени влияли на ход боевых действий, в первую очередь о политработе в Национально-революционной армии.

Политработу в НРА возглавляло Политуправление, а в корпусе и дивизии — политотделы. В 1-м корпусе коммунисты были изгнаны из политотдела. В других корпусах (2, 3, [155] 4 и 6-м) во главе политаппарата, как правило, стояли коммунисты или левые гоминьдановцы. В 4-м корпусе коммунистов-политработников было до 15—20%, а в отдельных полках — до 75%. В 6-м корпусе коммунистов было меньше. То же самое можно сказать и о вновь сформированных 7-м и 8-м корпусах, в которых политотделы создавались в ходе боев. Недостатки политработы заключались в отсутствии опытных работников, ограниченности денежных средств и формальном отношении со стороны командования. Обычно деньги поступали к командирам корпусов, а те использовали их по своему усмотрению. Вследствие этого политотделы находились в полной зависимости от командования. В 8-м корпусе начальником политотдела был какой-то авантюрист. В целом политработа велась среди солдат, офицеров и местного населения (крестьян, рабочих, купцов и интеллигенции).

Естественно, политическое воспитание солдат вследствие слабой укомплектованности кадрами и недостаточной их опытности было во время похода на более низком уровне, чем в мирное время. И все же некоторые лозунги практического характера пользовались большой популярностью и способствовали завязыванию контактов между местным населением и солдатами. Лозунги «Не грабь», «Справедливое соглашение», «Не принуждай силой к работе местное население» настойчиво внедрялись политработниками и содействовали росту симпатии к армии со стороны местного населения. Был распространен и такой лозунг: «Солдаты — авангард народа в борьбе с милитаристами и империалистами».

Большую помощь в агитации и пропаганде оказывал печатный материал: листовки, брошюры, плакаты и т. д.

Политработа с командным составом велась в индивидуальном порядке. Основным ее принципом было: «Хорошее обращение и забота о солдатах».

Политработники НРА помогали крестьянам в организации союзов, а также создавали благоприятные условия для деятельности коммунистической партии среди местного населения. Основными направлениями были: созыв крестьянских собраний, разъяснение целей Северного похода, содействие крестьянским организациям в создании союзов, активная поддержка войск продовольствием (рисом, просом), поставкой кули, разведкой и т. п.

Политическое просвещение среди интеллигенции тоже приносило свои плоды: они включались в национально-освободительное движение, распределяли популярную литературу, организовывали митинги, демонстрации, помогали местному населению при перевыборах избавиться от неугодных начальников уездов и т. п.

Солдат НРА учили хорошо обращаться с военнопленными, обеспечивать уход за ранеными. Однако в расположении противника [156] специальная литература и плакаты почти не распространялись.

Армии китайских милитаристов, как известно, принадлежали их командирам. Перед солдатами этих армий ставились две задачи: во-первых, устрашать население, чтобы оно аккуратно платило налоги; во-вторых, воевать. Для выполнения первой задачи боевая подготовка, по существу, была не нужна, так как для этого годился солдат, умевший хорошо маршировать и проделывать ружейные приемы.

Милитаристы получали деньги на содержание войск и тратили их по своему усмотрению. В подвластных им районах с их ведома заготовлялись обмундирование и обувь из местных ресурсов. Запасы продовольствия создавались ротами, батальонами или полками в зависимости от сосредоточения войск и размеров местных пунктов.

Централизация снабжения, проведенная в НРА, касалась главным образом денежного довольствия, вооружения и боеприпасов. Командиры корпусов и отдельных дивизий распределяли деньги по частям и расходовали как хотели. В. К. Блюхер рекомендовал нашим советникам не вмешиваться в эту деятельность, чтобы не портить с ними отношений.

С началом Северного похода централизованное снабжение стало нарушаться вследствие отрыва армии от ее базы (Гуандун) и обрастания армии новыми формированиями из перешедших на сторону НРА частей и соединений противника. Многие генералы восстановили свою самостоятельность. Они обеспечивали свои войска деньгами, собирая налоги с населения, а вооружение и боеприпасы пополняли за счет трофеев.

Будет полезным остановиться вкратце на характеристиках некоторых генералов НРА.

Преданный Чан Кай-ши генерал Хэ Ин-цинь, командир 1-го корпуса, окончил японское военное училище. Он продвигался по служебной лестнице вслед за своим хозяином. Хэ Ин-цинь был заместителем начальника школы Вампу с самого ее основания, служил у Чан Кай-ши сперва командиром полка, затем дивизии и, наконец, корпуса. Неплохой командир, он много над собой работал, был исполнительным, но малоинициативным. К словам советников прислушивался и стремился их предложения осуществлять на практике. Среди высшего генералитета он не пользовался большим авторитетом.

2-м корпусом НРА командовал заместитель Тань Янь-кая Лу Ди-пин, уроженец Хунани. Военное образование он получил в Баодинском училище. Преданный Тань Янь-каю командир, неплохой организатор, он ратовал за централизацию в корпусе и настойчиво ее проводил, продвигая в то же время на высшие должности своих людей.

Чжу Пэй-дэ, командир 3-го корпуса, член ЦИК гоминьдана, [157] происходил из бедной семьи, жившей в провинции Юньнань. Военное образование получил в провинциальной военной школе в Китае и в военном училище в Японии. Военную службу он начал в Юньнани, служил у генерала Тан Цзи-яо, вместе с ним выступил в революции 1911 г. против маньчжурской императорской династии, а затем против Юань Ши-кая. Перейдя на сторону Сунь Ят-сена, он участвовал в подавлении контрреволюционных выступлений. Чжу Пэй-дэ отличался решительностью, энергией, любил дисциплину и следил за ней, как фельдфебель. Он пользовался авторитетом как командир, знавший военное дело, без него не обходилась ни одна военная операция. К советникам и их предложениям был внимателен, стоял за реорганизацию армии, по крайней мере на словах.

Генерал Ли Цзи-шэнь — командир 4-го корпуса, гуансиец, лет сорока, имел военное образование, был работоспособен, стремился конкретно разобраться в интересующих его вопросах. Решения принимал после долгого раздумья. Ревниво относился к своей власти и препятствовал всякому, кто опережал его. Он был начальником Главного штаба и членом ЦИК гоминьдана. Политическую работу как в армии, так и среди населения поддерживал и одобрял. Противился диктаторским замашкам Чан Кай-ши.

Чэн Цянь (хунанец) — командир 6-го корпуса, член ЦИК гоминьдана, считался личным другом Сунь Ят-сена, при нем был членом Военного совета и военным министром. Военное образование получил в военной школе в Пекине, а затем в Японии. В партии гоминьдан состоял уже десять лет. Принимал участие в походах против контрреволюционеров и милитаристов. Постоянно совершенствовал свое военное и политическое образование, отличался простотой в обращении с солдатами, пользовался уважением и авторитетом среди них. Однако его приказы носили характер просьб. Он был хорошим исполнителем, но боялся принимать самостоятельные решения.

Генерал Тан Шэн-чжи — хунанец, перед началом Северного похода перешел от У Пэй-фу на сторону Гуанчжоуского правительства. Военное образование получил в Баодинском военном училище и примыкал к так называемой баодинской группировке внутри НРА. Крупный помещик и капиталист, когда-то был монахом в буддийском монастыре. Он продолжал оставаться ярым приверженцем буддизма, возил с собой изображение Будды и соблюдал соответствующий ритуал, возжигая свечи. Среди его подчиненных было много буддистов. С первых своих шагов в НРА объявил себя левым гоминьдановцем, искал сближения с коммунистами, требовал демократических реформ. В политработе в своих войсках настойчиво утверждал связь между буддизмом и суньятсенизмом [158] и заявлял, что Сунь Ят-сен на практике якобы стремился проводить учение Будды.

Начальником Политуправления НРА был левый гоминьдановец Чэнь Гун-бо, кандидат в члены Политбюро ЦИК гоминьдана. Будучи когда-то коммунистом, он вышел из партии из-за своих анархистских замашек и недисциплинированности. Одновременно был заведующим Отделом труда ЦИК гоминьдана и ректором Университета им. Сунь Ят-сена. Политработе в армии уделял очень мало внимания.

Реорганизация и централизация НРА не сделали ее монолитной, потому что чересчур сильно проявляли себя центробежные силы. Из приведенных характеристик высших руководящих генералов и членов правительства видно, что они гораздо больше заботились о своих личных интересах и интересах группировок, в которые входили их корпуса.

В мае 1926 г. Национальное правительство начало непосредственную подготовку к походу с целью свержения власти северных милитаристов. Были обещаны по завершении Северного похода широкие реформы для крестьян и рабочих. Генералам тоже посулили хлебные районы во вновь завоеванных провинциях. Все смотрели на Северный поход как на возможность разрядки напряженного экономического положения в Гуандуне.

Ни Национальное правительство, ни Чан Кай-ши не собирались всерьез проводить обещанные реформы, хотя население принимало их за чистую монету. По мере продвижения армии на север волна национально-освободительного движения поднималась все выше, росли рабочие и крестьянские организации, вспыхивали антиимпериалистические демонстрации. Революционные выступления порой опережали фронт наступления Национально-революционной армии.

Генералы Юга (высший командный состав НРА) относились далеко не дружественно к этим выступлениям народа, но они ничего не могли поделать. Чтобы остановить его, нужно было отказаться от тех лозунгов, с которыми они двинулись в поход.

Чан Кай-ши, Тан Шэн-чжи и другие генералы не скупились на революционные фразы на освобожденных территориях и подписывали приказы о различных революционных мероприятиях. Это создавало благоприятные условия для деятельности Коммунистической партии Китая и левого гоминьдана. Революционизирование народа особенно высоких темпов достигло в Хунани. В конце 1926 г. в Хунани насчитывалось 2 млн. членов крестьянских союзов, в два раза больше, чем в Гуандуне. В городах количество членов профсоюзов возросло до 170 тыс. промышленных рабочих. [159]

Share this post


Link to post
Share on other sites

Наступление на Учан

Ближайшая стратегическая задача НРА заключалась в разгроме войск милитариста У Пэй-фу, выходе на рубеж р. Янцзы и овладении троеградьем — Ханькоу, Ханьян и Учан (схема 6).

В отношении вооруженных сил другого милитариста чжилийской группировки, Сунь Чуань-фана, расположенных в районах Цзюцзян, Наньчан, Нанкин и Ханчжоу, было решено занять выжидательную позицию, дабы не провоцировать его на совместное выступление с У Пэй-фу.

Национальное правительство даже отклонило предложение некоторых генералов провинций Фуцзянь и Цзянси о присоединении к НРА, чтобы не испортить отношений с Сунь Чуань-фаном.

Официальной датой начала Северного похода считается 9 июля 1926 г. НРА выступила двумя группами: восточная — под непосредственным командованием Чан Кай-ши, в составе 1, 2 и 3-го корпусов, и западная — под общим командованием генерала Тан Шэн-чжи, в составе 4, 6, 7 и 8-го корпусов.

Западная группа НРА на данном этапе выполняла основную роль и была нацелена на Учан против главных сил У Пэй-фу.

Согласно расчетам командования, наступление планировалось так, чтобы к 6 августа войска западной группы достигли исходного рубежа против главных сил У Пэй-фу по р. Мицзян. Однако войска Тан Шэн-чжи уже 12 июля овладели г. Чанша, столицей Хунани, и поэтому представилась возможность рубеж западной группы передвинуть на р. Мишуй в 60 км к северу от Чанша. Порядок боевых действий НРА намечался следующий. Среди частей западной группировки головным следовал 4-й корпус, которым фактически командовал молодой, энергичный генерал Чжан Фа-куй; западнее должен был наступать 8-й корпус; после соединения 4-го и 8-го корпусов начинал наступление 7-й гуансийский корпус Ли Цзун-жэня; 6-й корпус Чэн Цяня двигался несколько восточнее.

Восточную группировку возглавлял Чан Кай-ши, при нем советником состоял В. К. Блюхер. 2-й и 3-й корпуса направлялись на Лилин для защиты западной группировки от возможных ударов с востока со стороны Сунь Чуань-фана, а 1-й корпус оставался в Чанша в качестве резерва главнокомандующего.

9-й и 10-й корпуса, сформированные из войск провинции Гуйчжоу, в районе г. Чандэ (к западу от Дунтинху) обеспечивали левый фланг западной группировки НРА, по мере ее продвижения перед ними стояла задача начать наступление [160] через Аньфу, Фэнчжоу, Гуньань до р. Янцзы. Созданный из цзянсийских войск, перешедших на сторону НРА, 14-й корпус, размещенный в г. Наньсюй (к северо-востоку от Шаочжоу — конечного пункта Гуанчжоуской железной дороги), должен был охранять границы провинции Гуандун с северо-востока.

Несколько слов о Хунани. Эта провинция расположена далеко от моря, почти вся покрыта горными цепями. Северная, низменная часть ее, непосредственно примыкающая к провинции Хубэй, представляла собой котловину, в центре которой — одно из крупнейших озер в Китае — Дунтинху. Общая площадь Хунани — более 215 тыс. кв. км. Население составляло 28 млн. человек. Провинция бедна путями сообщения. Дорога от Шаочжоу к Чанша, стиснутая между горных цепей, являлась, по существу, тропой, по которой могли идти в ряд один-два человека. Поэтому войска на походе вытягивались в бесконечно длинную цепочку, а грузы переносились кули. Одно полевое орудие в разобранном виде со снарядами требовало до 90 кули. Жители южной горной части Хунани издавна промышляли переноской грузов. [161]

Наступление Национально-революционной армии проходило в самое жаркое время года, когда температура воздуха достигала 120° по Фаренгейту. Кроме того, здесь свирепствовала холера, которая унесла много человеческих жизней, в том числе и в войсках. Болезнь охватила до 50% личного состава 6, 2 и 3-го корпусов. Один советник, Лодзинский, тоже заболел холерой и выжил только благодаря своему богатырскому здоровью, а его переводчик Яновский умер.

Остановимся на общей характеристике военных операций Северного похода. Авангардные части 4-го корпуса, во главе которых наступал отдельный полк коммуниста Е Тина, при поддержке десяти отрядов восставших крестьян нанесли поражение передовым частям У Пэй-фу: 1—2 июля — в районе Лутина, где были захвачены первые пленные, 2—3 июля был взят населенный пункт Юсянь. 8 июля передовые части 4-го корпуса разбили крупные соединения войск У Пэй-фу, оборонявшие г. Лилйн, захватили трофеи и несколько сот пленных. Дальнейшее наступление западной группы войск продолжалось тоже успешно, и к 15 августа, как было намечено по плану, войска группы вышли на рубеж р. Мишуй. Здесь противник сосредоточил значительные силы и оказал упорное сопротивление, особенно при обороне Пинцзяна. 19 августа после кровопролитного боя части 4-го корпуса форсировали Мишуй, окружили противника и принудили к сдаче в плен. Здесь было взято около 6 тыс. пленных и много трофейного оружия. Особенно отличился полк Е Тина.

7-й и 8-й корпуса тоже успешно продвигались вдоль железной дороги и 21 августа овладели важным узлом коммуникаций в Хунани — г. Юэяном (Иочжоу). После поражения противника в районе Пинцзяна и выхода западной группы, на линию Тунчэн — Юэян обстановка коренным образом изменилась в пользу НРА и восточная ее группа получила возможность наступать против Сунь Чуань-фана в направлении Наньчан — Цзюцзян.

Западная группа продолжала наступление на Учан и к вечеру 27 августа вышла на сильно укрепленный рубеж, где противник использовал мелкие реки и. озера. 28 августа 4-й корпус должен был двигаться вдоль железной дороги на Сяньнин; 6-й корпус — правее; 7-й корпус — между железной дорогой и озером Футоуху; 8-й корпус двумя дивизиями — между озером Футоуху и рукавом р. Янцзы, одна находилась в резерве 4-го корпуса. Остановлюсь несколько подробнее на этом бое, поскольку он ярко характеризует китайских генералов. Когда 4-й корпус перешел в наступление, он неожиданно был контратакован с запада, т. е. с участка 7-го корпуса, Это означало, что 4-й корпус вел бой в одиночестве, без соседей. Правда, противник все же был разбит и понес большие потери: около 2 тыс. убитых и потонувших и около 5 тыс. пленных. [162] Оказалось, что 7-й и 8-й корпуса оставались на прежних позициях.

Подобная история повторилась и в следующем сражении в междуозерном дефиле Лянцзиху — Хуантанху (в 40 — 50 км к югу от Учана). У Пэй-фу здесь сосредоточил крупные силы: одну пехотную дивизию и две смешанные бригады. Как и в предыдущих боях, наступление должно было вестись 30 августа общими усилиями 4-го и 7-го корпусов. Ценой больших потерь и напряженного боя 4-й корпус опять-таки в единственном числе прорвался через озерное дефиле и разбил последний резерв У Пэй-фу. 7-й корпус только через сутки подошел к месту боя.

Еще раз такое же явление наблюдалось при подходе к Учану. 4-й корпус приблизился к нему 31 августа, а 7-й и 8-й корпуса — лишь к исходу 1 сентября, поэтому план штурма Учана был сорван. Только 2 сентября 4-й и 7-й корпуса и 2-я дивизия 1-го корпуса начали штурм Учана. Но вследствие плохой подготовки войск к штурму и отсутствия централизованного руководства не было заготовлено достаточного количества лестниц, и штурм не удался. В тот же день под Учан прибыли Чан Кай-ши, В. К. Блюхер и Тан Шэн-чжи. 3 сентября состоялось совещание высшего командования. Блюхер подробно разобрал причины неудачного штурма Учана и, в частности, отметил отсутствие взаимодействия между штурмующими войсками.

Штурм Учана решили повторить. Под общей командой генерала Тан Шэн-чжи 2-я дивизия 1-го корпуса должна была атаковать город с северо-востока, упираясь правым флангом в Янцзы, 4-й корпус — с юга, а 7-й корпус (2-я и 3-я дивизии) — с запада, упираясь левым флангом в р. Янцзы. Артиллерия не была подготовлена к штурму, так как из 12 русских горных орудий были исправными только 3. Но и эти орудия не могли быть использованы, так как советника по артиллерии Т. С. Бородина отослали в Юэян. Его вернули лишь за три часа до начала штурма, и не хватило времени, чтобы ввести артиллерию в бой.

Для войск, лишенных артиллерии, Учан был сильным оборонительным сооружением. Стены города, основанного в III в., представляли собой высокий вал, облицованный камнем с наружной стороны. Стены достигали. 10—15 м высоты и, как у обычного китайского города, имели прямоугольное начертание и выходили воротами на север, восток, запад и юг. Наиболее сильно были укреплены западные ворота с высокой наблюдательной башней («Башня желтого сокола»), с которой открывался широкий простор. Стены были окружены глубоким рвом, но вода там почти высохла. Только с севера и юга два довольно глубоких канала, сообщавшихся с двумя соседними озерами, защищали подступы к стенам города. [163]

Гарнизон Учана, состоявший из дивизии Коу Ин-цзе и других частей, насчитывал в общей сложности более 10 тыс. человек. Коу Ин-цзе был мне знаком по сражению под Чжумадянем в феврале текущего года. Это был наиболее преданный У Пэй-фу генерал, умевший держать в повиновении свои части. У Пэй-фу и Коу Ин-цзе жестоко подавляли любые попытки войти в контакт с Национально-революционной армией, за нарушение дисциплины расстреливали всех, вплоть до высших начальников.

Повторный штурм Учана начался в 3 часа утра 5 сентября. Несмотря на ряд частных успехов (прорыв за стену города 6-го полка 2-й дивизии) и усилия советских военных советников, непосредственно участвовавших в штурме, Учан взять не удалось. 7-й корпус остался верен себе, ограничился наблюдением и перестрелкой. В результате 2-я дивизия 1-го корпуса потеряла 300 человек, 4-й корпус — 500 и 7-й корпус — около 100 человек. Это распределение потерь среди участников штурма показывало долю участия частей в штурме Учана.

Интересна одна деталь, характерная для командиров корпуса НРА. 3 сентября части 8-го корпуса обнаружили 12 полевых (75 мм) орудий Арисака с полным комплектом боеприпасов на складах 18-й и 25-й хубэйских дивизий в Хэньяне. Генерал Тан Шэн-чжи на совещании 3 сентября и позже об этой находке не доложил штабу. Если бы они были доставлены к началу штурма 5 сентября, то могли бы кардинально повлиять на ход боя. Но, по-видимому, это не входило в расчеты командира 8-го корпуса Тан Шэн-чжи.

6 сентября вечером на совещании командиров корпусов у главнокомандующего было утверждено предложение Тан Шэн-чжи не штурмовать Учан, а окружить войсками 4-го корпуса. 8-й корпус взял на себя миссию овладеть Ханькоу и Ханьяном. Впоследствии выяснилось, что еще утром 6 сентября, следовательно, до начала совещания, одна из дивизий 8-го корпуса уже заняла Ханьян, но Главный штаб ничего не знал об этом. И только 7-го вечером командир 8-го корпуса Тан Шэн-чжи прислал донесение о форсировании Янцзы и захвате Ханьяна и Ханькоу якобы после упорного боя. Вероятнее всего, Тан Шэн-чжи еще до штурма Учана договорился с упэйфуистским генералом Лу Цзо-луном о его переходе на сторону НРА. Его войска были преобразованы в 15-й корпус НРА.

При проведении Учанской операции обострилась склока между генералами старого гуанчжоуского 4-го корпуса и недавно примкнувших к НРА 7-го и 8-го корпусов. Эта группа во главе с Тан Шэн-чжи, для того чтобы не обессилеть к моменту дележа добычи, стремилась всю тяжесть боев переложить на 4-й и 1-й корпуса, уклоняясь даже от выполнения [164] боевых приказов, отданных самим же Тан Шэн-чжи. Чтобы расколоть эту беспринципную группировку, Блюхер добился переориентировки 7-го корпуса на надьчанское направление. 4-й корпус блокировал Учан обсервационным порядком, т. е. никто не мог войти и выйти из города.

Активные действия против гарнизона города осуществляла авиация (два самолета), сбрасывая бомбы на позиции противника, а также артиллерия. За время 35-й дневной осады на город было сброшено около 200 пудов бомб и выпущено до 4 тыс. снарядов калибра 75—76 мм. Бомбометание осуществляли наши летчики В. Е. Сергеев и А. М. Кравцов, а огнем артиллерии руководил опытный артиллерист Т. С. Бородин. Однако из-за организационных неурядиц невозможно было использовать ее в полную меру. В армии имелось до 70 орудий (75 мм) системы Круппа и Арисака старых образцов с небольшим количеством боеприпасов (10—15 выстрелов на орудие).

Недавно прибывшие советские орудия имели прицельные приспособления, позволявшие вести огонь с закрытых позиций, что давало бы большие преимущества над артиллерией противника, стрелявшей только с открытых позиций. Но китайские артиллеристы не знали этого способа ведения огня. Орудия переносили кули в разобранном виде. Поэтому их сборка и выдвижение на огневые позиции занимали очень много времени. К тому же они были распределены между различными соединениями армии, и надзор за их использованием со стороны советника артиллерии и его помощь крайне осложнялись.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Наньчанская операция восточной группы НРА

В конце августа 1926 г., когда основные силы западной группировки НРА вели бои на ближайших подступах к Учану, поступили сведения о концентрации войск Сунь Чуань-фана на западной границе провинции Цзянси. Появилась угроза деблокады Учана. Надо было сорвать выступление Сунь Чуань-фана в помощь У Пэй-фу, не дать ему времени для сосредоточения своих сил.

С этой целью главное командование НРА в начале сентября отдало приказ войскам восточной группировки перейти в наступление на наньчанском направлении против наньчан-цзюцзянской группировки Сунь Чуань-фана. Исходное положение войск восточной группы и направления их движения были следующие.

2-й корпус, занимавший исходные позиции в Лилине, должен был наступать в направлении Пинсян, Юаньчжоу, Синьюй, Линьцзян, форсировать в этом районе р. Ганьцзян и выйти [165] к Наньчану с юго-востока; 3-й корпус из района Лилина — в направлении на Пинсян с выходом на подступы к Наньчану с юго-запада; 1-я дивизия 1-го корпуса из района г. Люяна — на Фынсинь для наступления на Наньчан с запада; 6-й корпус из района Тунчэна — через Инин, Цзиньань для атаки на Наньчан с северо-запада. 7-й корпус 8 сентября двинулся из района Учана вдоль р. Янцзы на Цзюцзян, имея цель прервать железнодорожное и водное сообщение Цзюцзяна с Наньчаном, овладеть Цзюцзяном, а затем выйти к Хукоу.

В первые дни наступления войск восточного фронта были достигнуты частичные успехи в сражениях с противником в пограничной полосе провинции Цзянси. 6-й корпус в районе Инина разбил одну дивизию противника и захватил 3 тыс. пленных, 2-й и 3-й корпуса разгромили две группы противника (около 12 тыс. человек) в районах Пинсяна и Ваньцзяна и стремительно двигались к Наньчану.

20 сентября 6-й корпус генерала Чэн Цяня (советник Н. И. Кончиц) ворвался в Наньчан и занял этот город. Здесь были освобождены из тюрьмы два наших летчика — Ремизюк (Вери) и Кобяков, сделавшие вынужденную посадку в районе, занятом противником.

Однако 3-й корпус генерала Чжу Пэй-дэ своевременно не поддержал своего соседа. Противник подтянул резервы и 23 сентября, перейдя в контрнаступление, выбил 6-й корпус из Наньчана, вынудив его отойти на запад. При этом особенно пострадала 19-я пехотная дивизия.

3-й корпус только после повторного приказа начал наступление на Наньчан, которое из-за его отрыва от других сил не имело успеха. Этот корпус отступил с тяжелыми потерями. 2-й корпус, выйдя из района Линьцзяна, не проявил активности, а ограничился ролью безучастного наблюдателя сражения 6-го и 3-го корпусов над Наньчаном. 7-й корпус Цзюцзяна не достиг.

Несогласованность действий 6-го и 3-го корпусов, пассивность остальных соединений восточной группировки НРА дали возможность Сунь Чуань-фану собрать силы для контрнаступления, отбросить войска восточного направления к границам Хунани и создать угрозу Чанша — главному городу провинции Хунань. Только после падения 10 октября Учана стало возможным усилить восточное направление 4-м «железным» корпусом и 2-й дивизией 1-го корпуса. 28 октября эти войска были объединены с 7-м корпусом в северо-западную оперативную группу под общим командованием командира 7-го корпуса. Штаб корпуса обосновался в Инине. Главные силы Сунь Чуань-фана, насчитывавшие 30—40 тыс. человек, заняли оборону в сильно укрепленном районе Наньчан — Цзюцзян, а также в населенных пунктах Туцзяпу, Юнсю, Дэань, Махуйлин, Шахэ. [166]

1 ноября войска восточного направления НРА начали общее наступление на наньчан-цзюцзянском фронте и втянулись в упорные бои. Противник оказывал сопротивление. Все же 4 ноября 7-й корпус занял Цзюцзян. 2-му и 3-му корпусам удалось овладеть Наньчаном только 8 ноября. Таким образом, в результате наладившегося взаимодействия войск восточной группы главные силы Сунь Чуан-фана были разбиты и окружены. 30—40 тыс. солдат войск противника были взяты в плен. Остатки его армии бежали по берегу Янцзы к Аньцину.

Успех этой операции способствовал продвижению самой восточной колонны войск НРА, наступавшей на Фуцзянь. Эта группировка, включавшая 5-ю отдельную дивизию, 1-й и 14-й корпуса, под командованием генерала Хэ Ин-циня (советником у которого был А. И. Черепанов) в первой половине ноября овладела городами Цзяньнин и Цзяньян.

В это же время на крайнем западном участке фронта НРА 8-й корпус и 15-я отдельная дивизия наступали вдоль Пекин-Ханькоуской железной дороги, вторглись в пределы провинции Хэнань и заняли горный проход Ушзнгуань. Здесь они вошли в контакт с войсками Фан Ши-миня, бывшего командира 6-й дивизии 2-й Национальной армии. Он был знаком мне по совместному участию в бою под Чжумадянем в феврале 1926 г.

В результате успешных операций под Учаном и Наньчаном войска НРА заняли наиболее крупные торгово-промышленные города по среднему течению Янцзы. Власть Национального правительства распространилась на обширную территорию провинций Гуандун, Гуанси, Гуйчжоу, Хунань, Хубэй, Цзянси (общая площадь — 1,2 млн. кв. км) с населением свыше 150 млн. человек.

Вооруженные силы Национально-революционной армии значительно выросли за счет перешедших на ее сторону войск милитаристов и достигли 250 тыс. человек, составивших 19 — 20 корпусов.

Share this post


Link to post
Share on other sites

В ожидании отъезда

1 ноября 1926 г. я получил наконец денежный расчет, расплатился с долгами и купил себе походное снаряжение. Наша поездка на фронт зависела от времени отъезда правительства на Север. А поскольку отъезд откладывался со дня на день, то М. Г. Ефремов решил представить военных советников М. Г. Снегова, М. Ф. Куманина и меня начальнику Главного штаба НРА генералу Ли Цзи-шэню. Он был примечательной фигурой среди генералитета НРА, и ему следует уделить больше внимания. [167]

Ли Цзи-шэнь являлся одновременно командующим войсками провинции Гуандун и 4-м корпусом. Командование корпусом было номинальным, так как корпус находился на фронте и фактически им руководил его заместитель, командир 12-й дивизии генерал Чжан Фа-куй. За выдающиеся боевые заслуги корпусу было присвоено наименование «железного». Но Ли Цзи-шэнь стремился не выпускать из своих рук военную силу. Чжан Фа-куй подписывал боевые приказы по корпусу, скрепляя их личной печатью Ли Цзи-шэня.

Ли Цзи-шэнь своим внешним видом не производил никакого впечатления. Он был небольшого роста и поэтому носил сапоги на высоких каблуках, чтобы хоть на 2—3 см казаться выше. Военное образование он получил в Баодине, считался опытным, знающим военное дело генералом. Политическую работу среди войск и населения он одобрял, но до известной степени. Мы думали, что Ли Цзин-шэнь, занимавший должность начальника Генерального штаба, заинтересуется вопросами, связанными с подготовкой района, занятого НРА, к обороне, перспективами дальнейшего строительства НРА и ее обеспечения вооружением, кадрами высшего начсостава и т. д. Однако Ли Цзи-шэнь — то ли вследствие своей необщительности, то ли по другим причинам — нашей встрече не очень обрадовался, вопросов не задавал и всем своим видом выражал желание поскорее от нас отделаться. М. Г. Ефремов настойчиво просил его принять советских генштабистов и побеседовать с ними.

Впоследствии, после нашего отъезда из Гуанчжоу, Ли Цзи-шэнь показал свое истинное нутро. Как только правительство отбыло в Ухань, Ли Цзи-шэнь в качестве командующего войсками провинции Гуандун, а следовательно, и члена провинциального правительства резко повернул вправо: начал борьбу со стачками, обезоружил рабочих, не препятствовал миньтуаням подавлять крестьянские союзы. Позднее, в апреле 1927 г., он принял самое активное участие в контрреволюционном перевороте в Гуанчжоу.

Левые фразы Ли Цзи-шэня против Чан Кай-ши после «событий 20 марта» обнаруживали лишь его непомерное честолюбие, личную антипатию к Чан Кай-ши, стремление захватить власть, а вовсе не желание освободить Китай от власти милитаристов.

Победы Северного похода, общий революционный подъем в стране сказались на ходе пленума ЦИК гоминьдана, который открылся 15 октября в Гуанчжоу. Решения пленума были более радикальными, чем предыдущие постановления высших органов гоминьдана. В декларацию о ближайших задачах гоминьдана были включены пункты антиимпериалистического характера: против неравноправных договоров, за возврат иностранных концессий, за ликвидацию деятельности иностранных [168] банков и др. Были приняты постановления о снижении арендной платы на 25%, фабричном законодательстве, женском равноправии и др.

С большим подъемом в Гуанчжоу была отмечена десятая годовщина Великой Октябрьской революции в России, 7 ноября объявили праздничным днем. Повсюду прошли многочисленные митинги и собрания. Город буквально утопал во флагах СССР и гоминьдана. Эти празднества совпали с днем победы НРА под Наньчаном и с днем рождения Сунь Ят-сена (12 ноября).

В праздничные дни мы с Диной Яковлевной и семейством проф. В. М. Штейна знакомились с достопримечательностями Гуанчжоу, памятниками старины и искусством кустарей — изделиями из слоновой кости, перламутра, янтаря, лака, шалями с художественной вышивкой и т. д. В окрестностях Гуанчжоу памятники древней архитектуры и скульптуры, высеченные из камня барельефы, могильники и каменные всадники попадались нам очень часто. Культ предков в го время был в полном расцвете. Могильники богатых китайцев представляли собой целые сооружения, облицованные камнем или кирпичом. Каждый китайский крестьянин мечтал быть похороненным на своем поле. Это стремление «ближе к милому пределу почивать», по исчислениям некоторых экономистов, отнимало до одной десятой пригодной для обработки земли.

Лавочки-мастерские, в которых изготовлялись и продавались кустарные художественные изделия, располагались по цехам; улица или участок янтарных изделий, слоновой кости, шалей, атласных туфель, картин и т. д.

Мы с В. М. Штейном не могли отвести глаз от изделий из слоновой кости: шахмат, ажурного шара величиной с биллиардный, в котором вмещались один в другом 25 таких же, но соответственно меньшего диаметра шаров, свободно вращавшихся в любом направлении на оси. Понравился нам и целый слоновый бивень с изображением процессии людей в паланкинах.

В этой же лавочке мы наблюдали процесс изготовления фигурок из слоновой кости. В маленькой комнатушке, согнувшись над станком, сидел старый китаец и вытачивал из куска слоновой кости какую-то фигурку. Станок напоминал бормашину зубного врача. Ножная педаль приводила в движение нижнее колесо. Приводом к верхнему колесу меньшего диаметра служила крепкая пеньковая веревка. Миниатюрным буравчиком китаец наносил тончайшую художественную резьбу. Оказалось, требовалось около пяти лет неустанной работы, чтобы создать такой ажурный шар.

В Гуанчжоу жены военных советников тоже включались в работу советской колонии. Кто трудился в аппарате М. М. Бородина или в штабе М. Г. Ефремова, кто в — торгпредстве [169] в качестве бухгалтеров, машинисток, кто — по общественной линии. Некоторые занялись преподавательской деятельностью. Д. Я. Даровская имела квалификацию преподавательницы французского языка. Она стала преподавать русский язык в военной школе.

Учебники и наглядные пособия отсутствовали. Пришлось самим взяться за их изготовление. На картонных квадратах тушью вычертили буквы русского алфавита, и это дало возможность всему классу составлять слова и фразы. Ученики были очень прилежны и внимательны, занимались с увлечением и радовались своим успехам, как дети. После двухмесячных занятий ученики умели писать под диктовку несложные предложения.

Однако обстоятельства сложились так, что членам советской колонии в Гуанчжоу пришлось переезжать в Ханькоу и Наньчан, которые к этому времени были заняты войсками НРА. Ученики, естественно, были огорчены перерывом в уроках русского языка, особенно когда явно обозначился прогресс. Они очень тепло простились со своим преподавателем, и один из них от имени всех слушателей выразил благодарность. Даровская с группой жен советников выехала в Шанхай в конце декабря на зафрахтованном китайцами норвежском пароходе, груженном досками. Из команды парохода только капитан и старший помощник были норвежцами, остальные — китайцы. В дороге китайские власти принудили капитана принять на пароход около 2 тыс. суньчуаньфановских солдат. Топлива не хватило, и пароход дрейфовал в открытом море несколько суток, пока голодные солдаты не взбунтовались и не пустили на топливо часть груза — доски.

Капитан рекомендовал пассажирам не выходить на палубу, заполненную солдатами. Из иллюминатора кают-компании было видно, как солдаты умывались в единственной бочке с водой, полоская в ней свои полотенца, обтирая лицо и руки. Не удивительно, что в китайской армии были так широко распространены кожные болезни. Только на одиннадцатые сутки пароход вошел в шанхайский порт. Из Шанхая в Ханькоу женская группа ехала по Янцзы на английском пассажирском пароходе, который из-за военных действий останавливался по ночам.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Поездка с членами правительства в Наньчан

После долгих проволочек первая группа членов Национального правительства 16 ноября выехала из, Гуанчжоу в Ухань через Наньчан. В эту группу входили: министр финансов Сунь Фо, который, по-видимому, возглавлял группу, министр юстиции Сюй Цянь, министр иностранных дел Чэнь [170] Ю-жэнь с двумя дочерьми, Сун Цзы-вэнь (брат Сун Цин-лин, вдовы Сунь Ят-сена). Вместе с ними уезжали главный политический советник М. М. Бородин{19} и его консультант, переводчик и друг Чжан Тай-лэй, кандидат в члены ЦК КПК. На Чжан Тай-лэя, технического секретаря Политбюро ЦИК гоминьдана, была возложена организация переезда этой части правительства в Ухань. К ним присоединились финансовый советник В. М. Штейн, а также гражданские и военные советники С. А. Далин, Е. С. Иолк, О. С. Тарханов, М. Г. Снегов, М. Ф. Куманин и я.

От Гуанчжоу до станции Шаочжоу мы ехали по железной дороге, которая находилась в ужасном состоянии. Шпалы местами настолько прогнили, что рассыпались как труха. Поезд временами полз так медленно, особенно на подъемах, что пешеход мог с ним соревноваться в скорости движения.

Железная дорога протяжением 250 км проходила по правому берегу быстрой Северной реки (Бэйцзян) по живописнейшей местности. Вода в реке казалась совершенно голубой. Высокие горы, покрытые кустарником и бамбуковыми рощами, с востока и запада окаймляли долину реки. Погода встречала нас неприветливо, шли дожди. Низкие облака окутывали вершины гор и мешали любоваться пейзажем. На каждой [171] крупной станции выстраивался почетный караул из солдат местных гарнизонов, худых, в отрепьях, вооруженных бракованным оружием. Толпы народа криками и выстрелами хлопушек приветствовали членов правительства.

На этих станциях изредка при более или менее благоприятных условиях погоды собирались летучие митинги, на которых члены правительства рассказывали народу о значении и задачах Северного похода и призывали население к поддержке войск НРА. На конечную железнодорожную станцию Шаочжоу мы прибыли только к 8 часам вечера. Здесь состоялся банкет, мы, военные советники, на нем не присутствовали. В этой группе мы были пассажирами, языка не знали и использовали время для подготовки к предстоящему путешествию. Отсюда мы пешком отправились по маршруту, известному в истории как «посольский путь». Некогда, в конце XVIII в., этой дорогой проследовало английское посольство лорда Маккартнея из Гуанчжоу в Пекин.

Вначале наш путь пролегал по долине р. Дяньшуй, левому притоку р. Бэйцзян, до г. Наньсюй и затем к перевалу Мэйлин через хребет Таюлин. Этот хребет вместе с другими отрогами гор составлял границу между провинциями Цзянси и Гуандун и являлся водоразделом бассейнов рек Бэйцзян и Ганьцзян. Ганьцзян — правый приток Янцзы, впадавший около Наньчана в озеро Поянху, которое сообщалось протокой с Янцзы и служило резервуаром для оттока излишков воды из Янцзы в период половодья. Движение по «посольскому пути» членов правительства происходило очень медленно. Начали мы путешествие 17 ноября в 1 час дня, а должны были выступить в путь в 8 часов утра. Чжан Тай-лэй, человек очень энергичный, вежливый и приветливый, совершенно измучился с такими высокими и капризными начальниками. То кули не хватало, то паланкинов недослали. Неизбежную дезорганизацию в передвижение этого правительственного кортежа вносили митинги с местным населением.

Такое непосредственное общение членов правительства с народом провинций, завоеванных НРА, было бы эффективно, если бы все члены правительства искренне стремились осуществить основные пункты своей программы: «каждому пахарю свое поле», снижение арендной платы, свобода организации крестьянских и профессиональных союзов и пр. Это привлекло бы на сторону правительства массу народа, оно получило бы в свои руки реальную силу в борьбе с милитаристами и неомилитаристами типа Тан Шэн-чжи и Чан Кай-ши.

По опыту прошлых лет я решил и здесь вести путевые заметки: путешествие становилось более интересным и полезным. Питаться нам приходилось в придорожных харчевнях, которые отличались крайней бедностью. [172]

Наше внимание привлекла живописная местность, покрытая вечнозеленой растительностью. Долина Дуаньшуйхэ была заполнена зарослями сахарного тростника, и мы могли вдоволь лакомиться его сладким соком. На следующее утро у министра иностранных дел Чэнь Ю-жэня не оказалось кули и он не мог дальше двигаться. Пришлось заняться поисками транспорта.

19 ноября мы вышли в 6 часов утра, так как предстоял длинный путь. Но в уездном городе Шисин местная администрация упросила правительство пообедать и выступить на организованном здесь митинге. Это позволило нам еще раз насладиться богатейшей местной природой, тем более что вскоре пришлось проститься с вечнозеленой растительностью и субтропическим пейзажем.

20 ноября мы сделали небольшой переход, но я повредил ногу на неровной горной тропе, а так как пользоваться паланкином не хотел, то отстал и на ночлег прибыл поздно.

21 ноября преодолели наиболее трудный участок пути — перевал Мэйлин. Дорога здесь уложена каменными плитами, и даже временами возможно одностороннее автомобильное движение. Однако очень часто рисовые поля так сужали дорогу, что она превращалась в тропу. Вблизи перевала Мэйлин виднелся старинный буддийский храм с красными колоннами и узорчатой крышей. С перевала нам открылся величественный вид на долину р. Ганьцзян. На перевале находились крепость и старые крепостные ворота, которыми запирался проход из провинции Гуандун в Цзянси. За перевалом лежала другая провинция, люди говорили на другом диалекте.

В Цзянси мы остановились на ночлег в большом уездном городе Наньаньфу (Даюй). Отсюда можно было плыть по р. Ганьцзян на сампанах, но М. М. Бородин решил продолжать путь по-прежнему пешком. Здесь я видел оригинальный способ поливки полей. Большое, похожее на мельничное колесо вращалось под давлением воды. К лопастям были прикреплены полые бамбуковые гильзы, закрытые с одной стороны с таким расчетом, чтобы в погруженном состоянии они наполнялись водой, а при обороте колеса вода из гильз выливалась в подвешенные желоба для поливки полей, садов и огородов.

В этом же районе я наблюдал ловлю рыбы с помощью птиц с длинными клювами, похожих на бакланов. Рыбак шестом загонял рыбу в сети, им же он пользовался для сохранения равновесия. Возле берега к бревну была приторочена плетенная из прутьев корзина для рыбы. Птица-рыбак плавала вблизи, ныряла и вытаскивала рыбу. Чтобы птица не заглатывала рыбу, на шею ей надевали кольцо. Пойманную рыбу птица подносила хозяину, который бросал ее в корзину.

23 ноября вечером нас нагнал сампан — большая лодка [173] метров 15—20 длиной и около 3—4 шириной, с вместительным трюмом и крытым в средней части верхом из циновок и брезента. На этом сампане мы добрались до Наньчана.

В Ганьчжоу мы прибыли 24-го в 12 часов дня. Население и городские власти устроили торжественную встречу членам правительства. 25 ноября состоялся грандиозный митинг, на который собралось 20 тыс. народу. Митинг прошел очень организованно. Вся местная буржуазия и помещики сразу сделались «революционерами» и наперебой провозглашали самые левые лозунги. Для нас устроили обед по-европейски: кормили черепашьим супом с голубиными яйцами. Вечером, часов в 16, снова тронулись в путь.

В районе этого города река Гань довольно широка, до 0,5 км. В этом месте через нее перекинут понтонный разводной мост. Ниже Ганьчжоу начинаются пороги. На острове в местечке Танлан, утопая в зелени, возвышался храм, почитавшийся матросами и рыбаками как священное место. Когда мы приблизились к нему, наш рулевой, молодой черноволосый парень, весельчак и острослов, схватил заблаговременно приготовленные курительные благовонные свечки, подбежал к носу сампана, водрузил их там в какое-то отверстие, воскурил, сделал несколько молитвенных приседаний и прошептал молитву.

Пассажиры сампана часто грелись на солнце на палубе и напевали нестройными голосами песни, чаще всего про «Ягодку Дуню». Как-то вечером после нашего очередного концерта во время паузы неожиданно донесся молодой звонкий голос: «Дуня, Дуня, Дуня — я, Дуня — ягодка моя». Это пел наш рулевой, удивительно правильно схвативший слова и мотив нашей песни.

Мы продвигались вперед очень медленно из-за частых встреч правительства с населением крупных городов и их администрацией. По ночам тоже приходилось останавливаться, поскольку фарватер реки не был провешен для движения в темноте. 28 ноября мы пристали к небольшому городку Тайхо. Накрапывал мелкий дождичек. Никто из правительства не вышел для встречи с местным населением и властями города. Эта почетная миссия выпала на долю М. М. Бородина.

Наконец, 29-го мы, советники, в 3 часа дня прибыли в Цзиань. Оказалось, все члены правительства приехали уже семь часов тому назад. Нас ожидала торжественная встреча с пальбой хлопушек и бог знает еще чего. Наша гражданская публика отправилась в паланкинах и на лошадях на банкет. Но М. М. Бородин решил дипломатически «заболеть». Он был обижен бестактностью некоторых министров. Они как бы забыли про главного политического советника, избегали его и, по существу, прервали с ним всякое общение. Нас не предупреждали ни о месте стоянки, ни о времени выезда. А о таких [174] мелочах, как довольствие советников, никто не заботился. Министр Сунь своих обещаний не выполнял и даже не предупредил об изменении плана поездки. М. М. Бородин, стремясь навести порядок хотя бы в советской группе советников, назначил Снегова ее комендантом. Михаил Георгиевич со свойственной ему энергией приступил к исполнению своих обязанностей.

2 декабря, после того как туман рассеялся, мы двинулись в путь. За 10 км до Наньчана нас встретил главнокомандующий Чан Кай-ши, который стоял на палубе парохода, одетый в военную форму с гоминьдановским галстуком, повязанным, как у пионеров. Среднего роста, худощавый, с впалой грудью, он не производил импозантного впечатления. Лицо его сияло от самодовольства. Он старался придать своей позе величественность, но ему это плохо удавалось.

В Наньчане правительственную группу ожидал торжественный прием, играли два духовых оркестра, самолеты сбрасывали листовки.

Вечером во дворце дубаня, где разместилась штаб-квартира главнокомандующего, состоялся банкет. Чан Кай-ши произнес полуторачасовую речь, по сути дела явившуюся изложением его программы. Остальные члены правительства, чтобы не «терять лица», тоже поговорили минут по 30—40. В общем, не банкет, а заседание парламента. Чан Кай-ши призывал к незамедлительному наступлению. Он держался не только как хозяин, но и как диктатор. Рядом с собой он усадил М. М. Бородина и В. К. Блюхера.

3 декабря в 12 часов снова был банкет у Чан Кай-ши, но уже иного порядка. Чан Кай-ши по-прежнему председательствовал, члены правительства сидели там, где успели занять места. На этот банкет пригласили дам и обошлись без длинных речей.

4 декабря для советников состоялся доклад В. К. Блюхера, а точнее, беседа, длившаяся семь часов. Общий вывод сводился к следующему: наступление временно необходимо прекратить, следует завершить борьбу на флангах, чтобы лучше обеспечить военно-стратегическое положение, с мукденской группировкой не стоит портить отношений.

5 декабря члены правительства и некоторые наши советники отбыли в Ханькоу. У меня нет точных данных о том, какие решения по вопросам политической и хозяйственной жизни во вновь занятых провинциях приняло правительство, но сложилось впечатление, что практические меры для улучшения положения не принимались. Например, не успели члены правительства доехать до Уханя, как в Наньчане вспыхнули забастовки из-за финансового кризиса. Бастовали ремесленники, лавочники, рикши. Я видел массовую демонстрацию рабочего люда, которые как флаг несли рабочую рубаху с пятнами [175] крови. Все объяснялось просто. Вновь занятые провинции были обременены налогами старых хозяев-милитаристов У Пэй-фу, Сунь Чуань-фана и др. Новые хозяева — неомилитаристы типа Чан, Кай-ши и Тан Шэн-чжи — самовольно создавали новые формирования, не учитывая реальных возможностей, облагали население налогами.

Разлад между правительством и неомилитаристами все более углублялся. Чан Кай-ши своим пренебрежительным отношением к членам правительства на банкетах в Наньчане подчеркивал этот разлад. Как-то на банкете в Учане, устроенном для нас начальником Политического управления генералом Дэн Янь-да (сменившим Чэнь Гун-бо), выступил мой старый знакомый по провинции Хэнань генерал Бо Ли-вэй, В своем выступлении он говорил о жадности китайских генералов, для коих корыстные интересы важнее общественного дела.

Share this post


Link to post
Share on other sites

О деятельности штаба южнокитайской группы

Опыт Северного похода и особенно Наньчанского сражения показал, что масштабы операций настолько возросли по сравнению с военными действиями в провинции Гуандун, что для оценки обстановки и выработки плана потребовалось сотрудничество ряда лиц.

С этой целью был создан штаб южнокитайской группы. Меня назначили начальником этого штаба. Начальником оперативного отдела стал М. Г. Снегов, имевший опыт штабной работы. Он был человеком общительным и жизнерадостным, с неиссякаемым запасом здоровья и энергии.

Начальник разведывательного отдела Струмбис был человеком другого склада. Молчаливый и упорный, он пытался недочеты работы разведывательного отдела штаба главнокомандующего возместить собственной усидчивостью и трудолюбием.

Отделы боевой подготовки и организационный возглавлял мой товарищ по выпуску из Военной академии им. Фрунзе Е. В. Тесленко. Высокого роста, стройный и худощавый, он с трудом переносил тропический климат Гуандуна, который неблагоприятно отражался на его здоровье.

Е. В. Тесленко выполнял большую работу по суммированию данных о боевой подготовке в соединениях НРА и подготавливал предложения по его усовершенствованию. Из организационных вопросов наиболее срочным было рассмотрение материалов штатных комиссий, созданных главкомом, оценка их и составление планов.

В штабе работал еще артиллерист, бывший царский генерал Руднев. Ввиду его преклонного возраста я не мог на [176] него возложить какие-либо определенные обязанности. Он знал несколько языков и владел талантом на схеме четко и красиво изображать самую запутанную обстановку военных действий в Китае и оформлять отчетные материалы доклада. В Хэнани мы с ним читали в Кайфынскои военной школе лекции по артиллерии.

Одним из самых больных вопросов были географические карты. Мы пользовались лишь несколькими экземплярами сорокаверстки. А как известно, без хороших карт невозможно осуществить планирование современных операций. Составление безрельефной карты бассейна р. Янцзы было поручено моему старому знакомому по Пекину топографу С. Протасову. Но и всем командирам штаба приходилось уделять много времени и помогать С. Протасову в этой трудоемкой работе.

Финансовую отчетность группы вела Нина Михайловна Зенек, жена советника И. Я. Зенека (Зембровский), человек очень аккуратный и дотошный. Шифровальщиком был Зотов, скромный, аккуратный и добросовестный. Машинистками при штабе работали Надя Цорн, вышедшая впоследствии замуж за советника по тылу Н. Т. Рогова (Лодзинский), и Д. Я. Даровская. Обеим работы хватало. Приходилось часто не только печатать под диктовку, но и одновременно вносить литературную правку. Так, помощник В. К. Блюхера по политической части Теруни предпочитал диктовать свой материал. Небольшого роста, живой, непоседливый, житель горной Армении, Тер, как его сокращенно звали, всегда торопился. У него слова не поспевали за мыслями, и приходилось их приводить в соответствие.

Названия «начальник отдела», «начальник штаба» могут показаться претенциозными, так как начальники отделов работали в единственном числе. Каждый начальник отдела должен был собирать материал, обрабатывать и оформлять необходимые документы. Все это усложнялось отсутствием закрепленного за штабом переводчика.

Малочисленность состава штаба приходилось компенсировать напряженным трудом. Обычно наш рабочий день длился 16—18 часов в сутки без выходных дней. Мне доставалось не меньше других. Василий Константинович часто засиживался по ночам. Приходилось днем работать со штабом, а ночью с ним. Размах деятельности штаба во многом зависел от переводчиков. У нас их было двое: Э. М. Абрамсон (Мазурин) и М. И. Казанин (Лотов). Оба они были не только переводчиками, но и консультантами-китаеведами и секретарями по китайским делам. Эмануил Моисеевич Абрамсон был личным переводчиком Блюхера. Китайским языком он владел с детства. Шатен, среднего роста, в очках, спокойный и выдержанный, он производил впечатление ученого мужа.

М. И. Казанин также владел несколькими языками. В начале [177] 20-х годов он провел два года в Пекине на дипломатической работе, затем несколько лет учился за границей. Он страстно интересовался искусством и все свободное время проводил у китайских антикваров, которые благодаря его знаниям в области искусства и китайского языка охотно с ним разговаривали и показывали ему замечательные произведения. Он всегда соблюдал дисциплину, и мои отношения с ним не оставляли желать ничего лучшего. Он был моим переводчиком не только в Наньчане, но и во время всего пребывания в Нанкине{20}.

В Наньчане мы жили в каменном двухэтажном доме, расположенном за стенами города. Это создавало некоторые неудобства, так как по китайским обычаям на ночь ворота закрывались. Мы часто возвращались домой поздно ночью, и, приходилось пререкаться с охраной ворот. В конце концов штаб снабдил нас особыми пропусками в виде серебряных пластинок с соответствующими иероглифами.

В нижнем этаже дома находились общие комнаты: зал и небольшая уютная столовая. Зал был обставлен богатой мебелью смешанных стилей. Легкая плюшевая европейская мебель и пианино чередовались со старинной, резной из черного дерева в китайском стиле. Углы зала украшали огромные, в рост человека, фарфоровые вазы с изображениями драконов и других чудес китайской мифологии. На стенах зала и столовой были развешаны картины на исторические сюжеты.

В верхнем этаже, отведенном под наше общежитие, размещались В. К. Блюхер, его адъютант М. Я. Гмира и переводчик Э. М. Абрамсон, все с женами. Я с женой и остальные товарищи из штаба нашей группы — внизу. Чугунные печи топили коксом, поэтому мы часто угорали.

Коротко остановлюсь на некоторых запомнившихся мне событиях, связанных с деятельностью нашего штаба в Наньчане. Мы догадывались о процессах, протекавших в то время внутри партии гоминьдан, об углублявшихся противоречиях между гоминьданом и Коммунистической партией Китая, растущих разногласиях среди членов правительства и трениях между различными группировками генералитета НРА.

В. К. Блюхер в частном разговоре после возвращения из Ханькоу упомянул о выступлении М. М. Бородина на одном собрании или банкете, где он, между прочим, говорил: «Есть у нас один генерал, который ведет свою собственную политическую линию вразрез с установками правительства, вопреки его директивам. Он должен помнить, куда бы он ни скрылся, он не уйдет от народного правосудия, карающая рука народного [178] возмездия его найдет и покарает». Затем Бородин, обращаясь к Чан Кай-ши, добавил: «Товарищ Чан Кай-ши, мы вместе с вами шли до Янцзы, надеюсь, что и дальше пойдем рука об руку».

Надо сказать, это выступление М. М. Бородина ошеломило Чан Кай-ши. Он стал держаться скромнее и умерил свои диктаторские замашки и картинные позы. Но Чан Кай-ши не отрешился от своих притязаний на диктатуру и стал настойчиво готовиться к ее осуществлению, тщетно маскируя эти приготовления. Он развил кипучую деятельность по вербовке единомышленников. Наш штаб в Наньчане размещался вблизи апартаментов Чан Кай-ши, и мы видели ежедневно поток именитых военных и гражданских лиц, которых главком принимал у себя индивидуально до поздней ночи.

Было бы лучше, если бы подобное выступление сделали Тан Янь-кай или Ван Цзин-вэй на собрании гоминьдана или на пленарном заседании правительства и приняли необходимые меры по предотвращению повторения путча Чан Кай-ши. Но это были люди слабохарактерные, неспособные на решительные революционные действия.

Однажды Наньчан посетил советский военный атташе Роман Войцехович Лонгва. Во время гражданской войны он командовал дивизией и за взятие Брест-Литовска был награжден орденом Красного Знамени.

В. К. Блюхер поручил мне встретить его на вокзале и проводить к нему в кабинет. На вокзале Лонгве была устроена торжественная встреча представителями различных общественных организаций с оркестром. Ему подали паланкин и донесли до штаба главнокомандующего. Лонгва намеревался сперва зайти к В. К. Блюхеру, и мы уже свернули на дорожку, которая вела к его квартире. Но в это время Чан Кай-ши открыл дверь своей квартиры и жестом пригласил Романа Войцеховича к себе. Тот на мгновение заколебался, но затем решительно повернул навстречу Чан Кай-ши.

По-видимому, Чан Кай-ши опасался предварительной информации и решил его зазвать к себе. Знакомство с военным атташе состоялось на квартире у главнокомандующего.

Р. В. Лонгва пробыл в Наньчане несколько дней. Его пребывание прошло в визитах к Чан Кай-ши и другим лицам китайского главного командования и приемах их у себя в отведенной ему резиденции.

У меня не сохранились в памяти какие-либо интересные подробности об этих переговорах. 28 декабря Лонгва уехал. Проводы его были более чем скромные. По-видимому, Чан Кай-ши не добился от советского военного атташе ни признания, ни поддержки.

1 января 1927 г. состоялся парад войск наньчанского гарнизона. День выдался облачный и ветреный, но теплый. Войска [179] в летнем обмундировании задолго до начала парада были выстроены по восточной и южной сторонам обширного плаца. Для принимающего парад соорудили высокий помост с крышей из циновок на случай дождя. Командовал парадом генерал Чжу Пэй-дэ, командир 3-го корпуса НРА. Он был единственным всадником, возвышавшимся над всей массой пеших воинов, собранных на площади.

Парад сильно затянулся, поскольку ему предшествовали речи, которые отняли много времени. Наконец появился главнокомандующий в сопровождении большой свиты из представителей правительства и местных властей. Чан Кай-ши занял свое место на помосте, предварительно церемонно пригласив В. К. Блюхера, шедшего рядом, войти первым. В. К. Блюхер был одет в военный костюм, но без знаков различия, в армейской фуражке и высоких сапогах. Он, отклонив предложение Чан Кай-ши, с удивительным тактом и, я бы сказал, изяществом последовал за ним.

Чан Кай-ши, как обычно, принял одну из излюбленных поз, но более скромную, чем при встрече правительства в Наньчане. Одет он был в армейскую форму, френч и брюки навыпуск. По-видимому, полученный им отпор от генералитета и беседы с советским военным атташе кое-чему научили его.

Внизу у помоста расположились командиры корпусов и дивизий Национально-революционной армии. Среди них выделялась ростом и осанкой фигура генерала Лу Ди-пина, временно заменявшего командира 2-го корпуса. Начался парад. Строевая выправка и церемониальный марш НРА производили впечатление гораздо более слабое, чем классически вымуштрованная 1-я Национальная армия до ее разгрома летом 1926 г. Меня, как артиллериста, особенно удручал вид артиллерии, которую тяжело тащили на себе люди.

Еще незадолго до начала Северного похода специальная комиссия, разрабатывая новые штаты НРА, отошла от традиционной четверочной организации пехотной дивизии и предложила троечную, принятую в Красной Армии. Эта структура НРА в основном оправдала себя во время Северного похода. Она оказалась легче управляемой и более гибкой, чем структура дивизий У Пэй-фу и Сунь Чуань-фана. Слабое оснащение общевойсковых соединений НРА пулеметами и артиллерией не имело решающего влияния на исход сражений, поскольку у противника также не хватало техники.

Перед разработкой предстоящих операций против мукдено-шаньдунской группировки, более сильной и технически лучше оснащенной, чем армии У Пэй-фу и Сунь Чуань-фана, Чан Кай-ши созвал комиссию из высшего генералитета для рассмотрения организационной структуры НРА в свете новых боевых задач. Для участия в комиссии были приглашены все командиры корпусов и дивизий. [180]

Одно из важнейших требований, которое должно было учитываться при составлении организационной структуры войск, заключалось в том, чтобы обеспечить превосходство армии над противником в соответствии с материальными возможностями. В этом отношении проект штатов китайской комиссии не был безупречен.

Китайские генералы стремились к бесконечному увеличению численности дивизий, причем главным образом за счет неподготовленных кадров. Командир корпуса генерал Бай Чун-си, например, ссылался при этом на гвардейскую дивизию Сунь Чуань-фана, которая по числу солдат равнялась почти двум корпусам НРА. Такая тенденция раздувания общевойсковых соединений понятна — чем больше дивизий, тем больше возможностей ее командирам наращивать свое благосостояние.

В начале 1927 г. по распоряжению В. К. Блюхера и просьбе Чан Кай-ши была создана штатная комиссия советников под моим председательством, занимавшаяся также организацией войск. Наша комиссия всеми силами боролась против тенденций китайских генералов к раздуванию штатов. Например, мы возражали против включения в штат дивизии саперного батальона, так как на вооружении войск не числилось даже саперных лопат. Любая пехотная часть могла считать себя саперной и строить оборонительные сооружения, если бы был инструмент. Мы предлагали перевести хотя бы часть артиллерии на конную тягу. Но это оказалось очень сложно. К югу от бассейна Янцзы не было пригодных для этих целей лошадей. Кроме того, надо было налаживать шорное производство, уход за лошадьми, объездку лошадей и решать массу других мелких вопросов. Поэтому мы сочли целесообразным наладить возможно скорее формирование минометных (бомбометных) частей системы Бранда-Стокса.

Наладить производство минометов не представляло особой сложности. Во 2-й Национальной армии командир 16-й бригады Чжан Сы-чэн изготовлял их кустарным способом. Ханьянский арсенал с такой задачей безусловно справился бы. Тем более это было необходимо потому, что мукденская армия и шаньдунские части имели минометы.

3 января 1927 г. состоялось заседание нашей комиссии, на котором присутствовали Чан Кай-ши и В. К. Блюхер. Комиссия утвердила проект реорганизации НРА.

На мой взгляд, здесь следует коротко охарактеризовать деятельность нашей летной группы. Несмотря на свою немногочисленность, она выполняла очень ответственную работу в чрезвычайно сложных условиях тогдашнего Китая.

Летная группа включала летчиков В. Е. Сергеева, А. М. Кравцова, Ремизюка, Тальберга, Д. Угера и бортмехаников [181] С. Базенау, Кобякова. Все они работали не только советниками-инструкторами, обучавшими кадры НРА летному делу, но, по существу, составляли все военно-воздушные силы НРА. Они вели воздушную разведку позиций противника, бомбили вражеские объекты (например, гарнизон Учана), боевые и походные порядки противника во всех операциях Народно-революционной армии. Не раз наводили они панику на войска противника, нарушая их движение и маневры. Все это осуществлялось на самолетах старых конструкций с изношенным техническим оборудованием.

Естественно, что плохое состояние самолетов неизбежно приводило к авариям. Одна из таких аварий едва не окончилась трагически для командира авиагруппы В. Е. Сергеева и его пассажира — генерала Е Тина. Только высокое летное мастерство и самообладание Василия Евгеньевича спасли положение. Самолет благополучно приземлился в лесу. Летчик и пассажир отделались легкими травмами, но очень многочисленными. Когда после перевязки Сергеева встретила жена, только что приехавшая из СССР, она была смущена. «Куда же тебя целовать? Все бинты, бинты», — сказала она. Действительно, голова, руки, шея — все было забинтовано.

Командир авиагруппы В. Е. Сергеев родился в 1897 г. в Вологодской губернии в семье крестьянина. В 1915 г. его призвали в армию и командировали во Францию на учебу по специальности авиационного механика. По возвращении из Франции он принял активное участие в гражданской войне. Затем В. Е. Сергеев снова пошел учиться, в 1924 г. окончил Московскую школу летчиков и как окончивший с отличием был оставлен при ней в качестве инструктора. Среди его учеников были Чкалов, Юмашев и другие впоследствии выдающиеся наши летчики.

Из его биографии видно, что Василий Евгеньевич был бесстрашным боевым летчиком, опытным авиационным инструктором и квалифицированным авиамехаником. Это обстоятельство послужило поводом для назначения его в Китай старшим авиационным советником Народно-революционной армии. Самоотверженная боевая работа В. Е. Сергеева была высоко оценена Советским правительством — он был награжден орденом Красного Знамени.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Положение во вновь занятых провинциях и раскол НРА

Правительство при переезде из Гуанчжоу в Ухань на митингах обещало народу провести целый ряд мероприятий: снижение налогов, уменьшение арендной платы, улучшение условий труда рабочего люда и т. д. Однако, утвердившись [182] в Ханькоу, оно не торопилось выполнять свои обещания. И вот тогда в ряде провинций начались стихийные выступления.

Одним из революционных выступлений народных масс был захват английских концессий в Ханькоу и Цзюцзяне. Это событие произошло в первых числах января. В то время в Учане и Ханькоу происходили народные торжества по случаю переезда в Ухань Национального правительства. 3 января 1927 г., в последний день этого празднества, вечером ожидался большой фейерверк на Янцзы поблизости от английской концессии. Собралось много народу полюбоваться зрелищем, и некоторые невзначай нарушили запретную зону этой концессии. Солдаты английского отряда морской пехоты, охранявшие зону, изгоняя «нарушителей» из концессии, ранили нескольких китайцев.

И тут ненависть, таившаяся в глубине души китайского народа, вырвалась наружу. Под напором бушевавшей толпы английские моряки вынуждены были покинуть территорию концессии. Однако Уханьское правительство не решило сразу же установить свою власть на концессии и призвало народ сохранять спокойствие.

На следующий день, 4 января, созванный по инициативе Хубэйского совета профсоюзов митинг потребовал вывести английские войска из концессии. Министр иностранных дел Евгений Чэнь (Чэнь Ю-жэнь) обратился к английской администрации, настаивая удалить солдат. Народ разнес сооруженные англичанами баррикады и вступил как хозяин на узурпированную у него землю, проявив вместе с тем организованность и выдержку. Ни одного случая грабежа, насилия и пожаров не наблюдалось. Несколько дней спустя революционно настроенные массы Цзюцзяна по примеру Ханькоу захватили местную английскую концессию.

Захват английских концессий свидетельствовал о пробуждении в китайском народе чувства национального достоинства. Это событие подняло престиж Национального правительства Китая за рубежом. Хотя около Ханькоу и Цзюцзяна на якорях стояли корабли английского военно-морского флота, ощетинившись дальнобойными орудиями, но вооруженной интервенции не последовало. Англичане хорошо понимали, что теперь пришлось бы воевать не с продажными правителями, а с китайским народом.

Размах революционного движения во вновь присоединенных провинциях перепугал не только империалистов, но и некоторых членов правительства и руководителей партии гоминьдан. Особенно сильный страх охватил большую часть высшего командного состава НРА. Ведь почти все генералы вышли из среды помещиков или капиталистов или сделались ими по мере роста их благосостояния. Когда крестьяне стали [183] добиваться осуществления лозунга Сунь Ят-сена «каждому пахарю свое поле», вся революционная фразеология генералов тотчас же улетучилась.

Если в ходе дальнейшего революционного движения генералитета НРА распалась на две группировки (наньчан-нанкинскую во главе с Чан Кай-ши и уханьскую, возглавляемую Тан Шэн-чжи), то этот раскол произошел никак не из-за принципиального различия их идеологии, а из-за личных антипатий между Тан Шэн-чжи и Чан Кай-ши. Генерал Тан Шэн-чжи был дубанем провинции Хунань, одним из самых крупных помещиков этой провинции и крупным предпринимателем. Были сведения, что все публичные дома в Чанша принадлежали ему. Стремясь вернуть свои владения, Тан Шэн-чжи примкнул к Уханьскому правительству.

Раскол НРА на две группировки произошел не сразу. В начале января на совещании командиров корпусов и дивизий в Наньчане по штатным вопросам Чан Кай-ши пытался выяснить взгляды генералов восточной группы. Я был свидетелем бурной заседательской деятельности Чан Кай-ши. Заседания назначались почти ежедневно и затягивались до поздней ночи. Конечно, речь шла не о штатах, с ними уже давно было покончено. По дошедшим до нас сведениям, Чан Кайши с генералами даже предлагал М. М. Бородину выехать в СССР.

Если раньше, после «событий 20 марта», диктаторские замашки Чан Кай-ши вызывали негодование ряда генералов НРА, прослывших верными последователями Сунь Ят-сена, то теперь положение изменилось. На сторону НРА перешло много генералов из лагеря милитаристов, но не по «велению сердца», а по конъюнктурным соображениям. Непомерное разбухание НРА за счет включения бывших войск милитаристов привело к падению боеспособности армии. Правительство не в состоянии было финансировать новые формирования. Ухудшились материальная обеспеченность войск, моральное состояние солдат, политическая работа в армии и среди населения ослабла. Все это привело к антиправительственным: выступлениям в ряде мест.

1 февраля 1927 г. несколько подразделений наньчанского гарнизона, перешедших на сторону Национального правительства и включенных в 3-й корпус генерала Чжу Пэй-дэ, подняли мятеж. Три батальона солдат ворвались в министерство финансов, изъяли оттуда 8 млн. денежных знаков и убежали в горы. Они бы прихватили еще больше денег, если бы не случившийся поблизости советник по тылу Н. Т. Рогов, человек атлетического сложения и богатырской силы. Воспользовавшись общей сумятицей, он оттащил большой ящик с деньгами в сторону. Когда порядок был восстановлен, Рогов вернул финансистам ящик с деньгами, тем самым, по-видимому, [184] предотвратив финансовую катастрофу Национального правительства.

Национально-революционная армия начала Северный поход в составе шести корпусов, к февралю 1927 г. их количество утроилось за счет войск милитаристов, которые имели самую разную подготовку.

В Китае имелось достаточно руководств по военному делу и разных уставов (японских, германских), переведенных на китайский язык, но все они относились к довоенному времени. Армия воспитывалась и обучалась не по писаным уставам, а по «преданиям старины» и по традиции. Обучение было несложное: выправка и шагистика. После превращения толпы рекрутов в строевую часть, способную двигаться и менять строй по команде, производилось обучение рассыпному строю. Это считалось развертыванием в боевой порядок. Винтовки и патроны выдавались бойцам, но стрельбе их не обучали — берегли патроны. Знакомство со стрелковым делом ограничивалось разборкой и сборкой оружия, чисткой винтовки и прикладкой. Полевые и тактические занятия не велись.

Это разношерстное войско бывших милитаристов разного толка совершенно затопило НРА, и без того ослабленную крупными потерями за время похода. В соответствии с указаниями Блюхера мы решили, не дожидаясь директив Военного совета, разработать для советников корпусов программу подготовки бойцов и занятий с командным составом. Особое внимание в ней уделялось политической подготовке. Советникам войсковых соединений вменялось в обязанность разработать конкретную программу подготовки подопечных частей и соединений в соответствии с их уровнем.

Share this post


Link to post
Share on other sites

11-й корпус НРА

Наиболее успешно работа по повышению боевой подготовки проходила во вновь сформированном 11-м корпусе НРА. Командиром корпуса был назначен Чэнь Мин-шу (командир 10-й дивизии 4-го корпуса), один из наиболее подготовленных, грамотных и энергичных китайских генералов. В командование 10-й дивизии вступил его заместитель генерал Цзян Гуан-най. Кроме 10-й дивизии в состав 11-го корпуса вошли 24-я пехотная дивизия Е Тина и 26-я пехотная дивизия Ян Ши-чана, выделенная из 9-го корпуса. Корпус дислоцировался в районе Уханя и осуществлял в нем гарнизонную службу и охрану правительства.

Советником при 11-м корпусе состоял наш инструктор В. Е. Горев (Никитин). Своим внешним видом он импонировал китайцам. Он стремился детально разобраться во всех [185] противоречиях, имевшихся в корпусе. Знание английского языка очень помогало ему, так как позволяло в беседах с китайцами, владевшими английским языком, обходиться без посредников. С Горевым я повстречался еще на севере Китая в 1-й Национальной армии. Там он конспирировался под «дядю Сэма»: отпустил бороду клинышком, курил большую шкиперскую трубку и носил фамилию Гордон.

В конце января в корпусе была составлена трехмесячная программа обучения войск, основной упор делался на полевые занятия. Из 36 учебных часов в неделю 18—24 часа отводились на занятия в поле и стрелковое дело, а на строевую подготовку и физическую культуру — только 9 часов.

В 11-м корпусе к ведению боевой подготовки привлекался весь командный состав, вплоть до командиров дивизий. Штаб корпуса руководил обучением старшего и высшего командного состава корпуса, в том числе и военно-научной работой.

На занятиях со старшим и средним командным составом изучались марш и встречный бой, оборона и наступление. Занятия иллюстрировались наглядно (на картах и на ящике с песком). Особое внимание обращалось на выработку у китайских командиров навыков ясно формулировать приказы, отдавать их четким командным языком, кратко формулировать свои решения, организовывать взаимодействие между частями войск. Это считалось слабым местом в подготовке командного состава китайской армии: приказы отдавались в форме советов или рекомендаций, что давало возможность исполнителям уклоняться от их выполнения. Так, в ранее описанном бою под Чжумадянем 2-й Национальной армии с войсками У Пэй-фу артиллерия открывала огонь по инициативе командира орудия или по предложению зрителей — пехотных солдат.

Одновременно с боевой подготовкой велось организационное переустройство корпуса. Штаб был сформирован заново. На должности начальника штаба корпуса и начальников секций (оперативной, разведывательной, боевой подготовки и адъютантской) подбирали старших офицеров со значительным служебным и по возможности боевым стажем. Адъютантская секция руководила учетом и подбором комсостава.

В корпусе было унифицировано вооружение. До этого каждая часть корпуса представляла собой музей оружия разных калибров и разных систем, что, естественно, затрудняло пополнение войск боеприпасами в сражениях. Вооружение перераспределили между частями корпуса и дивизии так, чтобы каждый полк был вооружен однокалиберными винтовками: Арисака (6, 5 мм), или немецкими (7, 9 мм), или нашими трехлинейными. В каждой дивизии был создан образцовый полк с одинаковым вооружением, и каждому батальону были приданы два станковых пулемета. [186]

Политзанятия в корпусе пользовались популярностью. Большинство командиров понимало их необходимость и для их проведения выделяло 3—4 часа учебного времени. Однако трудности возникали в связи с тем, что не хватало политработников. Чтобы восполнить этот пробел, подобрали 50 командиров и организовали для них краткосрочные курсы. Начальником политотдела корпуса был назначен развитой и умный командир, правда имевший репутацию реакционера. Начальники полиотделов дивизий даже замышляли начать против него кампанию, но советник Горев рекомендовал пока его не трогать, пусть, мол, проявит себя на деле. Представленный этим командиром план политработы был составлен настолько хорошо, что даже не потребовал дополнительных поправок. Положение Горева как советника упрочилось, его предложения внимательно выслушивались и выполнялись. Многие офицеры и генералы заходили к нему побеседовать, что давало ему возможность глубже познакомиться с их жизнью, быть в курсе их сокровенных мыслей.

Гореву удалось добиться создания в 11-м корпусе Военно-научного общества (ВНО). Во главе его правления стояли командир корпуса Чэнь Мин-шу и его начальник штаба. Основная тематика докладов ВНО черпалась из опыта боев 10-й дивизии в Северном походе. На фоне этих боев разбирались вопросы организации и ведения наступательного и оборонительного сражений. В дискуссиях выявился колоссальный разнобой во взглядах командиров по вопросам тактики. Пришлось установить общие ориентировочные положения и нормы по организации марша, наступления и обороны. Этот обмен мнениями приносил очень большую пользу. Ни в одной из китайских армий командный состав никогда военно-научной работой не занимался. Впервые в НРА в 11-м корпусе удалось побудить командиров критически посмотреть на свой боевой опыт и извлечь полезные уроки.

Однако на боеспособность войск 11-го корпуса отрицательно влияло неудовлетворительное снабжение боеприпасами. Войска были слабо обеспечены винтовочными патронами (менее 100 штук на винтовку), снарядами (100 снарядов на орудие) и минами (60 мин на миномет).

Каково же было политическое состояние 11-го корпуса? Левогоминьдановские настроения в корпусе обусловливались революционными традициями гуанчжоуских частей, составлявших костяк корпуса, значительным процентом коммунистов и левых гоминьдановцев в политических отделах дивизий, оказывавших положительное влияние на солдат. Немалое значение имело и территориальное размещение 11-го корпуса, находившегося поблизости от правительства в Ухане.

Эти обстоятельства не позволили Чэнь Мин-шу распоряжаться корпусом по своему произволу. Авторитет Чэнь Мин-шу [187] как военачальника, в общем, был на высоте, но среди командиров были и недовольные. Так, например, новый командир 10-й дивизии, генерал Цзян Гуан-кай, был возмущен финансовыми махинациями своего шефа. Старые офицеры, коренные гуанчжоусцы, негодовали по поводу притеснения их по службе и назначения на высшие должности офицеров — выходцев из других провинций. Действительно, 70% личного состава корпуса составляли гуанчжоусцы, из них на старшие командные должности были выдвинуты только семь человек, тогда как выходцам из других провинций было предоставлено восемь мест. Но это объяснялось злоупотреблением своим служебным положением начальника адъютантской секции штаба корпуса фуцзяньца Лю, который протащил на ответственные посты своих приятелей.

По поводу разногласий главкома с правительством Чэнь Мин-шу старался открыто не высказывать своего мнения. Он поддерживал постоянную связь с Чан Кай-ши, не порывая приятельских отношений и с генералом Тан Шэн-чжи. Такая позиция Чэнь Мин-шу не вызывает удивления. Вражда Чан Кай-ши и Тан Шэн-чжи, в сущности, коренилась в личной антипатии, в соперничестве за власть.

6 марта 1927 г. Чэнь Мин-шу неожиданно самовольно покинул свой пост и уехал в Шанхай лечиться. Перед отъездом в беседе с Тан Шэн-чжи и Чжан Фа-куем он изложил мотивы, побудившие его «выйти из игры» — уйти в отставку. То же он сделал и в письме к правительству. Я рассказываю об инциденте с Чэнь Мин-шу несколько подробнее, так как он был типичным для многих генералов НРА. Чэнь Мин-шу не удовлетворяло его положение в 11-м корпусе, но прямо об этом он не говорил. Он выражался туманно, говорил, будто не хочет ехать (пока?) в Нанкин, так как главком окружен правыми, но в то же время ему не нравились и левые. Устраниться от дел, по-видимому, ему посоветовал начальник политотдела корпуса, который развернул резкую антиправительственную агитацию (в частности, против Ван Цзин-вэя и советников).

Отъезд Чэнь Мин-шу наделал много шуму. На специальном совещании Тан Шэн-чжи, Чжан Фа-куя и Дэн Янь-да было решено предложить командование 11-м корпусом Цзян Гуан-наю. Правительство, рассмотрев этот вопрос, вынесло оригинальное постановление: «Считать, что Чэнь Мин-шу поехал в Шанхай лечиться, но без разрешения правительства».

Самовольный уход с поста Чэнь Мин-шу едва не повлек за собой развал всего корпуса. Первым скрылся начальник политотдела, затем оставленный Чэнь Мин-шу заместителем командир 10-й дивизии. Ходили слухи, будто Тан Шэн-чжи хочет разоружить 11-й корпус. Возникла опасность повального [188] бегства командиров полков и командиров штаба. Начальник адъютантской секции корпуса Лю, воспользовавшись этой ситуацией, пытался продвинуть на «вакантные» места своих ставленников. Наконец Чжан Фа-куй принял командование 11-м корпусом, в котором осталось пять дивизий: 10, 12, 24, 25 и 26-я. Он решил сохранить корпус во что бы то ни стало.

Чжан Фа-куй разгромил фракционные группы, в частности фуцзяньцев. Начальник адъютантского отдела вынужден был уйти в отставку; начальник оперативного отдела Чжан «заболел». Хотя после этих «хирургических» операций наступило некоторое успокоение и появилась возможность продолжать работу в корпусе, однако до окончательной нормализации было далеко. Все «больные», переселившись в Ханькоу, не потеряли связей со своими единомышленниками в корпусе и отрицательно влияли на них. Так, например, начальник политотдела 24-й дивизии (коммунист) получил анонимное письмо, в котором его называли «собакой, лижущей сапоги Чжан Фа-куя», и советовали уйти в отставку. Такова была обстановка на юге Китая накануне решающей кампании против коалиции мукденцев, шаньдунцев и остатков войск У Пэй-фу и Сунь Чуань-фана.

Share this post


Link to post
Share on other sites

В. К. Блюхер

В настоящее время о жизни и деятельности В. К. Блюхера уже написано немало трудов.

Однако в своей книге мне хотелось бы вновь обратиться к воспоминаниям о Василии Константиновиче, рядом с которым мне довелось работать в Китае. На мой взгляд, будет нелишним воспроизвести некоторые эпизоды его биографии, которые наложили отпечаток на его дальнейшую деятельность.

В. К. Блюхер родился 19 ноября 1889 г. в деревне Барщинка Ярославской губернии. Начальное образование он получил в церковноприходской школе. Как известно, крестьяне до революции не могли прожить своим хлебом до нового урожая и с давних пор уходили в города на заработки или продавали изделия из дерева и других материалов через прасолов и коробейников. Отец Блюхера отдал своего сына по окончании школы в приказчики к купцу первой гильдии Клочкову в Петербурге.

Здесь с отроческих лет Василий Блюхер на собственном опыте познакомился с изнанкой буржуазного общества: неуемной роскошью и праздной жизнью верхов, бесправным положением рабочего люда и полуголодным его существованием. Возможно, критическое отношение к действительности [189] зародилось у него под влиянием старшего приказчика Петра Кузнецова, впоследствии попавшего в тюрьму за революционную деятельность. Блюхер был свидетелем «Кровавого воскресенья» в Петербурге. Все это оказало воздействие на формирование его характера.

Более солидную революционную школу Блюхер прошел, работая на заводах сперва в Петербурге, а затем в Москве, в Мытищах. За участие в забастовке он пробыл два с половиной года в тюрьме. В 1914 г, его призвали в армию и направили рядовым в 19-й Костромской полк, ведший бои на австрийском фронте. Там он проявил себя не только как храбрый солдат, но и как волевой, находчивый командир. В сражении на р. Дунаец под Тарнополем его тяжело ранили. В 1916 г. он был уволен «по чистой» из армии. После ранения он вновь поступил приказчиком и занялся самообразованием в Народном университете Шанявского.

Своей революционной деятельности Блюхер не бросил и в 1916 г. На механическом заводе в Казани его приняли в коммунистическую партию. В 1917 г. по поручению партии Блюхер вступил в 109-й запасной полк, а затем был послан в Челябинск для борьбы против Дутова. В борьбе с контрреволюцией выковался выдающийся военачальник Красной Армии. Только перечисление его походов заняло бы много места.

Впервые я встретился с В. К. Блюхером летом 1920 г. под Каховкой. Он командовал тогда 51-й стрелковой дивизией, входившей в состав правобережной группы (позже 6-й армии), которую возглавлял Эйдеман. В то время я служил помощником начальника артиллерии юго-западного фронта В. Д. Грендаля. Иногда мне приходилось командовать артиллерией всей правобережной группы, в частности при форсировании Днепра. Но чаще всего я имел дело с артиллеристами 51-й стрелковой дивизии, составлявшей основной [190] костяк обороны Каховского плацдарма. Под руководством Блюхера 51-я стрелковая дивизия отразила попытки взять Каховку, которые предпринимал Врангель, пользовавшийся поддержкой многочисленных танков и авиации. Поражение белогвардейцев под Каховкой оказалось столь сокрушительным, что явилось началом конца всего белогвардейского движения против Советской России.

Осенью 1923 г. я видел Блюхера в гостях у Сангурского{21}. Мне особенно запомнилось, что он держался очень скромно и сдержанно. Как-то в разговоре он сказал видному военачальнику Красной Армии Зиновьеву: «А тов. Сангурский, пожалуй, грамотнее нас с тобой напишет приказ».

На приемах Блюхером китайских генералов мне бросилась в глаза одна интересная черта. Он умел внимательно выслушивать своих собеседников и вызывать их на откровенность. Это давало ему возможность при составлении планов учитывать положения и интересы исполнителей, что было очень важно в тех условиях.

Блюхер пользовался у большинства китайских генералов очень большим авторитетом. Проекты приказов, составленные Блюхером, подписывались главкомом без поправок. Если Чан Кай-ши для срочной консультации или по какому-либо другому делу заходил к Блюхеру, то он садился обычно на кончике стула и в знак почтения складывал руки на коленях.

Василий Константинович держался с главкомом вежливо, без высокомерия, но с чувством собственного достоинства. Из китайских генералов только Бай Чун-си вел себя развязно даже на приеме у Блюхера: разваливался в кресле, закинув ногу на ручку кресла. Блюхер вежливым спокойствием и выдержкой давал понять Бай Чун-си бестактность его поведения. С главкомом Бай Чун-си и вовсе не церемонился: демонстративно поворачивался к нему спиной, расхаживая на собраниях с места на место, громко разговаривал во время речи Чан Кай-ши или подавал реплики. Его неприязнь к главнокомандующему была общеизвестна, но его ценили как одного из наиболее знающих военное дело китайских генералов.

Внешний облик В. К. Блюхера соответствовал его внутреннему содержанию. Он обычно носил китайскую военную форму без знаков различия, высокие сапоги. Речь его текла неторопливо и уверенно. О том, какое впечатление производил он на людей, встречавшихся с ним впервые, можно понять из высказывания американской журналистки Анны Луизы [191] Стронг. Ее интервью было напечатано в ханькоуской газете весной 1927 г., где она передавала в приподнятых и восторженных словах неотразимое впечатление, производимое «динамической личностью генерала Галина». Она подметила быстроту его реакции, широту кругозора, меткость и образность суждений.

Блюхер требовал от советников, чтобы они добивались от подопечных генералов быстрого, четкого и инициативного выполнения приказов главкома и оказывали конкретную помощь им.

Во внеслужебное время он обращался со всеми дружески, часто шутил и даже пел вместе с нами сочиненную доморощенным поэтом минорную песенку: «Завтра, быть может, нас под Учаном погребут». Наибольшим его расположением, пожалуй, пользовался советник при 1-м корпусе Александр Иванович Черепанов, которому нередко приходилось работать вдали, без переводчика, без возможности перекинуться с кем-либо русским словом. И когда от А. И. Черепанова приходили донесения, он сочувственно кивал головой.

Отношение Блюхера к китайскому трудовому люду, рабочим и крестьянам вытекало из сознания нашего интернационального долга, проникнутого искренней симпатией и сочувствием к его тяжелой доле.

Во время Шанхайской операции поступили вести о том, что пролетариат Шанхая поднял восстание. Войска Сунь Чуань-фана грозили жестокой расправой восставшим. Блюхер срочной шифровкой потребовал от советника В. Н. Панюкова (Коми) при командующем войсками Бай Чун-си, действовавшими на шанхайском направлении, скорейшего наступления для выручки шанхайских рабочих. Прекрасно зная реакционные убеждения генерала Бай Чун-си, Блюхер предложил завуалировать наступление оперативными соображениями.

На одном из банкетов, устроенном в ознаменование победы под Наньчаном, он выступил примерно так: «Мы, советские люди, горды тем, что на нашу долю выпала честь передать свой революционный опыт, приложить силы и знания для выполнения нашего интернационального долга — помочь великому китайскому народу освободиться от власти милитаристов и империалистического ига. Для полного завершения этой великой миссии мы готовы пролить свою кровь до последней капли».

Тогда же, после банкета, Чан Кай-ши хотел раздать советникам, участникам Северного похода, ценные подарки. Василий Константинович убедил главкома, что мы не вправе принимать от него подарки. Тем самым он хотел показать, что наша помощь бескорыстна и что мы оказывали помощь Национально-революционной армии Китая не ради интересов [192] Чан Кай-ши, а для освобождения Китая от полуколониальной зависимости.

Ближайшим помощником Блюхера в наньчанскии и уханьский периоды нашей деятельности была прежде всего его жена Галина Александровна Кольчугина. Родилась она в Харькове, росла и воспитывалась в Харбине, окончила Бестужевские курсы в Петрограде. Я с нею был знаком еще по Пекину, там она работала в пекинском отделении ТАСС. Из Пекина ее перевели в Ханькоу для работы в аппарате Бородина в качестве переводчицы английского языка, машинистки и стенографистки. Галина Александровна обладала независимым, сильным характером и была исключительно ценным помощником Блюхеру. В этом я лично убедился во время нашей поездки в Хэнань. Кольчугина не забывала своих старых знакомых, относилась ко всем людям внимательно и помогала в беде.

Другими надежными помощниками Блюхера, находившимися в непосредственном его распоряжении, были его личный переводчик Эммануил Моисеевич Абрамсон, о котором я уже упоминал, и адъютант М. Я. Гмира.

Михаил Яковлевич Гмира, 1900 г. рождения, происходил из крестьян Полтавской губернии. С самого начала революции он — активный ее участник, организатор комсомола в родном городе Золотоноше, сражался в партизанском отряде, а затем в Красной Армии. В 1920 г. вступил в коммунистическую партию. По окончании гражданской войны он учился в Киевском военном училище. В 1923 г., по окончании его, стал политруком саперной роты и одновременно слушателем филологического факультета Ленинградского университета; начальник гарнизона Ленинграда, командир 1-го корпуса. В. К. Блюхер приметил способного молодого человека. Уезжая в Китай, он предложил Гмире ехать с ним в качестве секретаря-адъютанта. И тот согласился. Мне часто приходилось видеть его на работе. Собранный, аккуратный и подтянутый, Гмира, а впоследствии и его жена Любовь Михайловна были верными и терпеливыми помощниками Василия Константиновича. Они ведали всей его канцелярией и приемом многочисленных посетителей. А ведь с Блюхером нелегко было работать: он не делил сутки на день и ночь и порой трудился все 24 часа.

Share this post


Link to post
Share on other sites

В Центральном Китае в начале 1927 г.

К 1 января 1927 г., когда Национально-революционная армия вышла на р. Янцзы, началось открытое выступление милитаристов Чжан Цзо-линя и Чжан Цзун-чана в поддержку У Пэй-фу и Сунь Чуань-фана против Национального правительства [193] в Ухане. К 20 декабря 1926 г. главные силы шаньдунской армии Чжан Цзун-чана были переброшены на Тяньцзинь-Пукоускую железную дорогу и сосредоточивались в районах Янчэна, Сюйчжоу, Банбу. Эта группировка включала около 30 пехотных и одной кавалерийской бригады, всего 95 тыс. человек.

Кроме того, из Баодина в эти же районы были переброшены 1-я и 2-я пехотные дивизии и части еще двух дивизий (всего 25 тыс. человек). По сообщениям газет, в провинции Шаньдун усиленно формировались новые соединения и велась подготовка к переброске на юг частей трех пехотных дивизий (13, 27 и 35-й). 2 января 1927 г. одна пехотная шаньдунская дивизия вступила в Нанкин, а два полка другой дивизии — в Шанхай. В районе Аньцина сосредоточились части 7-го шаньдунского корпуса.

Началась также усиленная переброска мукденских войск по железной дороге к границам провинции Хэнань. Главные силы этой армии находились на северном участке Пекин-Ханькоуской железной дороги в районе Цычжоу, Шуньдэ, а остальные — на северном берегу Хуанхэ. Мукденцы, видимо стремясь обеспечить наступление на Хэнань против Фэн Юй-сяна, а возможно, и против Янь Си-шаня, направили в район Суйюани 9-й корпус (15 тыс. человек). Это связывало до некоторой степени мужденцев и затрудняло развитие операции в южном направлении. Чжан Цзо-линь добивался согласия У Пэй-фу на усиление своих войск на центральном участке Пекин-Ханькоуской железной дороги, что дало бы возможность мукденцам действовать по внутренним операционным линиям: на западе — против северо-западной армии Фэн Юй-сяна и на юге — против НРА — и вывело бы мукденцев в центральный район провинции Хэнань. Вместе с тем Чжан Цзо-линь имел тайное намерение — подчинить себе У Пэй-фу и войска провинции Хэнань.

После ухода из Хэнани 2-й Национальной армии там создалось своеобразное «междуцарствие», действовали шесть-семь соперничавших военно-политических группировок.

1-я группа — бывшие генералы 2-й Национальной армии, командиры 4-й и 5-й пехотных дивизий — Чэн Вэнь-чжао и Ван Вэй-вэй, «верноподданные» У Пэй-фу. Они занимали район Янчэна.

2-я группа под командованием Тянь Вэй-цзина (около 10 тыс. человек) была тесно связана с шаньдунским дубанем Чжан Цзун-чаном.

3-я группа под командованием Цзинь Юнь-э и Вэй И-саня (около 20 тыс. человек) располагалась вдоль Лунхайской железной дороги, главные силы — в районе железнодорожного узла Чжэнчжоу. Эта группа отмежевалась от У Пэй-фу и северных милитаристов. [194]

4-я группа — упэйфуиста Коу Ин-цзе. Основные свои силы — хубэйские войска — он потерял в боях против 2-й Национальной армии и в борьбе за господство в Хэнани. Теперь в его распоряжении оставались по преимуществу части ицзюнь (старые войска) и часть новобранцев из туфэев. Его войска располагались на востоке Хэнани, главные силы — в районе Кайфына.

5-я группа — войска Чжан Чжи-гуна и Лю Чжэнь-хуа неопределенной ориентации, от 5 до 10 тыс. человек. Эти войска, размещавшиеся в Лояне, были укомплектованы членами общества «Красные пики» и туфэями. Их заветной целью было не допустить никого в свои владения.

6-я группа — бывшие части 2-й и 3-й Национальных армий, осевшие на западе Хэнани, в районе Тунгуань и на востоке Шэньси, в районе Шаньсянь, возглавляемые генералом Ян Чжи-таном. Они были настроены против мукденцев и имели связь с войсками Фэн Юй-сяна.

Каждая из этих группировок отличалась весьма разношерстным составом и была плохо обеспечена боевой техникой и боеприпасами.

Список хэнаньских военных группировок был бы неполным, если не упомянуть войска генерала Фан Ши-миня, которые обосновались в гористом районе юго-запада провинции, упорно отражая все попытки У Пэй-фу проникнуть в занятый ими район. Фан Ши-минь был связан с НРА и числился даже командиром 13-го корпуса.

В начале января 1927 г. мукденские и шаньдунские войска приблизились к границам Хэнани, и возникла реальная угроза оккупации этой богатой провинции войсками северных милитаристов. Эта опасность вызвала расслоение среди разношерстных групп хэнаньского генералитета. Большинство их было против вступления мукденцев в Хэнань, некоторые даже преданные У Пэй-фу командиры стали от него отходить. В результате там остались две основные группировки: упэйфуистская, состоявшая из прежних его соратников, которая примирилась с неизбежным — союзом с мукденцами и шаньдунцами против НРА. Во главе их стал фанатично преданный У Пэй-фу генерал Коу Ин-цзе.

Вторая группировка, возглавляемая генералами Цзинь Юнь-э и Вэй И-санем, так называемая Армия успокоения Китая, включала в большинстве своем генералов, некогда входивших в состав 2-й Национальной армии. Они были полны решимости не пускать северных милитаристов в Хэнань. К этой антимукденской группировке примыкали генералы Ван Вэй-вэй, Чэн Вэнь-чжао, Тянь Вэй-цзин, Ма Ци-ди, Чэн Чжао-вэнь и др. Их войска располагались по Пекин-Ханькоуской железной дороге и долине р. Вэй (севернее Синьсяна).

Когда северо-западная армия Фэн Юй-сяна вступила в [195] район Тунгуаня и начала наступление на Лоян, У Пэй-фу всполошился. Тем более что Фэн Юй-сян получил реальную возможность установить контакты с Фан Ши-минем и НРА. У Пэй-фу усилил этот район войсками генерала Ван Вэй-чэна, который вышел в район Мачэна и здесь занял оборонительные позиции. Выступление Цзинь Юнь-э и Вэй И-саня против мукденцев вынудило У Пэй-фу быть сговорчивее с мукденцами, и он согласился принять их помощь. Имелись сведения о заключении официального договора с мукденцами. Договор подписали: У Пэй-фу, Цао Кунь, Коу Ин-цзе, Тянь Вэй-цзин, Хо Гу-ань. Чжан Цзо-линь также выделил для поддержки У Пэй-фу войска четвертого направления под командой своего сына Чжан Сюэ-ляна и Хан Мин-гуаня, а также Чу Ю-пу.

Разобраться в этом генеральском кроссворде — нелегкая задача. Генералы переходили из одной военно-политической группировки в другую, руководствуясь главным образом личными интересами и конъюнктурными соображениями. Солдатская масса послушно следовала за своим хлебодателем — генералом, а после его поражения нанималась к другому генералу, порой противнику старого.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Вооруженные силы северных милитаристов

Лидером контрреволюционного движения в Китае с начала 1927 г. стал Чжан Цзо-линь. Враг всего нового, прогрессивного, верный слуга империалистической Японии, он делал все от него зависящее, чтобы разгромить китайское революционное движение.

После неудавшегося восстания Го Сун-лина военщина Японии окончательно прибрала к рукам мукденскую армию. При посредничестве японских инструкторов было проведено техническое перевооружение этой армии и усовершенствована ее боевая выучка. В это время наиболее влиятельной фигурой в мукденской группировке стал Чжан Сюэ-лян, а его ближайшим помощником — Чжэ Цзо-хуа{22}. Чжан Сюэ-лян выступал активным сторонником войны с южанами. Он стремился избавиться от опеки отца и захватить инициативу на дипломатическом и военном поприще.

Другой крупной фигурой среди мукденской военщины был начальник мукденского арсенала генерал Ян Юй-тин. У него сложились натянутые отношения с Чжан Сюэ-ляном, поскольку он был назначен на эту должность Чжан Цзо-линем [196] без ведома Чжан Сюэ-ляна. Ян Юй-тин возражал против военных действий с Национальным правительством.

Под командованием Чжан Сюэ-ляна находились семь корпусов (7, 9, 10, 11, 13, 15 и 8-й кавалерийский), имеющих 120 тыс. бойцов, а также отдельные бригады и полки общей численностью 60 тыс. человек. Наиболее преданными Чжан Сюэ-ляну считались 10-й корпус, 2-я и 6-я отдельные бригады. Мукденские корпуса были полностью укомплектованы штатами. Все офицеры этой армии прошли специальную военную подготовку, а высший их комсостав обучался не менее одного года в японских военных школах. Мукденский корпус состоял из двух-трех пехотных бригад трехполкового состава, артиллерийского полка, отряда связи. Некоторые корпуса имели в своем составе кавалерийские бригады.

Численность каждого из этих корпусов составляла 13 — 15 тыс. 8-й кавалерийский корпус Ван Фу-лина состоял из трех кавалерийских и одной пехотной бригады, всего около 10 тыс. человек. Лучшей частью мукденской армии была артиллерия, находившаяся в непосредственном подчинении Чжан Сюэ-ляна. Она была сведена в 10 артиллерийских полков, 50% ее составляла полевая артиллерия, 40%—горная и 10%—тяжелая артиллерия. Материальная часть артиллерии на 80% была произведена мукденским арсеналом и на 20% — иностранных систем. Артиллерийский полк включал три батальона (дивизиона), батальон — три роты (батареи), каждая батарея имела четыре орудия. Кроме того, в каждый артиллерийский полк входило от двух до четырех рот пехоты для постоянного прикрытия, подчиненных командиру артиллерийского полка. На каждое орудие полагалось до 400 снарядов. Лучшими артиллерийскими полками считались 3, 4 и 7-й.

Все офицеры окончили артиллерийские школы и были обучены вести огонь с закрытых позиций. Их артиллерия была на конной тяге.

Из всего этого видно, что мукденская армия, особенно артиллерия, значительно превосходила НРА по военно-техническому оснащению и военной выучке.

Но мукденская армия была потрясена восстанием Го Сун-лина, а война против Национального правительства Китая не пользовалась популярностью. Эта армия имела значительное количество самолетов, но они находились в неважном техническом состоянии, личный состав был плохо обучен летному делу. Само мукденское командование не рассчитывало на свою авиацию.

К 15 марта 1927 г. мукденская армия располагалась шестью группами.

1-я группа — в районах Кайфына и Ланфана (10-й и 11-й корпуса), а также между районом Вэйхуй и переправой на р. Хуанхэ (7-й и 11-й корпуса). Это были [197] ее главные силы общей численностью 55—60 тыс. человек.

2-я группа — 8-й и 15-й конные корпуса (25 тыс.) заняли район Баодин — Пекин, сменив шаньдунские войска.

3-я группа — 9-й корпус, находившийся в провинции Чахар.

4-я группа — отдельные бригады и артиллерия, не входившая в состав (корпусов, — была в личном распоряжении Чжан Сюэ-ляна{23}.

5-я группа (20 тыс.) составляла ближайший тыл мукденской армии (захват Пекина и охрана железной дороги от Пекина до Мукдена).

Войска 6-й группы обеспечивали глубокий тыл в Маньчжурии и охрану КВЖД: семь кавалерийских бригад и пять пехотных бригад (20 — 30 тыс. человек).

Таким образом, общая численность мукденской армии составляла 180 тыс. человек, 320 полевых и горных орудий, 36 тяжелых орудий.

Чжили-шаньдунская армия под общим командованием дубаня провинции Шаньдун Чжан Цзун-чана состояла из собственно шаньдунской армии (около 100 тыс.) и армии дубаня Чжили — Чу Ю-пу (60 тыс.). Шаньдунская армия включала 12 корпусов (с 1-го по 12-й) и несколько отдельных дивизий и бригад. Численность корпусов и организационный их состав были разные. Например, 1-й корпус (25 тыс. человек), находившийся в Цзинани, командиром которого числился Чжан Цзун-чан, состоял из пяти пехотных бригад, одной кавалерийской бригады, одной артиллерийской бригады, бронепоездов и инженерного полка (26 февраля часть корпуса была переброшена в Нанкин). 6-й корпус Сюй Юн-цзина общей численностью около 32 тыс. человек включал три дивизии трехбригадного состава и отдельный кавалерийский полк. Ряд корпусов находились в стадии формирования, например 2-й и 9-й. Кроме 12 корпусов имелось еще шесть отдельных дивизий (11, 15, 22, 50, 65 и 67-я) и несколько отдельных кавалерийских бригад.

Остановлюсь подробнее на 65-й пехотной, так называемой Нечаевской дивизии (165-я и 166-я бригады). 165-я бригада, китайская, состояла из 3 тыс. солдат и офицеров, имела 4 орудия, 6 пулеметов и 6 бомбометов; 166-я русская бригада насчитывала в своем составе 1462 русских и 1669 китайцев. Нечаевской дивизией командовал белогвардейский генерал Нечаев. Вначале он сформировал из своих сослуживцев и белоэмигрантов бригаду, а затем дивизию, которая с бронепоездами полковника Чехова составляла ударную силу армии Чжан Цзун-чана. Пожалуй, благодаря этой силе ему удавалось столь значительное время [198] удерживаться в Шаньдуне, несмотря на тяжелое экономическое положение и малую боеспособность армии.

Экономическое положение Шаньдуна в то время было исключительно тяжелым. Со вступлением Чжан Цзун-чана на пост дубаня этой провинции с населения ежегодно взимали налогов на 100 млн. юаней. Кроме того, войска тоже выжимали в своих уездах налоги. Не удивительно, что жители, доведенные до отчаяния непосильными тяготами, решались на крайние меры. Провинция Шаньдун по росту бандитизма занимала первое место в Китае. А крестьянские восстания там не прекращались. Чжан Цзун-чан выделял для борьбы с туфэями и восставшими крестьянами целые соединения.

Военно-техническое состояние шаньдунской армии было относительно удовлетворительным, но ее моральный дух был очень низок. Солдаты систематически не получали жалованья. Грабеж местного населения служил постоянным источником существования солдат шаньдунской армии. Генералы этой армии славились по всему Китаю своим лихоимством. Некоторые из них, учитывая слабую реальную силу этой армии, вели переговоры с представителями НРА в Шанхае о переходе на ее сторону. Главные силы шаньдунской армии в начале 1927 г. размещались в районе Банбу — Сюйчжоу: части 3-го и 5-го корпусов занимали район Пукоу, 4-й и 7-й корпуса — район Аньцина, 11-й корпус — север провинции Аньхуй, а 8-й корпус перебазировался из Циндао в район Шанхая.

Армия Сунь Чуань-фана к началу 1927 г. несколько оправилась от понесенного поражения в районе Наньчан — Цзюцзян и возросла до 90 тыс. человек. Шанхайское купечество выделило Сунь Чуань-фану 3 млн. юаней. Япония и Германия дали ему много вооружения и боеприпасов. Но вновь набранная армия Сунь Чуань-фана, наскоро сколоченная, необученная и плохо обеспеченная, не отличалась высоким моральным состоянием. Грабежи местного населения не прекращались, что вызывало неприязнь к суньчуаньфановской армии.

Возросли трения у Сунь Чуань-фана с подчиненными ему генералами. Чжан Цзун-чан медлил с выступлением на помощь Сунь Чуань-фану, который соглашался уступить ему Нанкин. Тогда Сунь Чуань-фан обратился за помощью к Англии (она располагала в районе Шанхая значительными силами). Британский отряд (около 23 тыс. человек), находившийся под командованием генерала Д. Дункана, включал разношерстные подразделения: 3-ю и 14-ю пехотные бригады, 5-й Пенджабский батальон, 21-й батальон 12-го Пенджабского полка (из Бомбея), 2-й батальон Диргемского полка (из Сингапура), 2-й батальон Пограничного полка, 4-й батальон Бедфорского полка, 1-й батальон Хортфорского полка. [199]

Иностранные державы подготовили на помощь войскам Сунь Чуань-фана значительные морские силы (150 вымпелов). Если учесть общую малочисленность сухопутной английской армии в мирное время, то приходится признать, что английское правительство придавало Шанхаю немаловажное политическое значение. Однако победоносное наступление НРА, завершившееся полным разгромом войск У Пэй-фу и Сунь Чуань-фана и ее выходом на рубеж Янцзы, почти трехкратное увеличение ее сил за счет перешедших солдат из войск милитаристов, огромная популярность среди крестьян вынудили английские правящие круги воздержаться под предлогом сезонного мелководья на Янцзы от поддержки Сунь Чуань-фана. Между тем успехи НРА вынуждали милитаристов искать выход. Чтобы поднять моральный дух армии, Сунь Чуань-фан развернул большую пропагандистскую кампанию против революционного Китая под лозунгами: «Война против большевизма есть спасение народа», «Национальное объединение Китая должно быть под пятицветным знаменем». В пропагандистских целях привлекли более 800 студентов.

Для улучшения боевой подготовки солдат Сунь Чуань-фан распределил подчиненные ему войска на пять групп. Сунь Чуань-фан взял на себя командование первой группой войск, в нее вошли 2, 13 и 14-я пехотные дивизии (около 9 — 10 тыс. человек); район их сосредоточения намечался в Тунлу. Вторая группа под командой генерала Чжэн Цзун-яо из 4-й и 10-й пехотных дивизий (7 тыс. человек) располагалась в районе Ханчжоу. Третья группа под командой Мэн Чжао-юя (6-я и 11-я пехотные дивизии — 8 тыс. человек) сосредоточилась в районе Тунлу — Синьчан. Четвертая группа Бай Бао-шаня в составе 5-й пехотной дивизии, отряда Е Кай-синя и других (8 тыс. человек) занимала район Нинго. Пятая группа Чжоу Инь-жэня (8 тыс. человек) свои главные силы отводила через Тайчжоу на Нинбо. Для охраны тыла оставались: в Шанхае — 9-я пехотная дивизия, в Нанкине — 12-я смешанная бригада, в Аньцине — 6-я пехотная дивизия. Две пехотные дивизии вообще не участвовали в операциях из-за неблагонадежности.

Войска провинции Аньхуй находились в то время на перепутье: они не знали, к кому примкнуть — к шаньдунцам или к НРА. Дубань провинции Чэнь Тяо-юань, он же командир 6-й дивизии армии Сунь Чуань-фана, колебался в выборе будущего хозяина: Чжан Цзун-чан или Чан Кай-ши? Были сведения, что он вел переговоры о переходе в войска Чжан Цзун-чана. Другие генералы самостоятельно пытались договориться с шаньдунцами, как, например, командиры 1-й и 4-й смешанных бригад Ян Ши-чжун и Мо Фэн-пин. Командир 3-й смешанной бригады, находившийся вблизи расположения [200] шаньдунских частей, перешел на их сторону по собственному почину. С представителями НРА также велись переговоры.

Решение вопроса, на чью сторону и когда перебежать, зависело главным образом от предполагаемых выгод.

Шаньсийский дубань Янь Си-шань был как бы своеобразным флюгером. В ноябре 1925 г., когда мукдено-шаньдунская группировка во время восстания Го Сун-лина оказалась на грани катастрофы, Янь Си-шань надел маску союзника Национальных армий и выступил заодно с ними против Чжан Цзо-линя. Через полгода, когда военное счастье отвернулось от Национальных армий и разгромленные их остатки укрылись в бедных малонаселенных провинциях Ганьсу и Шэньси, Янь Си-шань вновь превратился в союзника мукденцев и принял самое деятельное участие в разгроме 1-й Национальной армии. Не прошло и семи-восьми месяцев, как фортуна милитаристов У Пэй-фу и Сунь Чуань-фана отвернулась от них. Северо-западная армия (бывшая 1-я Национальная) с помощью СССР стала быстро наращивать силы. А когда НРА вышла на рубеж Янцзы, Янь Си-шань вновь подумывал о переходе на сторону южан.

Однако при всех политических скачках от одной группировки милитаристов к другой Янь Си-шань не стремился расширить границы своих владений за счет соседних провинций. Он крепко охранял свои границы, не допуская туда ни противников, ни союзников. Только за один год он почти в два раза увеличил свою армию, к началу 1927 г. она насчитывала около 15 пехотных дивизий. Основной принцип его военной стратегии заключался во фразе: «Не тронь меня, и я тебя тоже не трону». Такой курс Янь Си-шаня охранял провинцию Шаньси от военных потрясений. Шаньси в течение пятнадцатилетнего правления Янь Си-шаня не знала войн.

Отсутствие единства между членами коалиции милитаристов в борьбе против Национального правительства, взаимное недоверие и внутренние противоречия в каждой группировке привели к тому, что их выступления против НРА и армии Фэн Юй-сяна были разрозненными, несогласованными и нерешительными.

Чжан Цзун-чан отказался поддержать наступление Сунь Чуань-фана в Чжэцзяне в январе 1927 г., так как последний не хотел уступить Нанкин и Шанхай и даже угрожал отвести свои войска из района Аньцин — Пукоу в Сюйчжоу. Не договорился Сунь Чуань-фан и с Чжан Цзо-линем, поскольку Сунь Чуань-фан запретил мукденские деньги в своем районе. Не ладились взаимоотношения Чжан Сюэ-ляна с шаньдунцами и Чжан Цзун-чана с чжилийским дубанем Чу Ю-пу. Гвоздем разногласий были управление Пекин-Ханькоуской железной дорогой и Чжилийская провинция. 4 декабря 1926 г. [201]

Чжан Цзун-чан, находясь в Пекине, прибрал к рукам управление этой доходной железной дорогой.

Чжан Цзо-линь и У Пэй-фу никогда не ладили между собой. Несмотря на это, ввиду восстания Цзинь Юнь-э и других хэнаньских генералов на конференции северных милитаристов в Пекине в конце января было принято решение поддержать У Пэй-фу. С этой целью пять мукденских дивизий двинулись в Хэнань, а главные их силы — к переправам через р. Хуанхэ для последующего их сосредоточения в районе Чжэнчжоу — Кайфын. Многие генералы-упэйфуисты выражали недовольство союзом У Пэй-фу с Чжан Цзо-линем и готовы были отделиться от него. Чжан Цзун-чан, оскорбленный несговорчивостью Сунь Чуань-фана, сперва отказался его поддерживать. Однако после конференции, делая вид, что он готовится наступать на Хэнань для поддержки У Пэй-фу в его борьбе с НРА, он придвинул к аньхуй-хэнаньской границе 7-й и 11-й корпуса. Главные силы шаньдунской армии Чжан Цзун-чан сосредоточил в районе Банбу — Сюйчжоу для захвата Нанкина и Шанхая:

Сунь Чуань-фан считался главой пяти провинций (Аньхуй, Цзянси, Цзянсу, Чжэцзян, Фуцзянь), но реальной власти над ними он не имел. После поражения зимой 1926 г. в провинции Цзянси исчезла даже эта видимость. Когда шаньдунские войска вступили в пределы Аньхуй, тамошние генералы решили по-своему взаимоотношения с северными милитаристами и Национально-революционной армией. Из их войск были сформированы 33-й корпус НРА под командованием уже известного нам по событиям в Хэнани генерала Бо Ли-вэя, из войск других аньхуйских генералов — 3-й временный корпус под командой генерала Лю Бао-ци (7500 бойцов, 20 орудий и 20 пулеметов).

Командование передовыми частями созданной лоскутной коалиции милитаристов взял на себя генерал У Пэй-фу. По его замыслу, главный удар намечался вдоль Пекин-Ханькоуской железной дороги на Ухань. Мукденские войска оставались в резерве, их задачей было отражать угрозы со стороны северо-западной армии Фэн Юй-сяна.

Чжили-шаньдунская армия, главные силы которой были сосредоточены в районе Сюйчжоу — Банбу, по этому плану должна была поддержать наступление У Пэй-фу ударом вдоль Лунхайской железной дороги на Кайфын. Как только главные силы У Пэй-фу достигнут Синьяна, чжили-шаньдунская группировка должна была перейти в наступление совместно с аньхуйскими войсками на Цзюцзян. Армия Сунь Чуань-фана в это же время развила бы наступление в Чжэцзяне. При этом на фуцзяньского генерала Чжоу Ин-жэня была возложена задача воспрепятствовать наступлению группы НРА на север. Кроме того, согласно плану часть аньхуйских [202] войск, остатки гуандуноких и других недобитых войск мелких милитаристов развивали наступление на Хукоу, взаимодействуя с флотом на Янцзы. Тем самым обеспечивалась взаимосвязь Чжэцзянской операции с наступлением главных сил У Пэй-фу на Хубэй и Цзянси. Однако план У Пэй-фу, «гладко писанный на бумаге», не соответствовал моральному состоянию войск реакционной коалиции и соотношению войск милитаристов и Национального правительства. Главная задача в борьбе с НРА возлагалась на войска У Пэй-фу и Сунь Чуань-фана, которые недавно понесли жестокое поражение от Народно-революционной армии.

Новые союзники У Пэй-фу и Сунь Чуань-фана — войска Чжан Цзо-линя и Чжан Цзун-чана взялись им помогать, естественно, не для того, чтобы вернуть утраченные ими провинции Хубэй и Цзянси, а чтобы самим утвердиться в этих богатых провинциях.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Расположение Национально-революционной армии в начале 1927 г.

Национально-революционная армия сильно выросла за счет влившихся в нее соединений из армий милитаристов У Пэй-фу и Сунь Чуань-фана. Однако ее боевые качества значительно понизились. С одной стороны, это объяснялось понесенными потерями в Северном походе, когда погибли ее лучшие бойцы — коммунисты и левые гоминьдановцы; с другой стороны, влившиеся в ее ряды войска милитаристов принесли с собой все их отрицательные качества: политическую индифферентность, недисциплинированность, стремление к наживе и т. д.

Падение боеспособности НРА выразилось прежде всего в нарушении воинской дисциплины: бунт в 3-м корпусе в Наньчане и расхищение денег казначейства, самовольный уход со своих постов командира 11-го корпуса Чэнь Мин-шу и других генералов, переход на сторону противника частей и соединений. В конечном счете упадок политико-морального состояния и дисциплины в армии привел к расколу. К 1 января 1927 г. НРА сгруппировалась по трем основным направлениям: восточное, центральное и западное (схема 7).

Главнокомандующим восточного направления был командир 1-го корпуса генерал Хэ Ин-цинь. Советником у него был А. И. Черепанов, знающий и опытный командир, с 1924 г. работавший в Китае на этой должности. Александр Иванович знал китайский язык и обходился без переводчика. Восточное направление включало два фронта: чжэцзянский и фуцзяньский. Чжэцзянским фронтом командовал генерал Бай Чун-си, советником был В. Н. Панюков. Чжэцзянский [204] фронт составляли три оперативные группы из трех дивизий 1-го корпуса (1, 2 и 21-я), 19-го и 26-го корпусов, которые располагались в районе Яньчжоу — Ланьси.

Фуцзяньским фронтом командовал сам главком Хэ Ин-цинь. В его подчинении находились остальные три дивизи» 1-го корпуса (13, 14 и 20-я), 14-й и 17-й корпуса, располагавшиеся в районах Фучжоу, Наньпина, Шаоу. На восточном направлении войска насчитывали всего 40—45 тыс. человек.

Войсками центрального направления командовал главком всех вооруженных сил НРА генерал Чан Кай-ши. Главный военный советник — В. К. Блюхер. Здесь было два фронта — правобережный (нанкинский) и левобережный (аньцинский). Правобережный фронт возглавлял командир 6-го корпуса генерал Чэн Цянь, советник — А. Н. Черников. Три оперативные группы этого фронта (2, 6 и 40-й корпуса) занимали район Гуансинь — Дэсин — Цзюцзян. Левобережным фронтом, тоже состоявшим из трех оперативных групп (7, 10 и 15-й корпуса), командовал генерал Ли Цзун-жэнь, советником был М. Ф. Куманин. Места расположения этого фронта — Хуанмэй, Лотянь, Ханькоу. Всего на центральном направлении было сосредоточено 50—55 тыс. человек.

На западном направлении войска (60—65 тыс,) находились под командой генерала Тан Шэн-чжи, советник — Ф. И. Ольшевский (Войнич). Это направление впоследствии развернулось в два фронта — северный, осью которого была Пекин-Ханькоуская железная дорога, и северо-западный.

На северном фронте размещались 8, 35 и 36-й корпуса.

Северозападный фронт образовался только в апреле (4, 9, 11-й корпуса). Командование этим фронтом было поручено молодому, энергичному и инициативному командиру 4-го корпуса генералу Чжан Фа-кую, советником был В. Е. Горев. Основные силы западного направления сконцентрировались в Ухане. Передовые части заняли проход через хребет Мулин, пролегавший вдоль южной границы Хэнань — Хубэй в районе Ушэнгуань. Главный резерв главкома составлял 3-й корпус, размещавшийся в районе Наньчан — Цзюцзян.

В 1927 г. перед Национально-революционной армией стояла задача завершить освобождение Китая от власти милитаристов и империалистов. План военных действий основывался на военно-стратегическом положении армии к началу 1927 г. Войска западного и центрального направлений вышли к р. Янцзы, а войска восточного направления, вследствие структуры нижнего течения этой реки, располагались далеко от ее устья. Неналаженность снабжения, особенно боеприпасами, и финансовые трудности тормозили развитие предполагаемой операции. Поэтому решено было начать активные боевые действия на восточном направлении при поддержке войск центрального направления, чтобы обеспечить выход [205] войск к нижнему течению р. Янцзы и занять Шанхай и Нанкин. Эту задачу намечалось осуществить следующим образом.

Войскам чжэцзянского фронта (группа Бай Чун-си) предстояло наступать вдоль правого берега р. Цяньтан на противника, располагавшегося в районе Ханчжоу — Юйхан.

На фуцзяньском фронте группа Хэ Ин-циня должна была разгромить фуцзяньскую группу противника под командованием Чжоу Инь-жэня, действующую в районе Чучжоу и Вэньчжоу. Затем войска Хэ Ин-циня должны были начать наступление вдоль южного берега р. Цяньтан на Ханчжоу.

Перед войсками центрального направления стояла задача поддержать наступление войск на восточном направлении. Правобережная группа Чэн Цяня двигалась, базируясь на Хукоу и Цзюцзян, вдоль правого берега Янцзы в южную часть провинции Аньхуй, а войска Ли Цзун-жэня — вдоль левого берега Янцзы на Аньцин, взаимодействуя с аньхуйскими войсками, перешедшими на сторону НРА.

Цель их наступления заключалась в том, чтобы не допустить переправу войск противника через Янцзы. Войска западного направления имели обсервационную задачу, т. е. должны были наблюдать за военной обстановкой в Хэнани и северной части Аньхуй и помогать хэнаньским войскам удерживать противника, а также не упускать из виду остатки войск противника, осевших на западе Хубэя. Резервный 3-й корпус в Наньчане был приведен в готовность к выступлению в восточном, северном и западном направлениях.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Бои в Чжэцзяне

Сунь Чуань-фан стремился прежде всего использовать разобщенность войск НРА восточного направления (северная ее группа отстояла от южной более чем на 500 км). Ему необходимо было выручить группу Чжоу Инь-жэня, оказавшуюся между теми же группировками НРА, в районе Чучжоу — Вэньчжоу.

Армия Сунь Чуань-фана скрытно развернулась на фронте Хэнчжоу — Лиян — Тунлу и 4 января перешла в наступление в направлении Яньчжоу — Ланьси. Однако Сунь Чуань-фан упустил выгодный момент. Из имевшихся в его распоряжении 13 пехотных дивизий и 6 смешанных бригад в наступление главных сил втянулось только 8 пехотных дивизий.

Это наступление частично поддержала 15-я пехотная дивизия из районов Тунлу и Суйань. 12-я пехотная дивизия противника, располагавшаяся на фланге войск НРА, находившихся в районе Яньчжоу — Ланьси, отошла на север, к Нинбо. [206]

Передовые части НРА под давлением превосходящих сил противника по приказу главкома оставили Яньчжоу и Ланьси и в ожидании противника заняли следующие позиции: 1-я пехотная дивизия — к югу от Ланьси, 26-й корпус — Цзиньхуа, 2-я пехотная дивизия — Ланьси, 21-я пехотная дивизия — Чучжоу. Войска Сунь Чуань-фана завязали бои с НРА, в результате которых они были разбиты и отошли на Ханчжоу. Сунь Чуань-фан потерял в районе Тунлу — Ханчжоу почти 10—14 тыс. человек. Около Нинбо было взято в плен 8 тыс. солдат армии генерала Чжоу Ин-жэня.

Изолированное выступление Сунь Чуань-фана в Чжэцзяне заранее было обречено на провал, хотя и не исключался некоторый тактический успех. Общая военно-политическая обстановка, моральное состояние войск милитаристов были неудовлетворительными, широкие круги местного населения враждебно относились к ним и их покровителям.

После этой операции образовались за счет суньчуаньфановских войск новые корпуса НРА: 19-й — из 1-й дивизии Чэнь И, 3-й (временный) — из войск Лю Бао-тина, 33-й — из войск Бо Ли-вэя и др. Армия Сунь Чуань-фана, потерпев поражение в районе Яньчжоу — Ланьси, отошла на север провинции Чжэцзян.

Разложение чжилийской группировки, в частности уход Цзинь Юнь-э, побудило Чжан Цзо-линя и Чжан Цзун-чана поторопиться с оказанием помощи У Пэй-фу. В конце января усилилась переброска мукденских войск в Хэнань и ускорилось их сосредоточение в районе Чжэнчжоу — Кайфын. Шаньдунцы, в свою очередь, стали концентрировать крупные силы на хэнань-аньхуйской границе в районе Пукоу и в южной части провинции Аньхуй.

Главком чжэцзянского фронта НРА Бай Чун-си, получив сведения о переброске в район Шанхай — Нанкин шаньдунских войск и продолжающемся разложении суньчуаньфановских войск, решил перейти в общее наступление на шанхайском направлении, не дожидаясь подхода фуцзяньских войск Хэ Ин-циня. 27 января главные его силы (1, 2 и 21-я дивизии) перешли в наступление через Шоучан на Яньчжоу; на левом фланге 6-я дивизия 2-го корпуса — из Кайхуа на Суйань; 26-й корпус — вдоль правого берега р. Цяньтан на Цзиньхуа; отряд Ли двигался по левому берегу реки, волоча за собой лодки для переправы.

29 января произошел бой войск Бай Чун-си с основными силами Сунь Чуань-фана (8, 11, 12 и 14-я пехотные дивизии), оборонявшими рубеж Ланьси — Шоучан. Бой длился 16 часов с переменным успехом. Ночью оба противника одновременно решили, что они разбиты, и разошлись в разные стороны. Безрезультатность боя объяснялась плохим руководством войсками НРА и растерянностью самого Бай Чун-си. [207]

Во время боя он дезориентировал солдат частыми отменами своих распоряжений, принимал на веру преувеличенные сведения о противнике или слухи о его отходе и т. п. В конечном счете группа Бай Чун-си отступила на 25 км на юг. Противник тоже отошел на север, к Яньчжоу.

31 января войска Бай Чун-си привели себя в порядок и вновь перешли в наступление, но противника они уже не настигли. Только 2 февраля 26-й корпус занял Цзиньхуа, а 1-я дивизия — Ланьси, т. е. вышли на исходные позиции в начале операции. Дальнейшее наступление Бай Чун-си было приостановлено главкомом Чан Кай-ши для полного сосредоточения всех сил восточного направления.

Чжэцзянская операция показала, что НРА имела полную возможность в начале февраля овладеть Шанхаем и даже Нанкином.

Фуцзяньская группа восточного фронта под командованием самого Хэ Ин-циня надолго задержалась в провинции Фуцзянь в районах Фучжоу и Цзяньнина и не спеша продвигалась вперед. Из-за этой медлительности войска Бай Чун-си оставались изолированными. Это тормозило также выход войск восточного направления к нижнему течению Янцзы и лишало их возможности быстро разгромить войска Сунь Чуань-фана до прибытия чжили-шаньдунских войск.

Только 10 февраля 17-й корпус прибыл в Вэньчжоу, где уже располагался 19-й (бывшая дивизия Чэнь И), а 14-й корпус достиг Пучэна, т. е. приблизился только на 250 км к линии фронта войск Бай Чун-си.

Чжэцзянская операция не привела НРА к решительному успеху на восточном направлении. Выделенные для ее осуществления средства оказались недостаточными. Верховное командование и правительство, озабоченные решением своих внутриполитических вопросов, упустили реальную возможность для разгрома оказавшейся в изоляции армии Сунь Чуань-фана. Силы восточного направления были разрозненными. Фактически Чжэцзянская операция велась самостоятельно группой Бай Чун-си, представлявшей всего лишь менее 20% сил восточно-центрального направления. Кроме того, остались неиспользованными внутренние положительные факторы: революционное настроение шанхайского пролетариата и поддержка НРА широкими массами населения. Все это привело к тому, что для прорыва НРА к нижнему течению Янцзы оставались только два направления: восточное и центральное. В Нанкине и Шанхае появились шаньдунские войска. Осуществление этой задачи получило наименование Нанкинской операции. [208]

Share this post


Link to post
Share on other sites

Нанкинская операция

Расстановка военных сил в начале марта 1927 г., непосредственно перед Нанкинской операцией, в общих чертах была следующей.

Армия противника — шаньдунские войска Чжан Цзун-чана — широким потоком переправлялась через Янцзы, усиливая и заменяя войска Сунь Чуань-фана на оборонительных позициях в районах Нанкина и Шанхая. Главные их силы сосредоточились в районе Нанкин — Пукоу. Другая крупная их группировка сконцентрировалась в районах Сюйчжоу, Гуйдэ, Сучжоу (преимущественно новые формирования). Эти войска были настолько деморализованы и неблагонадежны, что их отвели на левый берег Янцзы в район Янчжоу — Тайчжоу.

Главные силы мукденеких войск 28 февраля переправились через Хуанхэ в районе Кайфына и к северо-востоку от него под прикрытием шаньдунских войск и двигались в направлении Чжэнчжоу. У моста через Хуанхэ завязался артиллерийский бой с хэнаньскими войсками.

Войска, именовавшие себя «Армией обороны Хэнани», заняли оборонительную позицию против мукденеких и шаньдунских войск вдоль северной и восточной границы провинции Хэнань у Цзисянтуаня (45 ли к югу от Кайфына); у Чжунмоу и Бошаня — части 9, 15, 24 и 27-й пехотных дивизий. В районе Чжэнчжоу размещались 16-я и 23-я пехотные дивизии. К северному участку фронта обороны хэнаньских войск подтягивались войска Цзинь Юнь-э и Вэй И-саня.

Хэнань-аньхуйскую границу защищали войска Ван Вэй-вэя, сосредоточившиеся на р. Шахэ. Общий резерв составляли войска Ян Шэ-жэня в районе Янчэна и 12-й корпус Жэнь Ин-цая в районе Синцай — Гуши. На западе, войска Чжан Цзе-гуана и Лю Чжэнь-хуа, находившиеся в районе Лояна, вели переговоры о переходе на сторону северо-западной армии Фэна.

Таким образом, войска провинции Хэнань своим расположением прикрывали концентрацию войск западного направления НРА на юге провинции Хэнань. Но точная группировка и численный состав хэнаньских войск не поддавались учету. По опыту прошлых военных операций трудно было сказать, какие хэнаньские части останутся на стороне НРА, какие перекинутся в стан противника.

Войска НРА в начале марта 1927 г. заняли позиции по нижнему течению Янцзы (схема 8).

На шанхайском направлении располагалась группа Бай Чун.-си, состоявшая из 1, 2 и 21-й пехотных дивизий 1-го корпуса, 26-го корпуса, отряда Ли Мин-яня (всего 15—20 тыс. человек, 94 пулемета, 500 орудий и 13 минометов). Главные [209] силы сосредоточились в районе Цзясина. Резервом этой группы войск являлся 19-й корпус. Эти войска вошли в соприкосновение с противникам в районах Цзиньнань, Пинху, Цзяшань. Главный удар, нацеленный на Сучжоу, был рассчитан на то, чтобы перерезать Шанхай-Нанкинскую железную дорогу. Этим силам противостояли 8-й шаньдунский корпус Би Шу-чэна (10—15 тыс.), 9-я дивизия Сунь Чуань-фана и другие части, общей численностью, как и у Бай Чун-си, 15—20 тыс. человек. Но имелись данные, что речная флотилия Сунь Чуань-фана и его 9-я дивизия вели переговоры о переходе на сторону НРА.

7 марта войска восточного направления под непосредственным командованием Хэ Ин-циня в полном составе, а также временно приданный им 2-й корпус (всего 27 тыс. человек), имея на вооружении 92 пулемета, 31 орудие и 23 миномета, вышли в район Хучжоу, Цзяньпина и Гуандэ. Перед ними стояла задача прорвать фронт противника на рубеже Юэян — Лиян и, взаимодействуя с войсками правобережной группы, разгромить нанкинскую группировку противника, овладеть районом Нанкина и выйти к Янцзы в районе Чжэньцзян — Нанкин.

Правобережная группа, включавшая 6-й и 40-й корпуса под командованием Чэн Цяня (15 тыс. человек, 53 пулемета, 33 орудия и 4 миномета), должна была после сосредоточения своих сил в районе Дунляншаня, Чжуншаня, Мацзянчжэня 12 марта перейти в наступление на Тайпин. Взаимодействие с войсками Хэ Ин-циня служило гарантией для успешного развития боевых операций.

Противник на нанкинском направлении располагал 1, 4, 6 и 7-м шаньдунскими корпусами и Нечаевской пехотной дивизией, 6, 9 и 10-й пехотными дивизиями и несколькими смешанными бригадами, остатками войск Сунь Чуань-фана, общей численностью 50—60 тыс. Кроме того, намечалась переброска 6-го и 10-то корпусов шаньдунцев (около 30 тыс.), что с другими войсками составило бы около 100 тыс.

Таким образом, НРА в Нанкинской операции не имела превосходства ни в людских резервах, ни в военно-техническом отношении. Правда, войска нанкинского направления рассчитывали на некоторую помощь левобережной группы, в которую входили северные части аньхуйских войск Чэнь Тяо-юаня и группа Ли Цзун-жэня. Северная группа насчитывала 19—20 тыс. человек, 7 пулеметов, 34 орудия. Однако реальная их сила была меньше, так как частично они были разоружены в окрестностях Банбу шаньдунцами. Этой группе было дано задание наступать на Банбу и содействовать продвижению правобережных войск к Нанкину.

В первой половине марта в штабе Блюхера шла напряженная работа. Василий Константинович ходил с озабоченным [210] видом. С утра до поздней ночи к нему шли китайские генералы — руководители оперативных группировок и фронтов. В беседах с ними он выяснял их настроения, взаимное тяготение или вражду, кто на что претендует и т. д.

10 марта Блюхер собрал командиров штаба и задал им вопрос: переходить в наступление теперь же или дождаться более благоприятного момента? Командиры штаба, исходя из неблагоприятного соотношения сил для НРА (особенно их пугала Нечаевская дивизия, наводившая ужас на солдат), высказались за оборону. Я не соглашался с другими командирами штаба и предлагал немедленное наступление. На мой взгляд, некоторое численное превосходство противника компенсировалось несомненно более высоким моральным уровнем НРА, лучшей ее тактической выучкой и помощью наших советников. Кроме того, при наступлении НРА вполне могла рассчитывать на активную поддержку широких слоев населения на оккупированной шаньдунцами территории Цзянсу, особенно на помощь шанхайского пролетариата. Если бы мы заняли оборонительные позиции, то это привело бы к тому, что неустойчивые суньчуаньфановские соединения, перешедшие на сторону НРА, начали колебаться и ушли бы к противнику.

Я считал, что сейчас нельзя медлить с наступлением. Мы и так уже упустили благоприятный момент, когда армия Сунь Чуань-фана находилась в отрыве от своих союзников и была деморализована после поражения под Тунлу. Дальнейшее промедление могло привести к ухудшению в соотношении сил: предполагалась переброска в район Нанкина 6-го и 10-го корпусов шаньдунской армии. Сунь Чуань-фан тоже мог бросить на южный берег Янцзы свои войска (20 тыс.), пока еще приводившиеся в порядок в районах Янчжоу и Тайчжоу. Что касается грозной 65-й Нечаевской дивизии, то слухи о ее силе намного преувеличены. Из имеющихся данных видно, что на 3/4 она состояла из обыкновенных солдат-шаньдунцев, остальные — белоэмигранты — люди без роду и племени. При встрече с серьезным, стойким противником они не выдержали бы испытаний.

Моя поддержка предложения Блюхера была ему приятна, хмурое лицо его просветлело, он широко улыбнулся, закивал головой. Совещание укрепило его в правильности решения наступать на Нанкин — Шанхай широким фронтом. С предложением главного военного советника согласился и Чан Кай-ши. Его штаб разработал детальный план, предусматривавший взаимодействие боевых групп и мероприятия по материальному обеспечению операции. Советники в войсках добивались точного и четкого осуществления принятого решения.

Внутриполитические трения, осебенно в высших кругах [212] генералитета, не утихали ни на минуту, хотя военные операции были в разгаре. Мы, командиры штаба, в сущности, мало были осведомлены о них. Для меня было совершенной неожиданностью, когда Блюхер объявил о своей поездке в Ханькоу и распорядился остаться его заместителем. 14 марта утром он отбыл в Ханькоу. Его приезд на вокзал китайцы сопровождали почестями: его несли в паланкине, играл оркестр. Я шагал рядом, пытаясь понять суть случившегося и как нам вести себя в отсутствие главного советника. Но Блюхер отмалчивался. Мне казалось, что ему не по нраву эта поездка, что он считает ее несвоевременной.

Поздно ночью 15 марта в помещении нашего штаба к задержавшемуся дежурному Струмбису подошел Чан Кай-ши. По его жестам тот понял, что нашему штабу предстоит переезд. Куда? В Цзюцзян. На следующее утро заместитель главкома уточнил, что пока нам надлежит до особого распоряжения оставаться на месте. 18 марта ночью пришла телеграмма, вызывавшая меня и Струмбиса в Цзюцзян. Дробить наш небольшой штаб на два не было никакого смысла, и мы решили к главкому ехать со Струмбисом, переводчиком Казаниным и шифровальщиком Зотовым. Остальных командиров штаба и технический персонал направили под руководством начальника отдела боевой подготовки Е. В. Тесленко в Ханькоу.

В Цзюцзян прибыли 20 марта на рассвете, главкома мы не застали, он уехал в Аньцин. И здесь с нами произошел небольшой инцидент. Моя поездка в Аньцин вслед за главкомом задерживалась из-за опоздания парохода. Пока же я отправлял из Цзюцзяна в Ханькоу Д. Я. Даровскую со срочными документами и картами. С трудом удалось добыть ей место на японском пароходе и насколько возможно обезопасить секретный материал, который она везла. Неожиданно на пароход прибежал запыхавшийся наш бодигар Сережа, который взволнованно повторял «лайла, лайла» и для большей убедительности рукой изображал движение парохода, плывущего по волнам. Протяжный гудок привел меня в чувство, и я осознал весь трагизм своего положения. Я вихрем влетел по трапу на палубу. Пароход медленно удалялся, от кормы до пристани было уже метров шесть. На какое-то мгновение в голове пронеслось: «Ханькоу исключено, надо прыгать». Короткий разбег — и тело напряглось в прыжке. До верха пристани я, конечно, не достал, но мне посчастливилось ухватиться за верхний брус. Подтянуться на руках и взобраться наверх было секундным делом. Следом за мной самоотверженно прыгнул Сережа и быстро вскарабкался на пристань, слегка зачерпнув ногами воду.

Поездка Дины Яковлевны в Ханькоу тоже не обошлась без приключений. Ей не удалось благополучно сойти с парохода, [213] японская полиция обшарила ее вещи. Хозяйку и багаж не тронули (другие времена — другие песни), но взяли на заметку как большевистского агента.

Мы догнали главкома в Аньцине, столице провинции Аньхуй. Здесь нас пригласили на банкет, устроенный провинциальным правительством в честь Чан Кай-ши как главнокомандующего НРА и члена Национального правительства Китая. Банкет проходил в узком кругу гостей. Представители провинциальных властей клеймили шаньдунских поработителей и заверяли в своей преданности идеям гоминьдана, выражая готовность следовать порядку, устанавливаемому Уханьским правительством в Китае. Между тем не далее как месяца полтора назад те же члены аньхуйского правительства в том же самом помещении проводили банкет в честь командира 7-го шаньдунского корпуса и выражали надежду, что доблестная армия Чжан Цзун-чана оградит их от красной опасности. Пожалуй, тогда их выступления были искреннее. Надо сказать, банкетный стол не ломился от бесчисленных блюд, но он отличался изысканностью и дорогими китайскими деликатесами (акульи плавники, ласточкины гнезда, устрицы и тому подобные редкостные блюда).

Чан Кай-ши часто осведомлялся, когда же приедет Галин, и просил поторопить его.

В это время на фронте в районе Нанкина 23—24 марта шли ожесточенные бои, которые окончились поражением армии милитаристов. Несколько десятков тысяч солдат было взято в плен. Противник частично бежал за Янцзы на Чжэньцзян. Чан Кай-ши тотчас же уехал в Нанкин, чтобы провозгласить себе победителем и поднять свой авторитет.

Так, наконец, успешно завершилась Нанкинская операция. Не буду подробно останавливаться на конечных результатах этих боев, подсчете трофеев и потерь и тактических методах, использованных при достижении победы над милитаристскими войсками.

25 марта в беседе с начальником штаба главнокомандующего генералом Чжаном я изложил свои соображения о перспективе дальнейших военных действий. Необходимо было использовать сумятицу в рядах противника после поражения и организовать преследование его на широком фронте. Для этого менее пострадавшим частям Бай Чун-си, Хэ Ин-циня и Чэн Цяня следовало переправиться на левый берег Янцзы и гнать разбитого противника на север до Банбу. Это создало бы прикрытие для Нанкина и Шанхая и нормальные условия для движения пароходов по нижнему течению р. Янцзы, чтобы не повторилась история, случившаяся с пароходом «Память Ленина», который, как известно, 28 февраля на пути из Шанхая в Ухань был задержан шаньдунскими войсками у Нанкина. [214]

Ехавшие на этом пароходе жена М. М. Бородина и дипкурьеры были арестованы и под конвоем препровождены в Пекин, а команду парохода держали восемь месяцев в тюрьме. При приближении войск НРА к Нанкину шаньдунские головорезы затопили пароход. По этому маршруту намного скорее, чем через Гуанчжоу, можно было доставлять в Ухань военное снаряжение. Одновременно с преследованием противника передовыми частями НРА надлежало привести в порядок остальные войска восточного и центрального направлений. Надо было восполнить потери, провести ускоренную подготовку новобранцев, наладить снабжение, особенно боеприпасами.

Подготовив главные силы к началу мая, НРА могла бы перейти в наступление на трех направлениях, чтобы выйти к Лунхайской железной дороге. На западном направлении главный удар был бы нанесен по району Тяньцзинь-Пукоуской железной дороги. Однако этим планам не суждено было осуществиться.

Март 1927 г. был наполнен событиями, которые подготовили крутой поворот в развитии китайской революции. Я имею в виду мартовский пленум ЦИК гоминьдана и разгром союзной армии шаньдунцев и Сунь Чуань-фана в Нанкин-Шанхайском сражении. Пленум ЦИК гоминьдана, открывшийся 10 марта, на котором преобладали левые гоминьдановцы, был направлен главным образом против попыток Чан Кай-ши захватить политическую власть в стране, т. е. установить диктатуру. Пленум утвердил основным принципом управления страной коллективное руководство. Решением пленума были упразднены должности председателя ЦИК и председателя Военного совета. Вместо них создавались Президиум ЦИК и Президиум Военного совета. В резолюции подтверждался союз гоминьдана с Коммунистической партией Китая. Впервые были избраны коммунисты на министерские посты: Су Чжао-чжэн — министром труда и Тань Пин-шань — министром земледелия. Далее в резолюции подчеркивалось стремление гоминьдана поддерживать революционное движение рабочих, крестьян и ремесленников за улучшение экономических условий.

Решения пленума напугали гоминьдановское болото. На словах Чан Кай-ши признал решения пленума и обязался им подчиняться, на деле же он не подчинился и стал сколачивать антипартийный и антиправительственный блок военщины и буржуазных элементов, которые боялись революционного движения.

Раскольническая деятельность Чан Кай-ши особенно усилилась на заключительном этапе Нанкинской операции. 15 марта ночью он неожиданно уехал в Цзюцзян (по-видимому, чтобы не присутствовать на пленуме гоминьдана), а [215] оттуда также внезапно — в Аньцин. Этот город был неудобным местом для командного пункта главкома: находился на фланге фронта главных сил НРА и к тому же отделен от них рекой. Значение этого пункта скорее было политическое — столица провинции Аньхуй, только что занятая войсками НРА. В Аньцине Чан Кай-ши проводил время на банкетах, на приемах различных делегаций, в отдалении от правительства, своих войск и штаба в Наньчане.

23 марта, получив известие о том, что Нанкин взят войсками НРА, Чан Кай-ши сразу же устремился туда. Эта частая перемена мест главкомом в самый разгар военных действий заведомо означала намерение Чан Кай-ши прервать всякие связи с правительством и войсками. Поездка Чан Кай-ши была предпринята не для решения военных вопросов, а для других целей, не имевших прямого отношения к его деятельности как военачальника.

Share this post


Link to post
Share on other sites

В Нанкине

27 марта вечером наша группа прибыла на военном корабле в Нанкин и временно разместилась в предместье Сягуань. Кроме меня (исполнявшего обязанности заместителя Блюхера) приехали начальник разведки Струмбис, переводчик-китаевед М. И. Казанин, шифровальщик Зотов и советник по связи Корнеев (Кук). Позднее к нам присоединились жена Струмбиса и Д. Я. Даровская.

Несколько слов о Нанкине, одном из крупнейших городов Китая, административном центре провинции Цзянсу. Основная часть города (Цзяннань) расположена на правом берегу Янцзы, центральная часть, обнесенная стенами, отстояла на десять километров от реки. Другая часть города (Цзянбэй) расположена на левом берегу и, в свою очередь, состояла из городов Пукоу и Пучжэнь. Два острова на р. Янцзы образовали район Цзянсинь.

Нанкин — крупный речной порт, доступный морским судам, хотя и удален от Восточно-Китайского моря на 240 км, железнодорожными линиями связан с Тяньцзинем и Шанхаем. Выгодное положение Нанкина делает его важным торговым центром страны. В городе развивалась главным образом легкая промышленность (текстильная и пищевая). Нанкин — один из древнейших городов Китая. Он основан в эпоху Чжоу и с III в. н. э. был столицей ряда феодальных царств, а в 1368 г.—династии Мин. В нем сохранились места погребений древних царей, каменные изваяния воинов и фантастических животных.

Нанкин был известен и как культурный центр Китая, в нем имелось примерно восемь высших учебных заведений. [216]

После поражения Китая в «опиумной» войне 1842 г. был подписан Нанкинский неравноправный договор на борту английского крейсера «Корнвалис», по которому для англичан был открыт ряд портов Китая с правом посылать туда консулов и был передан Англии остров Гонконг (Сянган). Англия получила также концессии и сеттльменты для поселения иностранцев, которые к тому же пользовались правами экстерриториальности. Вскоре после заключения этого договора США и Франция последовали примеру Англии и навязали Китаю неравноправные договоры на тех же условиях.

Нанкин с 1853 по 1864 г. был столицей тайпинского государства. В революцию 1911 г. и в последующие годы он не раз был одним из центров революционных выступлений китайского народа.

Чан Кай-ши несомненно учел историческое прошлое Нанкина, когда выбрал этот город центром своей заговорщической деятельности против Уханьского правительства. Впоследствии он стал столицей чанкайшистского правительства. Прибыв в Нанкин, Чан Кай-ши развил кипучую деятельность: то совещания с генералитетом и представителями провинциальных властей, то поездка в Шанхай, то переговоры с местными финансовыми тузами и местными властями, чтобы выжать побольше средств на содержание непомерно раздутой армии.

В Наньчане Чан Кай-ши заверял в своих публичных выступлениях об отречении от диктаторских прерогатив и передаче финансовых и снабженческих дел в руки правительства и Военного совета. На самом деле он и не думал отказываться от диктаторства. В Нанкине и во время поездки в Шанхай он положил много сил на то, чтобы укрепить свое могущество.

Главными его помощниками были Бай Чун-си и Ли Цзи-шэнь. Они сообщили Ван Цзин-вэю, что отказываются ехать в Ханькоу на конференцию, а Чан Кай-ши в выступлении 5 апреля объявил членов правительства и ЦИК гоминьдана самозванцами. 7 апреля он разогнал представителей Главного политического управления НРА, заявив, что не признает самостоятельности политотдела.

Выступления идеологов контрреволюционной группировки были подготовлены им и сопровождались целым рядом практических шагов. Прежде всего Чан Кай-ши стремился упрочить свое военное положение в Нанкине. Он увеличил численность своих вооруженных сил и улучшил их стратегические позиции. С этой целью он удалил на левый берег Янцзы, в район Пукоу, неугодные ему 2-й и 6-й корпуса, поддерживавшие Уханьское правительство, а дивизии 1-го корпуса (1, 2, 3, 14, 21 и 22-ю) перебросил на их место.

Командир 2-го корпуса генерал Лу Ди-пин 5 апреля вечером, [217] получив четвертую телеграмму от главкома о переброске в Пукоу и не надеясь больше на поддержку командира 6-го корпуса Чэн Цяня, согласился выполнить этот приказ. Советник И. Я. Зенек рекомендовал ему подождать директив номинального командира корпуса и председателя Уханьского правительства генерала Тань Янь-кая, но, не имея на то указаний Блюхера, не настаивал. В это время неожиданно ко мне пришел командир 6-го корпуса Чэн Цянь и просил совета, как быть с приказом главкома о переправе 6-го корпуса. Я спросил его, есть ли у него какие-либо указания правительства на этот счет. Чэн Цянь ответил отрицательно. Тогда я сказал, что главком полномочен отдавать военные приказы, а мы, как солдаты, обязаны их исполнять, другого мнения быть не может.

Еще раньше, до встречи с Чэн Цянем, я беседовал с Чан Кай-ши по этому поводу. Я советовал главкому задержать дивизии 6-го корпуса в Нанкине, поскольку они понесли большие потери в недавнем сражении и нужно время, чтобы восстановить силы и восполнить недостаток в военном снаряжении, особенно в боеприпасах. Чан Кай-ши резко отклонил мое предложение, заявив, что в других войсках потерь не меньше, чем в 6-м корпусе. Примерно в это же время состоялась встреча представителя ЦК Коммунистической партии Китая, побывавшего проездом в Нанкине, с нашими советниками, на котором он возражал против недоверия Чан Кайши. Одновременно он предупреждал быть готовыми к любой неожиданности. В борьбе за власть между Уханьским правительством и Чан Кай-ши было очень важно, на чьей стороне окажутся 2-й и 6-й корпуса.

Возможно, если бы тогда в Нанкине присутствовал В. К. Блюхер, то благодаря его авторитету у Чан Кай-ши и некоторых китайских генералов раскол в правительстве и НРА затормозился и было бы найдено какое-то компромиссное решение. В общем, Уханьское правительство потеряло инициативу. Никто из членов правительства не прибыл в Нанкин немедленно после его захвата, чтобы взять в свои руки управление завоеванными провинциями и не допустить, чтобы Чан Кай-ши превысил свои функции высшего военного руководства. Никто не отдал распоряжения командиру 6-го корпуса Чэн Цяню защитить власть правительства в Нанкине. Пассивность Уханьского правительства облегчила Чан Кай-ши привлечение на свою сторону высшего командного состава и в конце концов захват политической власти.

В Нанкине я встретил командира 17-й дивизии (6-й корпус) генерала Ян Чу-гуана, с которым работал в Хэнаньской военной школе в 1925 г. В беседе с ним мы коснулись вопросов внутренней политики. Генерал Ян Чу-гуан как бы между прочим сказал: «Я иду туда, куда ведет нас командир [218] корпуса генерал Чэн Цянь. Его политику я разделяю и за ним следую». Неделю спустя я узнал, что Чан Кай-ши, возвратясь из Шанхая, где ему удалось получить заем в 15 млн. долл., щедро одарил своих генералов. В числе награжденных называли я Ян Чу-гуана, которому дали 15 тыс. долл. и легковую машину.

Вскоре (23 апреля) я снова увиделся с Ян Чу-гуаном. Из разговора выяснилось, что теперь этот генерал перестал понимать правительство в Ханькоу, зато политика Нанкина ему ясна и он ее разделяет. Он считал, что Бай Чун-си — дельный человек, который энергично и толково выполнял поручения главкома. Затем он рассказал, что начальник штаба корпуса обращался к генералу Чэн Цяню (командиру корпуса), находившемуся в Ханькоу, и спрашивал его распоряжений. Большинство командиров хотели, чтобы Чэн Цянь примирил оба течения НРА, поскольку и главком и Бай Чун-си относились доброжелательно к 6-му корпусу.

Эти беседы окончательно убедили меня в том, что 6-й корпус наверняка перейдет на сторону главкома, а это, пожалуй, были самые надежные войска Уханьского правительства.

Оценивая силы обеих сторон, сосредоточенные в нижнем течении Янцзы, надо отметить, что главкому, а вернее Бай Чун-си, бывшему душой этого заговора, удалось объединить все контрреволюционные силы неомилитаристов. Вскоре выявился их состав: весь 1-й корпус, т. е. 1, 2, 3, 14, 21 и 22-я дивизии, что составляло два-три обычных корпуса; затем 7, 18, 26, 27 и 40-й корпуса. 20 дивизиям сторонников главкома Уханьское правительство могло противопоставить в этом районе только пять-шесть дивизий 2-го и 6-го корпусов.

Кроме того, против войск Уханьского правительства выступила сильная мукденская группировка, включавшая шесть полноценных корпусов, по 12—15 тыс. человек в каждом, а войскам главкома противостояли наполовину разбитые шаньдунцы.

Чан Кай-ши, добившись численного превосходства преданных ему вооруженных сил и выгодного стратегического положения их, отправив на левый берег неугодные ему 2-й и 6-й корпуса и колеблющиеся 14-й и 17-й корпуса, открыто обвинил правительство и ЦИК гоминьдана в самозванстве и потребовал подчинения только ему.

Чан Кай-ши не только убрал из Нанкина преданные правительству войска, но и создал новые формирования из пленных и перешедших на сторону НРА войск Сунь Чуань-фана и шаньдунцев.

Половинчатая и непоследовательная политика, пассивность и медлительность Уханьского правительства привели к потере им власти. [219]

Правые первоначально были сильно напуганы революционными выступлениями широких народных масс. Они потеряли свои позиции даже в таких провинциях, как Чжэцзян и Фуцзянь, которые считались колыбелью купечества и компрадорства. Но, видя пассивность левых в осуществлении революционных преобразований, они воспрянули духом. Противник воспользовался выгодной обстановкой, сложившейся в результате раскола НРА и затянувшейся паузы в военных операциях на нижнем течении Янцзы, и сам перешел в контрнаступление. 7 апреля, пользуясь изоляцией 2-го и 37-го корпусов, шаньдунцы оттеснили их от железной дороги. 2-й корпус вынужден был оставить Пучжоу. Одновременно начала наступление группа войск Сунь Чуань-фана и вынудила 14-й и 17-й корпуса НРА отойти на правый берег Янцзы.

К тому же 6 апреля произошло событие международного порядка. Банда чжанцзолиневских солдат и полицейских учинила погром в нашем посольстве в Пекине. Они арестовали профессора Пекинского университета Ли Да-чжао и 20 китайцев, проживавших на территории посольства, а также советских граждан — моих сослуживцев, сотрудников аппарата военного атташе — И. Д. Тонких и Лященко. Этот бандитский налет бывшего атамана шайки хунхузов Чжан Цзо-линя был произведен с ведома империалистических держав — Англии, США и Японии.

В эти же дни прибыли в Нанкин на смену 6-му корпусу (а если понадобилось бы, для его разоружения) дивизии 1-го корпуса. Только 9 апреля штаб 6-го корпуса получил запоздалый приказ Тань Янь-кая: оставаться в Нанкине и не повиноваться Чан Кай-ши. Нельзя сказать, чтобы это было абсолютно правильно. Правительство через голову главкома приказывало командиру корпуса не подчиняться Чан Кай-ши. Было бы логичнее снять главкома с поста, тогда отпадала бы сама собой необходимость выполнения его приказов. Однако удалить Чан Кай-ши с поста главкома, да еще после всех одержанных побед над милитаристами под его командованием, пусть номинальным, оказалось делом трудным.

Позднее, 13 апреля, Уханьское правительство отдало распоряжение о снятии Чан Кай-ши с поста главкома, исключении его из партии и аресте. Но было уже поздно: реальная сила, и военная, и экономическая, сосредоточилась в его руках. Генералы Хз Ин-цинь, Бай Чун-си, Ли Цзун-жэнь с войсками составляли его вооруженную опору. Чан Кай-ши не только располагал полной финансовой и материальной поддержкой банкиров и компрадоров Шанхая, но и получил широкую помощь империалистических держав — Англии, США, Японии.

Наша жизнь в Нанкине осложнилась. По-видимому, Чан [220] Кай-ши воспринял мою рекомендацию оставить 6-й корпус в Нанкине как наше намерение проводить линию Уханя. Нас перестали информировать о положении дел, в частности о позиции войск НРА, или давали искаженные сведения. Их приходилось добывать чуть ли не агентурным путем. Постановление Уханьского правительства о снятии Чан Кай-ши с поста главкома до нас, конечно, не дошло.

Характерный эпизод произошел с нашим советником 7-го корпуса Зигоном, недавно приехавшим из Советского Союза. Он не был искушен в китайской манере изъясняться и принимал за чистую монету такие выражения вежливости, как: «Я с глубоким вниманием слушаю мудрые поучения моего старшего брата» и т. д. и т. л. Как-то во время его доклада о расположении войск 7-го корпуса я усомнился в достоверности изложенных им фактов и предложил проверить их. По негласным сведениям, части этого корпуса располагались совсем в других местах. Зигон горячо отстаивал свою информацию, полученную им от самого командира корпуса. На следующий день он зашел ко мне и, несколько смущенный, доложил, что командир и штаб корпуса беззастенчиво обманывали его.

К началу апреля 1927 г. обстановка сложилась сумбурная и противоречивая. При каждой встрече главком Чан Кай-ши спрашивал меня, когда приедет Галин. Поэтому, когда советник по тылу Н. Т. Рогов проездом в Шанхай зашел ко мне и сообщил, что, возможно, в скором времени будет Блюхер, нас всех это очень обрадовало. Наконец-то наступит ясность. Мы надеялись, что будет налажено мирное сосуществование уханьской и нанкинской группировок НРА. Это было особенно необходимо накануне решающей схватки с северными милитаристами. Внутренние разногласия и тем более вооруженные конфликты между этими группировками могли повлечь срыв всей кампании, а в худшем случае — отступление НРА в Гуандун.

9 апреля я ездил в Пукоу, чтобы выяснить, как обстоят дела на фронте 2-го корпуса. Город был охвачен так называемой тихой паникой. Местные жители, боясь грабежей, закрывали окна домов, витрины лавок и магазинов. Чувствовалась настороженность. Части 2-го корпуса НРА оставили город и железнодорожную станцию Пучжоу.

12-го утром было решено поговорить с начальником штаба главкома о взаимодействии между уханьской и нанкинской группировками, в частности о разграничительных линиях примерно от Цзюцзяна на Кайфын. Казалось, мы нашли общий язык и определенное взаимопонимание. Однако наши надежды на мирное сосуществование Уханя с Нанкином не оправдались. От советников 6-го корпуса я узнал, что Ухань занял непримиримую позицию по отношению к Чан [221] Кай-ши и принято решение погрузить на пароходы и баржи 4-й и 11-й корпуса, овладеть Нанкином и восстановить общее Национальное правительство. Это решение Уханьского правительства никак нельзя было признать дальновидным и реалистическим. Оно сыграло бы на руку северным милитаристам и империалистам. Чжан Сюэ-лян мог выставить против малобоеспособных двух-трех корпусов Тан Шэн-чжи шесть мукденских корпусов, не считая войск У Пэй-фу, т. е. вдвое больше.

13 апреля вечером ко мне нежданно-негаданно зашел Чан Кай-ши. Он был одет в гражданское платье — длинный черный халат, поверх него темная шелковая куртка. Обычно он носил военную форму. Чан Кай-ши был сильно взволнован. Сначала он справился о нашей жизни, а затем спросил, нет ли известий от Галина. Тут же, не дожидаясь ответа, он сказал, что ему совершенно непонятно движение 4-го и 11-го корпусов по Янцзы на Аньцин.

Я ответил, что не располагаю никакими данными на этот счет, но с точки зрения военной теории подобный маневр 4-го и 11-го корпусов объясним и оправдан. Я сослался на свой опыт работы советником в Хэнани, когда я принимал участие в операции против войск У Пэй-фу в районе Чжумадяня. Наступательная операция 4-го и 11-го корпусов от Цзюцзяна, а еще лучше — из Аньцина вывела бы эту группу в объединенное расположение мукденских и шаньдунских войск и во фланг главным силам Чжан Сюэ-ляна, которые, вероятнее всего, будут действовать, базируясь на Пекин-Ханькоускую железную дорогу.

Не думаю, чтобы мои теоретические экскурсы убедили Чан Кай-ши. Он имел подробную и точную информацию о маневрах войск Тан Шэн-чжи от командиров и политработников 11-го корпуса и других соединений, которые перебежали к нему. В числе перебежчиков были командир 11-го корпуса генерал Чэнь Мин-шу, начальник политотдела этого корпуса и несколько командиров дивизий.

14 апреля в Нанкин пришел пароход из Ханькоу с группой наших финансовых советников во главе с В. М. Штейном и начальником отряда белоэмигрантов Гущиным. Профессор Штейн с финансистами ехали в Шанхай, они просили меня помочь им отправиться на шанхайском поезде. Это было нелегко сделать, так как левый берег был занят шаньдунцами, которые обстреливали Сягуань, а авиация бомбила ставку Чан Кай-ши.

А. Ф. Гущин, бывший полковник генерального штаба царской армии, белоэмигрант, возглавлял организованный при 2-й Национальной армии отряд белоэмигрантов, которые хотели бы вернуться в родные края. Своим участием в боях они стремились доказать, что стоят на стороне народных [222] масс, революционным путем добивавшихся свободы и независимости своей страны. Тем самым они отмежевались от той части белоэмиграции, которая поступила на службу к. китайским милитаристам (дивизия Нечаева, бронепоезда Чехова) или в полицию империалистических держав (например, в Шанхае).

Мне предстояло «устроить» отряд, согласовав этот вопрос с Чан Кай-ши. При очередном посещении главкома я представил ему Гущина и предложил принять отряд в его ведение. Но Чан Кай-ши сказал, что он должен это обдумать и даст ответ через три дня. В переводе эта дипломатическая формулировка означала отказ.

Вместе с проф. Штейном ехали наши крупные партийные работники и представители Коминтерна, которые пробирались в Шанхай. Для этого им надо было «пролезть» через пасть тигра, каким в данный момент являлся для китайских коммунистов Чан Кай-ши. Среди этих товарищей находились уполномоченный при ЦК Коммунистической партии Китая Григорий Наумович Войтинский, представители ЦК КПК, несколько корейцев и два индийца из Коминтерна. Отправить из Нанкина в Шанхай при помощи штабного аппарата Чан Кай-ши его заклятых врагов — коммунистов — дело нелегкое. Для этой цели я избрал М. И. Казанина, памятуя о его дипломатическом таланте.

Марк Исакович, человек культурный и весьма эрудированный, выполнил эту миссию блестяще. Он вконец очаровал начальника штаба Чан Кай-ши — генерала Чжана изысканной вежливостью, рассыпаясь в необыкновенно цветистых китайских выражениях, и добился для них специального поезда в Шанхай. Впоследствии во время моего отъезда из Китая в СССР Чан Кай-ши припомнил мне этот случай. Он послужил поводом для моего ареста в Шанхае. Оказалось, к этой делегации под видом технического работника примазался английский шпион, некий Пик (из белоэмигрантов), который описал эту поездку в одной из шанхайских газет под заглавием: «Как Роллан обманывал Чан Кай-ши».

Для того чтобы рассеять сомнения Чан Кай-ши и подтвердить серьезность наших намерений продолжать работу с ним, с этой группой по предложению Блюхера была прислана Д. Я. Даровская. К сожалению, она тоже не привезла ни письменной информации о текущих событиях, ни указаний, какой линии держаться с главкомом. Не внес ясности и Н. Т. Рогов, возвращавшийся из Шанхая в Ханькоу через Нанкин. Он сообщил об общей установке Ханькоу — никаких компромиссов с Чан Кай-ши, но операция 4-го и 11-го корпусов на востоке отменялась.

Эта риторическая фраза «никаких компромиссов», если ее правильно передал Рогов, противоречила действительности. [223] Отмена переброски 4-го и 11-го корпусов на Нанкин, узаконение нашего пребывания в Нанкине, приезд Д. Я. Даровской, попытка передать отряд Гущина Чан Кай-ши, отправка финансовой делегации проф. В. М. Штейна в Шанхай и тому подобные действия в некотором смысле и означали компромисс.

Наше положение в штабе Чан Кай-ши стало двусмысленным: к военной работе нас не привлекали, информации никакой не давали, но и совсем пока не выгоняли. Мы жили в доме с тремя просторными помещениями, перемежавшимися внутренними дворами, отдельными павильонами с оригинальными дверями, сдвигавшимися и раздвигавшимися, как в вагонах. Дом был обнесен со всех сторон высокой каменной стеной выше человеческого роста, его легко можно было превратить в место нашего заключения. По-видимому, с этой целью к нам был приставлен целый штат обслуживающего персонала, а в качестве надзирателя и наблюдателя — худосочный прыщеватый офицер по имени Ли, якобы для связи. Он немного говорил по-французски, что давало мне возможность иногда использовать его как переводчика. У нас оказалось много свободного времени, и я решил ознакомиться с достопримечательностями Нанкина. Может быть, памятники старины дадут ключ к пониманию сложной китайской современности.

Мы посетили могилы императоров наиболее чтимой китайским народам минской династии. Родоначальником ее был император Чжу Юань-чжан — выходец из простых крестьян, буддийский монах, бродячий нищий, примкнувший к отряду партизан, боровшихся с завоевателями китайского народа.

Обочины дороги, ведущей к храму, где захоронены члены минской династии, были украшены изваяниями лошадей, слонов, верблюдов и еще каких-то фантастических животных. Недвижно застыли статуи воинов, жрецов, сановников, высеченные из камня. Наконец, у подножия горы, покрытой лесом, вырисовывался храм оригинальной архитектуры.

Новый хозяин Нанкина, Чан Кай-ши, не мог соперничать с императором Чжу Юань-чжаном, с вождем тайпинов Хун Сю-цюанем или с доктором Сунь Ят-сеном ни своими талантами вождя, ни силой характера, ни внешним обликом. Чтобы снискать популярность среди широких масс народа и приобрести авторитет в армии, ему пришлось прибегнуть к помощи священных могил великих деятелей прошлого. Все они, включая Сунь Ят-сена, избирали столицей Китая Нанкин. Чан Кай-ши, стремясь подчеркнуть преемственность традиций и свою верность делу Сунь Ят-сена, тоже избрал своей резиденцией Нанкин и даже воздвиг грандиозное и дорогостоящее сооружение — мавзолей Сунь Ят-сену. [224]

Так на историческом фундаменте Чан Кай-ши пытался возвести пьедестал для своей неимпозантной и малопопулярной личности.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Образование Нанкинского правительства

18 апреля 1927 г. в Нанкине состоялась конференция гоминьдана, которая объявила себя Пленумом ЦИК гоминьдана, отмежевалась от Уханьского правительства и учредила новое правительство со столицей в Нанкине. Вечером в специальном павильоне был устроен банкет, на который пригласили и нас. За первым столом, поставленным впереди остальных, в середине восседал Чан Кай-ши, рядом с ним Ху Хань-минь, далее сидели я с М. И. Казаниным и переводчик Ли (на случай, если бы выступили южане). Здесь я впервые увидел идеолога и вождя правых гоминьдановцев Ху Хань-миня. Он был в обычном гражданском платье, поверх которого была надета традиционная шелковая куртка темно-серого цвета. Очки делали его похожим на летучую мышь. Интеллигентное, резко очерченное лицо характеризовало его как волевого руководителя. Черные волосы, причесанные бобриком, оттеняли худощавое лицо. Напротив за столами сидели генералы и высшие штабные офицеры. Вот грузный, широколицый, в очках Хэ Ин-цинь, дальше — непоседливый, сухой, с бритым (или лысым) шишковатым черепом Бай Чун-си.

Присутствие Ху Хань-миня на банкете означало поправение центристской группы Чан Кай-ши и его сторонников. Ху Хань-миню необходима была поддержка вооруженных сил. Будучи ярым реакционером, он не отступал от своих принципов даже при неблагоприятной для его сторонников конъюнктуре. Чан Кай-ши в свое время отмежевался от Ху Хань-миня, тогда его реакционные выступления шокировали главкома, теперь он пришел к нему.

Кульминацией банкета явились выступления ораторов. По-видимому, на конференции, на частных собраниях и в индивидуальных беседах со строптивыми генералами все основные дискуссионные вопросы были оговорены, так как речи ораторов и реакция присутствующих отличались редким единодушием. Первым взял слово Чан Кай-ши. Его речь изобиловала выпадами против Коммунистической партии Китая, а также против М. М. Бородина, чью фамилию он склонял на разные лады.

По мере того как он воспламенялся от собственного красноречия, тон его выступления все повышался, пока не достиг истерического визга. Чан Кай-ши утверждал, будто Бородин обещал уехать в СССР, но не сдержал своего слова. «Я запросил Коминтерн телеграммой, — говорил он, — является [225] ли Бородин представителем Коминтерна. Мне не ответили на мой запрос. Как они относятся к Центральному китайскому правительству? Не отвечают на мои запросы!» В данном случае Чан Кай-ши отождествлял себя с Центральным китайским правительством, т. е. откровенно признавал, что поступал как диктатор. Однако буквально через минуту, почувствовав, что он переборщил, Чан Кай-ши бил себя в грудь и заверял присутствующих, что он не Кемаль-паша и не Муссолини. Речь его закончилась анафемой Коммунистической партии Китая. Надо заметить, что во время речи Чан Кай-ши переводчик Ли все дальше отодвигался от нас, отводил взгляд куда-то в пространство, делая вид, что он ничего общего с нами не имеет.

После Чан Кай-ши произнес речь Ху Хань-минь, в которой с яростью обрушился на Коммунистическую партию Китая. Особенно он протестовал против вхождения коммунистов в гоминьдан. Как и выступление Ху Хань-миня, речи последующих ораторов были проникнуты враждебностью к Коммунистической партии Китая, а также к Коминтерну.

Каждый оратор избирал для своих излияний какую-либо определенную сторону отношений компартии с гоминьданом. Например, Цзян Цзу-бин обвинял левых в том, что они отсиживались в тылу, в то время как правые воевали на фронте. Речь бывшего начальника политотдела 11-го корпуса явилась злобной клеветой на коммунистическую партию и на начальника политуправления НРА Дэн Янь-да. Когда он провозглашал тост за гоминьдан, Бай Чун-си, которому все время не сиделось на месте, вскочил как ужаленный и провозгласил тост за ликвидацию Коммунистической партии Китая.

Затем поднялся какой-то оратор, должность его мне не удалось выяснить. Своим неистовством он мог сравниться только с истеричной кликушей. Даже Ху Хань-минь не выдержал и прервал его. Обратясь к нам, он старался сгладить впечатление от сказанного. Он просил нас не принимать слова выступавших на свой счет, так как они имели в виду не русских коммунистов, а китайских. Ху Хань-минь заверил всех, что он глубоко ценит Коммунистическую партию России и В. И. Ленина. Затем он заявил, что в Коммунистической партии Китая имеются четыре течения и одно из них, идущее за Бородиным, — самое худшее. Думаю на этом можно закончить изложение «откровений» Ху Хань-миня.

В общем, на банкете подверглась травле Коммунистическая партия Китая. Выступавшие требовали исключения коммунистов из гоминьдана. Хэ Ин-цинь заявил, что коммунистов надо изгнать из политотделов. Почти никто не говорил нормальным человеческим голосом, все орали, визжали, [226] истерически вопили. Сперва я хотел напомнить разбушевавшимся ораторам, что мы приехали в Китай по их же приглашению, что Советский Союз безвозмездно помогает Национально-революционной армии. Именно наши советники помогли им объединить разрозненные отряды в единую армию, которая разбила войска северных милитаристов. Однако, наблюдая истерию не в меру возбужденных генералов, я решил покинуть это сборище. Перед уходом я просил главкома принять меня в ближайшее время. Своим уходом мы подчеркивали, что не разделяем ни настроения выступавших, ни содержания их речей. По-видимому, наш демонстративный, уход с банкета подействовал на главкома и присутствовавших несколько отрезвляюще. Нас провожали молчанием{24}.

После банкета я неоднократно настаивал на встрече с Чан Кай-ши. Он соглашался, но в назначенное время его не оказывалось на месте. В конце концов надо было выяснить, нужны мы здесь или нет, в противном случае предложить главкому отпустить нас в Ханькоу. Из отрывочных сведений, поступавших из Шанхая, становилось ясно, что, по-видимому, дело шло к свертыванию нашей работы.

Как выяснилось впоследствии, банкет 18 апреля завершил работу конференции правых гоминьдановцев и был дан в честь создания нанкинского правительства. Председателем Комитета министров был избран лидер правых гоминьдановцев Ху Хань-минь. В правительство вошел У Чао-шу (С. С. Ву), уютные места в правительственной кормушке получили бывший левый гоминьдановец Гань Най-гуан и генерал Ли Цзи-шэнь.

15 апреля 1927 г. в Гуанчжоу генерал Ли Цзи-шэнь (начальник Главного штаба НРА) совершил контрреволюционный переворот. В Гуанчжоу ворвались войска. Полиция провела повальные облавы и массовые аресты по всему городу. В школе Вампу были взяты под стражу более 300 курсантов, их содержали на судах под охраной канонерок. Многочисленные аресты начались в Университете имени Сунь Ят-сена. Тихоокеанская профсоюзная конференция была сорвана, профсоюзных деятелей арестовали. Союз железнодорожников, оказавший вооруженное сопротивление, подвергся разгрому. В тюрьму попали даже некоторые члены провинциального правительства и провинциального комитета гоминьдана. Восстановленное «Общество изучения суньятсенизма» незамедлительно выпустило декларацию против коммунистов. В городе запестрели плакаты с надписями: «Долой Коммунистическую партию Китая», «Долой Уханьское правительство», «Да здравствует Чан Кай-ши!» [227]

В то же время развернулись массовые репрессии против крестьянских союзов. Однако окончательно подавить революционное движение трудового населения не удалось. Оно продолжалось во многих городах и селениях всю весну и лето 1927 г. Если бы гоминьдан оставался верным принципам Сунь Ят-сена, он получил бы поддержку огромных масс крестьянства в борьбе против внутренней реакции и империалистов за освобождение Китая.

Обо всех событиях — образовании в Нанкине правительства, сепаратного от Уханьского, злобных выступлениях на банкете Чан Кай-ши и его окружения, создании для работы наших советников нетерпимых условий в Нанкине — необходимо было немедленно информировать В. К. Блюхера. Вместе с тем мы нуждались в указаниях, как вести себя дальше. Ведь была возможность затормозить или ускорить разрыв с Чан Кай-ши.

Однако послать в Шанхай было некого. Время было тревожное и небезопасное для нас как в Нанкине, так и в Шанхае. После разгрома нашего посольства в Пекине 6 апреля белогвардейцы в Шанхае совсем обнаглели и ежедневно провоцировали инциденты.

Пришлось прибегнуть к последнему резерву — Дине Яковлевне Даровской. В Нанкине переводчик Ли отказывался выходить с нами на улицу, ехать надо было без переводчика.

21 апреля утром, захватив необходимую документацию, она отправилась в Шанхай. Сопровождать ее я поручил неустрашимому бодигару Сереже. Поездка оказалась очень тяжелой. Вагон был битком набит пассажирами, которые устроились кто как сумел. В довершение всех бед Сережа по простоте своей души, стремясь вызвать уважение со стороны пассажиров к Д. Я. Даровской, начал рассказывать, какая она важная персона, что она жена главного военного советника в Нанкине и живет в Цзунсылинбу (Главный штаб). И это в то время, когда в Нанкине на улицах развешивались [228] плакаты «Долой коммунистов!», «Долой Бородина!». Только после того как Дина Яковлевна отвела его в сторону и втолковала ему, что нельзя так говорить, Сережа понял свою ошибку и прекратил разговоры о русских советниках. Поезда ходили медленно, в Шанхай прибыли лишь на следующий день утром. Город находился на военном положении, вокзал и улицы были оцеплены проволочными заграждениями. Вокруг иностранных кварталов сооружены баррикады, усиленные проволочными заграждениями и мешками с землей. Наше консульство было окружено пикетами вооруженных белоэмигрантов и полицией{25}. Пикетирование консульства полицией и белоэмигрантами имело целью изолировать его сотрудников от народа в те дни, когда проходило обезоруживание рабочих, аресты членов профсоюзов и китайских коммунистов. Все это нервировало и удручало консульских работников.

Сведения, привезеные Даровской из Шанхая, хотя и не давали прямого ответа на все интересовавшие нас вопросы, но все же кое-что проясняли. Стало очевидным, что империалистические державы — Великобритания, США и Япония — открыто вмешивались в дела Китая, помогали реакционному [229] крылу НРА, возглавляемому Чан Кай-ши, в борьбе с революционным движением народных масс.

В Шанхае я видел в витрине одного фотоателье большой портрет Чан Кай-ши, протягивающего с улыбкой руку английскому консулу, тоже улыбавшемуся. На одном из митингов начальник штаба Бай Чун-си выступил с клеветническим заявлением, что английская концессия в Ханькоу взята китайцами под влиянием русских — М. М. Бородина и Теруни.

Как известно, Шанхай был отвоеван у войск Сунь Чуань-фана восставшими рабочими. С этим Чан Кай-ши не мог примириться. В день своего приезда в Шанхай, 26 марта, сразу же после его захвата войсками генерала Бай Чун-си, Чан Кай-ши стал готовиться к разоружению рабочих и ликвидации коммунистических партийных организаций и красных профсоюзов. Лучшего исполнителя для этой черной работы, чем профашистски настроенный генерал Бай Чун-си, трудно было отыскать. Умный, хитрый и беспринципный Бай Чун-си взялся за дело со знанием и умением, со свойственной ему энергией. Он не сомневался, что империалистические державы и полиция окажут ему всемерное содействие.

Бай Чун-си установил личные контакты с японским консульством. Для соблюдения декорума ему необходима была поддержка «народных масс». Выход из положения был найден очень просто. Надо сказать, что в Шанхае, в недрах этого международного порта, свил себе гнездо преступный мир Китая. Подобно чикагским, гангстеры жили припеваючи. Они имели свои виллы, особняки, нередко непосредственно на территории международного сеттльмента. В их распоряжении были опиекурильни, игорные дома, дома терпимости и тому подобные доходные заведения. Полиция и администрация города участвовали на паях в их «деле», а потому бороться с преступниками было для них непосильной задачей. Гангстеры Шанхая, кроме всего прочего, промышляли контрабандой и подделкой разных товаров и продуктов, причем делали это так искусно, что не всякий дегустатор и товаровед мог отличить подделку от оригинала. Бай Чун-си ловко использовал для своих целей этих гангстеров и тайные организации люмпенов — общества «синих» и «красных» во главе с вожаком их иерархии — «Великим драконом».

Рабочие дружины были хорошо вооружены и подобно войсковым частям делились на роты, взводы. Чан Кай-ши, приехав 26 марта в Шанхай, для виду сохранил им оружие. Штаб рабочих дружин находился в клубе китайского издательства «Коммершэл пресс». Это было известно Бай Чун-си.

12 апреля войска Бай Чун-си и Чжоу Фэн-ци (командир 26-го корпуса) атаковали перед рассветом рабочие дружины одновременно во всех районах Шанхая. Они арестовали [230] командиров, разгромили штаб-квартиры и помещения органов Коммунистической партии Китая и профсоюзов. Правительственные органы Уханя были ликвидированы и заменены комиссией в составе Бай Чун-си, У Чао-шу, Цай Юань-пэй и Ян Цюй-аня. Под руководством секретаря Бай Чун-си — Пэна и начальника оперативного отдела Чэн Гуна гоминьдановские ячейки были разогнаны и организованы новые (правые); вместо старых (красных) профсоюзов созданы другие (профашистские). Все эти мероприятия проводились под лозунгом «Победим продажных агентов, мешающих борьбе против Севера».

Влияние Чан Кай-ши несомненно возросло не только в зоне военных действий центрального и восточного направлений, но и в районе Уханя. Имелись даже сведения, что Сунь Чуань-фан заключил соглашение с Чан Кай-ши о совместной борьбе против «красной опасности» и против Чжан Цзун-чана, а взамен выторговал себе звание заместителя главкома.

По сохранившимся у меня в дневнике записям, в частности по докладу советника связи Корнеева, положение правящей верхушки в Нанкине в основном сводились к следующему.

Чанкайшистское правительство в Нанкине все еще находилось на стадии организации и не пользовалось популярностью среди населения. Вся власть сосредоточилась в руках военных — главкома Чан Кай-ши, Бай Чун-си и Хэ Ин-циня, которые и олицетворяли реальное правительство. Главком по своим политическим устремлениям занимал промежуточное положение между гражданскими центристскими членами правительства и крайне правыми, которых по-прежнему возглавлял Ху Хань-минь. Чан Кай-ши в выступлениях заверял в своей приверженности трем принципам Сунь Ят-сена и на митингах, закатывая глаза, доказывал «преданность» учению великого китайского гражданина. На словах Чан Кай-ши был против соглашения с империалистами, Чжан Цзо-линем и Чжан Цзун-чаном. Он неустанно твердил, что важнейшая его задача — разгром мукденцев. Гражданские лица гоминьдана приняли сторону Чан Кай-ши. В нанкинской правящей группировке отсутствовало единство. Военная хунта, Бай Чун-си, Хэ Ин-цинь и командир 7-го корпуса Ли Цзун-жэнь толкали Чан Кай-ши вправо.

Бай Чун-си стремился всю власть прибрать к своим рукам. Он перетянул на свою сторону командиров 7, 26 и 40-го корпусов и потратил немало энергии, чтобы привлечь к себе командира 6-го корпуса генерала Чэн Цяня. Бай Чун-си с лихорадочной поспешностью создавал новые формирования: 13, 15 и 44-й корпуса. На командные должности он проталкивал своих ставленников. Чтобы Хэ Ин-цинь перешел на его сторону, Бай Чун-си делил с ним свои доходы. К группе [231] Бая примыкал и начальник войск связи НРА. Бай Чун-си поддерживал Ху Хань-миня как идейного руководителя. Что касается Ли Цзи-шэня, возглавившего контрреволюционный переворот в Гуанчжоу, то он считался соперником и личным врагом Чан Кай-ши и последний ему не доверял. Но ненависть к коммунистам перевесила, и Ли Цзи-шэнь присоединился к главкому.

Из Уханя до нас доходили смутные и отрывочные сведения. Стало, в частности, известно, что правительство переживает финансовые трудности. Контрреволюционный переворот в Гуанчжоу и активизация на границах провинции Хубэй приверженцев У Пэй-фу, Ян Сэня и других генералов усугубили положение. Некоторые генералы и офицеры 4-го и 11-го корпусов, ранее считавшиеся более преданными Уханьскому правительству, чем комсостав других корпусов НРА, перебежали к Чан Кай-ши.

Хотя Национально-революционная армия раскололась на две антагонистические группировки — нанкинскую и уханьскую, но наличие общего врага вселяло надежду, что возможна какая-то форма их сосуществования. Нанкинскую группировку НРА можно было направить против чжили-шаньдунских войск, а уханьскую — против хэнаньской группы мукденских войск. Ради осуществления этого плана я стал добиваться встречи с Чан Кай-ши.

В конце апреля состоялась продолжительная беседа с главкомом. Я обратил его внимание на то, что мы не получаем никакой информации от его штаба, а потому лишены возможности оказывать им помощь. Наблюдая за ним, я заметил, что в его позе, жестах и мимике появилось нечто новое. Казалось, он наполнился до краев сознанием собственного величия. Обычно при наших встречах он держался просто и благожелательно. Теперь он сидел, развалясь на стуле, скрестив руки на груди, как Наполеон, оттопырив нижнюю губу с выражением презрения.

Я высказал ему свои соображения о необходимости сохранить единство действий восточной и западной группировок НРА в интересах китайского народа и дела, завещанного Сунь Ят-сеном, до полного разгрома мукденских и шаньдунских милитаристов. Чан Кай-ши согласился с моими доводами. Тогда я предложил ему сообщить обо всем В. К. Блюхеру. Я даже вызвался доставить письмо, сказав, что остальные советники и моя жена останутся здесь до моего возвращения. Чан Кай-ши выразил свое согласие, и я стал готовиться к отъезду в Ханькоу.

3 мая мне встретился командир 17-й дивизии 6-го корпуса Ян Чу-гуань, который рассказал о некоторых подробностях разоружения 19-й дивизии этого корпуса. Дивизия была разоружена по распоряжению главкома на второй стадии от [232] Нанкина. Командный состав в большинстве своем бежал в Цзюцзян. По другим источникам, разоружение дивизии произошло по настоянию самого генерала Ян Чу-гуаня, который надеялся на повышение в должности. Он мечтал стать заместителем командира корпуса.

В тот же день я зашел к начальнику штаба главкома за письмом В. К. Блюхеру. Начальник штаба генерал Чжан с готовностью обещал детально информировать нас об обстановке на фронте, сообщил даже оперативную сводку и лицемерно просил помогать им. На мои замечания по поводу чинимых нам препятствий Чжан реагировал точно так же, как его хозяин, той же мимикой и теми же жестами, даже выпятил вперед нижнюю губу. Только руки он не скрещивал на груди, по-видимому считая, что это — привилегия главкома.

5 мая утром, так и не дождавшись письма главкома, я и М. И. Казанин выехали в Ханькоу на катере министра финансов Сун Цзы-вэня, предоставленном мне для этой поездки. Погода была солнечная, теплая, и мы могли вдоволь наслаждаться природой. Левый берег Янцзы до Аньцина был низменным, вода прибывала на глазах и затопляла необозримое пространство. В Аньцине мы сделали остановку, необходимо было выяснить одно дело — по полученным в Нанкине сведениям, наш штабной советник Струмбис был задержан в Аньцине. В управлении аньхуйского дубаня нам сообщили, что недоразумение выяснилось и советник уехал в Нанкин.

На Янцзы есть знаменитое место — Мадан. Здесь река сжата с обеих сторон скалами, ширина ее около 300—400 м; посередине высится почти отвесная скала высотой около 100 м, которая называется «сиротской». На ее вершине и на западном склоне виднелся старинной архитектуры монастырь. Издали скала напоминала голову великана из оперы Глинки «Руслан и Людмила».

7 мая утром мы прибыли в Хукоу. Здесь я надеялся найти советника 2-го корпуса И. Я. Зенека. Но оказалось, что штаб корпуса уехал в Ханькоу. Мы продолжили свой путь, и часов в 10 утра на горизонте показался Цзюцзян.

Share this post


Link to post
Share on other sites

В Ханькоу

8 мая утром наш катер прибыл в Ханькоу. Я поспешил к В. К. Блюхеру доложить (на основании информации советника В. Н. Панюкова) о происходящем в Нанкине и в Шанхае. Я высказал ему свои соображения по поводу совместных действий восточной и западной группировок НРА против мукденских и шаньдунских войск противника. Блюхер согласился с моим мнением. Что касается моего возвращения в Нанкин в качестве делегата связи при нанкинской группе НРА, то этот вопрос отпал сам собой. [233]

После шанхайских событий 12 апреля Уханьское правительство опубликовало постановление о снятии Чан Кай-ши с должности главкома и исключении его из гоминьдана. Чан Кай-ши, со своей стороны, объявил Уханьское правительство самозванным и 18 апреля сформировал в Нанкине свое правительство. На первый взгляд это должно было бы коренным образом изменить внутреннюю ситуацию, но в китайской действительности такой «обмен любезностями» — заурядное явление. Янь Си-шань, дубань провинции Шаньси, в течение одного года три раза менял своих союзников, и каждая смена сопровождалась декларациями, украшенными поношениями в самых цветистых выражениях.

Неожиданно мне пришлось лететь самолетом на фронт в ставку командующего западным направлением генерала Тан Шэн-чжи, чтобы передать ему директиву Военного совета. Его ставка была расположена в Чжумадяне.

Собственно говоря, туда собирался В. К. Блюхер, но на 9 мая намечалось заседание Военного совета, на котором он должен был присутствовать. Полет был связан с риском. На воздушной трассе Ханькоу — Чжэнчжоу не была проведена рекогносцировка, и это был первый полет в северном направлении. Малейшая ошибка в ориентировке — и линия фронта нарушена, а мукденцы имели довольно сильную авиацию и опытных летчиков из белоэмигрантов — участников первой мировой войны.

Мне было хорошо известно место посадки. Глазомерная съемка местности Старого и Нового Чжумадяня дала возможность точно определить местонахождение важнейших ориентиров для посадки самолета — французской больницы и китайской кумирни.

Наш полет был совершен без особых приключений, если не считать небольшой заминки при перелете через хребет Мулин, когда облако закрыло на некоторое время ориентир — Пекин-Ханькоускую железную дорогу. Приземлились точно в намеченное время и в намеченном пункте, в районе станции Чжумадянь. Войска были выстроены по бокам аэродрома, присутствовал сам генерал Тан Шэн-чжи. Все ждали В. К. Блюхера.

Этот эпизод сам по себе не так уж значителен, чтобы упоминать о нем, если бы не тон и содержание директивы Военного совета, а также реакция генерала Тан Шэн-чжи на нее. Мне хорошо запомнилось, что директива предлагала, в частности, не церемониться с «Красными пиками», миньтуанями, крестьянскими союзами, которые будут мешать ведению военных операций.

Генерал Тан Шэн-чжи даже подскочил от удовольствия. «Хо! Хо!» — несколько раз воскликнул он.

Формулировка Военного совета узаконила самоуправство [234] войсковых начальников в отношении местного населения и лишала возможности политотделы привлекать народ к содействию в выполнении боевых задач.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Хэнаньская военная операция

Итак, волею судеб на юге Китая образовались два правительства: в Ухане — революционное, в Нанкине — реакционное. Название «революционное» было слишком громким для Уханьского правительства. Главы его Ван Цзин-вэй и Тан Янь-кэй были людьми несильного характера, они не были способны направлять ход событий в революционное русло, а безвольно следовали за стихийным развертыванием событий. Они опасались революционной активности трудового люда. Характерным для Ван Цзин-вэя было его поведение во время событий 20 марта 1926 г., когда Чан Кай-ши попытался стать диктатором, а Ван Цзин-вэй бежал. Поэтому когда советник по тылу Н. Г. Рогов проездом из Учана в Шанхай повстречался со мной в Нанкине (14 апреля) и в разговоре сообщил, что Уханьское правительство заняло по отношению к Чан Кай-ши твердую позицию — «никаких компромиссов», я, по правде говоря, не поверил в реальную возможность ее осуществления.

Нанкинское правительство возглавили Чан Кай-ши и Ху Хань-мин. Одно лишь вхождение в состав этого правительства лидера правых гоминьдановцев определяло его реакционную сущность. Надо отдать должное: действовали они энергично и целеустремленно. Чан Кай-ши еще в Наньчане стал сколачивать блок своих единомышленников. После взятия Нанкина и Шанхая в его распоряжение поступили большие финансовые средства. Это дало возможность Чан Кай-ши привлекать на свою сторону генералов и офицеров войск уханьской группировки НРА. В соответствии с образованием на юге Китая двух политических центров произошло раздвоение НРА на две группировки: уханьскую и нанкинскую. Уханьскую возглавлял командир 8-го корпуса генерал Тан Шэн-чжи, нанкинская осталась под непосредственным руководством Чан Кай-ши. Имелась еще небольшая группировка в Наньчане в распоряжении командира 3-го корпуса Чжу Пэй-дэ, занявшая промежуточную позицию.

Это произошло в тот момент, когда наступал решающий период схватки НРА с наиболее сильными группировками милитаристов: мукденской, шаньдунской и остатками войск У Пэй-фу и Сунь Чуань-фана.

Обе группировки НРА стремились как можно больше увеличить численность своих войск за счет отколовшихся от У Пэй-фу и Сунь Чуань-фана. Вооруженные силы уханьской [235] и особенно нанкинской группировок сильно возросли, но их уровень, особенно моральное состояние, значительно снизилось.

Основная стратегическая задача НРА в тот период (в момент выхода за Янцзы) оставалась прежняя — продолжать борьбу за свободу Китая.

Решение этой задачи в то время можно было подразделить на три этапа: первый этап — разгром в Хэнани и Шаньдуне мукденской и шаньдунской милитаристских группировок как важнейших опор империалистических держав и выход на рубеж Лунхайской железной дороги Чжэнчжоу — Сюйчжоу; второй этап — завершение уничтожения остатков войск мукденской и шаньдунской группировок в Чжили и северо-восточной части Шаньдуна и выход на рубеж Пекин — Тяньцзин; третий этап — овладение Маньчжурией.

Я остановлюсь только на некоторых вопросах первого этапа второго периода Северного похода НРА. Сущность плана военной операции состояла в следующем: уханьская группировка НРА имела задачей разбить главные силы мукденских войск, сосредоточивавшихся в Хэнани в районе Яньчэн — Чжэнчжоу — Кайфын, и во взаимодействии с северо-западной армией Фэн Юй-сяна окружить и уничтожить их к югу от р. Хуанхэ в районе Чжэнчжоу — Кайфын.

Нанкинская группировка имела задачей форсировать р. Янцзы широким фронтом и при содействии китайского военного флота развивать операцию в двух направлениях: главными силами — вдоль Тяньцзинь-Пукоуской железной дороги на Сучжоу и вдоль Великого канала. Общая цель операции этой группировки — разбить главные силы шаньдунского милитариста Чжан Цзун-чана и овладеть провинцией Шаньдун.

Эти операции проводились обеими группировками самостоятельно, раскол между Нанкином и Уханем уже произошел. Расстояние между внутренними флангами нанкинских и уханьских войск на р. Янцзы было около 1200 км, а при выходе на рубеж Лунхайской железной дороги сужалось до 600 км.

В этой ситуации большое значение имело поведение Фэн Юй-сяна: примкнет ли он к Уханьскому правительству или перейдет на сторону Чан Кай-ши?

О событиях в Нанкине — образовании сепаратного Нанкинского правительства, злобных выступлениях Чан Кай-ши и его окружения против коммунистов, особенно против Бородина, Коминтерна, о формировании многочисленных новых частей — надо было срочно информировать В. К. Блюхера. Я полагал, что в создавшихся для нас, военных советников, нетерпимых условиях главные усилия необходимо направить на недопущение междоусобной войны между нанкинской и [236] уханьской группировками, которая была бы на руку империалистам.

Решение Политбюро ЦИК гоминьдана, принятое утром 10 апреля, о наступлении на Нанкин, чтобы принудить нанкинскую группировку к повиновению, было опрометчивым. Оно, по-видимому, было вынесено без консультации с военачальниками, так как соотношение сил и общее военно-стратегическое их расположение были далеко не в пользу уханьцев. К счастью, благоразумие одержало верх. На экстренном совещании Политбюро в тот же вечер было пересмотрено первоначальное постановление. Политбюро высказалось за подготовку к походу на Хэнань против мукденских милитаристов. 12-я пехотная дивизия, солдат которой уже посадили на пароходы для следования в Нанкин, была возвращена на старое место. Положение на хэнаньском театре военных действий (схема 9) в то время было крайне сложным и запутанным. У Пэй-фу, изгнанный НРА из провинции Хубэй, обосновался с остатками своих войск в Хэнани, избрав своей ставкой Лоян. Он подчинил своему влиянию значительную часть местных провинциальных войск, некогда входивших во 2-ю Национальную армию. Мукденские войска еще в марте 1927 г. заняли северо-западную часть Хэнани и стали переправляться через Хуанхэ. После долгих колебаний У Пэй-фу согласился на продвижение мукденцев на юг. Однако большинство хэнаньских генералов воспротивились оккупация Хэнани мукденцами, отделились от У Пэй-фу и организовали «Армию защиты Хэнани». Кто из хэнаньских генералов остался верным У Пэй-фу и стоял за союз с мукденцами, кто вошел в «Армию защиты Хэнани» и порвал союз с У Пэй-фу, а кто вообще никому не подчинялся, как, например, генерал Фан Ши-минь, — не поддавалось точному учету. Это было трудно установить еще и потому, что на одном этапе военных действий одни и те же генералы объявляли себя упэйфуистами и союзниками мукденцев, на другом — союзниками НРА. Мукденцы подкупали хэнаньских генералов и натравливали их друг против друга. Но после того как некоторые генералы изменили им и 10-й мукденский корпус был сильно потрепан в Кайфыне, они отказались от переговоров с хэнаньцами и перешли в организованное наступление против них. Мукденцы нанесли хэнаньским генералам несколько поражений, уничтожили две дивизии и принудили их отойти за р. Шахэ.

«Армия защиты Хэнани» под общей командой генерала Цзинь Юнь-э 22 апреля под натиском мукденцев отступила: войска генерала Ян Хэ-жэня — к Чжоуцзякоу (на р. Шахэ); войска генерала Ма Цзи-ди — к Чжоучжэнъу; войска Пан Бин-сюня и Дуань Го-чжана вытянулись тонкой линией вдоль Чжучжуань — Шулидэн. Эта армия насчитывала всего около [238] 30 тыс. человек, в том числе на фронте — около 20 тыс. и в резерве в районе Янчэна — около 10 тыс. Части Вэй И-саня, двигаясь из Синьяна на Лошань, вступили в бой с отрядом «Красные пики» и, потерпев поражение, отошли на прежние позиции. 12-й корпус занимал район Гуши — Синьцай. Потери, понесенные войсками Цзинь Юнь-э в боях, вызвали разложение в его армии и очередную генеральскую склоку. Влияние Цзинь Юнь-э ослабело. Вернее сказать, хэнаньские войска не были способны к серьезным боевым операциям.

Мукденская армия после переправы через Хуанхэ (ее главные силы — 8, 10, 11, 17-й корпуса) остановилась на рубеже Чжэнчжоу — Кайфын. Стратегическое положение их оказалось незавидным. Северо-западная армия Фэн Юй-сяна и войска шаньсийского дубаня Ян Си-шаня угрожали их правому флангу и тылу, для их защиты они были вынуждены выделить более одной трети своих войск. Так, в районе Калгана находился 9-й корпус, который должен был воспрепятствовать движению противника на Баотоу. В районе Чжэндина располагался 7-й корпус для предотвращения ударов армии Янь Си-шаня на Тайюань и Чжэндин. Кроме того, в районе Пекина и Баодина у них имелся сильный резерв до 20 тыс. человек. По мере их продвижения к югу от Лунхайской железной дороги возникла новая угроза для мукденцев: наступление главных сил армии Фэн Юй-сяна от Тунгуаня вдоль Лунхайской железной дороги на Чжэнчжоу. Именно к этому времени армия Фэна заняла Тунгуань и готовилась выступить на Лоян и далее по Лунхайской железной дороге.

Командование НРА на западном фронте только 20 апреля начало переброску основной группы войск для Хэнаньской операции. Эта заминка произошла вследствие первоначального намерения выставить против Чан Кай-ши 4-й и 11-й корпуса. Передвижение войск прикрывала одна дивизия 36-го корпуса генерала Ли Сина, выдвинутая в районе Суйпина.

12-й корпус НРА генерала Жэнь Ин-ци, расположенный в районе Гуши — Синьцай, обеспечивал движение войск западного направления с востока.

После контрреволюционного переворота генерала Ли Цзи-шэня в Гуанчжоу юго-западная и западная границы Уханьского правительства не были защищены от ударов сычуаньских генералов, Ян Сэня и других сторонников У Пэй-фу, скрывавшихся в гористой местности на северо-западе Хубэя. Под их давлением генерал Фан Ши-минь вынужден был отойти в район Цзаояна.

В это же время в нижнем течении Янцзы шаньдунско-суньчуаньфановская группировка противника, основательно потрепанная в Нанкинской операции, воспользовалась паузой, вызванной расколом НРА, оправилась от понесенного поражения и перешла к активным действиям. 7-й шаньдунский [239] корпус при поддержке бронепоездов Чехова снова овладел Пукоу. Шаньдунские войска к 15 апреля сгруппировались следующим образом: 7-й корпус, остатки 4, 5 и 6-го корпусов (около 12 тыс. человек) располагались в районе Банбу; 9-й корпус (около 8 тыс.) — вблизи Сучжоу; основные силы — 3-й, 10-й корпуса и 67-я дивизия (10—12 тыс. человек) — в районе Сюйчжоу; 2-й корпус (около 8 тыс.)—в районе Лянчжэня. 12-й корпус (8 тыс.) вошел в район Янчжоу — Тайсин. 1-й корпус и гвардия Чжан Цзун-чана (20 тыс.) по-прежнему оставались в столице провинции — Цзинани; часть его сил была направлена в район Гучжэня (севернее Банбу). Конную группу (четыре полка) отправили в район Инчжоу — Бочжоу для прикрытия Тяньцзинь-Пукоуской железной дороги. 11-й корпус, потрепанный в боях, отошел к Банбу. Непосредственно для охраны Тяньцзинь-Пукоуской железной дороги было выделено 16—18 тыс. охранных и тыловых войск.

Эта группировка шаньдунских войск прикрывалась со стороны провинции Хэнань двумя бригадами кавалерии, усиленными тремя пехотными бригадами, находившимися в районе Сюйчжоу. Передовые части кавалерии были выдвинуты в район Луи (Хэнань). Более крупных сил для взаимодействия с мукденской армией не было.

Наиболее боеспособными частями в шаньдунской армии считались 1, 2, 3, 7, 9 и 12-й корпуса, причем три из них (2, 9, 12-й) были недавно сформированы из туфэев.

Сунь Чуань-фан тоже активизировал свои действия и вынудил части 14-го и 17-го корпусов Чан Кай-ши, переброшенные на северный берег Янцзы, вернуться на исходные позиции. Главные силы Сунь Чуань-фана — 5, 7, 10, 12 и 15-я пехотные дивизии (около 20 тыс.) вышли на рубеж Хаймынь — Тунчжоу — Янчжоу.

Войска Чан Кай-ши к середине апреля расположились таким образом: 26-й корпус — в Шанхае; 1-я и 2-я дивизии 14-го корпуса обороняли южный берег Янцзы на участке Уси — Чанчжоу — Цзянин; 17-й корпус (два полка перешли на сторону шаньдунцев во время операции)—на северном берегу Янцзы; 4-й и 5-й полки размещались гарнизоном в Чжэньцзяне; 1-й полк — в Нинбо; 15-я отдельная дивизия, переформированная из 19-го корпуса, была переброшена в район Данъяна. Перешедшая на сторону НРА 16-я бригада 8-й пехотной дивизии Сунь Чуань-фана сосредоточилась в районе Чаншу; 1-й корпус: 13-я, 14-я пехотные дивизии занимали Нанкин» 2-я дивизия — Куншан, 21-я дивизия — Чжэньцзян; 7-й корпус: две пехотные дивизии — в Уху, 3-я дивизия — в Тайпине; 27-й корпус — в Уху; 37-й корпус был переправлен на южный берег Янцзы между Уху и Тайпином; 10-й корпус, располагавшийся в Лучжоу, перешел в район Аньцина. Части этого [240] корпуса при содействии 7-го перехватили следовавшие по Янцзы трофеи 2-го корпуса (30 орудий, 30 бомбометов, 40 пулеметов и 6 тыс. винтовок).

Группа Бо Ли-вэя — 33-й корпус, 5-й временный корпус и 5-я отдельная дивизия (колеблющиеся)—примкнула к Чан Кай-ши и начала отход из района Шоусяна через Лучжоу на Аньцин.

Что же касается 2, 3 и 6-го корпусов, находившихся в прямом подчинении у Чан Кай-ши, но оставшихся верными Национально-революционному правительству в Ухане, то после измены Чан Кай-ши они по приказу правительства оставили занимаемые позиции: 8-я и 9-я дивизии 3-го корпуса из Аньцина отошли в Цзюцзян, а 2-й корпус — из Тунчэна в Хуанмэй. 6-й корпус, 16 апреля находившийся в районе Ванцзяочэна (30 ли южнее Нанкина), должен был отойти в Нинго, но 19-я дивизия этого корпуса была разоружена войсками Чан Кай-ши, а 17-я во главе с командиром дивизии Ян Чу-гуаном перешла на сторону Чан Кай-ши.

Приведенная выше группировка войск показывает, что Чан Кай-ши вследствие своей раскольнической деятельности и измены делу национальной революции предоставил шаньдунцам и войскам Сунь Чуань-фана передышку, чтобы они могли привести в порядок свои потрепанные накануне части, и воспрепятствовал успешному ведению войны с милитаристами. Непомерное разбухание Народно-революционной армии за счет привлечения милитаристов, перешедших на ее сторону, привело к перерождению ее в неомилитаристическую армию со всеми ее слабостями.

К середине апреля военно-стратегическое положение уханьской группировки НРА ухудшилось, оба фланга — восточный и западный — оказались необеспеченными. Сычуань, примыкавшая с запада к провинциям, контролируемым Уханьским правительством, всегда славилась непрерывными войнами между тамошними генералами-милитаристами. Во время революционного подъема, после разгрома НРА войск У Пэй-фу, некоторые сычуаньские генералы сделались «отчаянными революционерами», заявили Уханьскому правительству о своей преданности революции и обратились к нему с просьбой принять их в НРА. Войска Ян Сэня получили наименование 20-го корпуса. Это была наиболее крупная группировка в Сычуани, состоявшая из пяти дивизий и четырех бригад, общей численностью около 40 тыс. человек. Войска генерала Ляп Ши-хуана были переименованы в 22-й корпус, генерал Дэн Си-хоу стал командиром 28-го корпуса, генерал Лю Вэнь-гуй — командиром 24-го корпуса. Каждый из этих генералов объединил 20—30 тыс. человек.

В то же время в Западном Хубэе располагались местные войска (20—25 тыс. человек), перешедшие на сторону У Пэй-фу. [241] В связи с наступлением армии Фэн Юй-сяна с запада вдоль Лунхайской железной дороги У Пэй-фу перенес свою ставку в Наньян. Отсюда он установил контакт с генералами-милитаристами в Западном Хубэе, некогда бывшими командирами его дивизий, затем при посредничестве этих генералов связался с Ян Сэнем.

Командир 13-го корпуса генерал Фан Ши-минь пытался оказать им сопротивление, но потерпел поражение и вынужден был открыть им доступ в северную часть провинции Хубэй. Этим воспользовался генерал Ян Сэнь и в союзе с У Пэй-фу перешел в наступление на Ханькоу, овладев 16 апреля городами Ичан и Шаши.

Для Уханьского правительства создалась весьма напряженная обстановка, которая еще более усложнялась блокадой Уханя империалистами и Чан Кай-ши. Северные милитаристы Чжан Цзо-линь и Чжан Цзун-чан, пользуясь расколом в лагере южан, в конце апреля начали наступление вдоль Пекин-Ханькоуской железной дороги.

В этих сложных и противоречивых условиях единственно правильным решением Уханьского правительства было наступать против Чжан Цзо-линя. Оставшиеся в распоряжении Уханьского правительства войска, которые можно было двинуть на север, были относительно малочисленны (четыре-пять корпусов). Но правительство рассчитывало на помощь северо-западной армии Фэн Юй-сяна, к этому времени прочно обосновавшейся на территории Шэньси — Ганьсу и Западной Хэнани.

Наиболее ожесточенные бои развернулись в юго-восточной части провинции Хэнань, к югу от Лунхайской и к востоку от Пекин-Ханькоуской железных дорог. Местность здесь преобладала преимущественно равнинная, почва глинистая и лёссовая. Густонаселенные села отстояли друг от друга всего на 1—1,5 км. Большинство селений были укреплены валами (высотой до 7—8 м) с бойницами и опоясаны рвами, часто заполненными водой. Местность пересечена реками, текущими преимущественно с запада на восток. Наиболее крупные из них — Шахэ и Жухэ. Шахэ — судоходная река, вброд непроходима, течение быстрое. Мостов почти нет, кроме железнодорожного моста у г. Янчэна. Берега низкие, укреплены дамбами высотой 5—8 м, которые защищали населенные пункты от разливов. Дамбы представляли собой удобные позиции для стрелкового оружия.

Мукденская армия под командованием Чжан Сюэ-ляна в составе 8, 10, 11, 15 и 17-го корпусов общей численностью 70 тыс. человек 22 апреля начала наступление из района Линьина в направлении Пекин-Ханькоуской железной дороги тремя группами: первая — из района Гуанчана на Шаояочжэнь, вторая — из Шаояоцзо на Мыньмяо и третья — из [242] Дунгао на Шулитянь. В начале мая эти группы вышли к р. Шахэ.

В свою очередь, войска НРА и армия Фэн Юй-сяна 20 — 21 апреля начали наступление против мукденцев в направлении Пекин-Ханькоуской железной дороги на Чжэнчжоу (НРА) и из района Лояна вдоль Лунхайской железной дороги тоже на Чжэнчжоу (Фэн Юй-сян). Войска НРА западного направления, развернувшись на рубеже Чжумадянь — Жунин, наступали двумя группами: западная под непосредственным командованием генерала Тан Шэн-чжи в составе 35-го и 36-го корпусов и 1-й дивизии 8-го корпуса вдоль железной дороги. Другая группа, под командованием генерала Чжан Фа-куя, включавшая 4-й и 11-й корпуса и 15-ю отдельную дивизию генерала Хэ Луна (советником при этой группе был Горев), наступала восточнее в общем направлении от Жунина на Шанцай.

Армия Фэн Юй-сяна перешла в наступление 20 апреля четырьмя группами: первая (северная) под командой генерала Сун Чжэ-юаня (6-й и 4-й корпуса и три кавалерийские дивизии) — на Баотоу и далее на Калган; вторая (главные силы — 1, 3 и 5-й корпуса) под непосредственным командованием Фэн Юй-сяна — из района Шансяня, вдоль Лунхайской железной дороги, на Лоян, Чжэнчжоу; третья группа генерала Дэн Бао-шаня (8-й, 14-й и остатки 13-го корпуса генерала Фан Ши-миня)—из района, расположенного на стыке провинций Шэньси, Хэнань и Хубэй, на Наньян. Четвертая группа генерала Сюй Юань-шана в первых числах апреля вышла в район Уба, перед ней была поставлена задача достигнуть района Тайюаня и провинции Шаньси, чтобы содействовать, точнее, подталкивать вновь перешедшего на сторону НРА шаньсийского дубаня Янь Си-шаня на активные действия. Шаньсийская армия, переименованная в 3-ю НРА, должна была наступать на Шицзячжуан и перерезать путь отступления мукденцев по Пекин-Ханькоуской железной дороге.

Военно-политическая обстановка толкала обе противоборствующие группировки на решение своих стратегических целей наступательно. Намерение мукденцев вытекало из крайне невыгодного их стратегического положения: фланг и тыл их находились под угрозой армии Фэн Юй-сяна и Янь Си-шаня. Чжан Сюэ-лян, при содействии хэнаньских войск У Пэй-фу, решил разбить части западного направления Национально-революционной армии, а затем нанести поражение Фэн Юй-сяну.

В соответствии с намерением Чжан Сюэ-ляна мукденская армия к исходу 13 мая вышла на рубеж р. Шахэ. Правофланговый 17-й корпус (три пехотные и одна кавалерийская бригады и артиллерийский полк) наступал вдоль Пекин-Ханькоуской железной дороги и овладел г. Янчэном. Выдвинутые вперед [243] кавалерийские части прошли 5 км и захватили переправу через р. Хунхэ возле ст. Синин. До подхода мукденцев этим пунктом владели хэнаньские части, на чьей стороне они были — трудно сказать. По некоторым данным, там находилась хэнаньская дивизия генерала Тянь Вэй-цзина, известного своими частыми переходами из одного лагеря в другой. В это время дивизия Тянь Вэй-цзина (около 8 тыс. человек) перешла на сторону мукденцев.

На левом фланге армии Чжан Сюэ-ляна наступал 11-й мукденский корпус (три пехотные и одна кавалерийская бригады и один артиллерийский полк), около 13 тыс. человек, который овладел переправой через р. Шахэ у Чжоуцзякоу. Командир корпуса генерал Чжоу Ин-цзян, наступая на Шанцай — Жунин, имел целью освободить хэнаньскую группировку войск У Пэй-фу, окруженную в районе этого города частями Народно-революционной армии.

Надо заметить, что город Жунин имел для мукденцев не только стратегическое, но и политическое значение — это был оплот упэйфуистски настроенных слоев населения юга Хэнани. Занятие Жунина мукденцами значительно увеличило бы их численность за счет хэнаньских войск — сторонников У Пэй-фу и ставило бы эту группировку в выгодное фланговое положение по отношению к главным силам НРА, расположенным в районе Чжумадяна.

Передовые части НРА к вечеру 13 мая вышли к р. Жухэ, причем группа Тан Шэн-чжи захватила переправу через эту реку в районе Суйпина. Правее наступала группа Чжан Факуя: 4-й корпус (12-я и 25-я пехотные дивизии с двумя горными орудиями и 35 станковыми пулеметами, 10 тыс. человек) и 11-й корпус (10-я и 26-я пехотные дивизии, 8 тыс. человек, с двумя орудиями и 36 станковыми пулеметами). Правый фланг группы Чжан Фа-куя обеспечивала 15-я отдельная дивизия Хэ Луна. Нет надобности подробно излагать все перипетии этой сложной операции. К тому же у меня не сохранилось ни в памяти, ни в дневниках достаточного количества фактов, чтобы воспроизвести ее подробно. Не нашел их я и в архивных документах. Остановлюсь лишь на двух эпизодах тактического порядка, которые оказали решающее влияние на ход Хэнаньской операции и являлись наиболее характерными для оценки военного искусства и морального состояния обеих сторон.

Командование НРА получило сведения, что северо-западная армия Фэн Юй-сяна разбила хэнаньские войска в районе Лояна, блокировала этот город и продолжала наступление на Чжэнчжоу. В этих условиях Чжан Фа-куй получил приказ ускорить темп наступления и овладеть переправами через р. Хунхэ в районах Сихунчао и Тунхуачао. 4-й корпус должен был на рассвете 15 мая атаковать противника у Шанцая, [244] а 11-й корпус — одной пехотной дивизией блокировать Жунин, в котором засели союзные мукденцам хэнаньские войска, а другой дивизией следовать на Шанцай в качестве резерва 4-го корпуса.

14 мая в 5 часов утра 4-й корпус выступил по дороге на Шанцай. В голове корпусной колонны следовала 25-я пехотная дивизия, которую возглавлял кавалерийский полк (100 всадников) и вел разведку. Столкновения с противником не предусматривалось. Штаб корпуса следовал за колонной 12-й пехотной дивизии. 11-й мукденский корпус, шедший на выручку Жунину, осажденному хэнаньцами, двигался двумя колоннами: главные силы — по правой дороге на Шанцай — Жунин (головной была 12-я бригада, за ней на расстоянии одного [245] перехода следовала 6-я бригада). По левой дороге наступала 46-я бригада. Головная (12-я) бригада подготовилась к встречному бою — выделила сильный авангард (пять батальонов, всю артиллерию и тяжелые минометы). Такое построение походного порядка соответствовало существовавшей в то время теории ведения встречного боя.

Около 15 часов дня кавалерийский полк южан на возвышенности у села Цабукоу столкнулся с головной заставой мукденцев, спешился, и завязалась оживленная перестрелка. Авангардный полк быстро развернулся и перешел в энергичное наступление. Мукденские части под натиском южан стали постепенно отходить. К 19 часам южане продвинулись на 5 км вперед, в бой вступила почти вся дивизия — семь батальонов. У мукденцев отражали атаки четыре полка и вся действовавшая артиллерия. С наступлением темноты бой прекратился.

Прибывший командир корпуса, допросив пленных, выяснил положение сил противника и решил окружить шанцайскую группу. Эта задача была поручена 25-й пехотной дивизии. 12-я пехотная дивизия была направлена в Шилипу, чтобы, воспрепятствовать отходу противника из Шанцая и захватить переправу у Сихунчао до подхода крупных сил противника. (Шилипу расположено на полпути от Шанцикоу к переправе у Сихунчао.) 15 мая в 6 часов утра 25-я дивизия возобновила наступление. Противник упорно сопротивлялся. Обе стороны ввели в бой все свои резервы, южане бросили даже комендантскую команду штаба дивизии. В 9 часов утра мукденцы начали сдавать, часть войск (12-я бригада и два полка хэнаньцев) укрылась за стенами в Шанцае, другие отступили в восточном и юго-восточном направлении. 25-я дивизия южан не преследовала их: она обложила город с запада и юго-запада в ожидании подхода 10-й пехотной дивизии, которая должна была разбить части противника на подступах к городу.

12-я пехотная дивизия в 3 часа выступила на Шилипу, выделив один батальон к северным воротам Шанцая, чтобы завершить его блокаду. В 12 часов дня авангард дивизии столкнулся на северной окраине Шилипу с мукденским отрядом, примерно около полка пехоты. Обе стороны действовали очень активно, стремясь обойти противника с фланга. В результате боя, длившегося около часа, мукденский отряд был разбит и переправа через р. Жухэ у Сихунчао была занята южанами. Бой протекал очень быстро, оба противника не успели даже ввести артиллерию, поскольку она находилась в хвосте колонны. Однако мукденцы сумели все же использовать минометы и причинили южанам немалый ущерб. Овладев переправой у Сихунчао, 4-й корпус выполнил свою задачу.

Таким образом, 4-й «железный» корпус НРА нанес поражение [246] 11-му мукденскому корпусу (также называвшемуся «железным»), несмотря на численное и военно-техническое превосходство последнего. 11-й мукденский корпус состоял из 11 полков, 4-й корпус Чжан Фа-куя — из 9 полков. Кроме того, с мукденцами взаимодействовала одна дивизия хэнаньских частей Тян Вэй-цзина.

Тогда же, 15 мая, произошел встречный бой 12-й пехотной, дивизии с 46-й мукденской бригадой, которая тоже была разбита и отброшена на восток. Основные причины успеха южан заключались в превосходстве общего командования войсками, в наличии боевого опыта и, главное, в моральном превосходстве. У южан руководство боем сосредоточилось в руках командиров дивизии и командиров полков. Они находились вблизи передовой линии, лично наблюдали обстановку и тотчас же принимали соответствующее решение. В этом сказалась положительная роль советских военных советников, которые сами были впереди и показывали пример другим.

У мукденцев командиры бригад находились далеко от передовой линии и ходом боя руководили, по существу, командиры полков. Поэтому и действия бригад, в частности при использовании артиллерии, не были согласованными. Так, командир 11-го мукденского корпуса 14 мая находился на расстоянии трех переходов от своих передовых частей, штаб корпуса размещался в Чжоуцзякоу. Насколько плохим было взаимодействие между отдельными частями 11-го корпуса, видно из такого факта. 14 мая головной батальон 6-й бригады находился у переправы Сихунчао в 11 км от Шанцая, где происходил бой 12-й бригады с южанами, но 6-я бригада лишь в 12 часов дня 15 мая достигла Шилипу. Отсюда ясно, что в 6-й бригаде вообще не знали об этом бое или им сообщили слишком поздно.

Плохая осведомленность мукденского командования о позиции противника может показаться странной при наличии большого количества самолетов и кавалерии как в бригадах, так и в корпусах. В армии Чжан Сюэ-ляна 8-й корпус целиком был кавалерийским. Нельзя сказать, что командный состав мукденской армии имел плохую теоретическую подготовку. Напротив, почти все командиры мукденской армии — выпускники военных училищ, а старший командный состав — военных школ в Японии. Техническими средствами связи мукденские войска были обеспечены лучше, чем южане. У южан связь в полку поддерживалась пешими посыльными, а между дивизией и полком — телефоном и конными посыльными.

Впрочем, победа над мукденцами южанам далась нелегко. 25-я пехотная дивизия только 14 мая потеряла около 500 человек, авангардный полк 25-й дивизии потерял 80% [247] командного состава, 12-я пехотная дивизия — два полка (около 300 человек), из них 60% потерь от огня минометов. Потери мукденцев точно не установлены, но, судя по косвенным данным, они понесли меньше потерь, чем южане.

Причины больших потерь у южан объяснялись материально-техническим превосходством мукденцев и отсутствием у южан навыков ведения боя на равнинной местности. Их боевые порядки в сфере действенного ружейно-пулеметного огня были слишком густые, перебежки велись взводами, а атаки носили фронтальный характер. Мукденская артиллерия была конная и могла вести огонь с закрытых позиций. Артиллерия и минометы были хорошо обеспечены боеприпасами. Артиллерия южан переносилась с помощью кули в разобранном виде.

16 и 17 мая корпус Чжан Фа-куя вынужден был перейти к обороне. Противником его по-прежнему был 11-й «железный» корпус. Продолжались очень упорные и напряженные бои с переменным успехом. В конечном счете мукденское наступление было отражено. Отход войск на центральном участке послужил сигналом для общего отступления, которое потом превратилось в бегство. Части Чжан Фа-куя, преследуя противника, овладели переправой через р. Шахэ у Чжоуцзякоу.

Второй эпизод, на котором я остановлюсь, — это наступательная операция группы Чжан Фа-куя против организованной обороны мукденцев по северному берегу р. Шахэ, происходившая 24 мая. После неудачного для мукденцев встречного боя 14—17 мая они были вынуждены отойти на всем фронте за р. Шахэ. Их 17-й корпус, действовавший на направлении Пекин-Ханькоуской железной дороги, отступил в относительном порядке и без больших потерь за р. Шахэ и занял оборону в районе г. Янчэна.

11-й мукденский корпус, потрепанный в боях у Шанцая и Шилипу, постепенно отступил к р. Шахэ у Чжоуцзякоу, переправился через эту реку и разместился в районе г. Яньлина для того, чтобы привести себя в порядок. Левый фланг корпуса прикрывали хэнаньские части и 2-я кавалерийская бригада.

Части НРА преследовали противника. 36-й корпус НРА наступал в направлении железнодорожной линии, восточнее его двигалась группа хэнаньских войск под командованием генерала Лян Шу-кая, еще правее — группа Чжан Фа-куя в составе 4-го и 11-го корпусов (10, 12 и 25-я пехотные дивизии) и 15-й отдельной дивизии Хэ Луна. Войска южан на р. Шахэ были встречены огнем мукденцев. Только на правом фланге Чжан Фа-кую удалось продвинуть свой авангард на один переход.

В создавшейся обстановке Чжан Сюэ-лян принял решение: [248] собрать в кулак группу войск в районе железной дороги для сильного удара в восточном направлении. Эта операция ударной группы поддерживалась двумя полками (53-й и 84-й) 34-й бригады 8-го кавалерийского корпуса, которые перебрасывались, по железной дороге из Чжэнчжоу на северный берег р. Шахэ. Они занимали оборону влево от 17-го корпуса и прикрывали позиции главных сил армии.

Фронт обороны 34-й бригады тянулся на 22 км, 84-го пехотного полка — на 10—12 км. Он занял село Сяояочжэнь, выдвинув вперед разведку. В резерве был оставлен один батальон 53-го пехотного полка, в 2 км северо-западнее этого села. Главный удар южан ожидался на Сяояочжэнь. 24 мая на рассвете 15-я отдельная дивизия НРА переправилась через р. Шахэ в 15 км к востоку от левого фланга 34-й пехотной бригады. Переправа прошла без помех со стороны противника. Дивизия Хэ Луна немедленно использовала оперативный промах мукденского командования, перешла в наступление вдоль северного берега Шахэ и стала последовательными ударами теснить во фланг части 34-й бригады мукденцев. В 18 часов был занят Сяояочжэнь. 37-я бригада 10-го корпуса противника, подошедшая сюда с севера, нашла здесь не свои части, а войска южан и вынуждена была сразу же отойти на север и северо-запад.

27 мая главные силы войск Чжан Фа-куя приблизились к Линьцзину и вошли в соприкосновение с противником. Вокруг этого города противник создал сильный оборонительный узел. Чжан Фай-куй намеревался взять его, охватив с обоих флангов. 25-я пехотная дивизия должна была атаковать справа, а 12-я дивизия — слева. Однако этот замысел сорвался из-за промаха штабной службы. В 25-ю дивизию был послан офицер штаба корпуса с соответствующим приказом, но он заблудился и вернулся в штаб корпуса, лег спать и никому не доложил о случившемся. Начальник штаба корпуса и начальник оперативного отдела не проверили, получен ли дивизией приказ. Позднее дивизию подняли по тревоге, но время было упущено, и противник ушел.

Теперь мукденские войска занимали следующие позиции: 17-й корпус оборонял район Яньчэна, три бригады располагались фронтом на р. Шахэ, одна бригада в резерве. Левый их фланг восточнее Хэйлунтина прикрывала 49-я бригада У Пэй-фу. В район Линьцзина прибыли 10-й корпус в составе трех бригад, 11-й корпус, приведенный в порядок и получивший пополнение, находился к югу от Яньлина. Общий резерв мукденских войск составляла бригада бодигаров Чжан Сюэ-ляна.

Войска НРА группы Чжан Фа-куя размещались в районе Сяояочжэня и Сихуа, а передовые части были выдвинуты к северу от Сяояочжэня. Корпус хэнаньских войск Лян Шу-кая [249] занимал южный берег Шахэ от Хэйлунтина до железной дороги; 36-й корпус — железную дорогу и позиции к западу от нее. На крайнем левом фланге располагались хэнаньские войска.

Главное командование мукденской армии, учитывая обстановку, решило перейти в контрнаступление. 17-му корпусу было дано задание нанести главный удар в направлении железной дороги и восточнее ее. Его успех должен был развивать 11-й корпус, который был переброшен от Яньлина в [250] район Линьцзина. 10-й корпус прикрывал эту операцию с востока. Начало наступления 17-го корпуса намечалось на 26 мая.

Мукденцам удалось форсировать р. Шахэ, прорвать позиции хэнаньских войск и вклиниться во фланг частей 36-го корпуса. Однако достигнутый успех им не удалось развить, так как резервы не подоспели. 36-й корпус южан ввел свои резервы и отбросил мукденцев на северный берег Шахэ. Неудача контрнаступления мукденских войск повлияла на исход всей операции в Хэнани. Группа Чжан Фа-куя с дивизией Хэ Луна вышла 26—27 мая на линию Фучжоу — Фукоу, угрожая отрезать путь сообщения с Чжэнчжоу. В это же время, 20 мая, на северо-западе главные силы Фэн Юй-сяна (1, 3 и 5-й корпуса) разбили в районе Лояна шэньсийского милитариста Лю Чжэнь-хуа и продолжили наступление вдоль Лунхайской железной дороги, намереваясь выйти к Чжэнчжоу и преградить мукденской армии путь отступления на север.

Другая группа войск Фэн Юй-сяна — 13-й и 16-й корпуса — под командованием генерала Дэн Бао-шаня, двигавшаяся из района Цзинцзигуаня, расположенного на стыке трех провинций (Шэньси, Хэнань, Хубэй), на Наньян (новая ставка У Пэй-фу), разбила противостоящие войска У Пэй-фу и 28 мая овладела этим пунктом. Мукденцам пришлось перейти к обороне и вывести свои войска из Хэнани за р. Хуанхэ. 10-й корпус с востока прикрывал отход главных сил своей армии на север. 17-й корпус отошел на сильно укрепленные позиции южнее Линьцзина.

Надо отдать должное мукденцам: они оборонялись стойко и искусно. Все атаки войск Чжан Фа-куя и 36-го корпуса были отражены. Им удалось использовать свое техническое превосходство в артиллерии и особенно в минометах. Отход войск они тоже провели очень умело, незаметно для южан. Им удалось переправить через Хуанхэ большую часть своей техники. Южане захватили только три танка, прикрывавшие отход мукденцев. Тем не менее поражение мукдено-чжилийской группировки было полное. Мукденские войска отступили за Хуанхэ, армия У Пэй-фу вообще перестала существовать как организованная и самостоятельная сила.

Приведенные два эпизода хэнаньской операции мукденской армии наглядно характеризуют ее военные принципы. Медлительность, безынициативность были характерны и для армий других китайских милитаристов.

Стратегическая обстановка в Хэнани требовала от Чжан Сюэ-ляна быстрого и энергичного выполнения принятого им решения (сперва нанести удар по уханьской группировке НРА — группе Тан Шэн-чжи, пока армия Фэн Юй-сяна находилась еще далеко). Из обзора военных действий в первом [251] эпизоде видно, что мукденцы перешли в наступление только 14—15 мая слабыми силами, причем на главном направлении — против Жунина — наступали только одним корпусом против двух корпусов Чжан Фа-куя. В результате они потерпели поражение и отступили за р. Шахэ.

Такая же история повторилась с наступательной операцией мукденцев 26—27 мая. Чжан Сюэ-лян сумел сосредоточить в районе Янчэн — Линчэн свою ударную группировку — четыре корпуса, но в наступление перешел только один корпус. Мукденские войска, хотя и добились частичного успеха у ст. Яньчэн, были вынуждены поспешно отойти за р. Хуанхэ, так как армия Фэн Юй-сяна подошла близко к ст. Чжэнчжоу, и ей угрожало полное окружение и уничтожение.

1 июня 36-й корпус НРА занял Чжэнчжоу, а войска группы Чжан Фа-куя — Кайфын. Одновременно с НРА к Чжэнчжоу подошли войска Фэн Юй-сяна. Мукденцы в боях и особенно во время отступления понесли значительные потери — около 20 тыс. убитых, раненых и пленных.

Эта победа, одержанная НРА над самой сильной милитаристской группировкой, значительно укрепила позиции Уханьского правительства и создала реальные предпосылки для освобождения всей территории Китая от власти милитаристов. Однако положение правительства оставалось очень серьезным, причем не столько из-за внешних врагов, сколько из-за внутренних — измен генералов и открытых выступлений контрреволюционных элементов в самом Ухане.

В разгар успешных операций НРА против мукденских войск сычуаньский милитарист Ян Сэнь 14 мая возобновил наступление против Уханьского правительства вдоль р. Янцзы на Учан. Главные силы Ян Сэня вышли 14 мая на рубеж Тяньмэнь — Цзяньли (120—130 км к юго-западу от Ханькоу). 16 мая восстала 14-я дивизия 15-го корпуса генерала Ся Доу-иня, которая была послана против милитариста Ян Сэня. Эта дивизия присоединилась к Ян Сэню, заняла г. Юэян и таким образом прервала железнодорожное сообщение Ханькоу — Чанша. Продолжая наступление на север вдоль железной дороги, она вышла в райоя Луньи (60 км к югу от Учана).

В Чанша 21 мая был совершен контрреволюционный переворот полковником Сюй Кэ-сяном. Были разогнаны профсоюзы, разоружены и разгромлены рабочие дружины. 18 мая ночью восставшие войска Ся Доу-иня приблизились на 30 — 40 км к Уханю. Положение осложнилось главным образом вследствие колебаний командного состава НРА, неуверенности правительства в своих силах и отсутствия единства в нем. Обнаружилось, что в 8-м корпусе и в военной школе часть командного состава настроена контрреволюционно и даже были открытые выступления против коммунистов. [252]

Огромным напряжением сил удалось остановить Ян Сэня и усмирить мятежных генералов. 2-й корпус НРА был направлен против Ян Сэня, а 24-я дивизия, которой командовал коммунист Е Тин, — против Ся Доу-иня. На помощь им была послана военная школа. Благодаря самоотверженной работе коммунистов и их личному примеру Ся Доу-инь был разбит и захвачено более 1000 винтовок. Войска НРА тоже понесли большие потери: около 1300 человек было убито и ранено.

Обострение внутренних противоречий в национально-революционном движении связано главным образом с решением крестьянского вопроса. Настало время перейти от пламенных речей митинговых ораторов и общих декларативных пожеланий всевозможных комиссий и конференций к практическому обеспечению крестьян землей согласно лозунгу «каждому пахарю — свое поле».

Еще 27 апреля 1927 г. под давлением широких масс крестьянства и по настоянию Коммунистической партии Китая ЦИК гоминьдана принял решение о поддержке крестьян в их стремлении получить помещичьи земли, об укреплении крестьянских организаций и разоружении миньтуаней. Однако это решение ЦИК гоминьдана принял под давлением крестьянского движения, вопреки желанию большинства членов ЦИК, и правительство не торопилось претворять его в жизнь. Классовая борьба в деревнях Хунани и некоторых других провинций обострялась. Крестьянские союзы, руководимые коммунистами, по существу, становились в ряде мест органами революционной власти в деревне. Однако реальная власть в провинциях находилась в руках военщины.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Измена Фэн Юй-сяна

Если военные успехи НРА превзошли самые оптимистические ожидания, то внутриполитическое положение Уханьского правительства было весьма тревожным и напряженным. К этому времени войска Чан Кай-ши тоже вышли на Лунхайскую железную дорогу и таким образом вступили в непосредственное соприкосновение с войсками западного направления Тан Шэн-чжи.

На рубеже Янцзы ширина возможной операционной зоны (от Чжэньцзяна до Ханькоу) равнялась 1100—1200 км, а при выходе войск на Лунхайскую железную дорогу ее ширина сужалась до 600 км (от Сюйчжоу до Чжэнчжоу). В будущем, если бы войска вышли на железнодорожную линию Пекин — Тяньцзинь, эта зона сузилась бы до 200 км. Поэтому даже с точки, зрения планирования военных операций необходима была какая-то договоренность с войсками, которыми командовал Чан Кай-ши. [253]

Исходя из этого Уханьское правительство решило созвать конференцию военных лидеров в Чжэнчжоу. Многое теперь зависело от позиции Фэн Юй-сяна. Нам с В. К. Блюхером пришлось ехать на север в составе правительственной комиссии в Чжэнчжоу. Выехали 6 июня поездом. Мост через р. Шахэ у Яньчжоу был разрушен, пришлось пересаживаться на мотоплощадку. В Чжэнчжоу прибыли 7-го числа. Нас встретили солдаты войск Фэн Юй-сяна. На голове у них были кепи, очень похожие на те, которые носили у нас. До начала конференции оставалось некоторое время, и я использовал его для ознакомления с состоянием войск. Если по корпусу генерала Чжан Фа-куя мы имели довольно детальные сведения о численности боевого состава, то о 36-м корпусе у нас не было никаких данных.

Советник при 36-м корпусе Филипповский рассказал, что командный состав войск этого корпуса, преимущественно хэнаньцы, вначале был против похода на мукденцев и выражал недовольство политикой Тан Шэн-чжи. Теперь настроение изменилось к лучшему, стали больше доверять Уханьскому правительству. Младшие командиры дисциплинированны и исполнительны. Тактическая подготовка всех частей войск до батальона включительно удовлетворительна, но войсковая разведка очень слаба, вернее, она просто не ведется. Изредка высылаются разведывательные дозоры — один офицер и два-три солдата, однако на их сведения нельзя абсолютно полагаться, так как они часто бывают недостоверны. Связь между корпусом, дивизией и полком (не далее 5 км) обеспечивалась телефоном. Что касается внутренней связи, то командиры часто забывали извещать в приказах и донесениях, где они находились. В штабе корпуса имелась одна рация для связи с высшим начальником.

В Чжэнчжоу мы разместились первоначально в доме миссионеров, обедали с членами правительства в банке. Там я встретил А. Я. Лапина и М. В. Сангурского. Они сообщили нам, что приезд Фэн Юй-сяна ожидается 9 июня.

Чжэнчжоу — узловая железнодорожная станция; здание станции маленькое, низкое, какие бывали у нас на полустанках на коротких железнодорожных линиях. 9 июня небольшая станционная площадка была заполнена до отказа встречающими Фэна членами правительства, военачальниками, делегациями местных властей, железнодорожными служащими и праздной толпой. На перроне был выстроен почетный караул солдат фэновской армии.

День был пасмурный, но теплый. Подошел товарный поезд, в нем было несколько классных вагонов, заполненных солдатами. Оркестр заиграл гоминьдановский гимн. Мы устремили свои взгляды на классные вагоны в надежде увидеть Фэн Юй-сяна с маршальскими регалиями по случаю встречи [254] с правительством. Но там его не оказалось. Тогда я обратил внимание на товарный вагон, в дверях которого стоял высокий плотный солдат с черной бородой, в очках. Он был без оружия, на поясном ремне висел узелок с пампушками. Фэновские солдаты обычно свой дневной рацион питания носили в таких узелках.

Когда вагон остановился, бородатый солдат сошел с подножки вагона и застыл на перроне в недоуменной позе, как бы выражавшей: «Для кого и для чего эта встреча, я простой солдат крестьянский сын!».

Все поняли, что это и есть маршал Фэн Юй-сян. Члены правительства во главе с Тань Янь-каем хотели подойти к нему. Но восторженная толпа, преимущественно из железнодорожных рабочих, оттерла в сторону членов правительства, подхватила маршала на руки и понесла в легковую машину. Машина увезла его в подготовленную резиденцию.

Как потом выяснилось, Фэн Юй-сян ехал в классном вагоне, но за две станции до Чжэнчжоу пересел к солдатам. Этот трюк был рассчитан на сердца простых, бесхитростных людей, и, надо сказать, он достиг своей цели. Рабочие приняли маскарад Фэна за чистую монету. Я видел, каким восторгом горели их глаза. По их оживленной мимике и жестам (они поднимали большой палец вверх) я понял, что они были восхищены «простаком-маршалом», его скромностью. Они как бы делали выбор между простым человеком и лощеными, богато одетыми членами правительства.

Не знаю, какие вопросы обсуждались на конференции и какие были вынесены решения. Но дальнейшие события говорили сами за себя. После конференции маршал Фэн Юй-сян выехал в Кайфын якобы для инспектирования находившихся там войск и нечаянно «проскочил» в Сюйчжоу. Там он 15 июня встретился с Чан Кай-ши. Но уже до поездки в Чжэнчжоу Фэн приказал сорвать плакаты и запретил вести агитацию против Чан Кай-ши. Далее он публично заявил, что не считает ни Чан Кай-ши, ни возглавляемое им нанкинское правительство контрреволюционным. На совещании Фэн Юй-сяна с Чан Кай-ши в Сюйчжоу была достигнута договоренность по следующим вопросам: М. М. Бородин должен выехать в Советский Союз, члены ЦИК гоминьдана в Ухане обязаны присоединиться к ЦИК гоминьдана в Нанкине, а кто не желает входить туда, тот может взять отпуск за границу. Войска Тан Шэн-чжи вливаются в войска под командованием Чан Кай-ши.

Таким образом, Уханьское правительство получило удар в спину от того, на чью поддержку оно больше всего рассчитывало в борьбе против. Чан Кай-ши. Реальная власть, находившаяся в руках милитаристов старого типа (Чжан Цзо-линя, У Пэй-фу, Сунь Чуань-фана), теперь переходила к милитаристам [255] нового типа — Чан Кай-ши, Тан Шэн-чжи, Фэн Юй-сяну.

Фэн Юй-сян, несомненно, одна из наиболее крупных фигур национально-освободительного движения в ранний период революции 1925—1927 гг. В беседе с членами нашего правительства, состоявшейся в Москве 21 мая 1926 г., он определенно высказался о своей роли в национально-освободительном движении.

Фэн Юй-сян причислял себя к пролетариату. Отец его был черепичником, дед — портным, сам он начал свою трудовую жизнь каменотесом. Когда ему исполнилось 18 лет, он сменил свою рабочую профессию на лямку солдата. Фэн Юй-сян не получил систематического образования, науку он постигал на военной службе.

В начале беседы Фэн оценивал общую политическую обстановку в Китае и роль Национальных армий в революционной борьбе. Английские и американские капиталисты, соревнуясь за преобладающую роль в Китае, опирались на поддержку той или другой группы китайских милитаристов.

Первоначально победу одержал генерал У Пэй-фу и объявил о создании республики во главе с президентом Цао Ку-нем, его ставленником. Национальная армия, входившая в то время в состав войск У Пэй-фу, отложилась от него (по каким мотивам — Фэн Юй-сян умалчивал), заключила союз с Чжан Цзо-линем против У Пэй-фу и начала наступление через Жэхэ на Пекин. Овладев Пекином, Фэн Юй-сян прогнал Цао Куня и молодого императора Пу И и решительно встал на поддержку народа, поборником интересов которого был Сунь Ят-сен. Реальные силы армии Фэн Юй-сяна достигали 40 тыс. человек. Противник превосходил их по количеству и качеству войск, а поэтому они не могли открыто заявить о поддержке Сунь Ят-сена.

Чжан Цзо-линь разбил армию У Пэй-фу, три дивизии которого перешли на сторону Национальной армии. Была совершена большая ошибка — принимать в Национальную армию необработанные упэйфуистские части, которые впоследствии изменили ей. Затем началась борьба с Чжан Цзо-линем. Ранее она не развертывалась ввиду превосходства сил Чжан Цзо-линя. По мнению Фэна, гоминьдан делился на две группы: старых революционеров и новых. Старые революционеры были убеждены, что, прогнав императора и образовав Китайскую республику, они завершили свое дело; новая группа революционеров стремилась национальное освобождение довести до конца. 2-й и 3-й Национальными армиями руководили революционеры старого типа. На вопрос, к какой группе революционеров Фэн причисляет себя, он смущенно ответил: «Ни к какой, я просто военный».

Далее Фэн Юй-сян утверждал, что существовала еще [256] третья группа революционеров — группа национального освобождения. К ней Фэн причислял 1-ю Национальную армию, которая опиралась на широкое народное движение на севере Китая. Затем он сообщил, что события начала 1926 г. связаны с секретным соглашением между Сунь Чуань-фаном и Национальными армиями о наступлении против Чжан Цзо-линя с севера и юга. Сунь Чуань-фан приступил к его выполнению. Командующий 2-й Национальной армией, дубань Хэнани Юэ Вэй-цзюнь просил Сунь Чуань-фана отдать Шаньдун, и Сунь Чуань-фан согласился. Фэн считал это крупной ошибкой, так как хотя наступление 2-й Национальной армии и началось удачно, но армия Юэ Вэй-цзюня из-за недисциплинированности и плохой организованности потерпела поражение.

Передача Шаньдуна 2-й Национальной армией раскрыла связь Сунь Чуань-фана с этими армиями. Чжан Цзо-линь обратился за помощью к Японии в обмен на концессии и экономические выгоды, вплоть до полного подчинения Китая Японии. На маневрах в Японии присутствовал генерал Го Сун-лин (в качестве представителя от Чжан Цзо-линя), а от Национальной армии — генерал Хан. Го Сун-лин, узнав о сговоре Чжан Цзо-линя с Японией, возмутился, назвал его вором и поклялся бороться против него. Фэн Юй-сян, узнав, что Го Сун-лин не согласился предать интересы Китая и намерен выступить против Чжан Цзо-линя, связался с ним и заключил тайный союз на следующих условиях: 1) борьба против Чжан Цзо-линя; 2) борьба с милитаристским насилием и империалистами за уничтожение неравноправных договоров; 3) опора на рабочих и крестьян и всеобщее обучение; 4) образование правительства из честных людей.

Го Сун-лин, со своей стороны, чтобы выиграть время и не выполнять приказов Чжан Цзо-линя, лег в госпиталь. Чжан Цзо-линь, узнав об измене Го Сун-лина, отвел свои войска и начал его преследовать.

Военная операция Го Сун-лина против Чжан Цзо-линя проходила успешно до вмешательства Японии, которая оказала помощь не только вооружением, но и живой силой. Это вмешательство Японии привело к гибели Го Сун-лина.

Фэн Юй-сян пояснял причины, побудившие его решиться на Тяньцзиньскую операцию. Если бы Тяньцзинь остался в руках Чжан Цзо-линя, то 2-я и 3-я Национальные армии были бы разбиты, чего нельзя было допустить. 1-я Национальная армия после упорных боев взяла Тяньцзинь, а 2-я и 3-я армии начали наступление на Шаньдун. Внутренняя спайка и дисциплина отсутствовали в этих армиях. Их генералы постоянно ссорились между собой. Эти склоки, а также агентурная работа противника привели к тому, что три генерала — Вэн, Тян и Чэн, некогда перешедшие от У Пэй-фу на сторону Национальных [257] армий, — теперь изменили и вернулись к своему старому хозяину.

У Пэй-фу, отравив хубэйского дубаня Сяо Яо-наня, снова вступил в борьбу. Он принял под свое командование войска покойного Сяо Яо-наня, усилил тремя хэнаньскими дивизиями и перешел в наступление против Национальных армий. Тяньцзинь и Хэнань оказались блокированными с трех сторон.

Далее Фэн благодарил за помощь Советский Союз и выражал соболезнование по поводу гибели трех советских летчиков, отдавших жизнь за общее дело. На вопрос, почему Фэн не состоял в партии, он ответил, что находился под влиянием предрассудков, запрещавших военным входить в партию, и думал, что 1-я Национальная армия может своими действиями помогать народу, даже если она формально не будет связана с гоминьданом. Вторая причина, почему он не вступил в партию, заключалась в том, что после смерти Сунь Ят-сена его вхождение в партию другие командующие Национальных армий могли истолковать как стремление взять на себя и партийное руководство, т. е. занять место Сунь Ят-сена. Теперь такая опасность исчезла, и он решил вступить в партию.

Фэн Юй-сян считал, что 1-я Национальная армия имела крепкое ядро. Советские инструкторы помогли увеличить боевую мощь армии. За четыре месяца боевых действий эта армия не понесла ни одного поражения. Хуже обстояло дело со 2-й Национальной армией. Армией командовали революционеры старого типа, армия была недисциплинированна, оторвана от населения. Главные причины отступления Национальных армий: отсутствие патронов и снарядов и угроза тылу 1-й Национальной армии со стороны шаньсийского дубаня Янь Си-шаня.

В конце беседы Фэн сделал прогноз на будущее. Он полагал, что Чжан Цзо-линь и У Пэй-фу неизбежно передерутся. У Пэй-фу поддерживали англичане, Чжан Цзо-линя — Япония. Война этих двух группировок — это борьба двух империалистических держав за преобладание в Китае. 1-я Национальная армия намерена воспользоваться этой борьбой и в удобный момент в союзе с Сунь Чуань-фаном пойти против них. Измены Сунь Чуань-фана не надо бояться, он смертельный враг Чжан Цзун-чана. Сунь Чуань-фан был связан с Национальными армиями на 60%, с Гуанчжоу — на 30%, с гоминьданом — на 10%, питая сильную вражду к Чжан Цзо-линю. Тогда Национальная армия насчитывала около 140 тыс. человек. Предполагалось в ближайшее время перейти в наступление против Янь Си-шаня.

Фэн Юй-сян заявил, что командование Национальной армией решило преобразоваться в народное правительство северо-западных [258] провинций. Основная линия правительства во внешней политике будет следующей: борьба за уничтожение неравноправных договоров, вывод всех иностранных войск из Китая, уничтожение всех концессий, полное осуществление программы гоминьдана.

Фэн Юй-сян в беседе весьма категорично подчеркивал это решение. Он утверждал, что Национальная армия будет развивать политработу. Заканчивая беседу, он просил помочь Национальным армиям материально: деньгами, вооружением, боеприпасами, медикаментами. Члены Советского правительства обратили внимание Фэн Юй-сяна на необходимость во время передышки не только накапливать военные силы Национальной армии, но и углублять связь с народом и народным движением. Этим должны определяться действия армии. Иначе народные массы могут рассматривать ее как милитаристскую армию. Одной из причин поражения Национальной армии является то, что она не привлекла симпатий народа.

Я изложил беседу в том виде, как она была застенографирована, с некоторыми поправками редакционного характера и сокращениями. Доклад Фэн Юй-сяна не отражал фактического положения дел. Претенциозные прогнозы маршала о том, что У Пэй-фу с Чжан Цзо-линем, а Сунь Чуань-фан с Чжан Цзун-чаном обязательно передерутся, потому что они «смертельные враги», не подтвердились. Перед лицом «красной опасности» «смертельные враги» нашли общий язык. Весной и летом 1927 г. Чжан Цзо-линь с У Пэй-фу плечом к плечу сражались против самого Фэна, а Сунь Чуань-фан с Чжан Цзун-чаном — против Чан Кай-ши.

21 июня вечером, а точнее, ночью у Блюхера состоялась беседа старшего советника при 1-й Национальной армии М. В. Сангурского (я делал пометки в своем дневнике), в которой он так характеризовал Фэн Юй-сяна: «Первоначально он (Фэн) заигрывал с левыми, а вернее, относился к ним пассивно. Юй Ю-чжэнь, его заместитель по политчасти, делал доклады и проводил работу среди крестьянских организаций. Фэн Юй-сян вынужден был идти за левыми, признать Уханьское правительство, подписать телеграмму и декларацию против Чан Кай-ши. Однако он оставил себе лазейку для переговоров с Чан Кай-ши. В душе Фэн Юй-сян против революционного развития рабоче-крестьянского движения. Он начал уже репрессии против коммунистов. Это типичный милитарист новой формации, модернизированный У Пэй-фу. Характерны его демагогические приемы, которые он демонстрировал во время своих переездов. Например, его прибытие в Чжэнчжоу в товарном вагоне. Приезжая в большие города, он питался в. харчевнях. Он приказал снять лозунги, направленные против Чан Кай-ши, осуществил тайную поездку [259] в Кайфын, назначил свидание в Сюйчжоу с Чан Кайши».

Надо сказать, что советники, работавшие в армии Фэн Юй-сяна, проделали наиболее трудный путь.

Начальником этой группы советников был Михаил Владимирович Сангурский. Смуглый, невысокого роста, плотный брюнет с узкими глазами и коротко подстриженными усами, Сангурский своим внешним обликом напоминал китайца, особенно когда он одевался в китайскую гражданскую одежду. Он окончил физико-математический факультет Московского университета и затем школу прапорщиков. С самого начала революции он сразу же перешел на ее сторону и вступил в коммунистическую партию в 1918 г.

Во время гражданской войны мне приходилось участвовать вместе с ним во многих боях. Сангурский отличался незаурядной храбростью и поразительным самообладанием. Его командный пункт всегда располагался в непосредственной близости от стрелковых цепей. Он чужд саморекламы и скорее был склонен преуменьшать заслуги свои и своей дивизии. Сангурский обладал превосходным чувством юмора. Некоторые молодые командиры в то время были склонны преувеличивать силу противника, а короткие артиллерийские перестрелки они выдавали за «ураганный» огонь врага. Как-то Сангурский, докладывая М. В. Фрунзе, с иронией заметил: «Несмотря на ураганный огонь противника, доблестная Богучарская дивизия прорвала оборону противника и овладела Большим Токмаком. Ранены было двое: один упал с лошади, другой был ранен дышлом в спину». Его сослуживцы относились к нему по-товарищески и уважали его.

Для характеристики стиля и методов работы советников северной группы я приведу три реляции по представлению к орденам Красного Знамени А. Я. Лапина, Н. Ю. Петкевича, К. Б. Калиновского и переводчика Ф. Баканенко. Осенью 1926 г. остатки 2-й и 3-й Национальных армий были осаждены в Сиани. В городе царил голод, в день умирало до [260] 100 человек. Командование 1-й Национальной армии направило на выручку осажденному гарнизону оперативную группу войск под командованием генерала Сун Лян-чэна. Советником при этом генерале был назначен А. Я. Лапин.

Эта группа войск по своей численности уступала в три раза противнику, блокировавшему Сиань. Лапин, используя оперативное превосходство, добился осуществления рейда усиленной пехотной дивизии в тыл противника. Нужно было не только проработать и тщательно рассчитать план операции, но и увлечь на его выполнение нерешительного и медлительного китайского генерала.

Во время боев А. Я. Лапин появлялся непосредственно в боевых порядках войск. Это намного подняло его авторитет как советника и как инструктора. Фэн Юй-сян в директивной телеграмме по армии выразил благодарность советнику Лапину за помощь войскам 1-й Национальной армии.

Затем Лапин принимал деятельное участие в операциях в Западной Хэнани. 1-я Национальная армия разгромила 8-й кавалерийский мукденский корпус и войска упэйфуистского генерала Чжан Цзы-гуна, было захвачено несколько тысяч пленных и 20 орудий.

Еще ранее за боевые отличия во время Тяньцзиньской операции в декабре 1925 г. были представлены к ордену Красного Знамени советники Н. Ю. Петкевич и К. Б. Калиновский и переводчик Ф. Баканенко. Николай Юлианович Петкевич руководил ночным набегом на станцию Янцунь через минированный участок пути бронепоездов, которые овладели станцией и прорвали первую линию обороны мукденских войск. Н. Ю. Петкевич также успешно руководил артиллерией при прорыве фронта мукденцев 25 декабря в районе станции Чжанкайчжоу и личным примером воодушевлял солдат в бою.

Константин Брониславович Калиновский был представлен к боевой награде за проявление инициативы и мужественное руководство боем бронепоездов. 16 декабря 1925 г. во время Тяньцзиньской операции, когда мукденские войска под командованием генерала Ли Цзин-линя совершали обходный маневр на ст. Лофа в тыл войскам 1-й Национальной армии. Калиновский по собственной инициативе направил бронепоезда на ст. Лофа и отбил все удары противника. Эти самоотверженные действия дали возможность войскам Национальной армии генерала Ли Мин-чжуна вовремя подоспеть на помощь и предотвратить вражеское наступление.

До приезда наших советников в 1-й Национальной армии вообще не имели понятия о бронепоездах. По эскизам Калиновского и при его консультации с помощью войскового сапера — инженера Чекина в железнодорожных мастерских станции Калган были построены отличные бронепоезда. Орудия [261] размещались во вращающихся, броневых башнях, а пулеметы и стрелки — на бронеплощадках.

С переходом Фэн Юй-сяна на сторону Чан Кай-ши дальнейшее наступление войск Уханьского правительства на север стало невозможным. Более того, Фэн Юй-сян в ультимативной форме потребовал роспуска Уханьского правительства. Но Ухань стал притягательным центром революционных сил. Многочисленные конференции и съезды отражали высокий революционный накал широких масс трудового народа и его готовность идти на любые жертвы за свободу Китая.

Однако руководящие лица правительства, такие, как Ван Цзин-вэй и Тань Янь-кай, а также военные лидеры Тан Шэн-чжи и даже Чжан Фа-куй готовы были пойти на соглашение с Чан Кай-ши и выполнить ультимативные требования, выработанные на сюйчжоуской конференции Чан Кай-ши совместно с Фэн Юй-сяном. Поэтому свертывание нашей работы в Китае стало неизбежным.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Отъезд из Китая

В начале июля 1927 г. я и несколько наших советников с женами выехали из Ханькоу в Шанхай на английском пароходе. Ехали мы довольно комфортабельно, каюта была просторная, 17—18 кв. м. Эта поездка была отдыхом для нас. Так бывает на войне: после нескольких бессонных ночей один-два дня даже относительного затишья дают отдых.

После пережитого физического и нервного напряжения я отдавался созерцанию живописных ландшафтов великой китайской реки. Мимо проплыли утопавшие в зелени города: Цзюцзян, затем раскинувшийся на возвышенности Хукоу. Воды Янцзы стремительным потоком прорывались через теснину, образованную отрогами хребта Мулин у Мадана. А вот и Аньцин — столица провинции Аньхуй с живописной высокой пагодой. Здесь Янцзы разливалась так широко, что северный берег исчезал где-то вдали. Наконец, показался Нанкин, с именем которого связаны и революционные взлеты и горечь поражений. Теперь уже недалеко и до Шанхая.

В Шанхай мы приехали днем. Империалисты уже успели оправиться от потрясений, вызванных подъемом революционной волны, и стремились вернуть отторгнутое и наверстать упущенное. В это время в Шанхае муниципальная полиция и белоэмигранты ворвались в помещение Дальневосточного банка. В течение шести-семи часов обыскивали они помещения, обшаривали сейфы. Одновременно на территории французской концессии несколько советских учреждений подверглись нападению и обыску. На этом провокации не окончились, были сделаны обыски в квартирах руководящих советских [262] работников в Шанхае и других городах. Были захвачены личная переписка, фотографии и документы.

Как только мы ступили на землю Шанхая, меня остановил, по-видимому, английский чиновник полиции в сопровождении переводчика-белоэмигранта. Им был, как оказалось впоследствии, пресловутый Пик, точнее, шпик. Белобрысый, худосочный, с бегающими по сторонам глазками на бледном лице, этот молодой человек одно время работал в аппарате М. М. Бородина на технической работе. Пик был заподозрен как провокатор и английский шпион, но успел вовремя избежать возмездия и скрылся в Шанхае. Теперь Пик стал докладывать агенту английской полиции, как моя фамилия, какую я занимал должность и т. д. Я не стал дожидаться конца его «излияний» и уехал.

Д. Я. Даровскую я уже застал в Шанхае. Она мне рассказала о событиях в Нанкине после моего отъезда. Дина Яковлевна стала завхозом нашей небольшой нанкинской колонии. Переводчиков, по существу, там не осталось, осевший при нас офицер связи Ли владел лишь французским языком, да и то слабо. Жена советника Струмбиса заболела нервно-психическим расстройством. Китайский врач определил, что заболевание вызвано непривычной для нас китайской кухней. Вся тяжесть ухода за больной легла на Даровскую, пока не приехал Струмбис и не увез жену в Шанхай. При выезде из города военная полиция произвела тщательный обыск вещей у членов колонии.

После непродолжительного пребывания в Шанхае мы с ближайшим китайским рейсовым пароходом Шанхай — Владивосток, который отправлялся 18 июля, собрались выехать на родину. Однако власти Шанхая не пожелали так легко расстаться с нами. Начальник авиагруппы Сергеев, политработник Миляшкевич, переводчик Толстой и я не сумели уехать.

К этому времени произошел окончательный разрыв ЦИК гоминьдана и Уханьского правительства с Коммунистической партией Китая. Политическое бюро ЦИК гоминьдана постановило разорвать отношения с компартией, хотя некоторые видные деятели левого крыла гоминьдана резко протестовали против этого пагубного решения и в знак протеста покинули свои посты. Например, начальник политического управления Дэн Янь-да, министры Сюй Цянь, Чэнь Ю-жэнь и другие уехали из Уханя. Вдова Сунь Ят-сена опубликовала 14 июля декларацию, в которой горячо протестовала против политики гоминьдана, отошедшего в угоду генералам-неомилитаристам от учения Сунь Ят-сена об экономическом и социальном преобразовании Китая.

17 июля в самом Ухане произошел переворот, который совершил командир 25-го корпуса генерал Хэ Цзянь. Его войска [263] заняли Учан, Ханькоу, Ханьян. По-видимому, все это было сделано с согласия уханьских правителей. Одновременно с этими контрреволюционными мероприятиями ЦИК гоминьдана были организованы антисоветские провокации. Китайские полицейские вкупе с полицией и консульскими властями империалистических держав осуществили налеты в ряде городов Китая не только на советские учреждения, но даже на квартиры советских официальных лиц. Не удивительно, что, когда мы 18 июля 1927 г. поднялись на борт китайского парохода «Хэнли», зафрахтованного нашим Совторгфлотом, явилась китайская жандармерия с отрядом маузеристов. А рядом на берегу у пристани стоял английский вооруженный солдат морской пехоты.

В качестве Пинкертона в этой группе примазался все тот же пресловутый белогвардейский шпик Пик. Он ворвался в каюту и стал шарить под подушками. Наши советники вошли в каюту. Пик заметил это и, выхватив револьвер, устремился к двери. Я тумаком помог ему вылететь из каюты, и незадачливый Пинкертон растянулся. Затем, подобрав выпавший револьвер и шапку, Пик выбежал на верхнюю палубу под защиту китайских маузеристов.

Нам предложили следовать в управление полиции. Я заметил, что всем заправлял прокурор чанкайшистской группы войск, моложавый, высокий и худой брюнет в форме китайского генерала. Мы встречались с ним во время работы в штабе Чан Кай-ши. Нас поместили в комнату, где обычно допрашивали арестованных. Судя по техническим приспособлениям, находившимся здесь же, допрос, видимо, проводился с пристрастием.

Перед судейским столом, имевшим вид прилавка магазина, в потолок был вмонтирован крюк с блоком, через который свисали две веревки, концы их оканчивались петлями. Заплечных дел мастера пропускали кисти рук своих жертв через эти петли и натягивали веревки до тех пор, пока кончики пальцев ног несчастного едва касались пола. В углу комнаты лежали самые разнообразные палки, наподобие хоккейных клюшек, которыми палач подбадривал допрашиваемого и делал его сговорчивее. С техникой такого судопроизводства меня познакомил мой бывший переводчик Чжао.

В нашей группе находился один японский коммунист. Арестованных одновременно с нами на пароходе китайских коммунистов отвели в отдельную камеру. На нас надели цепи с наручниками американского производства. При попытке вырваться или движении обеими руками наручники еще сильнее сжимали запястья. На следующий день утром в нашу камеру вошли палачи и сели на скамейку в ожидании вызова «на производство». Это были атлетического сложения откормленные детины с тупыми лицами. [264]

В тот день одному китайскому коммунисту отрубили голову. Палачом его был смуглый жилистый китаец, лицом походивший на Чан Кай-ши, с такой же прической бобриком. Войдя в комнату, он бросил окровавленные цепи с наручниками под скамейку и с брезгливой гримасой стал мыть руки. Затем, повернувшись к своим коллегам, он с гордостью начал рассказывать о казни. По-видимому, он считался «мастером высокого класса».

Тюремный персонал составляли: тюремный надзиратель, выводной — старый солдат, мальчик для уборки помещения и услуг и стража — солдат, вооруженный маузером. Тюремный надзиратель — высокий моложавый китаец, располневший, по-видимому, на прибыльных тюремных харчах. Мы предъявили ему требование: объявить нам причину нашего ареста, вызвать нашего консула и снять с нас кандалы. В противном случае мы объявляем голодовку и не будем принимать пищи. Надзиратель хлопнул себя по ляжкам обеими руками и, заливаясь смехом, прокричал: «Вот интересно, посмотрим, сколько времени вы продержитесь без еды!» Японский коммунист тоже примкнул к нам. Он был некрепкого здоровья, худощавый, с впалой грудью. Мы уговаривали его не присоединяться, но японец жестами дал нам понять, что он не может этого сделать. К вечеру его выпустили по требованию японского консула, что с ним было дальше — мы не знаем.

Мальчик Ли, веселый, шустрый паренек лет 14—15, убирал помещение, приносил воду, пищу и т. п. Он охотно выполнял все просьбы, даже относил наши записки в консульство. За хорошее к нам отношение он навлек на себя гнев тюремного надзирателя и был им нещадно избит. Но это не укротило его, в пику надзирателю он выполнял наши поручения с еще большим рвением.

Наконец, наш страж — придурковатого вида молодой солдат. По-видимому, ему совсем недавно выдали настоящий боевой маузер. Он все что-то с ним манипулировал, а затем стал прицеливаться, стремясь придать своему лицу свирепый вид. Я был ближе всех к нему и поэтому чаще других служил мишенью. Из опыта мне были известны трагические концовки таких неуместных шуток. Возмущенный его опасными шутками с заряженным оружием, я набросился на нашего часового с поднятыми вверх сжатыми кулаками и стал кричать на него.

Страж перепугался до смерти. С ловкостью обезьяны он юркнул за дверь. Некоторое время спустя из приоткрытой двери показалось его испуганное лицо. Он быстро схватил свою табуретку и уселся за дверью. По-видимому, там он продолжил свои упражнения с маузером, так как неожиданно раздался выстрел и душераздирающий крик. Как позже нам рассказал мальчик Ли, охранник прострелил себе обе ноги. [265]

В то время в Шанхае стояла удушливая жара, воздух был до предела насыщен испарениями. Мы изнывали от духоты, обливаясь потом, тело покрылось сыпью и нестерпимо зудело. Спали на каменном полу вповалку. Только на четвертые сутки главный прокурор удосужился поинтересоваться, кого же он арестовал, и прибыл к нам в камеру с переводчиком из белоэмигрантов, который заявил нам, что он к тюремному ведомству никакого отношения не имеет. С нами же был переводчик Толстой, житель Харбина, знавший китайский язык с детства.

Мы напомнили прокурору, что прибыли в Китай по приглашению китайского правительства, и в частности президента Сунь Ят-сена, В том, что мы, да и сам прокурор, теперь находимся на Янцзы, немалая заслуга генерала Галина и наших советников. Это могли подтвердить Чан Кай-ши и другие китайские генералы. Какое же право имел господин прокурор без всяких оснований подвергать нас аресту и унизительному содержанию в тюрьме? Мы требовали допуска к нам советского консула и немедленного нашего освобождения. Мы еще раз подтвердили, что, пока наши требования не будут удовлетворены, мы отказываемся принимать пищу. Прокурор не ожидал такого напора и исчез из камеры так же поспешно, как и появился. После его визита все шло по-старому.

На пятые сутки голодовки переводчик Толстой, слабый физически, упал в обморок, из горла хлынула кровь. Я послал в консульство записку, что мы решили продолжать голодовку и что Толстой тяжело заболел. Эту записку отнес в консульство мальчик Ли. Между тем ноты нашего консула Козловского нанкинское министерство инстранных дел оставило без всякого внимания.

Помощь подоспела к нам неожиданно. После контрреволюционного переворота генерала Ли Цзи-шэня в Гуанчжоу тамошняя группа советников ликвидировалась и выехала на родину. В тот момент они ждали в Шанхае парохода во Владивосток. Старший советник этой группы М. Г. Ефремов вместе с советником при Бай Чун-си В. Н. Панюковым, узнав о нашем аресте, по собственной инициативе поехали к Чан Кай-ши в Нанкин. Ефремов{26}, обладавший внушительной фигурой [266] и волевым характером, и подвижный как ртуть, экспансивный В. Н. Панюков так нажали на Чан Кай-ши, что получили от него не только письменное распоряжение о немедленном нашем освобождении, но и письменное выражение сожаления. Незадолго до прибытия М. Г. Ефремова и В. Н. Панюкова в тюрьме начался переполох. В нашу камеру вбежал бледный, перепуганный надзиратель и стал трясущимися руками отпирать и освобождать нас от кандалов. Ворвавшиеся в камеру Ефремов и Панюков отшвырнули надзирателя и увели нас из тюрьмы. Мы собрали имевшиеся у нас деньги и отдали их старому солдату-выводному и мальчику Ли.

Вначале мы заехали в министерство иностранных дел, где Толстому опять сделалось дурно. В. Н. Панюков тут же обратился к служащим министерства иностранных дел с гневной речью. Нас принял заместитель министра иностранных дел, благообразный, культурный, пожилой китаец, в традиционном платье, и принес нам от имени генерала Чан Кай-ши извинения. Он объяснил наш арест самоуправством коменданта города генерала Ян Ху, за которое он будет строго наказан. Причиненный ущерб Чан Кай-ши хотел возместить через консула, передав нам 3 тыс. долл., но мы отказались от денег.

Таков был конец нашего пребывания в Китае. По всей стране начался белый террор против революционных рабочих, крестьян, интеллигентов, прежде всего — против Коммунистической партии Китая. Гоминьдановские власти стремились услужить империалистам и в осуществлении антисоветских провокаций. [267]

Share this post


Link to post
Share on other sites

Послесловие

Острие революции 1925—1927 гг. было направлено против милитаристов и их хозяев. Руководящую роль в революции взяла на себя партия гоминьдан, представлявшая собой объединение различных социальных группировок, ставивших различные цели в революционной борьбе. Это был единый фронт национальной буржуазии, мелкой городской буржуазии, крестьян и пролетариата. Естественно, что уже при зарождении этого единого фронта возникли разногласия, главным образом из-за руководящей роли в революции. Внутрипартийная работа по мере развития революции становилась все острее. 20 марта 1926 г. Чан Кай-ши сделал первую попытку подчинить себе революцию и убрать со своего пути коммунистов.

При проведении Северного похода китайские буржуазные руководители стремились ограничить его чисто военными целями. В начальный период Северного похода разногласия между различными политическими группировками гоминьдана не препятствовали единству действий. Революционная борьба приняла такой размах, что империалистические державы стали создавать коалицию реакционных сил, казалось бы, из непримиримых врагов: У Пэй-фу и Чжан Цзо-линя, Сунь Чуань-фана и Чжан Цзун-чана. Кроме того, они спешно сосредоточивали в Китае собственные крупные силы.

Однако все потуги реакции оказались тогда тщетными, и менее чем через год объединение Китая вокруг одного центра, по существу, было достигнуто. Быстрый военный успех НРА, победившей противника, значительно превосходившего ее по численности и боевому техническому оснащению, объяснялся рядом причин: моральным превосходством НРА и лучшей боевой выучкой; большой организующей ролью советских военных советников во главе с В. К. Блюхером; всесторонней поддержкой НРА широкими народными массами (крестьянство, пролетариат, ремесленники и трудовая китайская интеллигенция) во время военных действий; деятельностью Коммунистической партии Китая по повышению политико-морального состояния войск НРА путем организации целеустремленной политработы и мобилизации местного населения на оказание помощи НРА.

По мере развития революционного движения и вовлечения [268] в революционную борьбу крестьянства и пролетариата перед Национальным правительством все острее вставала необходимость какого-то решения аграрного вопроса. Но реальная власть на территории Национального правительства находилась в руках военных, которые, как правило, были выходцами из феодально-помещичьей и буржуазной среды. Коммунистическая партия Китая явилась основным проводником решения вековой аграрной проблемы в пользу крестьян, поэтому весь гнев и злоба военщины и феодалов-помещиков, буржуазии и чиновничества обрушились на коммунистов Китая.

Внутренние противоречия в партии гоминьдан привели к ее расколу на правое, реакционное крыло и левое, придерживавшееся революционных методов действий в союзе с Коммунистической партией Китая. Эти противоречия привели в апреле 1927 г. к разделению Национального правительства на два политических центра: реакционный — нанкинский с правительством Чан Кай-ши и Ху Хань-миня и Уханьский, который возглавляли Ван Цзин-вэй и Тань Янь-кай. Советником при них оставался М. М. Бородин. Это правительство стало основным притягательным центром всех революционных сил Китая.

Однако члены Уханьского правительства оказались неспособными руководить революционной борьбой и не хотели этого. Они проявили свойственные мелкобуржуазным политикам нерешительность и неустойчивость. После перехода Фэн Юй-сяна в лагерь Чан Кай-ши они тоже переметнулись в лагерь реакции: разорвали союз гоминьдана с Коммунистической партией и учинили расправу над коммунистами и революционными элементами. Так произошло отделение действительного революционного движения от сопутствовавших ему до поры до времени буржуазных элементов.

И хотя измена Чан Кай-ши, а затем и уханьских лидеров сорвала дальнейшее развитие революции 1925—1927 гг., мы можем с гордостью сказать, что задание нашей партии, нашего народа — оказать помощь революционным силам Китая — советские люди, прибывшие в Китай в качестве военных советников, выполнили с честью. [269]

Share this post


Link to post
Share on other sites

Приложение Состав армии Чан Кай-ши в 1927 г.

Соединение / Численность / Примечание

1-я группа {27}

1-й корпус 22000 Основная опора Чан Кай-ши. Включая шесть дивизий (1, 2, 3, 14, 20 и 21-я).
1-й временный корпус 5000 Вновь сформирован.
5-й корпус 6000 Вновь сформирован в районе Чанчжоу — Ханчжоу.
6-й корпус 5000 Вновь сформирован из кадров разоруженной в Нанкине 19-й дивизии 6-го корпуса.
7-й временный корпус 5000 Укомплектован вновь набранными солдатами и пленными.
10-й корпус 10000 Сформирован из хунаньских частей.
13-й корпус 5000 Вновь сформирован в районе Нанкин — Пукоу на 50% из пленных. Бай Чун-си набирал из своих сторонников.
14-й корпус 7000 — 8000 Укомплектован из старых, преданных Чан Кай-ши частей.
15-й корпус 5000 Сформирован из 2-й хубэйской дивизии Бай Чун-си.
40-й корпус 5000 Сформирован из отдельной дивизии генерала Хэ Яо-цзу.
44-й корпус 10000 Из хунаньских частей. Командир корпуса Е Кай-синь — ярый противник Тан Шэн-чжи. Настроен против Уханя.
Отряд Ли 2000 Подчинен Бай Чун-си.
Флот Выступил на стороне Чан Кай-ши.

2-я группа

7-й корпус 16000 Занимал выжидательную позицию. [270]
10-й корпус 12000 Сформирован из частей Ван Тянь-пэя (бывший 1-й гуйчжоуский корпус),

присоединился к НРА с выходом в провинцию Хунань.
17-й корпус 5000 Собирался отойти в Фуцзянь, чтобы, объединившись с 26-м корпусом, выжидать, кто возьмет верх.
26-й корпус 7000 Образован из 3-й чжэцзянской пехотной дивизии. Боеспособность невысокая.

Стремился уйти в район Ханьчжоу.
27-й корпус 6000 Неясная ориентация.
33-й корпус 7000 Из аньхуйских частей. Командир Бо Ли-вэй выступал против Чан Кай-ши.

Личный состав более тяготел к Чан Кай-ши.
37-й корпус 5000 Северная группа Чэнь Тяо-юаня. Образован из 6-й дивизии и других аньхуйских частей.

Корпус не имел внутреннего единства.
15-я отдельная дивизия 3 000 Бывший 19-й корпус, переформированный из 1-й чжэцзянской дивизии Чэнь И.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Please sign in to comment

You will be able to leave a comment after signing in



Sign In Now
Sign in to follow this  
Followers 0

  • Similar Content

    • Капустин Л.Г. Обмундирование и форменные отличия сербо-югославянских частей на востоке России. 1918-1920 гг. // Белое армия. Белое дело. №4. 2017. С. 62-78.
      By Военкомуезд
      ОБМУНДИРОВАНИЕ И ФОРМЕННЫЕ ОТЛИЧИЯ СЕРБО-ЮГОСЛАВЯНСКИХ ЧАСТЕЙ НА ВОСТОКЕ РОССИИ. 1918-1920 гг.

      Л.Г. Капустин

      В период с 1918-го по 1920 гг. на территориях, контролировавшихся антибольшевистскими силами, был создан целый ряд сербо-югославянских формирована числа бывших чинов Сербского добровольческого корпуса в России (СДК), созданного в 1916-1917 гг. для совместной борьбы с русской армией против общего врага на фронтах Великой войны, а также из состава военнопленных австро-венгерской армии славянских национальностей. При этом наиболее крупными частями стали: 1 Добровольческий полк Сербов, Хорватов и Словенцев «Майора Благотича» [1] и 1 Югославянский полк «Матия Губеца» [2].

      По первоначальному плану сербского консула Й.Миланковича, придерживавшегося политической ориентации на Сербское королевское правительство и Югославянский комитет в Лондоне, предполагалось сформировать на востоке корпус из югославян по образцу Чехословацкого корпуса (ЧСК), поручив это майору М.Благотичу. Однако последний погиб, и проект так и остался проектом. Тем не менее, меры по консолидации всех вооруженных формирований, стоявших на платформе безусловного подчинения уполномоченным королевского правительства предпринимались.

      Центром политической жизни официального сербского курса стал Челябинск. Сюда были стянуты подчиненные Й.Миланковичу военные формирования, и 8-12 сентября 1918 г. здесь состоялась Скупщина (съезд) Югославянских групп и организаций, которая приняла резолюцию о консолидации всех югославян под флагом Сербского королевства для помощи России, при безусловном отрицании всех прочих течений, групп и формирований. Кроме того, на Скупщине «для консолидации организационной, агитационной, политической и военной деятельности» был создан верховный орган всех югославян в России - Временный Югославянский народный комитет (ВЮНК).

      1 Добровольческий полк Сербов, Хорватов и Словенцев под командованием капитанов 1 класса М.Маринковича [3] и В.Павковича [4], затем капитана И.Божича [5] был сформирован согласно постановлению ВЮНК от 25 сентября 1918 г. (считался сформированным с 29 сентября) на основе Сербского батальона из Казани (ком. - майор М.Благотич, капитан 2 класса П.Вайзец, затем поручик Ч.Протич [6]), Челябинского сербского батальона (ком. - подпоручик Я.Ковачевич [7], позднее - капитан 2 класса П.Вайзец [8]) и нескольких отрядов из Самары: отряда капитана И.Божича (позднее развернутого в конный дивизион полка), кавалерийского дивизиона Ж.Магарашевича [9], /62/ нескольких более мелких команд. Национальный состав полка состоял преимущественно из сербов и хорватов, всех словенцев свели в одну роту. Планировался, но так и не был сформирован 2 Добровольческий полк имени Н.Зриньского [10].

      Согласно донесению консула Й.Миланковича в военное министерство Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев (КСХС), на 29 ноября 1919 г. полк имел следующую структуру: штаб и штабной отдел; два батальона (по четыре роты каждый), конный дивизион (два эскадрона), пулеметная команда, команда связи, полковая амбулатория и подразделение снабжения. Всего насчитывалось более 1200 штыков и сабель [11] (еще в январе 1919 г. было около 5000 человек [12], располагавшихся в Челябинске, частично (поротно) в Уфе, Златоусте, Тобольске). Летом 1919 г. планировалось организовать артиллерийскую часть полка, для чего имелись нижние чины-артиллеристы и несколько офицеров, однако разгром Белой армии и падение фронта не позволили этим планам осуществиться [13]. С 15 октября 1918 г. полк был подчинен 3 Уральскому корпусу, а позднее - 3 армии.

      В противовес официальному сербскому политическому курсу действовали те, кто не желал видеть Сербию во главе Балканского полуострова после окончания Великой войны, и чьи интересы представляла Югославянская комиссия при Отделении Чехо-Словацкого национального совета в России (ОЧСНС), располагавшаяся в Екатеринбурге. Еще летом 1918 г. эмиссары комиссии А.Премужич и Г.Пекле начали формировать в Самаре подчиненный командованию ЧСК югославянский полк, вербуя в него бывших пленных югославянских национальностей. Целью этих усилий было создание армии из представителей балканских народностей (при меньшинстве сербов), которая выражала бы интересы политического курса на создание независимой от Белграда республики Хорватии и Боснии. Поддержку этому плану оказывали военно-политическое руководство ЧСК и Французская военная миссия в Сибири.

      1 Югославянский полк имени Матия Губеца под командованием майора Л.Сертича [14] (с 1920 г. - капитана Й.Ширцели [15]) начал формирование осенью 1918 г. Основу его составил Томский сербский батальон капитана А.Рукавины [16], созданный на основе пришедшей из Новониколаевска роты Л.Сертича (остатки 1 Сербского ударного батальона) и навербованных военнопленных югославян - бывших чинов австро-венгерской армии - в Самаре, Екатеринбурге, Тюмени, Омске и Томске. К осени 1919 г. полк имел следующую структуру: штаб, Сербский, Хорватский и Словенский батальоны (по три роты каждый), офицерская рота, две пулеметные роты, Техническая рота (впоследствии - батальон), два блиндированных поезда «HAIDUK» и «RIJEKA», комендантский взвод охраны, лазарет и несколько ударных рот (боснийцы и личане). Всего в части в Томске насчитывалось 1650 штыков. В начале ноября 1919 г. полк выдвинулся в Нижнеудинск и на ст.Тулун для охраны железной дороги. В военном отношении часть подчинялась 2 Чехословацкой стрелковой дивизии ЧСК.

      После провозглашения 1 декабря 1918 г. Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев (КСХС), ставшего решающим шагом к консолидации всех югославян в Сибири и созданию одного общего политического органа, в марте 1919 г. Югославянские комиссии при ОЧСНС и ВЮНК были ликвидированы, а 4 апреля возникло Югославянское национальное вече, призванное осуществлять общее политическое и организационное руководство всеми югославянами на востоке России. Однако, политический и военный антагонизм, существовавший между представителями сербов и других балканских народностей, сохранялся вплоть до окончания Гражданской войны в Сибири. /63/



      Кроме того, существовал целый ряд мелких отрядов численностью до роты включительно, не вмешивавшихся в политику и занимавшихся в основном охраннополицейской службой в тыловых районах Восточного фронта армии адмирала А.В.Колчака. Они располагаоись в Барнауле, Владивостоке, Екатеринбурге, Златоусте, Иркутске, Красноярске, Омске, Томске, Троицке, Тюмени, Тобольске, Семипалатинске, Уфе, Хабаровске, Харбине, Челябинске, Чите и других городах Сибири, Дальнего Востока и даже в полосе отчуждения Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД). Небольшими подразделениями югославян располагали соединения атаманов Б.В.Анненкова, И.П.Калмыкова и Г.М.Семенова.

      В военном отношении, формально, все сербские и югославянские формирования с ведома Сербского королевского правительства перешли под командование французского генерала М.Жанена, командующего союзными войсками в Сибири, о чем 21 января 1919 г. французская военная миссия официально уведомила консула И.Миланковича. Однако фактически большинство мелких отрядов на местах подчинялись местным русским военным властям, за исключением 1 Югославянского полка «Матия Губеца», который вышел из-под чешского командования, предполагался к упразднению, но ликвидирован не был и вплоть до эвакуации на родину действовал вместе с чехословаками.

      Обмундирование подразделений отличалось крайней пестротой и оригинальностью в силу отсутствия в Сибири единого формирования югославян (в отличие, например, от чехословаков или румын).

      Еще во время формирования 1 Сербской добровольческой пехотной дивизии (впоследствии корпуса) в России ее чинам была присвоена русская походная форма [17]. Основным отличительным элементом формы одежды сербских добровольцев, выделявшим их среди остальных солдат русской армии во время Великой войны, а затем и /64/ в период Гражданской на востоке России, была «шайкача» («sajkaca» или «шаjача» от «шаjaк» - валяная шерсть) - традиционный головной убор сербской армии, своеобразный символ борьбы за независимость, имевший форму пилотки (для нижних чинов) и жесткого кепи с козырьком (для офицеров). «Кроме чехословаков, к которым все привыкли, по улицам [Иркутска - Л.K.] маршируют отряды сербо-хорватов в своих характерных шапочках пирожком» - писала верхнеудинская газета «Прибайкальская жизнь» [18].

      Вместе с тем, офицеры сербской армии, прибывавшие с о. Корфу для замещения командных должностей в дивизии, сохраняли офицерскую форму, знаки различия, кокарды, награды армии своей страны. В таком обмундировании некоторые сербские офицеры впервые появились в Сибири в начале 1918 г.: «на сербских офицеров, которые носили эполеты и кокарды, ордена и сабли, большевики смотрели с подозрением...». Сербский консул Й.Миланкович, говоря об одном из офицеров, упоминал, «что он пять раз снимал и пришивал сербские эполеты» [19].

      Поскольку воевать на востоке сербы начали вместе с чехами и нередко в составе чехословацких частей, многое в манере ношения обмундирования было позаимствовано у братьев-славян.

      Судя по сохранившимся фотографиям, основная масса сербских солдат носила русскую полевую форму с «шайкачей», причем преобладали предметы произвольного покроя (гимнастерки, френчи, шаровары), лишь в общих чертах напоминавшие уставные русские предметы обмундирования. Подобная практика появилась еще на заключительных этапах Великой войны в 1916-1917 гг., когда ситуация с форменным обмундированием оставляла желать много лучшего, а дисциплина ослабла. В качестве обуви носили в основном ботинки с обмотками, сапоги, иногда ботинки с крагами (по примеру некоторых чехословацких офицеров и нижних чинов).



      Сербская рота поручника Дибича Народной армии Комитета членов Учредительного Собрания, вошедшая летом 1918 г. в Чистополь, характеризовалась полным отсутствием знаков различия, в наличии были «только трехцветные нашивки на рукавах и околышах фуражек» [20]. Вероятно, использовалась расцветка сербского (русского) национальных флагов (бело-сине-красная), а также георгиевские ленты на головных уборах.

      Часть югославян - военнопленных, бывших военнослужащих армии Австро-Венгрии, добровольно или насильно мобилизованных в сербские формирования на востоке, сохранила отдельные предметы обмундирования австро-венгерской армии.

      Сербы, служившие в Партизанской дивизии атамана Б.В.Анненкова, имели /65/ «шапки с кисточками турецкого образца»21. Вероятно, речь идет о фесках - традиционном головном уборе боснийских частей австро-венгерской армии. Вполне вероятно что подобные головные уборы носили и боснийцы-мусульмане в составе ударных рот 1 Югославянского полка «Матия Губеца». Возможно также, что имелись в виду принятые в сербской военной традиции (наряду с шайкачей) головные уборы, встречавшиеся нередко у четников - сербских партизан 1903-1914 гг. - в виде черной папахи, сужавшейся к верху с черным шлыком-лопастью с кисточкой. В этом случае эмблема «адамовой головы», также характерная для сербской партизанской традиции удачно вписывалась в аналогичную «партизанскую» символику атамана Б.В.Анненкова.

      Первые сербы в Партизанском отряде Б.В.Анненкова появились еще летом 1918 г. Как вспоминал сам атаман: «при моем штабе находились на положении комендантской команды 17 человек сербов под командованием сербского унтер-офицера Душана [21]. Указанные сербы попали ко мне в Омске» [23]. Позднее сербы были сведены в роту Партизанского отряда, а в Семиреченской области, уже в Партизанской дивизии атамана Б.В.Анненкова, на 29 января 1919 г. действовал сербский эскадрон численностью в 150 человек поручика Д.Милошевича.

      Сербам, служившим в Партизанской дивизии атамана Б.В.Анненкова, как бойцам этого соединения, полагались углы «на левом рукаве из черно-красной ленты с выпушкой приборного сукна части для всех офицеров и партизан», установленные для чинов дивизии в октябре 1918 г., но носившиеся и ранее, а также шевроны за выслугу лет, установленные приказом по Партизанской дивизии атамана Анненкова за № 285 от 11 ноября 1919 г. - «на правом рукаве на 4 вершка ниже погона угол черного цвета» [24]. Аналогичным образом сербам-анненковцам полагались кокарды с адамовой головой и такие же пуговицы и нарукавные отрядные значки, заказанные атаманом для своих партизан в Омске.

      Судя по единственной известной автору фотографии серба из Партизанской дивизии Анненкова, хранящейся в Государственном музее современной истории России, югославянами (по крайней мере, офицерами) носилась и форма дивизии - гимнастерка-ермаковка с нагрудным клапаном и газырями, отделанная по воротнику, газырям, обшлагам и нагрудному клапану галунной тесьмой, и шаровары с лампасами. Форма дополнялась шайкачей с кокардой.



      В Особом казачьем отряде атамана И.П.Калмыкова сербы появились в 1918 г. Известно, что при вступлении отряда в Хабаровск 5 сентября сербы-калмыковцы /66/ расправились на берегу Амура с бывшими пленными - австро-венгерскими музыкантами. На январь 1919г. в отряде атамана Калмыкова в Хабаровске находилось около 50 человек. Позднее к ним добавились люди из отряда Ж.Магарашевича.

      В Забайкалье, в Особом Маньчжурском отряде (ОМО) атамана Г.М.Семенова действовал укомплектованный добровольцами 2 бригады 1 Сербской добровольческой пехотной дивизии (около 300 человек) 3 батальон 1 Семеновского пешего полка (в составе двух рот) под командованием сербских же офицеров, в мае 1918 г. преобразованный в Отдельный Сербский конный дивизион (иначе - Сербский конный атамана Семенова дивизион; на 29 января 1919 г. насчитывавший около 250 сабель) под командованием подполковника русской службы Драговича [25]. С 25 апреля 1919 г. дивизион вошел в состав 1 Конного атамана Семенова полка, позднее - в 1 Сербский Королевский партизанский отряд (ком. - В.Воскар [26]), осенью 1919 г. воевавший с партизанами в Томской губернии. В феврале 1920 г. остатки подразделения вернулись в Читу вместе с чехами, где ж о всей видимости, влились в Отдельный национальный егерский батальон сербов, хорватов и словенцев.

      Кроме Сербского конного дивизиона, осенью 1918 г. в составе ОМО существовала Отдельная Сербская рота. Позднее, в 1919-1920 гг. в частях атамана Г.М. Семенова несли службу Отдельный национальный егерский батальон сербов, хорватов и словенцев капитана Пишкулича [27] (около 90 человек), Югославянский полк (120 человек), «отряд полевой полиции» (около 50 сербов). Примерно 40 сербов служили в личном конвое атамана [28].

      Сербы в соединениях дальневосточных атаманов также подпадали под общие установления для чинов этих отрядов и могли носить их желтые нарукавные щитки фигурной формы с черной литерой «К» (для калмыковцев) и литерами «ОМО» (для семеновцев), поскольку отрядные значки выделяли чинов этих частей среди других военнослужащих, и командиры не раз указывали на обязательность ревностного ношения подобного рода отличий. Так, приказом по войскам 5 Приамурского корпуса № 11 от 26 октября 1918 г. предписывалось «частям войск, входящим в состав Особого Маньчжурского отряда, иметь знаки на левом рукаве в форме щита из желтой материи с инициалом «О.М.О.» [29], а приказом № 27 от 27 января 1919 г. воспрещалось «ношение нарукавного знака «Особого Маньчжурского отряда» всем чинам армии, не состоящим в списках отряда и ... личного конвоя» [30].

      Сербский конный дивизион подполковника Драговича состоял в разное время и в составе ОМО (позднее, в Маньчжурской стрелковой дивизии) и в конвое атамана, а потому имел право ношения подобных отличий, как и прочие сербские части атамана Г.М.Семенова.

      В полосе отчуждения КВЖД находилось также немало сербо-югославян, как «отставших» при следовании эшелонов 2 бригады 1 сербской дивизии на Салоникский фронт, так и бывших военнопленных. Кроме того, еще с начала века в Харбине была большая сербская диаспора. Многие приехали сюда в процессе строительства железной дороги.

      Весной 1918 г. сербы начали поступать в местные антибольшевистские формирования - отряд «Защиты Родины и Учредительного собрания» полковника Н.В.Орлова (в составе Харбинской морской роты имени адмирала Колчака на 1 сентября 1918 г. состояло 5 сербских офицеров [31]) и Корпус охранной стражи КВЖД (сербы из числа бывших военнопленных появились здесь в апреле 1918 г.). В 1919 г. в составе Охранной стражи имелись две роты сербов. На охране железной дороги был задействован /67/



      сербский отряд, насчитывавший около 300 человек. Генерал Д.Л.Хорват, команду войсками, действовавшими в полосе отчуждения КВЖД, имел «свой личный сербский отряд, имеющий свою фантастичную униформу» [32]. Что подразумевали эти слова, однозначно сказать достаточно трудно: либо конвой генерала (который сам был, как известно, из обрусевших сербов) состоял из югославян, либо имеются ввиду сербы вообще, находившиеся в одном из упомянутых выше соединений, подчинявшихся генералу Д.Л.Хорвату.

      1 Югославянский полк имени Матия Губеца также имел свои отличия. При формировании части летом-осенью 1918 гг., очевидно, широко использовалась русская полевая форма (гимнастерки, шаровары, шинели), которой снабжали полк чехи из своих запасов, поскольку в отношении снабжения он был подчинен чехословакам. До формирования нового государства - Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев (1 декабря 1918 г.) - чины полка старались не носить отличия Сербской королевской армии. На головных уборах была своя круглая кокарда, разделенная на три поля: слева - красное, справа - голубое, а внизу - белое поля [33]. В 1918 г. использовались и белые кокарды с зеленой лентой, обозначавшей принадлежность к войскам Сибирской армии. В качестве головных уборов в это время большинство офицеров и нижних чинов носили чехословацкие фуражки с мягкой тульей.

      Влияние чеховойск проявилось также в знаках различия «юговичей» (как неофициально называли чинов полка), принятых в 1918 г. и имевших прототипом знаки различия ЧСК. Они представляли собой нашивки в форме фигурного щитка (а не прямого, как у чехов) цвета хаки (очень редко - цветного) с алым кантом, нашивавшимся на левом рукаве мундира и шинели выше локтя. /68/

      Воинские чины обозначались диагональными полосами (в отличие от чехословацких знаков, где нашивки были в виде угла острием вверх): золотого галуна для старших офицеров, серебрянми - для младших офицеров, красными - для унтер-офицеров. Впрочем, знаки различия для старших офицеров имел лишь командир полка майор Л.Сертич, соответственно - это звание было старшим в полку. Майор имел 1 золотую диагональную полосу; капитан - 3 серебряных полосы, поручник -2 серебряных, подпоручник - 1 серебряную полосу, наредник - 3 красных полосы, поднаредник - 2 красных, каплар - 1 красную полосу. Щитки редов (рядовых) были без полос.

      Арабскими цифрами, располагавшимися в левом верхнем углу (выше диагональных полос) щитка обозначали номер батальона в полку (1 Сербский, 2 Хорватский, 3 Словенский), а теми же цифрами ниже полос - номер роты в батальоне. На правом рукаве мундира, гимнастерки и шинели между плечом и локтем нашивались прямые темно-синие суконные полоски под углом, обозначавшие срок службы.

      Ограниченно в полку, а, вероятно, что и в других югославянских формированиях, продолжали использовать знаки за ранения, принятые в русской армии (что было обычной практикой и в ЧСК), установленные приказом по военному ведомству № 750 от 25 декабря 1916 г. Эти знаки носились выше левого обшлага гимнастерки, кителя, мундира или шинели и представляли собой горизонтальные нашивки размером 1,5x0,2 вершка (67x10 мм) у офицеров - галунные, по цвету приборного металла, у нижних чинов - красной тесьмы.



      С 1 марта 1919 г. по настоянию сербского консула полк был выведен из подчинения ЧСК и перешел на русское обеспечение. Последнее, по всей видимости, было чисто /69/ формальной уступкой, поскольку реально часть продолжала подчиняться чехословакам действовать вместе с ними (несмотря на решение сербских властей о расформировании полка).

      В 1919 г., судя по сохранившимся фотографиям, чинами полка в качестве головных уборов носились русские фуражки и папахи (различных типов и оттенков, преимущественно белые), сербские «шайкачи» (нечасто), фуражки с мягкой тульей, похожие на британские «tranch cap» и использовавшиеся в 1918 г. чехословаками.

      В качестве формы использовались френчи французского покроя с глухим стоячеотложным воротником, застегивавшиеся на пять крупных пуговиц, с четырьмя большими накладными карманами, так любимыми чешскими легионерами; британские офицерские френчи образца 1914 г. (как оригинальные, так и реплики, похожие лишь в общих чертах на оригинал) с открытым отложным воротником и рубашкой с галстуком; русские защитные (встречались также белые) гимнастерки и шаровары. Ношение британского солдатского обмундирования образца 1902 г. в полку встречалось редко. На ногах использовались ботинки с крагами и сапоги. В холодное время года отмечено ношение однобортных и двубортных шинелей русского типа (на крючках или пуговицах) с башлыком, полушубков, тулупов, рукавиц, перчаток, валенок. В 1919 г. характерной чертой стало появление в некоторых югославянских подразделениях британского обмундирования и снаряжения.

      В ряде сербских частей, например, в Сербском отряде «имени воеводы В.Воскара» (Екатеринбург) носили «шайкачи», британскую солдатскую полевую форму образца 1902 г., а также британское брезентовое снаряжение образца 1908 г. На фотографиях /70/



      того времени у унтер-офицеров видны также поясные ремни с револьверными кобурами. В снаряжение офицеров входил поясной ремень с плечевой портупеей и револьверной кобурой. Тому свидетельство фотография смотра отряда, произведенного 9 мая 1919 г. Верховным правителем России и Верховным главнокомандующим адмиралом А.В.Колчаком и командующим Сибирской армией генералом Р.Гайдой на параде в Екатеринбурге.

      Сербский отряд воеводы В.Воскара, сформированный в конце 1918 г. в Новониколаевске по разрешению генерала МЖанена из военнопленных сербов, насчитывал около 400 человек (две роты). В конце марта 1919 г. отряд прибыл в Екатеринбург и разместился сначала в здании Художественно-промышленного училища, а затем был переведен в одно из городских училищ. Подразделение находилось в составе гарнизона города вплоть до эвакуации в июле 1919 г. Боеспособность отряд имел минимальную, поскольку в нем процветали спекуляция и пьянство. При эвакуации белого Екатеринбурга подразделение распалось, некоторые военнослужащие остались ждать красных, но большинство уехали в Сибирь, где прибились к разным сербским частям и с ними вернулись в Европу.

      По всей видимости, британское обмундирование имели на снабжении и сербы роты капитана С.Джорджевича в Семипалатинске. На это указывает свидетельство очевидца противной стороны: «у сербов наши бойцы взяли ... много английского обмундирования и боевого снаряжения» [34].

      Полк имени М.Благотича в плане снабжения первоначально предполагалось подчинить ЧСК. Однако югославяне выступили резко против, не желая зависеть от чехословаков. Сложившаяся ситуация вызвала 15 октября 1918 г. обращение сербского консула Й.Миланковича к инспектору штаба ЧСК и начальнику военного отдела ОЧСНС в России с просьбой оставить югославские части в вопросах снабжения в составе Уральского корпуса [35]. В результате русские шинели и снаряжение, «шайкачи» (офицерские и нижних чинов) имели чины подразделений 1 Добровольческого полка Сербов, Хорватов и Словенцев имени майора Благотича в Челябинске, чей парад в 1919 г. запечатлели французские кинодокументалисты. Различимы также петлицы на шинелях, но какого они образца - сербского или русского - однозначно сказать сложно. Возможно, что позднее использовалось и британское обмундирование. Однако, до весны 1919 г. и в 1920 г. ношение такового не отмечено.

      В целом же, мелкие сербские части, в большинстве нося русскую полевую форму, либо некое подражание оригинальной сербской, выделялись фуражками-кепи или «шайкачами» (шившимися в Сибири по сербским лекалам), имевшимися, впрочем, далеко не у всех, иногда сохраняя и другие отдельные предметы форменного обмундирования сербской армии, что подтверждается немногими сохранившимися фотодокументами. Военнослужащие носили кокарды королевской сербской армии в национальных цветах посередине с королевским вензелем либо с сербским крестом с огнивами.

      Сербские чины Международной военной полиции во Владивостоке носили френчи со стояче-отложным воротником, русские гимнастерки, шаровары, шайкачи, сапоги и ботинки с обмотками, использовалось русское снаряжение (брезентовые патронташи и кожаные ремни с одношпеньковой пряжкой). На левом рукаве имелась, кпк и у прочих иностранных полицейских, черная повязка с надписью белыми буквами «IMP» («International military police» - «Международная военная полиция» или «МР» («Military police» - «Военная полиция»). /71/



      Очевидно, что свои отличия присутствовали у ряда других колоритных сербских формирований, таких как: 1 Отдельный Русско-Сербский партизанский егерский батальон, 1 Славянский добровольческий отряд, 1 Сербско-польский ударный батальон, Отдельный национальный егерский батальон сербов, хорватов и словенцев, чьи форменные «изыски» пока остаются неизвестными.

      Фотографии свидетельствуют, что в качестве знаков различия использовались русские и сербские погоны с сербскими четырехугольными звездочками, которые при ношении полевого обмундирования британского образца крепили на погончиках shoulder straps (в британской армии не носивших функции знаков различия чинов).

      Чины полка «Майора Благотича», а также большинство мелких формирований, старались использовать систему знаков различия королевской сербской армии - погоны образца 1908 г. Исключение составлял лишь полк «Матия Губеца». /72/

      Рядовые носили «пустые» погоны без звездочек. Унтер-офицеры имели погоны без просветов с одной-четырьмя четырехконечными звездами (каплар - 1 звезда, поднаредник - 2, наредник - 3, расположенные в виде буквы «V», наредник 1 класса - 4 звезды «ромбом»). Обер-офицеры носили галунные погоны с одним просветом (подпоручник -1 звезда, поручник - 2, капетан 2 класса - 3, в виде буквы «V», капетан 1 класса - 4 звезды «ромбом»). Старшие офицеры (военной миссии КСХС во Владивостоке) имели галунные погоны без просветов (майор - 1 звезда, подпуковник - 2, пуковник - 3 звезды буквой «V»),

      Расцветки приборных цветов родов войск сербской армии (пехота - карминный, кавалерия - синий, артиллерия - черный, инженерные части — малиновый), вероятно, строго придерживались уже в 1920 г. на Дальнем Востоке.

      Сербы-офицеры в Партизанской дивизии атамана Б.В.Анненкова имели право на ношение знаков различия дивизии, то есть погон русского образца с углами вместо пятиконечных звездочек.

      Снаряжение (патронные сумки, ремни), помимо британского, применялось также русского образца. Офицеры носили британскую портупею типа «Sam Brown» с одним диагональным ремнем.

      Помимо Отдельного Сербского кавалерийского дивизиона ОМО и эскадрона Партизанской дивизии атамана Б.В.Анненкова в Сибири сербская кавалерия была представлена двумя крупными частями: кавалерийским дивизионом полка имени Благотича (ком. - капитан Р.Шимунич [36]) и 1 Сербским кавалерийским дивизионом (ком. - капитан Ж.Магарашевич).

      Летом 1918 г. в Челябинске капитаном И.Божичем была создана кавалерийская часть, ставшая прообразом кавалерии полка имени Благотича. Кавалерийский дивизион части состоял из двух эскадронов (по 4 взвода в каждом). 1 эскадрон подпоручника Й.Шайновича имел в составе 11 унтер-офицеров и 69 всадников. 2 эскадрон поручника С.Шавича насчитывал 4 офицеров, 19 унтер-офицеров и 59 кавалеристов [37].

      Другой крупной кавалерийской частью являлся 1 Сербский кавалерийский дивизион. Его командир Ж.Магарашевич, бывцщй унтер-офицер СДК в России, был человеком авантюрного склада с атаманской жилкой. Весной 1918 г. в Самаре, получив от большевистских властей конский состав и снаряжение, он сформировал из сербо-югославянской молодежи 1 Социалистический революционный югославянский кавалерийский отряд. В июне, когда чехословаки подошли к городу, Магарашевич присоединился к ним и до осени воевал со своим кавалерийским отрядом при штабе Поволжской группы С.Чечека, так называемый «Сербо-Чешский эскадрон», перебазировавшийся осенью в Бугульму (около 200 сабель).

      Осенью 1918 г., после сформирования полка «имени Благотича», отряд Магарашевича, разросшийся к тому времени до дивизиона перешел в состав этой части в Челябинск, влившись в его кавалерию. Однако вскоре приказом генерала М.В.Ханжина дивизион был переведен в состав гарнизона Красноярска, куда прибыл 20 ноября 1918 г., насчитывая, к началу декабря, в своем составе около 150 сабель.

      Уже в декабре часть участвовала в боях на р.Мане с партизанами и понесла значительные потери. 7 февраля 1919 г. приказом генерала М.И.Афанасьева за снабжение красных партизан патронами и из-за опасности для города дивизион был разоружен. Между тем, весной-летом 1919 г., будучи частично временно прикомандированной к 1 Енисейскому казачьему полку, часть снова действовала вместе с казаками против партизан [38]. /73/

      Пробыв в Енисейской губернии почти год, дивизион раскололся. Очевидно, наиболее дисциплинированная и государственно-настроенная его часть ушла на запад в Челябинск, в состав полка имени «Майора Благотича», снова пополнив там дивизион капитана Р.Шимунича. Остальные кавалеристы, сведенные после после раскола в эскадрон во главе с Ж.Магарашевичем, попытались уйти на Дальний Восток. Однако под Читой их эшелон был остановлен японскими частями, «приобретенное» добро и оружие отобраны. Прибыв во Владивосток, подразделение прекратило свое существование как отдельная воинская единица, Позднее, в Хабаровске, эти югославяне влились в состав частей атамана И.М.Калмыкова.

      Сербская кавалерия была хорошо снаряжена и обмундирована. Во время нахождения в Красноярске 1 Сербского дивизиона Ж.Магарашевича местные газеты писали: «Бравый вид сербских солдат и их великолепные лошади невольно привлекают внимание публики» [39]. Сербы Магарашевича носили черные «шайкачи», за что получили у русских прозвище «Черные гусары» [40]. Обмундирование было, вероятно, русское полевое, полученное еще при формировании отряда в Самаре.

      Вполне возможно, что сербские кавалеристы подражали коллегам Королевской сербской армии и ЧСК. Об этом говорят некоторые детали их обмундирования. Кавалерийский дивизион полка имени Благотича в Челябинске, по словам консула О.И.Миланковича, «имел... хороший прибор, вооружение, новую одежду (красные брюки)...» [41]. Очевидец описывал сербских кавалеристов в Барнауле «в красных штанах, и с перьями на шапках» [42]. Хотя, возможно, имела место неточность автора, и речь шла о членах чешской военно-спортивной организации «Сокол». Однако, в Сибири была также сербская сокольская организация, поэтому перо на «шайкачах» сербами могло также носиться, по всей видимости, неофициально.

      В июне 1920 г. остатки полков «Майора Благотича» и «Матия Губеца» мелкие сербо-югославянские контингенты, сумевшие добраться до ВладиЕ под руководством прибывшей военной миссии КСХС подполковника Ж.Миче сведены в Югославянский полк из двух батальонов (численностью около 3 ООО ч

      Форма полка была подчеркнуто ориентирована на сербскую военную традицию (головные уборы, кокарды, знаки различия). Летом 1920 г. Югославянский полк частично обмундировали во французскую тропическую форму светлого хаки образца 1901 г., принятую для частей колониальной пехоты, располагавшихся во французских владениях Юго-Восточной Азии. Ранее, в августе 1918 г., в аналогичной экипировке во Владивосток прибыл военный контингент из Французского Индокитая и Китая. В 1920 г. такая форма поступила на обмундирование также Латышского полка «Иманта» на Дальнем Востоке.

      Комплект формы включал в себя китель свободного покроя с низким стоячим воротником и широкими вшивными погонами, застегивавшийся на шесть крупных пластмассовых пуговиц, двумя большими набедренными карманами без клапанов (нагрудные карманы отсутствовали), и прямые брюки также свободного кроя навыпуск. Иногда брюки заменялись шароварами темного хаки. Китель для сержантов (также носился чинами полка) отличался наличием отложного воротника и нагрудных карманов. Кроме того, югославяне нижних чинов использовали русские гимнастерки (защитные и белые) и френчи, видимо, оставшиеся от прежней формы. Все бойцы носили шайкачи разных оттенков.

      Офицеры были экипированы офицерскими шайкачами с козырьком, британскими открытыми офицерскими френчами (оригинальными и репликами, «по мотивам» /74/ нала), носившимися с защитными
      иЛИ белыми рубашками с галстуком, закрытыми френчами французского типа со стояче отложным воротником, французской тропической формой. Иногда использовались белые кители (закрытые и открытые) с брюками светлого хаки навыпуск (от французского комплекта). Офицеры военной миссии КСХС носили сербскую офицерскую форму образца 1912 г.

      Нередко шились (подобная практика существовала и до 1920 г.), скорее всего, в частном порядке, мундиры в подражание оригинальным британским офицерским образца 1914 г. и сербским офицерским образца 1912 г., но отличавшиеся от оригиналов размерами воротника, карманами, пуговицами и т.д. Отметим также ношение офицерами полка трехчастных ленточек цветов национального флага КСХС (красно-сине-белых).

      В качестве обуви, как нижними чинами, так и офицерами, использовались ботинки с обмотками и без них (иногда с кожаными крагами) и сапоги.

      Знаками различия были сербские погоны. Очень редко у некоторых нижних чинов оставались нарукавные щитки полка «Матия Губеца». Использовались кокарды Королевской сербской армии (овальные, с алым центром и сине-белой окантовкой, как с вензелем короля Петара I, так без него). Часто кокарды и знаки различия нижними чинам вообще не носились. Снаряжение составляли ремни и патронные сумки (русского) и офицерские портупеи (британского) образцов.



      Высшим воинским званием сербских частей на востоке России был чин майора. Его имел Матия Благотич. После гибели последнего под Казанью в августе 1918 г. высшим званием стал чин капитана 1 класса, хотя генерал М.Жанен и присвоил самовольно капитану 1 класса В.Павковичу звание майора. По крайней мере, так его именовали в официальных документах Французской военной миссии (а после трагической смерти сербский офицер даже был произведен в чин генерал-майора). Однако фактически В.Павкович нового звания не принял и оставался капитаном 1 класса [43].

      В военной миссии КСХС во Владивостоке в 1920 г. высшим чином был подпуковник. Его носил глава миссии Жарко Мичич.

      В 1 Югославянском полку имени Матия Губеца высшим званием был чин майора, который имел командир части Лука Сертич.

      Таким образом, система обмундирования сербо-югославянских войск на востоке России в 1918-1920 гг. представляла собой комбинацию отдельных элементов русского, австро-венгерского, британского, французского, сербского обмундирования и знаков различия, в некоторых аспектах подражая форменным отличиям чехословацкого /75/ войска в России и русских антибольшевистских сил. В силу проблем со снабжением многие югославяне, особенно, из мелких подразделений, носили отдельные элементы гражданской одежды. К относительному единообразию в обмундировании (и то частично) удалось прийти лишь в 1920 г., когда все югославянские части были объединены в Югославянский полк в Приморье и подчинены военной миссии КСХС во Владивостоке.

      1. Благотич Матия (Мата) (15.03.1884-12.08.1918) - окончил начальную школу (Ягодин), гимназию (Крагуевац), начальную школу Военной академии (1901-1905), подпоручник артиллерии (1905). Участник балканских войн 1912-1913 гг., капитан 2 класса, командир батареи 1 дивизиона 4 артиллерийского полка Моравской дивизии. В 1913 г. был командирован в Высшую техническую школу в Брюсселе. Участник Великой войны, капитан артиллерии 1 класса. Член сербской военной миссии в США, майор (1915). В 1916 г. командирован в СДК в Одессе, преподаватель школы офицеров. Добровольно остался в России. В 1917 г. являлся командиром гаубичной батареи запасного батальона СДК, в 1918 г. командовал 2 Одесским Югославянским ударным батальоном, Сербским революционным батальоном на службе в РККА (в июле-августе около 200 человек), прибывшим в июле из Ярославля в Казань и охранявшим Казанский кремль. Во главе батальона перешел на сторону антибольшевистских сил. Погиб в бою за Романовский мост. В 1914-м и 1920 гг. (посмертно) дважды был награжден орденом Звезды Карагеоргия 4 класса с мечами. Был женат, имел двух сыновей. Имя его было увековечено в названии 1 Добровольческого полка Сербов, Хорватов и Словенцев, 2 Мортирной артиллерийской батареи. Городская дума Казани в знак благодарности учредила в мужских и женских гимназиях города по одной именной стипендии, присвоила его имя одному из городских училищ.

      2. Губец Матия (1538-1573) - предводитель крестьянского восстания против местных феодалов в Хорватии и Словении. После поражения повстанцев попал в плен и был убит.

      3. Маринкович Миловой - капитан артиллерии 1 класса, один из организаторов и первый командир 1 Добровольческого полка (29.09.1918-16.01.1919).

      4. Павкович Владимир (1889(?)-1919) - уроженец г.Госпича (провинция Лика, Сербское королевство). Окончил Высшую военную школу в г.Винер-Нойштадте и Венскую консерваторию. Офицер австро-венгерской армии. Владел несколькими европейскими языками. Осенью 1918 г был освобожден вместе с группой офицеров из самарского лагеря военнопленных. В чине капитана 1 класса являлся помощником командира полка капитана М.Маринковича. По оставлении последним полка по болезни был им назначен командиром части, однако официально не был утвержден даже временным командующим полком. С марта по 10 октября (ноября?) 1919 г. являлся командиром 1 Добровольческого полка. У старых солдат части авторитетом не пользовался по причине службы в австро-венгерской армии, однако к весне 1919 г. сделал полк вполне боеспособным и образцовым по меркам Гражданской войны. 10 октября 1919 г. в Красноярске принял группу солдат, пришедших к нему с требованием выдать для самосуда офицера, случайно застрелившего унтер-офицера. Павкович не согласился на это требование, за что был убит в помещении штаба части кавалеристом эскадрона полка Хртковацем. Погребен 12 октября 1919 г.

      5. Божич Иво (09.01.1894-16.06.1962) - словенец, окончил гимназию в Карловцах (1905-1909), Кадетскую школу (1909-1913), офицер 17 Словенского пехотного полка австро-венгерской армии. Попал в плен на русском фронте в Галиции и с 1 января 1915 г. по 1 апреля 1917 г. находился в Туркестане (Ташкенте, Коканде). Одним из первых вступил в СДК (капитан 2 класса), командир роты. Осенью 1917 г. появился в Сибири, командуя эшелоном сербских войск, двигавшихся по Транссибу на Салоникский фронт.

      Являлся единственным официальным сербским военным уполномоченным для сбора добровольцев в Самаре (декабрь 1917 г.- август 1918 г.), затем в Омске, снова в Самаре, с падением которой оказался в Челябинске, где начал формировать сербский отряд. Летом 1919 г. - официальный военный представитель сербских частей в России при русских и союзнических властях. Являлся основателем и первым командиром Конного дивизиона 1 Добровольческого полка, старшим офицером полка и помощником командира, командиром батальона, с 10 ноября 1919 г. по 1920 г. командиром полка, сменив убитого Павковича. После боя под Челябинском отступит пешком вместе с пулеметным взводом и обозом полка в Омск, где находился до его эвакуации. Позднее находился в Красноярске, прошел с остатками полка Сибирский Ледяной поход и во Владивостоке возглавил все сербские части, сосредоточенные и готовившиеся к эвакуации из России (двухбатальонный Югославянский полк). /76/

      С 1920 г. проживал в Королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев, где преподавал в пехотной школе в Сараево, занимал ряд командных постов в армии Югославии. Принял участие во Второй мировой войне и с апреля 1941 г. по апрель 1945 г. находился в плену. Позднее стал генерал-майором Югославской народной армии, первым словенским военным географом, автором нескольких трудов по военной географии. Был награжден орденом Белого Орла 4 степ, с мечами, британскими и французскими наградами.

      6. Протич Чедомир - поручик, служил во 2 Сербском ударном батальоне подполковника А.Србы (позднее майора М.Благотича), с 9 августа по 29 сентября 1918 г. являлся командиром батальона имени Майора Благотича. Осенью, после гибели майора Благотича, вывел сербский батальон из окружения под Симбирском и привел в Челябинск. 1 апреля 1919 г. «за отличия в делах против неприятеля» был награжден орденом Св. Анны 3 степ, с мечами и бантом. На 22 ноября 1919 г. находился в составе 2 роты 2 батальона полка.

      7. Ковачевич Янко - хорват, уроженец Загреба, подпоручик. Как офицер резерва находился в сербской армии с начала Великой войны. Один из первых чинов СДК в России. Один из первых сербских офицеров, организовавших сербские подразделения в Сибири летом 1918 г. Являлся первым командиром сербской роты в Челябинске. В полку имени Благотича служил командиром роты, находясь со своим подразделением в Троицке. Позднее, служа при штабе полка, был впутан в торговую аферу и уехал во Владивосток. Командовал сербским отрядом во Владивостоке. Осенью 1919 г. по дороге от казарм, располагавшихся на Второй речке, к городу был тяжело ранен неизвестным из револьвера (пуля повредила позвоночник). 9 января 1920 г. умер от полученного ранения в госпитале и был похоронен во Владивостоке на воинском кладбище Egerscheld, на внешней бухте, в шести километрах от города.

      8. Вайзец Павле (Павел Павлович) (1891-?) - хорват, окончил Загребскую гимназию, военное училище в г.Каменице, кадровый офицер австро-венгерской армии, в годы Великой войны попал в плен. В СДК находился при штабе 1 дивизии и корпуса, позднее при Югославянском обществе в Киеве сформировал сербский отряд. В 1918 г. сербским военным атташе был послан в Самару. 7-9 августа 1918 г. являлся временно исполняющим дела командира батальона Благотича в Казани, в августе-сентябре 1918 г. - командиром Челябинского сербского батальона, затем служил в штабе батальона 1 Добровольческого полка имени Благотича. Летом 1919г. находился в составе 44 Сибирского стрелкового полка. Осенью 1919 г. формировал югославянский батальон в войсках Забайкальской области. В 1920 г. находился в составе Сербской военной миссии во Владивостоке.

      9. Магарашевич Жарко - серб, унтер-офицер СДК в России. В начале 1918 г. перешел на службу к большевикам, сформировал 1 Социалистический Революционный Югославянский кавалерийский отряд. При взятии чехословаками Самары перешел на сторону последних, командовал эскадроном и дивизионом. К концу 1918 г. имел чин капитана. К 1920 г. находился в Хабаровске в составе Отдельной Сводной атамана Калмыкова стрелковой дивизии.

      10. См.: Захаров А.М. Создание Сербского добровольческого полка имени майора Благотича в России в 1918 г. // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. - 2012. - № 8-2. - С.72.

      11. См.: Поповиђ Н.Б. Срби у грађанском рату у Pycиjи, 1918-1921. - Београд, 2005. - С.137.

      12. См.: Попович Н.Б. Одиссея от Одессы до Красноярска // Родина (Москва). - 2006. - № 7. - С.85.

      13. Военный архив Сербии. Оп. 3. Кор. 3. Пап. 1. Ном. 11. С. 7.

      14. Сертич Лука - майор, в Киеве являлся командиром роты Сербского ударного батальона СДК в России, затем командовал 1 Югославянским полком «Матия Губеца». 16 февраля 1920 г. в Иркутске перешел вместе с большей частью Сербского и Хорватского батальонов полка на сторону Красной армии. Служил инструктором курсов красных командиров. В 1920х гг. вернулся на родину, был арестован, позднее находился под надзором полиции.

      15. Ширцели Иосип (1884-1931) - словенец, капитан, командир Словенского батальона 1 Югославянского полка «Матия Губеца», в 1920 г. - командир полка. В августе того же года возвратился на родину.

      16. Рукавина Анте - капитан австро-венгерской армии, осенью 1918 г. был освобожден капитаном И.Божичем из Самарского лагеря для военнопленных и в конце года, находясь в Томске, формировал Томский сербский батальон под контролем чехословацкого командования.

      17. См.: Югославянские части русской армии в Первой мировой войне. [Электронный ресурс]. - Режим доступа: http://www.pogledi.rs

      18. Прибайкальская жизнь (Верхнеудинск). -1918. -22 окт.

      19. Военный архив Сербии. Оп. 3. Кор. 3. Пап. 1. Ном. 11. С. 2-5.

      20. См.: Бодрова И.А., Капитонова Г.А., Маркина Е.М, Орлова А.Ф. История Чистополя / Учебное пособие. - Чистополь, 2012. - С.102. /77/

      21. См.: Гольцев В.А. Судьба атамана Анненкова. - М., 2009. - С. 128.

      22. Милошевич Душан - предположительно, это Д.Милошевич (1894-1967) - сербский спортсмен, легкоатлет, пловец и футболист, участник Олимпийских игр в Стокгольме 1912 г., участник Великой войны. Попал в плен, наредник (по другим данным, рядовой) СДК в России. Атаман Б.В.Анненковым был произведен в поручики русской службы. Командовал комендантской командой при штабе отряда Б.В.Анненкова; затем ротой, преобразованной в эскадрон. Умер в Белграде.

      23. Цит. по: Марковчин В.В. Одиссея атамана Анненкова. - Курск,2010. - С.47.

      24. См.: Дерябин А.И. Гражданская война в России 1917-1922. Белые армии. - М.,1998.

      25. Драгович - черногорец, офицер СДК, в январе 1918 г. в чине штабс-капитана служил в Особо Манчжурском отряде атамана Г.М.Семенова, в январе-мае 1918 г. - командир 3 (Сербского) батальона 1 Семеновского пешего полка. С мая 1918 г. являлся командиром Отдельного Сербского конного дивизиона. Осенью 1918 г. был произведен в чин подполковника. Командир Сербского конного атамана Семенова дивизиона. Приказом по войскам Отдельного Восточного казачьего и Отдельного 5 Приамурского корпусов № 33 от 30 ноября 1918 г. был назначен запасным членом суда чести. 19 декабря 1918 г. отчислен от должности командира дивизиона (по собственному желанию) с назначением в распоряжение командира 5 Приамурского корпуса.

      26. Воскар (Миланович) Влада - капитан Сербской королевской армии (1912), участник движения четников и Балканских войн 1912-1913 гг. Офицер-инструктор в первой школе четников (1912). В годы Великой войны был командирован в Россию для службы в СДК. В конце 1918 г. сформировал и возглавил отряд из военнопленных сербов в Новониколаевске (около 400 человек), с которым в марте 1919 г. прибыл в Екатеринбург. В составе гарнизона города находился до июля месяца. Осенью 1919 г. возглавлял 1 Сербский Королевский партизанский отряд, воевавший с партизанами в Томской и Енисейской губерниях. Позднее с остатками отряда прибыл в Читу, оттуда - эвакуировался на родину.

      27. Пишкулич - хорват, участник Загребского процесса 1908 г. (по обвинению группы сербов в государственной измене) на стороне Австро-Венгрии. Офицер СДК, в 1918 г. находился в ОМО, в начале 1919 г. служил офицером Сербского конного дивизиона, впоследствии капитан, в 1920 г. командовал югославским батальоном в частях атамана Г.М.Семенова.

      28. 28 См.: Bisher J. White terror. Cossak warlords of the Trans-Siberian. - London, 2005. -P. 218.

      29. Цит. по: Романов A.M. Особый Маньчжурский отряд атамана Семенова. - Иркутск, 2013. - C. 212.

      30. РГВА. Ф.40 307. Оп. 1. Д. 25. Л. 44.

      31. См.: Кузнецов Н.А. Война на Амуре в 1918 году: малоизвестные страницы истории Морской сборник (Москва). - 2010. - Т.1960. - № 7. - С.85.

      32. Мияатовиђ П. С источне стране // Politikin-zabavnik (Београд). - 2015. - 23 jaн.

      33. Автор благодарит за любезно предоставленную информацию В. Милосавлевича (Белград).

      34. Родичкин Н. Незабываемые дни. - Алма-Ата, 1958. - С. 104.

      35. См.: Поповиђ Н.Б. Срби у грађанском рату у Русиjи, 1918-1921. - С.103.

      56. Шимунич Рудольф - хорват, уроженец Загреба. Офицер австро-венгерской армии. Окончил Людвигово военное училище в Будапеште. Позднее находился в составе СДК в России. Имел чин капитана 2 класса сербской службы, перешел на службу в русскую армию, с 16 июня по 10 июля 1918 г. служил начальником штаба 1 армии РККА. Перешел на стороны антибольшевистских сил, принимал участие в боях с красными на Волге. В начале 1919 г. в Челябинске перешел в полк имени Благотича являлся командиром кавалерийского дивизиона 1 Добровольческого полка. 24 июля 1919 г. погиб в бою под Челябинском, командуя сводным отрядом полка и прикрывая за пулеметом отход остатков подразделения. Один из самых опытных и талантливых сербских офицеров в Сибири. Кавалер сербского Ордена Белого орла 4 степ, с мечами, британских и французских наград.

      37. Военный архив Сербии. Оп. 3. Кор. 3. Пап. 1. Ном. 11. С. 7.

      38. РГВА. Ф. 39 940. Оп. 1. Д. 9. Л. 219.

      39. См.: Свободная Сибирь (Красноярск). - 1918. - 23 нояб,; Военные ведомости (Красноярск). - 1918.- 8 дек.

      40. См.: Димитриjевиђ Б. Крваве сибирске авантуре. [Электронный ресурс]. - Режим доступа: http://www.rastko.org.rs/istorija/delo/12425.

      41. Военный архив Сербии. Оп. 3. Кор. 3. Пап. 1. Ном. 11. С. 7.

      42 Sibirien: Erinnerungen aus dem Weltkrieg und aus Russland. Von einem ehemaligen Siebzehn // Dravabanat (Celje). - 1930. - 30 sept.

      43. Военный архив Сербии. Оп. 3. Кор. 3. Пап. 1. Ном. 11. С. 9.

      Белое армия. Белое дело. №4. 2017. С. 62-78.
    • «Саяны на военном фоне»: Поход красного отряда во главе с Н. А. Каландаришвили осенью 1918 г. // Известия Лаборатории древних технологий. 2022. Т. 18. № 1. С. 181–195.
      By Военкомуезд
      «Саяны на военном фоне»: Поход красного отряда во главе с Н. А. Каландаришвили осенью 1918 г.

      Павел Александрович Новиков , Геннадий Исакович Хипхенов

      Аннотация. Заблаговременная боевая подготовка и сбор военной информации имеют исключительную ценность. В статье разбирается деятельность структур Иркутского военного округа на монгольском направлении в 1906–1917 гг. Штабные офицеры были предметно осведомлены об экономико-географических условиях Сибири, что нашло отражение в объемных специализированных публикациях. Эти знания пригодились в Гражданской войне. На фоне размаха всероссийского конфликта Сибирь была затронута боевыми действиями в меньшей степени. В начале – середине 1918 г. отряды и красных, и белых пополнялись преимущественно набором добровольцев. К сентябрю 1918 г. вся Сибирь перестала быть ареной регулярных боевых действий, а состоявшиеся кратковременные бои в основном не вышли за пределы Транссибирской магистрали. Кроме успешной мобилизации в Сибирскую армию Иркутский военный округ успешно обеспечивал порядок на своей территории. Так, в сентябре 1918 г. Штаб округа получил сведения о красном отряде во главе с Н. А. Каландаришвили, двигавшемся из Джидинской долины через Монголию, Тункинскую долину и далее через Саяны в Черемховский уезд Иркутской губернии. Своевременно полученная информация позволила оперативно предпринять меры противодействия. Переход через Восточные Саяны или, как называли его участники похода, Белогорье, и по землям сойотов стал тяжелым испытанием. В современном Окинском районе Республики Бурятии сохранилась объемная социальная память об этом событии. Настоящий материал опирается преимущественно на воспоминания участников похода, а наиболее существенные их отличия от данных местных старожилов касаются описания маршрута. Ход событий также освещает интересный документ, впервые выявленный в Российском государственном военном архиве, – доклад командира Отдельного Черемховского батальона полковника И. С. Богатноу. Документ является ценным и ранее неизвестным источником. Он содержит сведения о действиях белого командования, уточняет географию и хронологию событий.

      Ключевые слова: Иркутский военный округ, военная топография, Саяны, Н. А. Каландаришвили, И. С. Богатноу, Гражданская война, красные, белые, боевые действия, географическая осведомленность, маршруты движения, ранее неизвестный документ /181/

      Любые исторические события и боевые действия в том числе разворачиваются на определенной местности. Велико значение заблаговременной боевой подготовки и сбора военной информации. Для реконструкции степени местно-географической осведомленности российских военных целесообразно начать с развернутого военно-исторического экскурса.

      С августа 1862 г. в России началось поэтапное учреждение военных округов как территориальных общевойсковых объединений. Все они отличались своими особенностями в дислокации войск (Золотарев, 1894. С. 419–444; Авилов, 2013), в дальнейшем повлиявшие на боевые качества окружных контингентов в первых боях 1877, 1904, 1914 гг. (Новиков, 2008. С. 9–26). 6 августа 1865 г. (все даты далее по старому стилю) был образован и Восточно-Сибирский (по старой орфографии «Восточный Сибирский») военный округ, охвативший территорию России от Енисея до Тихого океана и по площади практически равный остальным округам вместе взятым (Авилов, 2012. С. 20). Центром округа стал Иркутск, командующим войсками округа – генерал-губернатор Восточной Сибири. Именно штаб Восточно-Сибирского военного округа занимался приграничной разведкой. Также важную роль играл военно-топографический отдел штаба округа, образованный в 1867 г., ведавший сбором и анализом статистической информации, выбором путей для войск и т. д. Собранная окружным штабом разведывательная информация передавалась в военное министерство. Войска Восточно-Сибирского военного округа прикрывали тогда более протяженную границу с Китаем, охраняли тихоокеанское побережье России от вероятных (по опыту Крымской войны) британских десантов, содействовали колонизации Дальнего Востока (Новиков, 2021. С. 184).

      В мае 1884 г. Восточно-Сибирский военный округ был разделен на Приамурский (с центром в Хабаровке, с 1893 г. – Хабаровске) и Иркутский. В последний вошли Иркутская и Енисейская губернии, Якутская область. Иркутский военный округ граничил с Китаем, но в местности мало освоенной и практически не проходимой (Саянские горы). Поэтому на территории Иркутского военного округа дислоцировалось не более 5000 солдат или 0,6 % русской армии. Именно из-за малочисленности войск, среди которых к тому же не было полевых (первоочередных) частей, Иркутский военный округ получил усеченную, по сравнению с другими окру-/182/-гами, структуру управления – без отдельных управлений, что существенно снизило интенсивность и эффективность его работы (Ращупкин, 2003. С. 107). Был образован отдельно лишь штаб округа, деятельность военно-топографического отделения которого по-прежнему имела особое значение на все еще слабоизученных территориях Сибири и сопредельных районах Монголии. Лучшие воинские части и наиболее подготовленные штабисты перешли в Приамурский военный округ.

      Четко прослеживалась неравномерность распределения полевых войск по территории Российской империи. На конец XIX века в западной пограничной полосе (Варшавский, Виленский, Киевский военные округа) войск расположено было в 15 раз более, на Кавказе в 5 раз более, а в Иркутском округе в 80 раз менее, чем в целом по России. Иначе говоря, на важнейших окраинах войск было слишком много, а людей для укомплектования недостаточно; во внутренних округах наоборот. Напротив запасные войска, требовавшие для полной безопасности и достаточного (кадрового) материала, размещались во внутренних и одновременно наиболее населенных округах Европейской России (Золотарев, 1894. С. 422).

      Русско-японская война 1904–1905 гг. показала значительные недостатки в подготовке русской армии, в том числе и в организации военной разведки. Высшее командование испытывало, особенно в начале конфликта, острейший дефицит сведений о противнике. Наглядный урок был учтен русским Генеральным штабом. В 1906 г. он распределил сопредельные государства между военными округами и возложил на них детальную тактическую разведку в пределах вероятных будущих театров военных действий (Новиков, 2021. С. 185).

      Иркутский военный округ был восстановлен в мае 1906 г., ввиду выяснившейся во время (Русско-японской) войны необходимости иметь в непосредственной близости к китайской границе достаточно полное и властное управление. Прежняя (до 1899 г.) территория была увеличена включением Забайкальской области. Значительно (от 1884 г. в 12 раз) выросла численность войск округа – на 1911 г. она составила около 60 000 человек.

      Для разведывательной сферы главным позитивным новшеством было то, что возрожденный Иркутский округ получил все структуры управления. В штаб назначен генерал-квартирмейстер, возглавивший соответствующее управление. В этом управлении сосредотачивалось делопроизводство по размещению и обучению войск, по мобилизации; по сбору военно-статистических данных; по производству съемочных (топографических) работ в районе округа. Управление включало три отделения: строевое, мобилизационное и отчетное. Последнее занималось сбором статистических и топографических данных и содержало их «в постоянной исправности и возможной полноте», вело переписку по ведению геодезических, топографических и картографических работ и т. д. В сферу интересов штаба Иркутского военного округа входили северные районы Китая – Монголии и Маньчжурия. Разведывательные сведения поступали через негласную агентуру, поездки офицеров Генерального штаба, изучение иностранной периодики.

      С 1909 г. штаб Иркутского военного округа стал несколько раз в год публиковать обзоры зарубежной печати. Названия обзоров менялись, но они неизменно включали сведения об экономике, внутреннем положении дальневосточных стран, монголо-китайской борьбе, численности, размещении и состоянии японских, китайских и монгольских войск и т. д. Иркутский военный округ рассматривался как район сосредоточения сил и средств на случай войны с Китаем и Японией, причем имеющиеся в распоряжении местного населения продовольственные и тягловые ресурсы оценивались как «избыточные». В округе проводились военные игры, многодневные полевые поездки офицеров, маневры в ходе подвижных сборов и т. д. Русские штабные офицеры были предметно осведомлены об экономико-географических условиях Сибири (Романов, Новиков, 2009. С. 117–186), что нашло полное отражение в объемных специализированных публикациях (Военно-географическое…, 1913; Краткое…, 1919). По злой иронии истории, эти знания пригодились не в борьбе с внешним врагом, а во внутреннем конфликте.

      К общему ходу Гражданской войны в 1918 г. обратимся далее.

      В сравнении с общим размахом всероссийского конфликта Сибирь непосредственно была затронута боевыми действиями в меньшей степени, что не /183/ исключало отдельных очагов интенсивных боев: Иркутск декабря 1917 г., южное побережье Байкала в конце июля – августе 1918 г. и т. д. В целом вооруженная борьба 1917–1918 гг. была либо очень короткой по времени (декабрьские бои 1917 г. в Иркутске, мятеж Енисейского казачьего дивизиона в Красноярске в январе 1918 г., деятельность отряда штаб-ротмистра Э. Г. Фрейберга, отдельные восстания крестьян Алтайской губернии и т. д.), либо локализовалась на ограниченной территории: действия отряда Г. М. Семенова против красных на юго-востоке Забайкалья в первой половине 1918 г., а главное затрагивала незначительную часть населения Сибири (единовременно действовало до 13 000 чел. с красной стороны и до 9000 чел. с белой). Обе стороны в начале – середине 1918 г. делали ставку на добровольцев (Хипхенов, 2017), хотя и пытались проводить мобилизацию в прифронтовой полосе.

      Территориальный масштаб боевых действий резко вырос после восстания Чехословацкого корпуса в конце мая 1918 г. На территории Сибири вдоль Транссиба начала действовать Сибирская группа капитана Р. И. Гайды (часть 2-й чехословацкой дивизии) численностью до 4500 чел.

      На базе подпольных офицерских организаций Сибири началось формирование антибольшевистской Сибирской армии во главе с генерал-майором А. Н. Гришин-Алмазовым. В мае – июле ее части пополнялись мобилизацией офицеров и военных чиновников, а также набором добровольцев. На 15 июня около 4000 бойцов, 10 июля до 23 500, к 1 сентября свыше 60 000 (Новиков, 2005. С. 73). Летом 1918 г. Сибирская армия вела боевые действия в двух основных направлениях:

      1. От Новониколаевска и Томска на восток совместно с чехами наступал Средне-Сибирский корпус подполковника А. Н. Пепеляева. Белые взяли Красноярск (18 июня), Иркутск (11 июля), Верхнеудинск (20 августа), Читу (25 августа) и 31 августа соединились у станции Оловянная с войсками Г. М. Семенова. Напряженные бои на этом пути состоялись у Нижнеудинска, на южном побережье озера Байкал (белые провели операции на окружение противника под Мурино и у станции Посольская), где до 8000 красных бойцов потерпели поражение от 4000 белых, причем обе стороны ранее активно подтягивали подкрепления из тыла на фронт. Высвободившиеся в Забайкалье части Сибирской армии и чехов с сентября 1918 г. были переброшены под Екатеринбург (Хипхенов, Новиков, Родионов, Скороход, 2020. С. 145–146).

      2. От Омска, Петропавловска и Ишима на Тюмень и Екатеринбург наступал Степной Сибирский корпус полковника П. П. Иванова-Ринова. Ему противостояли советские войска Северо-Урало-Сибирского фронта (в июле был преобразован в 3-ю красную армию). От Челябинска на Екатеринбург и Верхнеуральск продвигался Уральский корпус генерал-лейтенанта М. В. Ханжина. В боях под Тюменью с каждой из сторон участвовало, примерно, по 4000 бойцов (Симонов, 2010. С. 311). После взятия Тюмени (20 июля) и Екатеринбурга (25 июля) Степной и Уральский корпуса, составив Екатеринбургскую армейскую группу, двинулись на Кунгур и Нижний Тагил и далее на Пермь.

      На Алтае боевые операции закончились к концу августа. Таким образом, к сентябрю 1918 г. вся Сибирь перестала быть ареной регулярных боевых действий, а состоявшиеся кратковременные бои в основном не вышли на пределы полосы вдоль Транссибирской магистрали (Бакшеев, 2020. С. 42). Повторимся, что в течение первой половины 1918 г. в Сибири и с красной, и с белой сторон действовали преимущественно добровольческие формирования. В мае – июле 1918 г. белые части пополнялись мобилизацией офицеров, военных чиновников и казаков (призываемых приказами войсковых атаманов и решениями войсковых кругов), а также набором добровольцев. 3