Sign in to follow this  
Followers 0
Saygo

Имя как инструмент власти в Японии

4 posts in this topic

Е. Л. Фролова. ИМЯ КАК ИНСТРУМЕНТ ВЛАСТИ В ТРАДИЦИОННОМ ЯПОНСКОМ ОБЩЕСТВЕ

Имя занимает особое место среди элементов культуры. Концептуальные представления об имени как материальной, телесной субстанции, идентичной личности своего носителя, являются типологически сходными для многих традиционных обществ. Конкретные социальные практики, такие как пожалование и лишение имен, неоднократная смена личного имени на протяжении жизни, традиция табуирования личных имен и иные, подразумевали манипуляции с именами с целью воздействия на человека и на судьбу. В японском традиционном обществе следы таких манипуляций прослеживаются по всей вертикали общественной структуры – от верховной власти до самых низов. В данной статье сделана попытка представить отношения власти и социума через призму родовых и иных именований.

На заре японской государственности общество строилось на системе иерархии родовых групп удзи, возводящих свое происхождение к имени единого первопредка. В V в. двор Ямато поглотил многочисленные удзи и союзы бэ, удерживая централизованную власть путем ранжирования местных божеств, жалования от имени верховного божества родовых имен и связанных с ними титулов и статусных рангов. Объявив себя прямым потомком богов, создавших Ямато, вождь тэнно принял все божественные функции, в том числе право наделения именем. Поскольку одной из традиционных магических функций имени (называния именем) является присвоение, то принятие в дар от вождя родового именования имело политический смысл – символическое принесение клятвы на верность.

Жалованные родовые именования подтверждали высокий статус рода и давали право на владение определенной территорией. В большинстве случаев эти именования совпадали с названиями жалованных земель, тем самым подданные получали право и на милость божества, этой территории покровительствующего. Последовательно проводя практику жалования имен, власть за несколько веков сформировала ядро преданной ей аристократии. «Аристократичность» определялась не размером земельных наделов, но древностью имени, и с течением времени «новые» жалованные именования стали конкурировать с «исконными» именованиями древних родов. В постоянном соперничестве родов за власть и влияние в обществе происходило возвышение одних родовых именований и полное исчезновение других.

Объявив себя прямым потомком «высших богов», японский тэнно (император) не нуждался в покровительстве богов местных, кроме того, он никому на верность не присягал, а потому не имел родового имени. В этом, и еще в легенде о непрерывности власти на протяжении двух с половиной тысячелетий, заключается уникальность японской династии. Правители, к примеру, древнего Китая и корейских царств имели родовые именования, поскольку были обычными людьми и происходили из знатных сильных родов.

Личное имя правителя строго табуировалось, подданным было явлено только так называемое тронное имя. Лицезреть правителя подданным не дозволялось, поэтому можно сказать, что на вершине власти находилась не личность, а статус правителя, вписанный в череду ритуалов и действующий от имени богов. Принятое за аксиому и документально оформленное (в памятниках VIII в. «Кодзики» и «Нихон сёки») божественное происхождение правителя во многом объясняет готовность подданных подчиняться и проделывать над собой различные манипуляции, в том числе с именами.

Имя, возведенное в ранг неоспоримого факта, выступало как доказательство легитимности власти, являясь государственным инструментом социально-политического конструирования. В первую очередь имена жаловались, естественно, потенциальным претендентам на власть, с целью устранения их с политической арены. В дальнейшем, с разрастанием правящего рода, практика пожалования имен стала обычной для принцев и принцесс при отделении от императорского дома. Дети, предназначенные в наследники династии, оставались при дворе, остальных переселяли из дворца. Получив родовое имя, титулы и земли, представители дочерних родов больше не могли претендовать на престол.

Статус родового имени, а также наличие титулов и рангов, были чрезвычайно значимыми для японской аристократии. Имена давали право на покровительство божеств, на получение титулов и должностей. Должности, в свою очередь, обеспечивали материальное положение и власть. Поэтому представители политической элиты очень ревностно относились к попыткам нарушить сложившуюся систему. Свидетельством тому служат документальные записи.

Так, в исторической хронике «Нихон сёки» (720 г.) содержится несколько указов V в., которые запрещают фальсифицировать свое происхождение. В одном из указов императора Ингё (412–453 гг.) говорится: «Верхи и низы в распре, сто родов неспокойны. Одни, совершив оплошность, теряют свой род. Другие же, напротив, вдруг ни с того ни с сего притязают на высокое звание. …Сановники, главы ста управ, управители всех провинций, – все говорят о себе – “мы – потомки владыки”, или ссылаются на чудо, говоря, что они “спустились с Неба”. …Отдельные роды разделились и появилось множество семей. Узнать о них правду – затруднительно» [НС–СПб, 1997. Т. 1. С. 331]. Чтобы выявить лжеаристократов, в 415 г. претендентам на знатность было предложено пройти церемонию омовения, очищения и погружения руки в кипяток. «И все, за кем была правда, остались невредимы, а лгавшие ошпарились. И тогда те, кто лгал [о своем происхождении], испугались и заранее отступили… Вот так были определены роды и семьи, и впредь лгавших уже не было» [Там же. С. 332]. Таким образом, в V в. проблема фальсификации происхождения и расширения аристократической элиты «снизу» была решена с помощью мифологизированных мер, но это помогло ненадолго.

Пристальное внимание власти к именам вновь было привлечено в 647 г., когда знатные роды «стали использовать имена божеств и правителей, входившие в их имена, по своему хотению, и они стали присваиваться людям и местам. И тогда имена божеств и имена государей, ввиду проведения несправедливых сделок с людьми, стали передаваться рабам, и чистые имена стали грязными» [Там же. Т. 2. С. 160]. На этот раз для «очищения имен» была введена система рангов (вторая в истории Японии).

С течением времени на политическую авансцену стали выдвигаться средние и мелкие роды, среди которых было немало переселенцев с материка. Иммигранты стали активно занимать административные посты в формирующемся государственном аппарате [История…, 1999. С. 86–87].

Как только власть попыталась «сверху» расширить замкнутую систему знатных родов Японии, последовали многочисленные жалобы на принижение истинной аристократии и умаление статуса древних имен. Многие роды представили ко двору исторические документы, в которых доказывали знатность своего происхождения и права на исполнение определенных функций. Сохранились два таких документа: объяснительные записки «Такахаси удзи буми» («Записки рода Такахаси», 789 г.) и «Когосюи» («Дополнения к древним историям», 807 г.), где излагалась история знатного жреческого рода Имибэ [Такахаси, 2006. С. 6].

Но самым масштабным из сохранившихся документов являются «Синсэн сёдзироку» («Вновь составленные родовые списки», 815 г.), где кодифицируется иерархия всех знатных родов, обитавших в Кинай (столичный округ). Это своего рода проекция мифологического пантеона, с богиней Аматэрасу – мифологической прародительницей императорского рода, на вершине. В предисловии к «Синсэн сёдзироку» говорится: «В период Тэмпё сёхо [749–757 гг.] иногда составлялись императорские указы, позволявшие иноземным родам получать новые имена в соответствии с их собственными пожеланиями. И так получилось, что знаки, которыми записывали старые и новые родовые имена, перестали отличаться. В результате стало непонятно, где род японский, а где – иноземный. Повсюду явилось множество незнатных родов, которые причисляли себя к потомкам благородных, а переселенцы из трех корейских государств утверждали, что возводят свое происхождение от японских богов» [Синто…, 2002. С. 175].

Целью этих списков «чистой аристократии» было приведение современной социальной структуры в соответствие с сакральной генеалогией и ограничение влияния потомков иммигрантов, служилой знати вообще и периферийной аристократии, которые «создавали ложных потомков и приписывали себе мнимых предков» [Там же. С. 177].

Внесенные в списки 1 182 влиятельных рода делились на следующие категории:

1) потомки императоров;
2) потомки небесных божеств;

3) потомки детей и внуков небесных божеств;
4) потомки земных божеств;
5) потомки переселенцев из Кореи и Китая.

Высшую ступень иерархии занимали потомки богини Солнца Аматэрасу. Как свидетельствуют «Синсэн сёдзироку», в период Нара около ⅓ высшей элиты японского общества были иммигрантами либо потомками иммигрантов. Это переселенческие роды из Китая и корейских государств Пэкче, Когурё, Силла и Кая, в том числе роды Саканоуэ (из Ямато-но Ая), Коти (из Хата), Кома, Сасанами, Кудара, Удзумаса и Хата.

Массовое пожалование титулов «инородцам» в начале IX в. вызвало неудовольствие у родовой элиты, причисляющей себя к потомкам императоров. Возможно, составление списков было ответом на попытки ревизовать генеалогический миф и возвести свое происхождение к синтоистским божествам [БСЯИФ, 1979. С. 14].

В эпоху Хэйан (794–1185 гг.) социальная структура японского общества держалась на четко простроенной генеалогической иерархии. К этому времени родовые именования аристократии, тесно переплетенные с титулами и рангами, стали значительно различаться по статусу. Выделился ряд сильных родов, которые в значительной степени влияли на управление государством.

Род Фудзивара, например, монополизировал наиболее важные должности в бюрократическом аппарате и начал фактически править страной с 858 г. в качестве регентов при малолетних императорах, а с 888 г. – в качестве канцлеров. Господство рода Фудзивара продолжалось так долго, что превратилось в устойчивую традицию. В «Повести о доме Тайра» (XIII в.) чиновник осаживает военачальника: «Канцлером может стать только член рода Фудзивара, потомок славного Каматари. А вы, господин, происходите из семейства Минамото, и потому стать канцлером вам никак невозможно!» [По-весть…, 1982. С. 379].

Таким образом, сложившаяся в VII–VIII вв. замкнутая структура класса аристократов успешно противостояла проникновению «худородных» и иноэтничных элементов. К ХII в. имя составляло высшую ценность в придворных кругах, предопределяло получение титулов и рангов. Те, кто находился внутри этой исторически сложившейся системы и преуспевал в ней, всячески стремились ее поддерживать и поднимать престиж своего имени. С другой стороны, обойденные почестями представители менее знатных родов, иноэтничных групп, пытались встроиться в эту систему разными путями: через усыновление, просьбы к императору, подлог документов о происхождении и т. д.

Безграничная власть императора позволяла ему не только жаловать имена, но и отнимать их, и этим правом он широко пользовался для решения проблем в среде придворных, возвышения фаворитов и избавления от неугодных. Отстранить опасного деятеля от рычагов управления было просто. Например, в 698 г. императорским указом жалованное имя Фудзивара было оставлено только детям Фухито: Мутимаро, Фусасаки, Умакаи, Маро, а его брату Фудзивара-но Омимаро было возвращено родовое именование Накатоми на том основании, что он занимается делами синтоистских божеств. Вместе с лишением имени сам наказуемый и все его потомки отстранялись от привилегий, прав на земли рода, прав на занятие должностей [Мещеряков, 2002. С. 192].

Лишение имен как мера, направленная против преступников либо оппозиционеров, оказывалась чрезвычайно действенной. Иногда она приводила к исчезновению целых влиятельных родов. Другими вариантами кары за преступления разной степени тяжести были смертная казнь, изгнание, домашний арест и другие виды ограничения свободы [Dunn, 1977. P. 27]. Однако эти наказания (включая казнь) не затрагивали отношений человека с родовым божеством удзигами. Между тем наиболее опасным считалось отлучение от защиты и покровительства родового божества, которое не могло «узнать» человека, лишенного имени. Таким образом, вместе с лишением имени, что само по себе было позорным, у провинившегося отнимали статус и лишали его покровительства богов.

Термин хансэй – уничижительное имя для преступника – неоднократно встречается в юридических документах VIII–XI вв. Самый известный пример наказания через хансэй – это смена имени в царствование императрицы Сётоку в сентябре 769 г. придворному Вакэ-но Киёмаро на Вакэбэ Китанамаро. Знак «чистый» в его имени был заменен на «грязный», а родовое именование из аристократического превращено в имя ремесленника [Указы…, 1990. С. 129].

Законодательное оформление акта лишения имен зафиксировано в позднем документе «Руйдзю мэйбуцуко» («Свод примечательных прецедентов», ок. 1780 г.), который гласит, что«преступники должны менять имя» при: 1) должностном или ином преступлении; 2) ссылке в монашество или, наоборот, разжаловании в простые миряне; 3) отлучении от императорского дома [Сакагаки…, 1998. С. 67].

Примеры наказаний можно найти в императорских указах и в памятниках литературы: «Когда же рассмотрели мы законы, то вышло, что все эти люди подлежат смертной казни. Но хоть и так, решили мы их помиловать и наказание на одну степень облегчить: имена семейные переменить и наказать далекой ссылкой» [Указы…, 1990. С. 132]; «А с бывшим настоятелем (Мэйуном) поступили по примеру минувших лет, когда каре подвергались священнослужители: отняли грамоту о принятии духовного сана, объявили снова мирянином и дали мирское имя – Мацуэ Фудзии» [Повесть…, 1982. С. 73]; «Сутоку1 сослали на остров Сикоку, в край Сануки, где он и умер. Его имя исключили из хронологии императорского дома, именуя по месту ссылки “государем Сануки”». Такое посмертное бесчестье тоже считалось одной из форм наказания» [Там же. С. 648].

Случалось, что имени лишали не пожизненно, а на определенный срок, по истечении которого человек вновь получал право на свое имя и на покровительство родового божества. Обычно срок отлучения варьировался от месяца или даже нескольких недель до одного года. Самый длительный известный срок лишения имени – два поколения [Окутоми…, 2003. С. 56]. После «освобождения от имени» «освобожденные» представители рода не имели больше права именоваться по-прежнему.

К ХI в. император утратил фактическую светскую и духовную власть, за ним осталось только право собственности на землю. С этого времени «божественная привилегия» жалования имен, равно как и право лишения имен постепенно перешли к главам родов, позднее – к сёгуну, крупным феодалам, военной знати и духовным лицам.

Права носить свое имя чиновники и военные лишались чаще всего за прямое или косвенное участие в бунтах, должностные и бытовые проступки, пьянство, злоупотребление оружием, проявление непочтительности, в том числе, в семье. Многочисленные указы о лишении имен скреплены в основном печатями настоятелей семейных храмов, а не глав родов [Сакагаки…, 1998. С. 35].

Итак, первоначально служащая регулированием придворной жизни такая мифологизированная мера наказания, как лишение имени, по мере ослабления верховной власти применялась ко все более низшим слоям общества: от высшей аристократии к военным и далее, периферийной знати.

Эпоха Камакура (1185–1333 гг.) резко изменила приоритеты японского общества.

Придворная аристократия сдавала свои позиции под натиском окрепшего и достигшего власти военного сословия. При камакурском сёгунате награды и полномочия предоставлялись скорее за личные заслуги, чем за знатное происхождение. Вскоре после создания военного правительства бакуфу сёгун Минамото Ёритомо (1147–1199 гг.) добился присвоения высокого ранга и права независимо управлять девятью провинциями. Хотя Ёритомо не был главой рода Минамото, его, вместе с фактической властью, очень привлекали привилегии пожалования, смены и лишения имен, т. е. право, которое принадлежало императорскому двору и отчасти регентам Фудзивара [Plutschow, 1995. P. 66].

Сегун Ёритомо принимал активные меры по ограничению и лишению права ношения родовых именований. Несколько ранее, после установления влияния клана Тайра в результате смуты годов Хэйдзи (1159–1160 гг.) клан Минамото практически исчез с политической арены. Его члены потеряли право ношения аристократического родового имени Минамото. Именоваться как Минамото было дозволено только самому Ёритомо и его ближайшим родственникам. Но после в отношении рода Минамото были оказаны некоторые послабления – некоторым членам рода было возвращено право участвовать в религиозных церемониях при дворе, а также право вновь именоваться Минамото. В памятнике «Адзума кагами» («Восточное Зерцало», конец XIII в.) все ближайшие родственники Ёритомо, а именно Оути, Ясуда, Оота, Ямана и иные записаны как Минамото, а члены остальных ветвей рода упоминаются только по названию земельных владений: Нисикидо, Хидзумэ, Арама, Оота, Кавакита, Мотоёси и др. [Адзума, 1963].

Придавая большое значение генеалогии и привилегиям, связанным с родовым именованием, подозрительный сёгун ограничил количество членов рода Минамото лицами, входившими в составленный им особый список. Младший брат Ёритомо – Нориёри, однажды недальновидно подписался в письме как «бывший наместник провинции Микава, Минамото-но асоми», за что был заподозрен в проявлении неверности, сослан в Идзу и убит. В особый список не вошел и популярный в народе младший брат сёгуна – Куро-Ёсицунэ, талантливый полководец. Позднее Ёритомо тем или иным способом поодиночке расправился со всеми претендентами на власть.

Незадолго до своей смерти в 1199 г., Ёритомо распорядился всех членов рода, кроме своих прямых потомков и членов их семей, именовать только по названию их владений: Арата, Сатакэ, Такэда, Асикага, Ямана, Оути, Ота и т. д. Родовое именование Минамото стало отныне «личной фамилией» Ёритомо и его сыновей. Так продолжалось в течение трех поколений камакурских сёгунов – Ёритомо, Ёрииэ и Санэтомо (1192–1205 гг.) [БСИЛРЯ, 1997. Т. 11. С. 334].

Указ Ёритомо о наследовании именования Минамото только по прямой линии главного рода стал прецедентом. С этого времени во многих старых родах родовые именования уже не распространялись на всех членов рода, а стали наследоваться только по главной мужской линии родства.

Отделяющиеся семьи начинали именоваться по месту нового проживания. Например, в роду Ходзё из Камакура родовое имя Ходзё, как и фамильное поместье, остались за старшим сыном. Остальные родственники именовались соответственно месту нового проживания. Также обстояли дела в больших родах Асикага, Арата, Миура и др.

Политику ограничений на ношение известных родовых именований продолжили и следующие поколения сёгунов. В 1359 г. сёгун Асикага Ёсиакира издал указ № 4150 о полном запрете всем дочерним родам на наследование родовых именований Асикага, Арата, Миура, Отомо и иных. Поводом к изданию указа стало прошение потомков крупного рода Отомо о позволении вновь именоваться родовым именем [Окутоми…, 2003. С. 119].

Запрет на родовые именования и дробление крупных родов привели к тому, что названия владений (бенефиционимы) довольно быстро превратились в наследуемую часть именования. К XIV в. в среде военного сословия бенефиционим приобрел более высокий статус, чем все прежние именования. Нередко бенефиционимы, но без земельного владения, воинам жаловали непосредственно перед выступлением в поход. В этом случае вместо названия поместья брали название родной деревни воина либо название владений господина. Можно считать, что таким образом жалование именования преследовало цели объединения рода и подчеркивания власти главы рода. Кроме того, обязанность выкликать свое полное имя перед поединком, принятая в то время, требовала ношения звучного и престижного, желательно многосоставного именования.Таким образом, бенефиционим-мёдзи утрачивал свой первоначальный смысл – подтверждение прав на землю, и приобретал значение символа вассальных отношений. Самурай носил это именование как символ договора с господином о безупречном служении.

Новый тип именования постепенно стал распространяться среди низших сословий. Власти всячески противились этому, оберегая свое исключительное право на ношение бенефиционимов. В указах феодалов XIV в. попадаются следующие замечания: «Если низшего сословия человек, пренебрегая нашим мнением, назовется по мёдзи, считать, что мы этого не слышали»; «Если обычный человек назовется по мёдзи, считать его не в своем уме» [Окутоми…, 2003. С. 157].

Документы свидетельствуют о том, что попытки простолюдинов именоваться подобно аристократам имели место уже в тот период. Официальные запреты на ношение простолюдинами мёдзи пока отсутствовали, они появились значительно позднее. Поэтому речь пока идет не о наказании, а об игнорировании таких попыток. Однако спустя два столетия практика пожалования представителям низших сословий престижной части именования – бенефиционимов, стала обычным явлением.

К началу XVII в. бенефиционим-мёдзи приобрел настолько высокий статус, что стремление получить право на это именование заставляло простолюдинов идти на значительные издержки. Наличие его в формуле именования означало знатных предков, особые заслуги или финансовую состоятельность, что выделяло человека из своего сословия.

Крестьяне могли получить разрешение на ношение мёдзи, уплатив ежегодную арендную плату за землю на несколько лет вперед, что было возможно только для зажиточных семей, и то в случае хорошего урожая. С XVIII в. богатые купцы взяли за правило покупать усыновление в семьях самураев для своих сыновей. Это был один из способов вырваться из своей социальной среды [Dunn, 1977. P. 194].

Среди низших сословий было много лиц, некогда принадлежавших к потомкам самураев, но по разным причинам оказавшихся в крестьянском сословии. Часто это были старосты деревень, зажиточные торговцы [ibid. P. 70]. Вероятно, они называли себя по старым родовым именованиям либо по бенефициониму-мёдзи своих предков. Однако для них также были введены ограничения. В «Списке примеров земельного владения» (1769–1801 гг.) указано: «Простолюдинам, даже если их предки некогда относились к затухавшим ветвям благородных фамилий, но опустились до положения простых горожан, запрещается носить мёдзи» [Сакагаки…, 1998. С. 98].

Разрешение на ношение мёдзи власти даровали простолюдинам в виде исключения и награды за особые заслуги. Существовало несколько видов таких разрешений, в том числе, разрешение «на одно поколение» и разрешение «на вечное ношение». Например, запись в «Указах Токугава о запретах» за декабрь 1842 г. гласит: «Сельскому старосте Ридзаэмону лично разрешить носить мёдзи, пока он занимает этот пост» [Окуто-ми…, 2003. С. 141]. Это пример разрешения мёдзи «на одно поколение», ограничение здесь действует даже не на время жизни, а на время службы.

Таким образом, ко второй половине ХIХ в. бенефиционим практически утратил роль маркера владельца земли как в военном сословии, так и среди простолюдинов. Он окончательно превратился в статусную часть именования, подтверждающую привилегированное положение, близость к власти и особые заслуги ее обладателя. Поэтому класс землевладельцев неминуемо должен был рано или поздно установить ограничения на ношение бенефиционимов для лиц, не имеющих земли в личном владении, что и произошло в XII в.

Четкие сословные различия в японском обществе, требования соблюдения конфуцианских и буддийских заповедей и система жестких наказаний за переход сословных границ официально ограничивали распространение этого именования среди представителей низших сословий. Такие мифологизированные меры, как лишение имени, установление ограничений на право ношения родового именования и прочие дискриминационные меры широко использовались властями для демонстрации силы и уничтожения неугодных. Правом пожалования родового имени власти пользовались как с целью дарования определенных привилегий, так и в корыстных интересах.

В целом система социально-значимых именований успешно регулировала социальные отношения вплоть до XIX в., до так называемой «фамильной революции» 1872 г., когда правительство решительно вмешалось в традиционные институты, установив единую для всех слоев общества антропонимическую формулу, сходную с европейскими образцами.

1. Император Сутоку (правил с 1124 по 1141 г., умер в 1164 г.) был одним из главных инициаторов смуты Хогэн (1156 г.).

Список литературы

Адзума кагами: Восточное Зерцало // Нихон сирё сюсэй. Токио, 1963. Т. 1–15.
БСИЛРЯ: Нихон сэйси рэкиси дзимбуцу дайдзитэн (Большой словарь исторических личностей и родов Японии). Токио: Кинокуния сетэн, 1997. Т. 1–12.
БСЯИФ: Нихон дзиммэй дайдзитэн (Большой словарь японских имен и фамилий). Токио: Хэйбонся, 1979. Т. 1–7.
История Японии. М.: ИВ РАН, 1999. Т. 1: С древнейших времен до 1868 года. 659 с.
Мещеряков А. Н., Грачев М. В. История древней Японии. СПб.: Гиперион, Триада, 2002. 512 с.
НС–СПб: Нихон сёки. Анналы Японии / Пер. со старояп. и коммент. Л. М. Ермаковой, А. Н. Мещерякова; Под ред. В. Н. Горегляд. СПб: Гиперион, 1997. Т. 1–2.
Повесть о доме Тайра. Эпос ХIII в. М.: Азбука-классика, 1982. 703 с.
Окутоми Такаюки. Нихон но намаэ но рэкиси (История японских имен и фамилий). Токио: Синдзимбуцусю:райся, 2003. 254 с.
Сакагаки Хидэнори. Сэймэй то нихондзин (Фамилии и японцы). Токио: DHC, 1998. 231 c.
Синто – путь японских богов: В 2 т. СПб.: Гиперион, 2002. Т. 2: Тексты синто. 496 с.
Такахаси удзибуми тюсяку («Сочинение о клане Такахаси» с примеч. и коммент.). Токио: Ханрин сёбо, 2006. 288 с.
Указы японских правителей VII–VIII вв. из летописи Сёкунихонги // Восток. 1990. №5. С. 129–140.
Dunn Ch. J. Everyday Life in Traditional Japan. L.: Tuttle Publishing, US, 1977. 208 p.
Plutschow H.Japan's Name Culture. The Significance of Names in a Religious, Political and Social Context. Japan Library. Richmond: Curzon press, 1995. 271 p.

Работа выполнена в рамках тематического плана (НИР1.5.09) и АВЦП «Развитие научного потенциала ВШ (2009–2011 годы)» (проект РНП 2.2.1.1/13613) Минобрнауки.

Edited by Saygo

Share this post


Link to post
Share on other sites

Е. Л. Фролова. РЕФОРМА ТРАДИЦИОННОЙ СИСТЕМЫ ИМЕНОВАНИЯ В НОВЕЙШЕЙ ИСТОРИИ ЯПОНИИ

К середине XIX в. японское общество состояло из четко противопоставленных по многим критериям сословий. Доминировала четырехчленная вертикальная система деления «воины-крестьянство-ремесленники-торговцы» (си-но-ко-сѐ). Ярко прослеживалась дихотомия «простонародье-аристократия», хотя эти категории, в свою очередь, были неоднородны.

Социально-классовая стратификация традиционного японского общества определяла жизненный уклад и морально-правовые нормы поведения представителей всех сословий. Факт урожденной принадлежности к определенному сословию и связанные с этим права и привилегии безусловно принимались общественным сознанием. Несмотря на частичное размывание границ между сословиями, социальные различия оставались непреодолимыми вплоть до реформ Мэйдзи (1868 г.).

Тип именования являлся одним из основных сословных маркеров. К середине XIX в. сложились четкие различия в системе именования аристократии и простолюдинов. В частности, закрепилось деление на «самурайские» и «простонародные» мужские и женские личные имена, различающиеся по составу и смыслу знаков. Родовые именования знати в совокупности с рангами и титулами определяли статус рода в целом и отдельного человека в роду. Нарушение сословных границ в именовании, присвоение «благородного» имени простолюдинами каралось по закону. Факт сословной принадлежности имен широко использовался литераторами и драматургами в качестве средства художественной выразительности.

Первые годы реформ Мэйдзи

Период Эдо в японской истории закончился 3 января 1868 г. с падением власти сѐгуната Токугава. Начало новой эпохи сопровождалось насильственным открытием границ Японии под нажимом американских военных кораблей и масштабной гражданской войной.

Новое прогрессивное правительство предложило ряд поистине революционных реформ, получивших в японской историографии название «реставрация Мэйдзи» (мэйдзи исин), целью которых было создать благоприятные политические и экономические условия для развития Японии по западноевропейскому образцу. В общественной сфере работа началась с указа о равенстве четырех сословий (1869 г.). Этим указом были формально стерты сложившиеся веками кастовые отношения в японском обществе. Однако сразу вслед за этим были образованы новые «четыре сословия». Военная аристократия и даймѐ образовали класс титулованной знати кадзоку, бывшие военные чины – класс военной знати ко:дзоку. Кроме того, были выделены классы «рядовых» соцудзоку и хэймин – простого народа. Гражданские права получили и японские парии буракумин, которые формально стали равноправными членами общества с позволением иметь фамилию [Такаги, 2005. С. 12].

Провозгласив равенство сословий, новое правительство 4 сентября 1870 г. опубликовало указ о разрешении на ношение фамилий (мѐдзи) для всего народа: «Позволить всем простым людям отныне иметь фамилии» [Окутоми, 2003. С. 174]. Нужно подчеркнуть, что указ носил именно разрешительный, а не императивный характер.

В дополнение к этому указу в ноябре 1870 г. по всей стране было запрещено именоваться по бывшим государственным должностям, старым рангам, профессиям, прежним воинским званиям. После опубликования указа у всего населения неожиданно появились фамилии, что дало некоторым японским исследователям повод полагать, что простой народ имел фамилии и до этих событий [Нива, 1986. С. 201].

Однако в действительности дело обстояло не совсем так. Во-первых, нельзя одним указом сломать веками устоявшиеся обычаи; во-вторых, похоже, что суть этого указа не была правильно понята. На протяжении долгого времени низшие сословия соблюдали определенные ограничения относительно ношения фамилий, и эту практику нельзя было сломить одним росчерком пера. Кроме того, в указе сказано только о «разрешении на ношение фамилий», что не означает «необходимость иметь фамилии», как трактуют этот указ многие историки.

Смысл этого либерального указа заключался в стирании формального различия между классами, в объединении всего народа, хотя нельзя упускать из виду, что указ преследовал и практические цели, а именно: перепись всего населения страны для сбора налогов в казну и введения воинской повинности. Видимо, правительство полагало, что низшие классы будут стремиться приблизиться к высшим хотя бы путем обладания фамилией. В действительности, простые граждане не торопились официально именоваться по фамилии, что весьма затрудняло работу чиновников, отвечающих за перепись населения.

До проведения всеобщей регистрации необходимо было создать четкое деление на сословия, чтобы установить категории льготников (титулованной знати и военных) в отношении военной службы и налогов. Поэтому в январе 1872 г. закон о новых четырех сословиях был пересмотрен. Новое сословное деление общества представляло собой три класса: титулованная знать кадзоку, военные сидзоку и простой народ хэймин. Это деление просуществовало до принятия нового Гражданского кодекса в 1889 г. [Такаги, 2005. С. 32].

Перепись населения 1872 г.

Реформы правительства готовили японское общество к проведению переписи населения с целью введения всеобщей воинской обязанности, создания регулярной армии и упорядочения расшатавшейся системы налогообложения. Образованные специалисты, вошедшие в правительство, безусловно, были знакомы с устройством общественных институтов в других странах, в частности, в Европе. Во Франции и Америке, например, к тому времени уже существовали системы всеобщей регистрации граждан. Япония как страна, вступившая на путь модернизации, осознавала необходимость изучения зарубежного опыта [Реставрация…, 1999. С. 6].

Подготовка к созданию новых посемейных списков началась уже на третьем году Мэйдзи (1870 г.). В некоторых районах была проведена пробная работа по созданию системы посемейной записи. Выяснилось, что задача перед переписчиками была сформулирована недостаточно четко. В переписные книги заносили все сведения подряд – от площади полей до размеров предполагаемого урожая [Окутоми, 2003. С. 46].

По сравнению с грандиозными реформами в политической, военной, финансовой, религиозной сферах революция в области собственных имен несколько запоздала, но все же состоялась. После подготовительных мер правительство довольно быстро приступило к созданию системы всеобщей «заявительной регистрации» косэки. В 1871 г. (4 апреля) был принят закон о посемейной записи, регистрации имени, места и даты рождения, о регистрации актов гражданского состояния и преступлений. В мае 1871 г. было начато пробное составление посемейных списков. В качестве первого опыта было проведено составление таких списков среди членов кабинета министров [Там же. С. 51]. Несмотря на кажущуюся простоту системы посемейной записи, фиксирующей фамилию, имя, место и дату рождения, в ходе работы выяснилось, что проект требует некоторой доработки.

С 29 января 1872 г. по всей Японии, включая о-ва Рюкю, началась первая всеобщая подворовая перепись населения [The Nihon, 1986. P. 664].

Судя по сохранившимся регистрационным спискам первых лет эпохи Мэйдзи, перепись населения и составление посемейных записей проходили не совсем гладко. В процессе переписи возникало много сомнений и вопросов. Кроме того, работа переписчиков совпала с выходом указов о запрете на самурайские прически и ношение мечей, которые вызвали волну возмущения, антиправительственные беспорядки и мятежи.

Больше всего проблем возникало при регистрации по району. В июле 1871 г. правительство в срочном порядке разработало закон о делении страны на префектуры, и в ноябре вышел указ, поделивший страну на три столичных округа фу и 72 префектуры кэн [Реставрация…, 1996. С. 16].

Всеобщая перепись населения 1872 г. базировалась на приписке населения к определенной местности. Было велено «без различения должностей всех поголовно записывать за номером и местом жительства, а также своевременно вносить все изменения» [Окутоми, 2003.
С. 156]. Всем жилым строениям – от бедняцких лачуг до княжеских замков – были присвоены номера и занесены в соответствующие списки. Единицей регистрации была выбрана семья иэ, что ближе к понятию «семейный клан». Даже если несколько семей, происходивших «из одного корня», жили раздельно, все равно они регистрировались в рамках одного иэ под одной фамилией.

Главы семей должны были сообщить главе малого округа полные имена всех членов своей семьи, их возраст и степень родства с главой дома. Существенным обстоятельством было то, что записи велись со слов самих заявителей, без привлечения каких-либо документов.

В основном регистрация в большинстве районов была завершена в течение февраля 1872 г., хотя в отдельных удаленных районах необходимые сведения были собраны только к концу года. По результатам проведенной первой переписи населения в 1872 г. в Японии проживало 33 110 825 человек [The Nihon, 1986. P. 664].

Посемейные списки 1872 г. содержат разнообразные сведения, характер которых разнится в зависимости от провинции. Можно предположить, что переписчики не получили достаточно четких инструкций и действовали, сообразуясь со своими понятиями о переписи, либо приказ о переписи спускался сверху через многие инстанции и мог задерживаться, не поступая на места вовремя, тогда как правительство требовало срочных действий.

Вот, например, документ от 12 сентября 1871 г. под названием «Обновленные и исправленные посемейные списки» из деревни Нисифукуока (уезд Одзуми, провинция Сагами).

Сведения о самом значительном лице деревни – старосте – очень подробны:

Хориэ Дзибэй, 46 лет
Поле заливное – 2 тѐ 9 тан 1 сэ 13 бу (ок. 2,9 га)
Доход с него – 29 коку 8 то 2 сѐ 3 го 7 сяку 9 сай риса
Поле суходольное – 7 тѐ 6 тан 8 сэ 16 бу (ок. 6 га)
Доход с него – 42 коку 2 то 9 сѐ 5 го 1 сяку 6 сай риса
Роща – 8 тан 5 сэ 1 бу
Лошадь – одна
Тѐтка Хару, 79 лет, жена Ториуми Хатиробэя из деревни Камихира
Тѐтка Томэ, 69 лет, жена Огивара Ридзаэмона из деревни Камиотиаи
Свекровь Иѐ, 69 лет, покойная (сокр.)
Слуга Канэдзо, 20 лет, сын Дэндзиро из деревни Камикасуя уезда Одзуми
Служанка Юки, 42 года, дочь Собэя из деревни Хината уезда Одзуми [Окутоми, 2003. С. 170].

Как видно, описано все имущество старосты, вплоть до лошадей, указан доход с каждого поля отдельно. Записи содержат сведения о родственниках, их возрасте, положении, откуда они родом, включая слуг. Однако фамилии «теток» и слуг отсутствуют.

В разгар хода переписи, в мае 1872 г., вышел спешный правительственный указ о запрещении называться по обиходному имени-прозвищу (цу:сѐ) и по личному имени одновременно. Это означало, что были отменены полные официальные именования и узаконена двучленная антропонимическая формула, включающая личное имя и фамильное имя. Например, носители звучных многочленных именований, таких как Ооиси Утикураносукэ Ёсио, Сайго Китиносукэ Такамори, вынуждены были сократить формулу именования до двух компонентов. Теперь они регистрировались как Ооиси Ёсио, Сайго Такамори.

Одной из серьезных проблем, с которыми столкнулись переписчики, была крестьянская хитрость. Только что зарегистрированные лица меняли свои имена. Причины могли быть разные: как традиционная смена имени при обрядах перехода, жизненных коллизиях, так и боязнь быть призванными на службу или привлеченными к уплате налогов. Поэтому в августе 1872 г. правительство издало указ о запрете на перемену имен [Окутоми, 2003. С. 188].

В нем оговаривалось, что отныне запрещается менять официально зарегистрированную фамилию (кроме случаев вступления в брак, усыновления и других специально указанных ситуаций), а также личное имя и номер дома.

Всеяпонская перепись была практически завершена к концу пятого года Мэйдзи (1872 г.).

Были составлены посемейные списки всех дворов по деревням и провинциям, однако лица, записанные только по имени, без фамилии, составили значительную часть населения. Перепись выявила некоторые интересные моменты. Например, некоторые крестьяне и горожане, которые считались лицами, не имевшими фамилии (мѐдзи), на самом деле имели скрытые фамилии, так называемые какуси мѐдзи. Например, в той же деревне Нисифукуока зарегистрированы фамилии Аоянаги, Фуэда, Ясутацу, Одзава, Накамура, Фурутани и др., все оттопонимического происхождения1. Это свидетельствовало о том, что кто-то из предков владел земельным наделом с соответствующим названием, но потом по каким-то причинам лишился земли, память же об этом осталась в семье.

«Фамильная реформа» 1875 г.

В 1873 г. вышел закон о всеобщей воинской повинности. В связи с первым призывом в ходе проверки результатов переписи населения выявились многие недочеты. Выяснилось, что многие граждане, пользуясь разрешительным характером указа от сентября 1870 г., регистрировались только по личному имени, без фамилии. Поэтому в феврале 1875 г. правительство издало «обязывающий» указ, обращенный ко всему народу: «Отныне надлежит всем зваться по фамилии. Тем, кто не знает фамилий своих предков, взять новые фамилии» [Окутоми, 2003. С. 189].

Именно это время известно как период массового создания новых фамилий из самых разных источников. За короткое время было создано около 150 тысяч фамилий. Как правило, простолюдины записывались по названию места проживания. Жители одной деревни становились однофамильцами – по названию своей деревни: Каваками, Яманака, Симода и др.

Фамилии создавали на основе названий флоры, фауны, профессии, прозвища. В рыбацких деревнях фамилии часто связаны с рыбой и рыболовством: Ооами («большая сеть»), Оофунэ («большая лодка»), Кофунэ («лодочка»), Кои («японский карп»), Хирамэ («палтус») и др.

В деревнях, расположенных среди полей, были распространены фамилии Оонэ («большие корни»), Авано («корни чумизы»), Кабуна («репка») и др. Многие фамилии были образованы от рода занятий: Яоя («зеленщик»), Абурая («торговец маслом»), Кинуя («торговец шелками»), Камия («торговец бумагой»). Производили фамилии и от прозвищ: Оокураи и Оомэси («обжора»), Госѐдзакэ («пьяница»), Митавара («силач»), Самбуити («треть наследства») и др.2

Многие стремились, пользуясь моментом, «породниться» с влиятельными семьями, такими как Минамото, Тайра, Фудзивара, Сога, Сугавара, Киѐвара, Абэ, Урабэ. При этом использовали как прямое заимствование фамилии или имени, так и частичное, т. е. брали иероглиф из знаменитой фамилии в качестве компонента для своей.

Подобное творчество народа властями не поощрялось, и вскоре были созданы списки рекомендуемых «современных фамилий», для каждого района страны отдельно.

Дальнейшими указами правительство определило статус фамилии как наследственного именования. В декабре 1875 г. последовал указ об изменении фамилии в случае вступления в брак, усыновления, развода, ухода из семьи [Окутоми, 2003. С. 195]. Отныне ношение фамилии стало долгом каждого гражданина Японии.

Отдельной проблемой стала перемена фамилии в браке, принятая в европейской традиции и неизвестная в японской. Традиционно женщина в Японии после вступления в брак не меняла своего родового имени и не принимала родового имени мужа. Так, жена Минамото Ёритомо в исторических документах именуется как Ходзѐ Масако из рода Тайра, жена Ода Нобунага – Ацу-химэ из рода Сайто и т. п. [Нива, 1986. С. 234]. Утрата родового именования рассматривалась как наказание, поскольку влекла за собой потерю покровительства родового божества. Чтобы сломать традицию, в марте 1876 г. потребовался новый указ о женщинах: «Женщина, вступая в брак, должна зваться, как зовется семья мужа» [Окутоми, 2003. С.199].

Отдельное уточнение Министерства внутренних дел, изданное в том же месяце, гласило: «В девичестве женщина носит фамилию своей семьи (урожденная такая-то), а при вступлении в брак должна принять фамилию своего мужа, поскольку она входит в его семью» [Там же]. Это означало невозможность ношения разных фамилий для супругов, что соблюдается и теперь.

В 1876 и 1877 гг. вышли указы, смысл которых состоял в окончательном закреплении за фамилией функции наследственного именования: «Членам семьи зваться одной фамилией с главой рода» [Там же. С. 200]. Одновременно была узаконена возможность смены фамилии в случае вступления в брак, усыновления, развода, а также полного разрыва с семьей. С этого момента уже можно говорить о фамильном именовании в современном смысле этого слова.

Одиннадцатого февраля 1889 г. была обнародована Императорская конституция Великой Японии, закрепившая ранее принятые указы [Такаги, 2005. С. 200].

Деятельность первого правительства новой Японии в 1869–1877 гг. по реформе именования вызывает неоднозначную оценку. С одной стороны, тщательное изучение японцами принципов западных систем налогообложения и создания регулярной армии заставляет предположить, что изначально было решено поэтапно ввести удобную двучленную формулу именования, состоящую из личного имени и фамилии. В условиях жестко стратифицированного японского общества меры по унификации антропонимической формулы были необходимым шагом на пути к стиранию сословий.

С другой стороны, изданные в ходе переписи населения спешные указы об отмене полных официальных именований (май 1872 г.) и о запрете на перемену имени (август 1872 г.) показывают непродуманность дальнейших действий по закреплению статуса компонентов формулы именования. Нежелание людей ломать вековые традиции, сопротивляемость новым веяниям, медлительность работы чиновного аппарата обусловили плохое исполнение правительственных указов. К тому же не вполне четкие формулировки приводили к тому, что одно и то же распоряжение приходилось дублировать (указ от декабря 1875 г. и последующие указы 1876–1877 гг.). Последовательность принятия указов заставляет предположить, что правительство каждый раз действовало, пытаясь исправить сложившуюся ситуацию.

Примечательно, что преобразованию системы именования граждан в условиях грандиозных комплексных реформ уделялось особое внимание. Это доказывает, что имя рассматривалось как ведущий фактор социально-политических процессов.

Неослабевающее на протяжении всей истории внимание японцев к проблеме имени со всей убедительностью доказывает актуальность исследований, посвященных анализу этой важнейшей составляющей этнокультурной характеристики социальной природы человека.


1. 人新戸籍 Дзинсинкосэки (Обновленные и исправленные посемейные списки 1872 г.) // Национальный архив Японии.
2. Там же.

Список литературы

Реставрация Мэйдзи и западноевропейское международное общество (Исследования по истории реставрации Мэйдзи) [明治維新と西洋国際社会 (明治維新史研究)]. Токио, 1999. 230 с.
Реставрация Мэйдзи: регионы и народные массы (Исследования по истории реставрации Мэйдзи [明治維新の地域と民衆 (明治維新史研究)]. Токио, 1996. 227 с.
The Nihon. Visual Human Life. Tokyo: Kodansha. 1986. 1334 p.
Нива Мотодзи. Происхождение фамилий [丹羽基次。姓名の語源]. Токио, 1986. 554 с.
Окутоми Такаюки. История японских имен и фамилий [奥富敬之。日本の名前の歴史]. Токио, 2003. 254 с.
Такаги Фудзи. Японское общество нового времени и Реставрация Мэйдзи [高木不二。日本近世社会と明治維新]. Токио, 2005. 250 с.

Вестник НГУ. Серия: История, филология. 2009. Том 8, выпуск 4: Востоковедение. С. 104-109.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Е. Л. Фролова. ГАДАНИЕ ПО ИМЕНАМ КАК ОДИН ИЗ ЭТАПОВ ОБРЯДА ИМЯНАРЕЧЕНИЯ В СОВРЕМЕННОЙ ЯПОНИИ

В современном японском обществе, несмотря на значительные перемены, сохраняются традиционные обычаи и обряды, практиковавшиеся веками. Особенно это касается основных обрядов жизненного цикла, в частности обряда имянаречения. Согласно Закону о посемейной регистрации, появившегося на свет малыша необходимо записать в семейные книги не позднее 14 дней с момента рождения, а если ребенок родился за рубежом, то не позднее трех месяцев (ст. 49)1. Соответственно, до этого срока ребенок должен получить имя.

Акт имянаречения традиционно считается одним из важнейших событий в жизни человека. Согласно ритуалам, сопутствующим встрече и социализации новорожденного, имя ребенка объявляется к вечеру 7-го дня жизни. Этот обряд носит название お七夜 о-сития («седьмая ночь») или 名づけの祝い надзукэ-но иваи («праздник по случаю наречения именем») и соблюдается в большинстве японских семей.

Обрядность 7-го дня в целом сложилась к VIII в., распространившись постепенно от аристократических кругов до простого народа. Каждая деталь ритуала наполнена глубоким смыслом и тесно связана с традиционными верованиями. Кроме родственников, к ребенку приглашаются сваты, устроившие свадьбу родителей, повитухи, кормилицы и синтоистский священник. Основная идея этого дня – объявить о появлении нового члена семьи и общества, провозгласить его имя, поздравить родителей, высказать вслух добрые пожелания и напутствия. Это первая официальная церемония в жизни ребенка.

Выбор дня имянаречения связан с китайской нумерологией, в которой нечетные числа (за некоторыми исключениями) считаются счастливыми, а число «семь» – наиболее благоприятное из них. Кроме того, к этому дню состояние матери и ребенка стабилизируется, и, если нет осложнений, они уже возвращаются из родильного дома. Для детей, которых не выписали к седьмому дню, церемония имянаречения может быть проведена и в больничной палате, но непременно на седьмой день. Интересно, что раньше этот срок соблюдался не так строго – есть свидетельства, что в XVIII–XIX вв. в ряде районов страны имянаречение проводилось спустя месяц или даже более после рождения ребенка [Бан, 2001. C. 34].

Церемония по традиции проходит в доме у родителей ребенка, где накрывается праздничное угощение. К столу, как правило, подаются рисовые лепешки белого и красного цвета 餅 моти, рис с красными бобами 赤飯 сэкихан, жареная рыба, суси, другие блюда национальной
кухни и сакэ. Сочетание белого и красного цветов, как на японском флаге, связано с симво-ликой синтоизма. Белый цвет в синтоизме – символ первозданной чистоты, красный – порождающей стихии огня, вместе они устойчиво ассоциируются у японцев с национальными праздниками.

На ребенка в этот день надевают первые в жизни одежды – распашонку с ползунками или миниатюрное кимоно белого цвета, а над кроваткой вешают лист бумаги 命名書 мэймэйсё («лист с именем») с каллиграфически выполненными иероглифами его имени. На этом листе или свитке, кроме имени, иногда указываются дата имянаречения, слово 命名 мэймэй («наречен»), имя или личная печать отца (либо обоих родителей). В настоящее время к оформлению мэймэйсё подходят творчески – рисуют цветы, сказочных персонажей, вставляют фотографии, пишут пожелания в стихах. Листок с именем стараются разместить как можно ближе к кроватке и к голове ребенка, поскольку он на данном этапе выполняет роль «охранной грамоты» для вступающего в мир нового человека. Так, если в комнате есть ниша для каллиграфических свитков 床の間 токонома, то лист вешают в ней, а кроватку пододвигают поближе. Родители сохраняют листок в специальной шкатулке или конверте, иногда вместе с отсохшим пупком, и передают ребенку по достижении им совершеннолетия (в Японии наступает с 20 лет) либо по вступлении в брак [Этнография Японии, 1974. С. 50](рис. 1).



post-2-0-92356300-1396090498.jpg

Рис. 1. Образец написания имени новорожденного для церемонии имянаречения


Гости приносят в подарок обычно деньги в специальных конвертах, украшенных краснобелыми 水引 мидзухики (тонкий цветной шпагат) и искусно завернутых в шелковый платок. На конвертах пишут «Поздравляю», «Поздравления в седьмой день» или «Поздравляю с рождением ребенка» (рис. 2). Гости, которые принесли деньги и подарки (вещи для малыша, игрушки), должны быть одарены в ответ со стороны родителей. Чаще всего подарком будут бутылочка саке, набор печенья или другие блюда с праздничного стола. В этот день родители должны отблагодарить и сватью, и крестных, которые вправе рассчитывать на денежное вознаграждение [The Nihon, 1986. С. 504–505].

post-1-0-86233600-1396095262.jpg

Рис. 2. Специальный конверт для денег, перевязанный красно-белыми мидзухики


Имя обозначает первый статус ребенка в сообществе людей и считается наиболее действенным символом, отдаляющим ребенка от мира духов. После обряда имянаречения ребенка можно выносить на улицу и показывать остальным родственникам, друзьям и знакомым. Негласный запрет, который соблюдается во многих христианских культурах – не показывать ребенка кому-либо, кроме членов семьи, до того, как ему исполнится месяц, – в Японии отсутствует [Ватанабэ, 1958. С. 86].

Ярким примером сохранения традиций и в то же время образцом подражания для нации явилось соблюдение обрядов в императорском доме в честь рождения наследника престола. После долгого ожидания 6 сентября 2006 г. в императорской семье появился на свет 新宮さま синмия-сама («Его Величество новый наследник»). После официальных приветствий и церемоний первой недели на 7-й день была проведена церемония высочайшего имянаречения. В императорской семье имя для ребенка по традиции выбирает отец из списка, составленного специально созданным придворным ученым советом. Имена мальчиков по традиции, которая соблюдается(с перерывами) более десяти веков, заканчиваются иероглифом 仁 хито («гуманность», «человеколюбие»).

Церемония присвоения имени состоялась 12 сентября в токийской больнице, где после родов находилась мать с малышом: император кисточкой написал имя Хисахито на специальной японской бумаге, а императрица поставила на ней оттиск личной печати. Затем служащий дворца положил документ в специальную шкатулку, которую поставили рядом с малышом. Двадцать первого сентября состоялась церемония 誕生命名報告 тандзё: мэймэй хо:коку («объявление о рождении и наречении») – провозглашение даты и имени новорожденного малыша в трех главных храмах Японии и около могил всех бывших императоров.

Эту церемонию провели избранные родителями специальные глашатаи. После этого имя ребенка внесли в семейные списки и опубликовали в официальной газете японского правительства «Кампо»2.

Таким образом, в первую неделю жизни ребенок последовательно получает знаки принадлежности к социальному сообществу: первую одежду, имя, подарки. В церемонии имянаречения на 7-й день тесно переплетены мифологические, религиозные представления, требования физиологии и здравого смысла.

Очень важным этапом, предшествующим церемонии имянаречения, является выбор имени. В старину имя могли выбирать и до рождения ребенка, но обычно это происходило уже после рождения, поскольку имя могло описывать обстоятельства и время рождения (весеннее утро), порядок рождения («первый / второй / третий сын»), настроение родителей (радость вошла в дом) или общественное положение семьи, указывать на яркие физические особенности (большие уши, родинка над губой). Распространены были имена-дезидеративы, содержащие пожелания о будущих желаемых качествах, либо, при наличии опасности для здоровья или жизни матери и ребенка – уничижительные прозвища обманного характера [Все об именах, 1976].

Имя для новорожденного традиционно выбирают родители, старшие родственники, нередко с помощью гадалок и прорицателей, либо синтоистский священник. В современной Японии практически каждая семья обращается за помощью в выборе имени к гадателям, и это еще один довод в пользу того, чтобы выбор имени проводился только после рождения.

Связано это не с какими-либо суевериями, а с тем, что гадание по именам учитывает не только знаки имени, но и дату, точное время и место рождения. Поэтому выбор имени – это подготовительный этап церемонии имянаречения, который длится не более недели, и ответственность за него чаще всего ложится на отца и старшее поколение.

Несмотря на то, что полки книжных магазинов тесно уставлены специальной литературой, и при желании можно рассчитать благоприятные знаки для имени самим, большинство японцев предпочитает обращаться к профессиональным гадателям. Показателен в этом смысле социологический мини-опрос, проведенный автором в 2006 г. среди жителей г. Урава (Япония). Было опрошено 68 человек (23 мужчин и 45 женщин) в возрасте от 16 до 56 лет с различным социальным статусом. Респондентам было предложено два вопроса: «Обращались ли ваши родители к помощи гадателя при выборе имени для вас?» и «Будете ли вы обращаться или уже обращались к гадателю при выборе имени своим детям?». На первый вопрос 59 человек (87 %) ответили «да» и 9 человек – «не знаю», на второй вопрос все без исключения ответили утвердительно. Таким образом, проблема для большинства японцев заключается не в том, обращаться или нет к услугам гадателя, а в том, чтобы найти достойного доверия профессионала.

В конце ХХ в. в крупных городах Японии вывесками гадателей пестрели улицы, ведущие к крупным храмам, торговые кварталы, столики предсказателей судьбы можно было встретить даже на улицах и в супермаркетах. Сколько людей, предлагающих услуги эзотерического толка, действительно владели своей практикой, а сколько из них были просто шарлатанами, сказать трудно. Возможно, так обстоит дело и сейчас, но гаданием по именам 姓名判断 сэймэй хандан («суждение по имени») занимаются обычно люди с определенной профессиональной подготовкой, прошедшие обучение в одной из частных школ, например в токийской «Akademeia college». Для получения диплома профессионального гадателя нужно пройти двухлетнее обучение, которое включает западные и восточные виды гадания, китайскую иероглифику и курс психологии, и заплатить около 4 500 долл.

Получив диплом, гадатель имеет право заняться частной практикой, открыв свой кабинет. Гадатели окружают себя атрибутами своего ремесла: хрустальный шар, свечи, необычная одежда, темная мантия, карты Таро, плащ, тыква-горлянка и много других оккультных предметов. Клиенту предлагают на выбор несколько имен для ребенка на основании комплекса данных (даты рождения и пр.), либо проводят анализ имен, которые родители сами выбрали заранее. Если так называемые «расклады» имени ребенка, предложенного родителями, либо общее число черт в написании имени ребенка, его отца и матери оказывается неблагоприятным, подбираются другие варианты.

В ХХI в. основная реклама перешла с улиц в виртуальное пространство. Теперь эзотерическая атрибутика украшает сайты, предлагающие разнообразные услуги гадания онлайн. Наиболее популярны сайты с гаданиями и гороскопами по группе крови, по знакам Зодиака, по картам Таро, гаданием по линиям руки (хиромантия) и гаданием по именам сэймэй хандан. Например, на одном сайте, где предлагается виртуальное гадание по именам, выложены толкования 2 835 иероглифов, 165 знаков каны, 10 901 имени. На 27 января 2011 г. к услугам этого сайта обратилось, т. е. прошло регистрацию, 4 329 человек. Сайт предоставляет платные услуги: одно обращение на толкование имени взрослого 315 иен, подбор имени для ребенка 3 000 иен.

Что побуждает современных людей в массовом порядке обращаться при выборе имени к представителям оккультных практик? Основных причин несколько: сложившиеся в обществе традиции, осознание важности самого акта имянаречения, вера в судьбу, безграничность японского именника и связанная с этим действительная сложность выбора, психологическая неуверенность в собственных силах. Остановимся подробнее на некоторых из этих моментов.

В современном японском обществе на различных уровнях явно прослеживаются отголоски архаического сознания. Человеку издавна было свойственно считать, что «связь между именем и лицом или вещью, которую оно обозначает, является… реальными, материально ощутимыми узами» [Фрэзер, 1980. С. 277]. Поэтому имя в первую очередь выступало как инструмент и объект магических практик. Воздействуя тем или иным способом на имя, можно было нанести человеку непоправимый вред. Поэтому первое имя, данное ребенку при рождении, табуировалось, знать его полагалось только родителям и нарекающему, как правило, священнику, либо только священнику [Все об именах, 1976]. Это имя считалось «настоящим», тождественным личности человека, а для повседневного употребления ребенок нарекался специальным «детским именем». Есть предположения, что тайное «истинное» имя могло подбираться с помощью специального гадания еще в пренатальный период, тогда как «детское имя» ребенок получал спустя несколько дней после рождения [Ватанабэ, 1958. С. 24].

Традиция табуирования личных имен повлияла на систему обращений. Отличительной особенностью японского языка является система обращений «без имени», т. е. вместо личного имени при обращении используются различные его заменители: фамилия, должность, звание, прозвища и псевдонимы, в семье – показатель иерархии отношений (старший брат, младшая сестра, муж, жена и т. д.). Личное имя используется только в некоторых ситуациях неформального общения между близкими людьми. Сам факт тщательного сокрытия имени указывает на веру японцев в то, что имя непосредственно связано с представлениями о судьбе и личности человека. Имя способно определить будущее ребенка, повлиять на судьбу, поэтому к его выбору нужно подходить очень ответственно.

В VI–VIII вв. с появлением на японских островах буддизма и учения о карме в обществе постепенно утвердилось понятие о судьбе (ун, уммэй) как о «предварительном эскизе жизни», который можно изменить с помощью определенных действий. Эта вера актуализировала всевозможные оккультные практики: гадания, толкования, вредоносную и любовную магии с использованием имен. Имя не воспринималось как нечто постоянное, наоборот, в культуре была заложена модель неоднократной смены имени. При рождении ребенок получал сразу два имени – «настоящее» и обиходное, затем имя менялось после инициации, один человек мог иметь несколько прозвищ, имен или псевдонимов, взятых в связи со значимыми событиями в жизни (рождение сына, тяжелая болезнь, посвящение в сан). Имена наделялись охранительной и прогностической магической силой, и для каждого этапа жизни подбиралось соответствующее имя.

В 1872 г. сложной поликомпонентной номинационной модели средневековья правительство Мэйдзи законодательно противопоставило двучленную модель именования, единую для всех слоев общества: «фамильное имя + личное имя». Простота этой формулы компенсируется огромным числом фамилий и безграничностью японского именника. Неограниченное количество личных имен связано с тем, что в Японии нет канонических документов, подобных, например, русским святцам, откуда рекомендуется брать имена. Имя ребенка полностью зависит от предпочтений родителей. Фактически в качестве имени может выступать любой иероглиф. Есть несколько десятков распространенных формул, по которым строятся имена, например женские имена из трех знаков с окончанием-ко (Ясуко, Наоко), или мужские имена из двух знаков с окончанием -о (Юкио, Тацуо), но значительная часть имен не укладывается в формулы. Такие имена часто состоят из одного или двух знаков, выбранных родителями на основе своих предпочтений. На неограниченность выбора имени накладывается иероглифическая письменность со сложной системой чтений, развитой омонимией, что делает японский именник действительно безграничным и осложняет задачу выбора имени для ребенка [Фролова, 2008].

Высокий процент родителей, обращающихся к услугам гадателей по именам, обусловлен и склонностью японцев относиться серьезно к оккультным практикам и эзотерическим учениям. «Гадания всякого рода сильно развиты в Стране Восходящего Солнца. Сыны ея – народ в высшей степени суеверный и склонный ко всему сверхъестественному, необычайному, связанному с таинственным воздействием внешних сил», – писал в конце XIX в. русский пу-тешественник Д. И. Шрейдер в своих очерках [1895. С. 460]. Современные японцы, несмотря на технический прогресс, по-прежнему обращаются к гадателям и предсказателям по разным поводам: выбор имени, супруга, учебного заведения, покупка дома, открытие нового бизнеса. Особенно популярны советы прорицателей в канун Нового года. Для возникновения такой потребности в магическом начале у японцев были все предпосылки.

Японский оккультизм берет свое начало в корейском шаманизме и развивается затем под влиянием местных верований и китайских заимствований. При дворе японских императоров существовал целый штат предсказателей и магов 陰陽家 оммё:ка (знатоки Инь и Ян). Должности оракулов были наследственными, и постепенно выделились целые роды, «заведующие» магией, например род Абэ [Большой словарь…, 2003. С. 22]. В текстах мифологических хроник «Кодзики» (702) и «Нихонги» (720) есть свидетельства того, что придворные жрецы использовали различные виды гаданий. Так, анализ древних японских молитвословий норито показывает, что в процессе гадания изреченная воля богов проступала в узоре, появляющемся на раскаленной лопатке оленя или панцире черепахи. В толкованиях к кодексу «Тайхорё» (701) дополнительно указано: «Когда производится гадание, то сначала надо непременно начертать [вопрошаемое] на черепахе тушью, а потом жечь. Расположение [трещин-]знаков выявит [что-то из написанного] тушью. Это и будет ответом». Причудливые трещины сверяли с гадательными книгами, где были собраны толкования возможных узоров. При этом в ряде случаев молитвословие состоит только из имени божества с прибавлением глагола 祈る нору («молиться»). Имя выступает как самое простое и точное заклинание, которое в ритуальном контексте служит актуализации магических сил [Ермакова, 1995. С. 54, 57]. Таким образом, основным магическим действием древнего гадания является начертание, магическим инструментом – имя, а магической силой – звук.

Сохранившиеся литературные памятники и документы, в частности поэтическая антология «Манъёсю» (VIII в.), содержат упоминания о других типах гаданий, распространенных в древней Японии. Это гадания по форме местности, по форме и цвету облаков или камней, собранных у священных мостов, по брошенным гадательным палочкам 八卦 хаккэ («восемь палочек»3) [Кодзиэн, 1986. С. 1944]. В гадании 辻占 цудзиура («гадание на перекрестке») будущее определяется по слову, услышанному от первого проходящего мимо человека; в гадании 歌占 утаура («песенное гадание») – по песне, сложенной храмовой девой, или одной из ста песен-стихов, входящих в антологию «Хякунин иссю» (XIII в.). Гадали также по звуку ветра или грома, голосам животных или птиц. Еще один тип гаданий был связан с числовой
магией и основан на представлении о «душе числа» кадзудама, которое, как и представление о «душе слова» котодама, широко используется не только для гаданий, но и при толковании древних текстов. Это, например, китайское гадание по костям домино. Чрезвычайно популярны в Японии с древности и до настоящего времени гадание по «Книге перемен» (И цзин), гадание на картах Таро, хиромантия, полоски бумаги с предсказаниями судьбы お御籤 омикудзи («божественный жребий»), толкование снов, физиогномика, астрологические гороскопы, магический кристалл [Мацуда, 1982. С. 44].

Гадальщики и прорицатели естественным образом были встроены в сложившийся мифо-ритуальный контекст культуры японского этноса. На подобной почве сложились идеальные условия для возникновения нового типа гадания – 姓名判断 сэймэй хандан («суждение по имени»), или гадание по иероглифам имени и фамилии. Это гадание считается оригинальным японским изобретением, хотя многие признают, что в его основе лежат принципы китайского гадания 析字法 сицзыфа (букв. «способ толкования/ разрезания иероглифов»).

Основными предпосылками популярности нового гадания были следующие: с1872 г. простолюдины получили официальное разрешение зваться по фамилии (точнее, иметь фамилию), тогда же законодательно была закреплена двучленная номинационная модель «одна фамилия – одно имя» у каждого человека. Именно на базе этой формулы производят расчеты последователи различных школ гадания по именам. Это сравнительно молодой способ гадания, имеющий в Японии не более чем двухсотлетнюю историю. Тем не менее, к началу ХХ в. практика обращения за помощью к прорицателю, который подбирал новорожденному имя с благоприятным числом черт, была уже широко распространена во всех слоях общества как в городе, так и в деревне [Такасима, 2005. С. 14].

Гадание сэймэй хандан позволяет предсказать судьбу, черты характера, жизненный путь, склонность к определенной профессии, перспективы личной жизни, романтических отношений, семьи и брака, склонности к болезням. Оно тесно связано с китайской нумерологией, верой в сакральную силу чисел и основано на особой методике подсчета количества черт в иероглифах, которыми записываются имя и фамилия.

Базовые принципы гадания по именам широко распространились благодаря известному японскому гадателю Кумасаки Кэнъо (1882–1954?), который создал в Токио оригинальную «Школу Кумасаки», выпустил первые учебные пособия. Долгое время в рукописных списках ходили две его книги: «Тайна имени» (1929) и «Тайна гадания» (1931). Именно школе Кумасаки принадлежит заслуга популяризации гадания сэймэй хандан, хотя сами принципы гадания по именам появились задолго до ее создания. Известны, как минимум, две школы гадания по именам, активно действовавшие в конце XIX – начале XX в.: «Школа Хаяси» и «Школа Нагамори». Они разработали теоретические принципы толкования имен, которые затем заимствовала и в некоторой степени упростила школа Кумасаки [Андо, 1998. С. 13].

Кумасаки использовал популярный в 1920-е гг. способ гадания 五聖格流 госэйкакурю: («пять священных башен»). Его особенностью является использование специальных таблиц, где всем числам от 1 до 81 присвоены благоприятные или неблагоприятные толкования. Отдельные толкователи имен негативно отзываются о школе Кумасаки, считая, что упрощение теоретических принципов в угоду массам нанесло вред профессиональному толкованию имен [Там же. С. 23]. Школы толкования имен, возникшие после распространения «методики Кумасаки», в основном используют его теоретические построения, добавляя оригинальные вариации.

Например, «Школа Кувано» пошла еще дальше по пути упрощения гадания – в ней используется сокращенное (послевоенное) начертание иероглифов, не производятся астрологический и фонетический анализ имени, вместо которого разработана собственная теория прогноза развития характера личности и к пяти основным «классическим» раскладам черт добавлены еще четыре оригинальных варианта. С другой стороны, школы, которые используют «старые» теоретические построения, возникшие еще до создания «методики Кумасаки», в дополнение к толкованию по числу черт проводят толкование имени по широко известным принципам китайского календаря («десять небесных стволов»), трактуя все аспекты имени в их взаимосвязи. В настоящее время появились новые расширенные способы толкования имен, дополненные каббалой чисел.

В «Школе Кумасаки», как и во многих других школах, подсчет черт ведется на основе полного (довоенного) начертания иероглифов. Основанием для такого подхода служит представление о том, что каждое число обладает сакральной силой, и эти числа, заключенные в знаках имени, исподволь оказывают свое влияние на жизнь человека. Изначальный сакральный смысл, заложенный в иероглиф при его создании, может нарушиться при изменении начертания. В первой половине ХХ в. произошло несколько иероглифических реформ и многие знаки были упрощены, например:

「榮」→「栄」, 「國」→「国」, 「圓」→「円」, 「會」→「会」,「澤 →「沢」,
「廣」→「広」,「澁」→ 「渋」.

Некоторые школы используют эти и другие знаки в современном (сокращенном) варианте, на основании таблицы иероглифического лимита, принятой в1981 г. (включает 1 945 знаков), и таблицы знаков для имен собственных (983 знака). Однако в большинстве школ используется традиционное (полное) написание знаков, которое проверяется по самому авторитетному словарю иероглифов китайского языка 康煕字典 «Ко:кидзитэн» («Канси цзы-дянь», 1716 г.).

Более того, школы, предпочитающие «старые» знаки, считают детерминатив (ключ) иероглифа, который пишется в сокращенном виде, за отдельный полный знак. Например, знак 「洋」«океан» состоит из 9 черт, но если его детерминатив 「氵」«вода» взять в полном написании 「水」, получится уже 10 черт. Детерминатив 「宀」«крышка» может быть принят за 3 или 4 черты, а детерминатив «трава» 「屮」– за 3, 4 или даже 6 черт. Такие разночтения возникают не только для иероглифов, но и для знаков азбуки, когда их пишут вручную, например знак 「ち」может содержать 2 либо 3 черты. Знак повтора, встречающийся, например, в фамилии Сасаки 「佐々木」 , не является иероглифом, поэтому вместо него обычно считают черты предыдущего знака. Иероглифы от 1 до 10 считаются состоящими из стольких черт, сколько означает это число, т. е. 4 「四」– за 4 черты, 5 「五」– за пять, 10 「十」– за 10 черт.

По желанию клиента школы могут предложить и компромиссные варианты – провести анализ по обоим либо нескольким вариантам написания имени и вычислить их гармонию. Из-за различия подходов в разных школах одно и то же имя может быть истолковано совершенно по-разному.

Современные школы сэймэй хандан значительно отличаются по способам и процессу гадания, но в большинстве школ толкование дается по совокупности следующих позиций: количество черт в имени в сочетании с датой рождения (показывает врожденные качества характера и склонность к определенным должностям); соотношение в имени Инь и Ян, т. е. мужского и женского начала (показывает физическую гармонию); фонетическая гармония в соответствии с пятью рядами японской азбуки, точнее, пятью основными гласными звуками (а, и, у, э, о). Кроме того, толкователь может предложить традиционное гадание на палочках хаккэ и астрологическое гадание 九星 кю:сэй («девять звезд»), основанное на определении счастливых и несчастливых дат по расположению на небосводе девяти звезд (планет) в момент рождения человека и сочетанию их с пятью первоэлементами (дерево, огонь, земля, металл, вода) [Кодзиэн, 1986. С. 609]. На основании результатов гадания по имени клиент получает подробный анализ своей судьбы или будущей судьбы ребенка. Таким образом, имя толкуется как развернутый магический текст.

В школе Кумасаки и других школах, принявших за основу его теорию, применяются пять основных так называемых «раскладов» черт иероглифов, которые именуют 五聖格流 госэй какурю «пять священных башен». Каждый из раскладов учитывает количество черт в сочетании определенных знаков имени и фамилии. Изначально гадание по именам было создано для имен и фамилий, состоящих из более чем двух знаков. В случае если имя или фамилия состоят всего из одного знака, в некоторых раскладах добавляется дополнительная черта 霊数 рэйсу «священная черта», т. е. единица. Решение о том, добавлять или нет священную черту, каждый гадатель принимает индивидуально. В некоторых школах рэйсу: добавляется только при толковании имен тех, кто достиг совершеннолетия, т. е. кому исполнилось 20 лет.

Тем не менее во всех школах при толковании числа всех черт фамилии и имени единица не добавляется. Если и имя, и фамилия состоят из одного знака, добавляется две черты, т. е. число 2 [Тагути, 2004. С. 45] (табл. 1).

Таблица 1. Наиболее распространенные варианты распределения знаков в номинационной формуле

post-2-0-64494700-1396093427_thumb.jpg

Рассмотрим основные принципы«методики Кумасаки» (рис. 3).

post-1-0-05166600-1396095288_thumb.jpg
Рис. 3. Образец гадания для имен двух известных людей с пятью основными раскладами в сочетании с первоэлементами: а – золотая медалистка Олимпийских игр в Сиднее-2000 в женском марафоне Такахаси Наоко; б – писатель, знаток Токио Исихара Синтаро.


Основные расклады госэй какурю: («пять священных башен» (по: [Тагути, 2004]))

1. Тэнкаку 「天格」(тж. сокаку 「祖格」) («небесное (верхнее) число или число предков»). Подсчитывается общее число черт фамилии. Черта рэйсу: не добавляется. Это число отвечает за связь с судьбой предков и усиливает влияние на человека вплоть до конца жизни.
Расклад тэнкаку сам по себе не дает оснований для каких-либо общих заключений, он учитывается только в соотношении с другими раскладами. Необходимо учитывать, что при вступлении в брак у одного из супругов расклад тэнкаку изменяется, поскольку они, как правило, берут общую фамилию.

2. Дзинкаку 「人格」(тж. дзю:каку 「主格」) («число личности или основное число»). Подсчитывается количество черт последнего знака фамилии и первого знака имени. Поскольку сочетание этих двух знаков образует фактически центр полного имени, толкование по этим знакам является основным. Сильные и слабые стороны имени определяют по тому, как сочетаются между собой количество черт иероглифов, взятых из имени и фамилии (больше, меньше или равно, какие сочетания чисел и т. д.). Это число оказывает влияние на внутреннюю сущность личности, особенно возрастающее в средний период жизни, и предрекает судьбу дома и семьи, работы, брака. Если число дзинкаку является благоприятным, оно поддерживает положительные стороны характера (например, просчитывать обстоятельства наперед, действовать активно, обладать уверенностью в себе), и наоборот, неблагоприятное количество черт будет усиливать негативные черты личности (пессимизм, утрата веры в себя, зависть к более успешным людям). Число дзинкаку оказывает влияние не только на отношения с другими людьми, но и на семью, работу.

3. Тикаку 「地格」(«земное (нижнее) число»). Подсчитывается общее количество черт имени. Число рэйсу: не добавляется (зависит от школы), поскольку считается, что даже имя из одного знака полностью определяет характер человека. Имя дается человеку родителями, поэтому число тикаку определяет судьбу, унаследованную от родителей. Число тикаку влияет на судьбу в детские годы жизни, направляет процесс роста и становления личности, поэтому является ключевым для определения характера, способностей, отношения к деньгам, подходящей работы и тенденции развития характера в дальнейшей жизни. В отличие от предыдущего расклада дзинкаку, которое определяет внутреннюю составляющую личности, расклад тикаку отражает то, как человека воспринимают окружающие. Если это число благоприятно, человека будут любить и уважать, он займет достойное место в обществе. Наоборот, если число неблагоприятное, человек не сможет произвести положительное впечатление на окружающих.

4. Гайкаку 「外格」(внешнее число). Подсчитывается число всех черт имени и фамилии за вычетом числа дзинкаку. Если знаки имени или фамилии состоят из одной черты, добавляют единицу. Если же знаки и имени, и фамилии состоят из одной черты, то добавляют число 2. Расклад гайкаку отвечает за семью (кроме близких родственников), окружение на работе, отношения с людьми и социальное окружение. Поскольку человеческая жизнь во многом определяется именно отношениями с людьми, нужно быть очень внимательным к этому числу – если оно неблагоприятное, есть вероятность прожить жизнь впустую, не добившись положения в обществе и гармонии в отношениях с людьми. И наоборот, если число благоприятное, оно сулит верных друзей, хорошего супруга или супругу, внимательное начальство.

5. Со:каку 「総格」(общее число). Подсчитывается общее число черт в знаках фамилии и имени. При этом единица не добавляется. По мере прохождения жизненного пути значение расклада со:каку усиливается, оказывая наибольшее влияние на последние годы жизни. Расклады тэнкаку и со:каку не анализируются по таблице благоприятных / неблагоприятных чисел.

При гадании учитываются также сочетания базовых раскладов. Например, если количество черт тэнкаку и тикаку совпадает, это во многих школах считается очень неблагоприятным фактором. Нехорошо также, если все знаки имени состоят только из четного или только из нечетного количества черт. Если первый знак фамилии и последний знак имени состоят из равного количества черт, это обещает психологическую нестабильность. Если первый знак фамилии и первый знак имени имеют равное количество черт, то считается, что человек будет притягивать негативные события.

Согласно теории Кумасаки, в имени важны не сами благоприятные или неблагоприятные числа, а их сочетание, т. е. гармония. Если часть имени содержит неблагоприятное число, это не обязательно плохо для человека – необходимо смотреть, что сможет уравновесить это число. Некоторые числа способны уравновесить плохое влияние неблагоприятных чисел, а некоторые только усиливают его [Тагути, 2004. С. 45–58] (табл. 2).

Таблица 2. Благоприятные и неблагоприятные числа

post-2-0-70891000-1396094024_thumb.jpg

Традиционно неблагоприятными считаются числа 4, 9, а также числа, где эти цифры встречаются (14, 19, 42, 43 и т. д.). Причина появления «плохих» чисел часто связана с их чтением, так, например, числа 4 и 9 произносятся как 死 си («смерть») и 苦 ку («боль»), число 33 созвучно слову 散々сандзан («несчастный») [Нагао, 1982. С. 53]. Как правило, нечетные числа считаются благоприятными, а четные – неблагоприятными, но есть много исключений (например, 19, 43, 55, 59). Кроме того, в некоторых школах для женщин значение благоприятных и неблагоприятных чисел трактуют наоборот, т. е. четные числа считаются счастливыми, а нечетные – нет.

Фактически каждое число обладает собственным смыслом, сакральной силой, что оказывает определенное влияние на жизнь человека. Среди чисел есть особые «сильные числа», под влиянием которых совершаются те или иные поступки – это 5, 6, 11, 15, 19, 28 и 43. Так, число 6 благоприятно для рождения в полной заботливой семье. При излишней склонности к развлечениям удача может покинуть человека, однако в целом это число обещает среднестатистическую счастливую жизнь. Число 43 обещает неумение обращаться с деньгами, нехватку ума и решительности, череду несчастий и трагический конец жизни. Есть числа, которые одновременно являются и благоприятными, и неблагоприятными, они определяются для каждого конкретного имени [Такасима, 2005. С. 34–39].

По последней цифре трех основных раскладов (тэнкаку, дзинкаку и тикаку) определяется влияние пяти элементов и далее смотрится их баланс. Соответствие чисел и пяти элементов приведено в табл. 3.

Таблица 3. Соответствие чисел и пяти элементов [Нагао, 1982. С. 54]

post-1-0-81274000-1396095363_thumb.jpg


За толкованием имен японцы обращаются не только с целью выбора имени новорожденному, но и перед заключением брачного союза, для прогноза о благоприятном, или, наоборот, неблагоприятном сочетании черт имен будущих супругов. При отрицательном результате намеченная свадьба может быть расторгнута. Среди клиентов толкователей встречаются желающие переменить судьбу путем смены имени, люди, сменившие гражданство или пол.

Так, основатель собственной школы сэймэй хандан Кумасаки поменял имя в 60 лет, когда прошел один жизненный цикл, – данное ему при рождении имя Кэнъитиро сменил на Кэнъо.

Некоторые японские знаменитости известны в том числе тем, что сменили имя (или начертание имени) после обращения к толкователям. Например, певица Хонда Минако добавила после своего имени точку, и теперь ее имя появляется везде только в таком написании [本田美奈子.]. В определенный период карьеры по совету гадателей имя меняли известный бейсболист Ямамото Кэндзи, эстрадные актеры и певцы Исида Ё:ко, Каяма Ю:дзо, Ватанабэ Эри и др.4

К услугам специалистов по сэймэй хандан обращаются не только для толкования имен людей, но и названий компаний, товаров, ресторанов, кинокартин и пр.

В настоящее время гадание по именам сэймэй хандан распространено настолько широко, что можно говорить об определенном влиянии толкователей на состав японского именника.

Выбор имени для ребенка во всех странах определяется несколькими моментами: мода на имена, преемственность в семье, личные предпочтения родителей. В Японии все это присутствует, но сюда можно добавить и советы толкователей имен. Они рекомендуют избегать имен, в которых присутствуют знаки из имен родителей, старших братьев и сестер. В таких именах видна любовь родителей, их чаяния и надежды, но вместе с тем такие имена бременем ложатся на ребенка, задавая ему определенную жизненную программу. Толкователи советуют не давать детям имена из одного иероглифа или одного знака каны, поскольку в таких именах трудно соблюсти баланс между именем и фамилией, вся нагрузка ложится на фамилию, что может привести к сложностям в жизни. Самым оптимальным они считают имя, состоящее из 2–3 иероглифов, а имена из одних знаков каны нехороши тем, что они слишком «мягкие», их носитель будет легко поддаваться чужому влиянию5. Даже самый поверхностный анализ японского именника показывает, что наиболее распространены имена как раз из 2–3 иероглифов, как у мужчин, так и у женщин.

В целом гадание по именам сэймэй хандан ближе скорее к западным, нежели к восточным методикам гадания. В восточной (китайской, арабской) традиции ответы всегда краткие и часто бывают только утвердительными или отрицательными, тогда как западная техника гадания дает подробный развернутый прогноз. Когда он касается будущего жизненного пути или душевного состояния клиента, это уже напоминает рекомендации психолога. Неудивительно, что современные японцы постепенно утрачивают интерес к древней магии, тогда как популярность гадания сэймэй хандан не угасает. В настоящее время обращение к гадателям является непременным этапом обряда имянаречения.


1. 日本戸籍法 (Закон о посемейной регистрации).
2. 官報, 2006. 09/22 (« Правительственный вестник» от 22.09.2006).
3. Восемь– магическое число, означающее«множество».
4. 三 四 郎 の 姓 名 判 断 (Гадание Сансиро)
5. Там же.

Список литературы

Ермакова Л. М. Речи богов и песни людей (ритуально-мифологические основы японской литературной эстетики). М.: Вост. лит., 1995. 272 с.
Фролова Е. Л. Перемена имени как средство влияния на судьбу в традиционном японском обществе// Вестн. Новосиб. гос. ун-та. Серия: История, филология. 2008. Т. 7, вып. 4: Востоковедение. 2008. С. 71–77.
Фрэзер Дж. Золотая ветвь. М.: Политиздат, 1980. 704 с.
Шрейдер Д. И. Японiя и японцы. Путевые очерки современной Японiи. Со 145 рисунками въ тексте и картою. СПб.: Изд. А. Ф. Деврiена, 1895. 668 с.
The Nihon. Visual Human Life. Токио: Коданся, 1986. 1334 с.
安斎 勝洋. 姓名判断―“安斎流”で運をつかむ. 東京: 説話社, 1998 (Андо Кацухиро. Гадание по именам – счастливая судьба по методу Андо. Токио: Сэцувася, 1998. 301 с.)
蕃庚拐。近代の人間と伝統。東京: DHC, 2001 (Бан Ко:кай. Человек и традиция в новое время. Токио: DHC, 2001. 178 с.)
姓 氏家系歴史伝説大辞典。新村有寛編。東京: 2003 (Большой словарь исторических легенд о происхождении родов Японии/ Под ред. Симмура Арихиро. Токио, 2003. 1320 с.)
渡辺三男。日本人の名前。その歴史とさまざまな型。東京:北辰堂板, 1958 (Ватанабэ Мицуо. Имена японцев. История и различные типы имен. Токио: Хокусиндохан, 1958. 247 с.)
名前あれこれ。座談会// 言語生活 №302 (11)。東京, 1976 (Все об именах. Круглый стол // Жизнь языка. 1976. №302 (11). C. 2–15)
広辞苑/ 新村出編。東京:岩波書店, 1986 (Кодзиэн. Словарь древностей / Под ред. Симмура Идзуру. Токио: Иванами сётэн, 1986. 2699 с.).
松田惣三郎。子どもの幸せのために // 言語生活。 №361 (1). 東京, 1982 (Мацуда Содзабуро. Для счастья детей // Жизнь языка. 1982. №361 (1). С. 44–47)
長尾尊。よい名前の付け方。言語生活、1982/1 (Нагао Микото. Как давать хорошие имена // Жизнь языка. 1982. №361 (1). C. 52–55)
田 口 二州。 開運 姓名判断事典―姓名判断、命名、改名が自分でできる! 東京: ナツメ社, 2004 (Тагути Нису. Словарь-справочник гадания по именам– как самому подобрать имя для ребенка, для изменения судьбы! Токио: Нацумэся, 2004. 461 с.)
高嶋 泉妙。 最新 幸運をつかむ姓名判断。東京: 日本文芸社, 2005 (Такасима Сэммё. Новейшее гадание по именам, сулящее счастливую судьбу. Токио: Нихон бунгэйся, 2005. 285 с.)
日本の民族。和田正邦編。東京:講談社, 1974 (Этнография Японии / Под ред. Вада Масакуни. Токио: Коданся, 1974. 389 с.)

Вестник НГУ, 2011, том 10, вып. 4, С. 151-163.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Е. Л. Фролова. О ЗАПРЕТЕ НА СОВПАДЕНИЕ ИМЕН У АЙНОВ ПО МАТЕРИАЛАМ АКТОВ XIX ВЕКА

В айнском обществе XIX в. существовал обычай не нарекать детей именами покойных родственников и жителей поселения, поэтому личные имена являлись уникальными. Подобный обычай отмечен у многих тунгусоязычных народов. Запрет на дублирование имен опирался на представления айнов о загробном мире как продолжении существования души в аналогичном миру живых, а также на оппозицию «одно имя = одна душа». Анализ архивных документов разных лет и различных регионов расселения айнов XIX в. показал полное отсутствие совпадения айнских имен в пределах отдельной семьи и поселения и совпадение не более 1 % на всей территории современного Хоккайдо, Сахалина и островов Курильской гряды. Количество совпадений имен незначительно (до 1,6 %) возросло после начала насильственной ассимиляции и японизации айнских имен. Запрет на дублирование имен строго соблюдался айнами, несмотря на активную естественную и сезонную миграцию населения, сложную структуру семьи, включающую некровных родственников, а также обычай перемены имени при возрастных инициациях и знаковых событиях жизни. Передачу обширного массива информации об именах в бесписьменном обществе осуществляли люди старшего возраста – хранители традиций, сказители фольклора, члены советов старейшин локальных общин. Запрет на дублирование имен был частью айнской культуры и играл важную роль в социальной организации.

Изучение истории и культуры айнов вызывает особенный интерес ученых всего мира.

В комплекс исследовательских задач входит, в частности, установление генезиса айнов и родственных им этносов, возможных путей и причин миграции. Определенные элементы айнской культуры находят типологические соответствия в культурах народов Юго-Восточной Азии, островов Тихого океана, северо-востока Азии и даже северо-запада Америки.

Данные исторической лингвистики, в особенности терминология родства, указывают на этнические связи в древности тунгусоязычного и айнского населения [Спеваковский, 1983].

В рамках данной статьи в сравнительном плане рассматривается запрет на совпадение (дублирование) имен в айнской культуре. Одним из универсальных для первобытного сознания явлений обычно считается вера в реинкарнацию души умершего предка в потомке и связанный с этим обычай передавать новорожденному имя умершего [Дзибель, 2001. С. 259].

Однако у айнов, а также у приполярных и таежных народов Восточной Сибири − эвенков-орочонов, эвенов, нивхов, чукчей, подобная практика отсутствует. Еще английский миссионер Дж. Бэчелор отмечал, что айны избегали нарекать детей именами покойных родственников или жителей поселения, в результате чего имена айнов в семье и в поселке, а нередко и на более обширной территории, являлись уникальными [batchelor, 1926]. Он также указывал, что имена у айнов самые разнообразные, отражают характер, внешность, поэтому сложно представить двух человек с одинаковыми именами [batchelor, 1892].

Ограниченное число имен, которые можно давать детям, и изгнание или убийство престарелых носителей этих имен, наряду с полигинией и полиандрией, считаются способами регулирования численности населения для сохранения хрупкого экологического равновесия у реликтовых этносов. Сходные черты в обрядности айнов, нивхов и тунгусо-маньчжуров обусловлены общностью территории проживания и теми климатическими условиями, к ко-торым этносы адаптировались за их многовековую историю. Это, в свою очередь, привело к однотипной хозяйственно-экономической деятельности, тесным межэтническим контактам, что не могло не сказаться на материальной и духовной культурах народов [Осипова, 2006. С. 34].

Например, в описании верований эвенков-орочонов конца XIX – начала XX в. читаем: «…младенцу шаман нарекает имя, но штоб в той семье было ново» (цит. по: [Бурыкин, 2000]). У эвенов, родственного эвенкам этноса, по сей день бытует запрет давать детям имена, которые носят их старшие родственники, если те еще живы. У чукчей, сохранявших традиционные имена до 1930–1940-х гг., отмечен обычай давать ребенку имя, представляющее собой видоизмененное имя кого-либо из живущих родственников, но не тождественное ему. У нивхов, по неписаному закону, каждый род имел свой свод личных имен, которым не мог пользоваться другой род [Штернберг, 1933. С. 337].

Мы попытаемся ответить на три вопроса: 1) на каких представлениях о мире базировались запреты на дублирование имен у айнов; 2) как строго эти запреты соблюдались; 3) на какую территорию распространялись?

Имя в мифологическом сознании неразрывно связывалось с личностью, благодаря чему существовала возможность оказать на нее магическое воздействие. По утверждению Дж. Фрэзера, «многие из первобытных людей считали имя существенной частью самих себя и прилагали немало усилий, чтобы утаить свои истинные имена и тем самым обезопаситься от злоумышленников» [1980. С. 277]. С верой в силу слова и заклинания связан распространенный во многих культурах Востока запрет на произнесение имени. Подобные запреты действовали и у айнов. Айны избегали называть собственными именами героев, почитаемых наравне с богами родовых вождей, в особенности умерших. В преданиях они постоянно именуются по названию соответствующей местности: муж из Отасута, женщина из Синутапки и т. п. Нельзя было произносить вслух подлинное название животного, например, медведя.

В силу этого запрета в айнском языке была развита синонимия: одни слова относились к высокому стилю и области сакрального, другие – к будничному, разговорному языку1.

Айны, как и другие тунгусоязычные народы, полагали, что личное имя неразрывно связано с душой. Можно предположить, что в их сознании существовала заданная оппозиция «одно имя = одна душа». Косвенно свидетельствует об этом отношение к рожденной двойне и к новорожденным, оставшимся без матери. Например, у эвенков, если роженица умирала, а ребенок оставался живым, то другая кормящая женщина не могла его взять, так как считалось, что у одновременно вскормленных одной женщиной младенцев будет одна душа на двоих (но два имени), что приведет к несчастьям. Рождение двойни считалось плохим признаком. Подразумевалось, что близнецы и их мать соприкоснулись со сверхъестественной силой (чаще всего духами животных-предков) и стали ее носителями. У нивхов Сахалина и Приамурья мать близнецов хоронили в медвежьей клетке, а о самих близнецах говорили как о «зверях». Тем не менее у орочей, удэгейцев и ульчей, а также некоторых других коренных народов региона Амура и Сахалина рождение близнецов считалось хорошим признаком и связывалось с деятельностью добрых духов2.

А. Б. Спеваковский отмечал, что у айнов душа считалась бессмертной, и она не исчезала бесследно, но появлялась снова в другом теле. Дед, например, возрождался, по айнским представлениям, во внуке. Это нашло отражение в системе терминов родства айнов [1988. С. 54]. Поскольку имянаречение, как правило, осуществлял шаман, «можно предполагать пережиточную форму обычая установления того, кто именно из умерших родственников возвратился в мир живых людей в облике данного младенца, вытекающего из характерных для тунгусских народов представлений о реинкарнации» [Бурыкин, 2000]. Однако айны соблюдали запрет на дублирование имен не только ныне живущих, но и покойных родственников и жителей поселения.

Сходные запреты отмечаются и в традиционном японском обществе. Наиболее известным из них был запрет дублировать имена живущих родственников, а также близких знакомых семьи и соседей. Что касается покойных членов семьи, здесь тоже действовали запреты. Поэтому именование (полное повторение имени) в честь умерших родственников, отца или деда, в Японии практически не встречается. Особенно силен запрет в отношении детей, умерших во младенчестве: их имена подлежат забвению в данной семье [Фролова, 2008. С. 76].

В космологическую модель мира айнов входила страна мертвых, которая размещалась внизу, под миром живущих. Айны местности Сару, например, полагали, что страна мертвых лежит прямо под поверхностью их родной долины. Религиозные воззрения о самостоятельной жизни души, о мире мертвых находили воплощение в похоронно-поминальной обрядности. Смерть человека означала только телесную смерть, а душа, подвешенная внутри тела, представлялась в образе маленькой птички, способной улететь из мира живых в мир мертвых. Необходимо было строгое соблюдение похоронной обрядности, чтобы душа не задержалась и не превратилась в блуждающий призрак.

Поскольку основой религиозных взглядов айнов являлся анимизм, выражавшийся в признании наличия души практически у всех объектов органического и неорганического мира, а также явлений природы в целом, то при похоронах одежду, утварь и прочие предметы надлежало разломать на могиле с тем, чтобы души вещей, освобожденные от материальной оболочки, могли сопровождать покойного в загробный мир. Таким образом, все, что принадлежало покойному, включая имя, отныне переходило в мир потусторонний и не могло использоваться среди живых людей.

Айны полагали, что после смерти они будут жить подобно тому, как жили в этом мире, т. е. жившие в одном доме, в одном поселке люди и в загробном мире будут продолжать жить в этом же обществе [batchelor, 1892; Ямада, 1994; Кубодзи, 1956]. Поскольку данных о существовании посмертных имен у айнов не имеется, логично предположить, что у обитателей загробного мира остаются прижизненные имена. Совпадение имен жителей двух миров, несомненно, приведет к несчастью. Поэтому принцип запрета на дублирование имен распространялся не только на ныне живущих, но и на умерших родственников и соседей по поселению. Тщательно соблюдая различные запреты, айны еще при жизни готовились к переходу в иной мир.

Для определения территории и степени действия запрета на дублирование имен мы будем опираться на архивные исследования, проведенные японским историком Эндо Масатоси на материале актов XIX в. Для анализа были привлечены следующие документы: «Подушные списки деревень и поселков Итурупа»3 (хранятся в Историческом архиве Токийского университета); «Документы Мацуура Такэсиро»4 (Исторический архив Государственного института японской литературы); «Документы дома Нисикава»5 (архив музея г. Котару); «Документы селения Мицуиси»6 (архив Библиотеки Хоккайдо) и др.

Сложность исследования заключалась в том, что в XIX в. айнский этнос подвергся политике насильственной ассимиляции и сегрегации, проводимой японцами. В 1624–1643 гг. был создан японский колониальный режим клана Мацумаэ и земли Эдзо (совр. Хоккайдо, Сахалин и о-ва Курильской гряды) были разделены на территории, где селились японцы (южная оконечность п-ова Ватарисима) и айнские поселения. В 1789 г. статус айнов сменился с вольных поселенцев на подневольных рабочих. С 1799 г. земли Эдзо во второй раз перешли в подчинение бакуфу и начались мероприятия по ассимиляции (японизации) айнских обрядов и уклада жизни. В частности, в ходе этих мероприятий айнские имена были насильственно заменены на японские. Однако айны, проживающие в отдаленных поселениях (басё) – Аккэси, Итуруп, юго-запад Сахалина, до 1850-х гг. сохраняли свой уклад жизни.

Перед исследователем в первую очередь стояла задача разделить имена, записанные в архивных документах, на японские и айнские, затем сравнить отдельно айнские и японские имена членов семей и жителей одного поселения для установления процента совпадений.

Документы позволили осуществить полномасштабное исследование в нескольких регионах на разных отрезках времени: юго-западная оконечность Сахалина, Итуруп (1800), Сидзунай (1858), Такасима, Аккэси, Нэмуро, Момбэцу (1848–1858).

В результате анализа имен членов 942 семей (дворов) ни одного совпадения айнских имен выявлено не было, из чего следует, что запрет на дублирование имен безусловно соблюдался в айнском обществе на протяжении всего XIX в. [Эндо, 2004б. С. 30]. Даже насильственная замена айнских имен на японские, которая, например, составила в 1800 г. на Итурупе в среднем 18,6 %, а в 1801 г. – 35,4 %, не привела к появлению большого количества одинаковых имен. Документы показали, что на Итурупе японские имена получили преимущественно дети младше 10 лет. На всей территории Итурупа обнаружено 32 примера совпадения имен (0,3 %, японских имен 29), из них одно имя повторяется в пределах одного поселка, остальные разбросаны по разным поселкам. Имена не повторяются в соседних и близких поселках, повторы отмечены только в тех, что находятся на значительном удалении. Изучение показало, что эти поселки заселены большей частью японцами и являются местами, где были созданы базы для японской администрации. С распространением японизации возрастало и количество совпадений имен. В 1801 г. по Итурупу их процент составлял 2,8 %, это японские имена [Эндо, 2004a. С. 421–422].

С 1855 г. земли Эдзо вновь попали под юрисдикцию правительства, и процесс ассимиляции продолжился с новой силой. В 1856–1864 гг. японизация имен отмечается на следующем уровне: Нэмуро – 69,3 %, Мицуиси – 37, Сидзунай – 35, Аккэси – 27,5, Такасима – 22,4, Момбэцу – 17,9 %. Однако процент совпадений имен (японских) по-прежнему чрезвычайно низок – не поднимается выше 1 %. Совпадений имен (айнских либо японских) в пределах одной семьи либо в пределах поселения не обнаружено, в пределах же более крупных территорий совпадения крайне незначительны: на Итурупе в целом обнаружено 11 примеров совпадения имен (1 %), в остальных местах – от 0,3 до 1,6 % [Эндо, 2004б. С. 30].

Для поселков с сезонной миграцией и обычаем брать прислугу в дом это очень низкий процент. В ХIХ в. основным занятием айнов была рыбная ловля, промысловыми сезонами были весна (нерест сельди) и осень (массовый ход лосося). С наступлением холодов начинался сезон охоты, мужчины уходили в горы либо в прибрежные районы, где занимались морским зверобойным промыслом [Горбачева, 2001. С. 85]. Таким образом, весной айны мигрировали с зимних поселений в летние, возвращаясь назад поздней осенью. Сезонный характер занятий обуславливал наличие как летних, так и зимних поселений и стойбищ. При постоянной миграции семей между поселками происходило сезонное смешивание жителей разных поселений, которые могли совместно использовать летние или зимние стойбища для заготовки пропитания. Кроме того, браки, разводы, усыновления, переселения на новое место жительства отдельных людей или целых семей обеспечивали гибкость айнского социума, значительная часть которого всегда была связана кровнородственными и брачными отношениями. Ядро поселка (сюраку) составлял семейный клан с отсчетом родства по линии мужских предков, имеющий также, как правило, обширные родственные связи по материнской линии или по браку, которые обнаруживались во многих, нередко дальних стойбищах.

Несмотря на перемещения айнов в другие семьи и поселки, совпадения имен в одной семье ни разу не зафиксировано, что заставляет предположить распространение действия запрета на дублирование имен и на новых, пришлых членов семьи. Списки показывают, что в значительной части зажиточных семей под одной крышей проживают, в том числе, некровные родственники (утарэ): прислуга, друзья, гости, остановившиеся на длительный срок, помощники-приживалы, недееспособные и члены их семей. На юго-западе Сахалина в среднем на семью (иэ) в 7,2 чел. приходилось 3,5 чел. приживал-утарэ всех возрастов (от 5 до 80 лет), максимум до 14 чел., наибольшее количество семей с двумя утарэ. Например, список средней семьи из 4-х человек из поселка Сиёёмауси, 1828 г., включает основных членов семьи: это глава семьи (38 лет), жена (35 лет), незамужняя дочь (16 лет) и сын (10 лет), с ними проживают служанка (20 лет) и ее сын (3 года), вторая служанка (40 лет), итого получается семья из 7 человек. Степень родственных отношений с прислугой не указана, возможно, это чужие люди либо кто-то из дальней родни [Эндо, 2004б. С. 30].

Несмотря на отсутствие кровного родства, совпадения имен в вышеуказанных регионах носят единичный характер. Сопоставление 37 имен из списка покойных айнов о. Итуруп за 1789 г. со списками документов различных регионов 1800, 1803, 1812, 1822 и 1828 г. не выявило ни одного совпадения имени не только на Итурупе, но и во всех исследуемых регионах. Вероятно, перед тем как переехать или взять кого-то в дом, запрашивали информацию об именах в этом доме и поселке. Следовательно, должны были существовать источники информации об именах членов семей, жителей поселков и всего региона в целом.

Каким образом передавалась столь обширная информация в бесписьменном обществе?

Точный ответ на этот вопрос – задача будущих исследований, но, несомненно, для этого использовались обычные методы, свойственные бесписьменному обществу (организация информации, отбор ее носителей, регламентация способов передачи и принятие мер против искажения).

Жизнью территориально-родственной общины (поселения) у айнов руководил выборный совет старейшин. Совет отвечал за внутренние дела и за взаимоотношения с другими общинами. В совет старейшин избирались люди пожилого возраста, которые были самыми почитаемыми членами айнского общества, исполняли функции хранителей традиций и устного фольклора.

По свидетельству К. Киндаити, один из сказителей «знал генеалогию нескольких десятков семей главных вождей племен восточного Эдзо до такой степени, что мог составить огромное генеалогическое древо вплоть до наложниц и детей от них» [1940. С.407].

Важную роль, видимо, играли и родовые символы, представляющие собой различного рода условные рисунки, узоры, знаки и их сочетания. Некоторые символы, по мнению Х. Ватанабэ, «обнаруживают намерение айнов представить животное или, точнее, часть животного... отпечаток лапы бурого медведя или птицы, плавник дельфина...» [1972. С. 49], т. е. определяют тотемическое родство. Родовые символы передавались по мужской (от отца к сыну) и по женской линии (от матери к дочери), у мужчин они ставились на оружии и других предметах, а у женщин – на набедренных поясах. Эти символы (экаси итокпа) несли необходимую информацию о родовых связях, в частности, играли важную роль в определении возможности / невозможности брачных союзов, поскольку айны заключали браки с соблюдением норм экзогамии.

Таким образом, уникальность личных имен была особенностью культуры айнов в начале 1800-х гг. Обычай не давать детям имена, тождественные именам родственников и людей, живущих в одном поселении, а также именам покойных, позволял айнам, не имевшим фамилий и прозвищ, избегать недопонимания при упоминании имен. Запрету на совпадение имен подчинялись не только имена, данные впервые после рождения, но и взятые при последующих переименованиях. Перемена имени у айнов практиковалась при возрастных инициациях, часто это было связано со свадьбой, смертью супруга, разводом, приходом в чужую семью.

Запрет на совпадение имен практически обеспечивал уникальность личных имен, а значит, защищал и выделял личность внутри группы. Он распространялся не только на отдельную семью или поселение, но и на более обширную территорию. Эти территории (объединения поселков басё) мыслились как продолжение семьи иэ и поселения сюраку. Для соблюдения запрета при наречении или перемене имени была необходима полная информация об именах всех живущих членов семьи и проживающих в поселке соседей, а также именах всех умерших родственников. Более того, айны должны были обмениваться информацией о личных именах как внутри самого поселка, так и между поселками, и шире – на всей территории расселения. Строгое соблюдение запрета на дублирование имен прослеживается по всей территории земель Эдзо, в Такасима, Сидзунай, Нэморо, и проч. Для айнов, не имевших письменности, это правило было частью культуры и играло важную роль в социальной организации.


1. Айнский Олимп и айнские олимпиады // Тайны веков. URL: agesmystery .ru/ node/625.
2. Березницкий С. В. Этнографические исследования 1998–2005 гг. // Арх. ИИАЭНДВ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 416. Л. 711; Д. 434. Л. 116; Д. 585. Л. 847.
3. 『恵登呂府村々人別帳』(東京大学史料編纂所蔵).
4. 『松浦武四郎文書』(国文学研究資料館史料館蔵).
5. 『西川家文書』(小樽市博物館蔵).
6. 『三石領資料』(北海道立図書館蔵).

Список литературы

Бурыкин А. А. Шаманство эвенков глазами русских наблюдателей XVIII века // Сибирская Заимка. История Сибири в научных публикациях. 2000. №8. URL: zaimka.ru/religion/burykin4.shtml.
Горбачева В. В., Карапетова И. А., Сем Т. Ю. Островные люди–айны // Восточная коллекция. 2001. №4 (7). С. 82–88.
Дзибель Г. В. Алгебра родства: Родство. Cистемы родства. Системы терминов родства // Феномен родства. Пролегомены к иденетической теории. СПб.: Музей антропологии и этнографии (Кунсткамера) РАН, 2001. 470 с.
Осипова М. В. Обычаи и обряды айнов в системе культурного взаимодействия с аборигенами Нижнего Амура и о. Сахалин: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Владивосток, 2006. 37 с.
Спеваковский А. Б. Оборотни, демоны и божества айнов. Религиозные воззрения в традиционном айнском обществе. М.: Наука, 1988. 204 с.
Спеваковский А. Б. Система терминов родства айнов бассейна реки Сару // Взаимосвязь социальных и этнических факторов в современной и традиционной культуре. М., 1983. С. 114–123.
Фролова Е. Л. Перемена имени как средство влияния на судьбу в традиционном японском обществе // Вестн. Новосиб. гос. ун-та. Серия: История, филология. 2008. Т. 7, вып. 4: Востоковедение. С. 71–77.
Фрэзер Дж. Золотая ветвь: исследование магии и религии. М.: Политиздат, 1980. 831 с.
Штернберг Л. Я. Гиляки, орочи, гольды, негидальцы, айны. Статьи и материалы. Хабаровск, 1933. 337 с.
Batchelor Jh.An Ainu-English-Japanese Dictionary. Tokyo; L.: Kobunkan, 1926. 587 p.
Batchelor Jh.The Аinu of Japan. The Religion, Superstitions, and General History of the Hairy Aborigens of Japan. L.: Religious society, 1892. 336 р.
Ватанабэ Хитоси. Айну бунка-но сэйрицу – миндзоку, рэкиси, кокосёгаку-но го:рю:тэн [渡辺仁。アイヌ文化の成立––民族・歴史・考古諸学の合流点。考古学雑誌]. Становление культуры айнов: по данным этнографии, истории, археологии // Археологический журнал. 1972. №58 (3). С. 47–64.
Киндаити Кёсукэ. Айну-но кэнкю: [金田一京助. アイヌの研究。東京:八洲書房]. Исследования по айнам. Токио: Хассюсёбо, 1940. 478 с.
Кубодзи Сорахико. Мэймэй. Айнубунка ходзон тайсаку кё:гикайхэн [久保寺逸彦。命名。アイヌ文化保存対策協議会編『アイヌ民族誌』 第1法規]. Имянаречение // Этнография айнов. Журнал Совета по сохранению культурного наследия айнов. Закон №1. Токио, 1969. С. 472–474.
Кубодзи Сорахико. Хоккайдо: айну-но со:сэй – сару айну-о тю:син тоситэ [久保寺逸彦。北海道アイヌの葬制––沙流アイヌを中心として。民俗学研究]. Погребальная обрядность айнов Хоккайдо. На материале айнов местности Сару // Труды по этнографии. 1956. №20.
С. 1–35, 156–203.
Эндо Масатоси. XIX сэйки-но айну сякай-ни окэру вамэйка-но тэнкай катэй [遠藤匡俊. 19世紀のアイヌ社会における和名化の展開過程. 地学雑誌]. Японизация айнских имен в XIX в. // Географический журнал. 2004а. Т. 113, вып. 3. С. 420–424.
Эндо Масатоси. 1800 нэндай сёки айну-но сякай ко:дзо: то мэймэй кисоку-но ку:кантэки тэкиё: ханъи [遠藤匡俊. 1800 年代初期アイヌの社会構造と命名規則の空間的適用範囲. 地理学評論]. О структуре айнского общества и правилах именования у айну в начале 1800-х гг. // Труды по географии. 2004б. №77-1. С. 19–39.
Ямада Такако. Айну-но сэкайкан – [котоба] кара ёму сидзэн то утю: [山田孝子. アイヌの世界観––『ことば』から読む自然と宇宙. 東京:講談社]. Мировоззрение айнов – природа и вселенная через призму языка. Токио: Коданся, 1994. 278 с.

Вестник НГУ. - 2013. - Серия: история, филология, Т. 12, вып. 4: востоковедение. - С. 72-78.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now
Sign in to follow this  
Followers 0

  • Similar Content

    • Тхамна (Чеджудо)
      By Чжан Гэда
      Ю.В. Ванин указывал, что остров Тхамна (Чеджудо) вошел в состав Корё в 1105 г. На этом острове все очень специфическое и не совсем корейское по происхождению. Но после подавления лисынмановцами восстания на Чеджудо в 1948-1950 гг. остров был в значительной степени "нивелирован" с остальной Кореей - в частности, увеличилась доля переселенцев с материка, что сказалось на языке, обычаях и т.д.
      Вот что пишет об этом острове Сун Лянь в "Юань ши", цз. 208:
      耽羅,高麗與國也。
      Даньло (кор. Тхамна) - дружественная Корё страна.
      世祖既臣服高麗,以耽羅為南宋、日本衝要,亦注意焉。
      Шицзу (Хубилай) уже покорил Корё (Корё покорилось в 1259 г. - хронологическая неточность, Хубилай стал править с 1260 г.), и обратил внимание на Даньло, поскольку [оно было] важно в отношении Южной Сун и Японии.
      至元六年七月,遣明威將軍都統領脫脫兒、武德將軍統領王國昌、武略將軍副統領劉傑往視耽羅等處道路,詔高麗國王王禃選官導送。
      7-й месяц 6-го года Чжиюань (июль-август 1269 г.). Послали Минвэй-цзянцзюня дутунлина Тотоэра, Удэ-цзянцзюня тунлина Ван Гочана, Улюэ-цзянцзюня фу тунлина Лю Цзе отправиться на Тхамна и в прочие дороги (зд. эквив. слову "провинция") с инспекцией, повелев правителю владения Корё Ван Сику (государь Вонджон, 1219/1259-1274) отобрать чиновников для их сопровождения.
      時高麗叛賊林衍者,有餘黨金通精遁入耽羅。
      В это время в Корё остатки сторонников изменника Им Ёна (1215-1270) во главе с Ким Тхунджоном (? - 1273) бежали в Даньло. 
      九年,中書省臣及樞密院臣議曰:
      В 9-м году (1272) сановники Чжуншушэн (имперская канцелярия) и сановники Шумиюань (Тайный совет) посовещались и доложили:
      「若先有事日本,未見其逆順之情。
      "Если сначала иметь дело с Японией, [то мы] не замечали, чтобы у этого мятежника было желание подчиниться.
      恐有後辭,可先平耽羅,然後觀日本從否,徐議其事。
      Боимся, что это может иметь последствия.  Можно сначала усмирить Даньло, а уж после этого обратим внимание на Японию, без спешки, спокойно обсудим это дело.
      且耽羅國王嘗來朝覲,今叛賊逐其主,據其城以亂,舉兵討之,義所先也。」
      Кроме того, правитель владения Даньло некогда уже являлся на аудиенцию ко двору, а сейчас мятежники изгнали этого правителя и, заняв его город, бунтуют, собираем войско, чтобы покарать его/ Cделать это в первую очередь будет справедливым" 
      十年正月,命經略使忻都、史樞及洪茶丘等率兵船大小百有八艘,討耽羅賊黨。
      Начальный месяц 1273 г. Велели цзинлюэши Синьду и Ши Шу (1221-1287), а также Хон Дагу с прочими повести войска на 108 больших и малых кораблях покарать мятежников в Даньло.
      六月,平之,於其地立耽羅國招討司,屯鎮邊軍千七百人。
      В 6-м месяце усмирили [их], учредив в их землях Даньло чжаотаосы (Управление по усмирению Даньло), и разместили гарнизонами пограничные войска (бяньцзюнь) - 1700 человек.
      其貢賦歲進毛施布百匹。
      [Установили] им ежегодную дань в 100 штук холста [сорта] маоши.
      招討司後改為軍民都達魯花赤緫管府,又改為軍民安撫司。
      Впоследствии чжаотаосы было реорганизовано в Цзюньминь ду далухуачи цзунгуаньфу (Главная ставка управляющего войсками и народом даругачи), и [затем] превращено в [управление] Цзюньминь аньфусы (Управление по успокоению войска и народа).
      三十一年,高麗王上言,耽羅之地,自祖宗以來臣屬其國;
      В 31-м году (1294) правитель Корё подал доклад, [говоря], что земли Даньло со времен [его] предков подчинялись его владению. 
      林衍逆黨既平之後,尹邦寶充招討副使,以計求徑隸朝廷,乞仍舊。
      После того, как Им Ён с кучкой изменников был покаран, [этим] уделом управлял помощник чжаотаоши Баочун, [и поэтому правитель Корё] намеревается просить двор сделать все по-старому".
      帝曰:
      Государь молвил:
      「此小事,可使還屬高麗。」
      "Это дело малое, можно вернуть [эти земли] Корё".
      自是遂復隸高麗。
      И немедленно после этого [Даньло] снова возвратили Корё.
    • Stephen Turnbull. Fighting Ships of the Far East
      By foliant25
      Просмотреть файл Stephen Turnbull. Fighting Ships of the Far East
      1 PDF -- Stephen Turnbull. Fighting Ships of the Far East (1) China and Southeast Asia 202 BC–AD 1419
      2 PDF -- Stephen Turnbull. Fighting Ships of the Far East (2) Japan and Korea AD 612–1639
      3 PDF русский перевод 1 книги -- Боевые корабли древнего Китая 202 до н. э.-1419
      4 PDF русский перевод 2 книги -- Боевые корабли Японии и Кореи 612-1639
      Год издания: 2002
      Серия: New Vanguard - 61, 63
      Жанр или тематика: Военная история Китая, Кореи, Японии 
      Издательство: Osprey Publishing Ltd 
      Язык: Английский 
      Формат: PDF, отсканированные страницы, слой распознанного текста + интерактивное оглавление 
      Количество страниц: 51 + 51
      Автор foliant25 Добавлен 10.10.2019 Категория Военное дело
    • Stephen Turnbull. Fighting Ships of the Far East
      By foliant25
      1 PDF -- Stephen Turnbull. Fighting Ships of the Far East (1) China and Southeast Asia 202 BC–AD 1419
      2 PDF -- Stephen Turnbull. Fighting Ships of the Far East (2) Japan and Korea AD 612–1639
      3 PDF русский перевод 1 книги -- Боевые корабли древнего Китая 202 до н. э.-1419
      4 PDF русский перевод 2 книги -- Боевые корабли Японии и Кореи 612-1639
      Год издания: 2002
      Серия: New Vanguard - 61, 63
      Жанр или тематика: Военная история Китая, Кореи, Японии 
      Издательство: Osprey Publishing Ltd 
      Язык: Английский 
      Формат: PDF, отсканированные страницы, слой распознанного текста + интерактивное оглавление 
      Количество страниц: 51 + 51
    • Сотрудничество России и Японии в 1914-1918 гг.
      By Saygo
      Павлов Д. Б. Япония и Россия в 1914-1918 гг.: сотрудничество на фоне "большой" политики // Вопросы истории. - 2012. - № 11. - C. 3-27.
    • Павлов Д. Б. Япония и Россия в 1914-1918 гг.: сотрудничество на фоне "большой" политики
      By Saygo
      Павлов Д. Б. Япония и Россия в 1914-1918 гг.: сотрудничество на фоне "большой" политики // Вопросы истории. - 2012. - № 11. - C. 3-27.
      Для Японии участие в боевых операциях первой мировой войны, как известно, ограничилось захватом в начале ноября 1914 г. крепости Циндао - концессионного владения Германии в Китае, и нескольких ее тихоокеанских островов. Воюя остальное время лишь номинально, Япония, тем не менее, в эти годы сумела превратиться из ведущей дальневосточной в мировую державу. Перераспределение сил на международной арене сопровождалось корректировкой внешнеполитической ориентации Токио. Оставаясь формально верной союзническим отношениям с Великобританией, Япония пошла на дальнейшее сближение с Россией1, увенчанное летом 1916 г. подписанием союзного договора, который по сей день представляется апогеем их межгосударственных контактов. Таким образом, о "замораживании" отношений двух стран в период первой мировой войны, о котором писали некоторые советские историки2, говорить не приходится. Особенно бурно и результативно японо-русское взаимодействие развивалось в военной, военно-технической, финансовой и торгово-промышленной сферах.
      1914 г.: первые шаги. 4 августа 1914 г., спустя три дня после вступления России в войну, когда на нехватку вооружения и боеприпасов для действующей армии в представлениях командования еще не было и намека, Япония кулуарно и по нескольким каналам одновременно известила русских военных представителей на Дальнем Востоке о готовности снабдить своего северного соседа "всевозможными военными материалами"3. "Японцы обещают полное содействие, - телеграфировал из Японии военный агент (атташе) генерал-майор В. К. Самойлов, - указывают [на] возможность, если надо, снабжения винтовками, огнестрельными припасами, продовольствием через частных лиц"4. Владивосток и Мукден "ввиду отсутствия наблюдения других держав" были названы как пункты переговоров, которые японцы были готовы начать немедленно, а в качестве предпочтительного маршрута самих поставок - Корея, "генерал-губернатор коей, граф Тераучи, окажет всякое содействие, как и администрация Южно-Маньчжурской дороги". Фирмы Мицуи и Окура предложили посреднические услуги по фрахту или продаже России судов японского Добровольного флота для использования в качестве военных транспортов5. 9 августа, после захвата германским крейсером "Эмден" парохода "Рязань" на пути из Нагасаки во Владивосток, японское командование отрядило два миноносца для охраны русских торговых судов в своих территориальных водах6. 14 августа оно по собственной инициативе пообещало снабдить русских военных моряков "всем, что нужно для нашего флота"7. Таким образом, инициатива сотрудничества исходила от Токио8.
      В первых числах августа Япония, по словам министра иностранных дел Като Такааки, еще только определяла свое отношение к европейским событиям9, однако в ночь на 8 августа 1914 г., сразу после просьбы из Лондона очистить китайские воды от германской дальневосточной эскадры, кабинет министров принципиально одобрил вступление в войну на стороне Антанты.
      В России к инициативе Токио отнеслись сдержанно, но с видимым облегчением. Совсем недавно, 14 июля, выступая перед бизнесменами в Фукусиме, министр земледелия и торговли Оура Канэтакэ, один из лидеров проправительственной партии "досикай" ("общество единомышленников"), заявил о "неизбежности второй войны Японии с Россией"10. Популярный журнал "Тайо" также сопоставлял силы русской и японской армий - "на случай войны"11. Поэтому на первой с начала мирового конфликта встрече с японским послом 10 августа министр иностранных дел С. Д. Сазонов эмоционально говорил о "величайшем удовлетворении видеть, что японцы питают весьма доброжелательные чувства по отношению к русским"12. Сдержанность объяснялась позицией военного руководства: "Не предвидя грандиозного масштаба войны, уверенные, что запасов боевого снабжения хватит во всяком случае на полгода, если не на целый год большой войны, тогда как такая война не может продолжаться более 4 - 6 месяцев"13, генералы-артиллеристы о приобретении оружия и боеприпасов за рубежом еще не помышляли. Первые запросы Самойлову о закупках в Японии касались исключительно продовольствия - риса, солонины, мясных и рыбных консервов14.
      Однако прошло две-три недели, и события на фронте опрокинули прежние расчеты. Первая зарубежная военно-закупочная экспедиция была направлена именно в Токио. Ее возглавил начальник Самарского трубочного завода, заведующий артиллерийскими приемками генерал-майор Э. К. Гермониус. 25 августа 1914 г. группа Гермониуса (полковники-артиллеристы В. Г. Федоров и М. П. Подтягин, к которым позднее присоединились полковники П. А. Гассельблат и А. А. Феофилактов, штабс-капитаны Заддэ и Носков и В. Тихонович - химик, специалист по взрывчатым веществам) выехала на Дальний Восток. Делегация еще только собиралась в дорогу, когда японцы предложили безвозмездно вернуть свои порт-артурские трофеи - 4 пушки и 12 гаубиц с 7 тыс. снарядов15 (торжественная передача их состоялась в Куаньчэнцзы (Чанчуне) 23 ноября). Российское командование благодарило, однако больше интересовалось новым вооружением. Пока миссия Главного артиллерийского управления (ГАУ) была в пути, Петроград через своего и японского военных агентов запросил подтверждения готовности Токио продать "часть орудий тяжелой осадной артиллерии с боевым комплектом и винтовки с патронами, какими вооружена японская армия" и получил положительный ответ с уточнением, что "предварительно дело должно быть решено дипломатическим путем"16. К моменту прибытия Гермониуса в Токио (10 сентября) посол Н. А. Малевский-Малевич заручился обещанием местных властей, что "возможное будет сделано", хотя ситуация несколько осложнилась: объявив 23 августа Германии войну и готовясь к осаде Циндао, Япония, естественно, озаботилась снабжением собственных войск; кроме того, она уже получила запрос французов о продаже 600 тыс. винтовок.
      Русское артиллерийское ведомство было поверхностно осведомлено о возможностях военной промышленности Японии, запасах ее арсеналов и планах командования. После консультаций с помощником японского атташе в России майором Изомэ руководство ГАУ поставило перед Гермониусом, как вскоре выяснилось, невыполнимые по местным условиям задачи: в течение двух-трех месяцев закупить и отправить в Россию до миллиона винтовок Арисака нового образца с тысячью патронов на каждую, новую осадную артиллерию, шрапнели, порох, тротил, толуол, мелинит, а затем перенести военно-закупочную деятельность в США17. На практике после уговоров и месячного ожидания ("все жилы вытянули, так все затягивается", - жаловался Федоров из Токио жене18) российским артиллеристам удалось приобрести и выслать во Владивосток лишь 20 350 винтовок и 15 050 карабинов, изготовленных по заказу Мексики19, - отличного качества, по умеренной цене, но не подходивших под русский патрон. Старые винтовки Арисака представители ГАУ поначалу отвергли, а против их "покушений" на неприкосновенный запас новых категорически возражало японское военное руководство. Гермониус так описывал расстановку сил в правительственных кругах Токио по "ружейному" вопросу: "На стороне отпуска просимых ружей стоят... глава кабинета граф Окума, министр иностранных дел Като, даже князь Ямагата, которого здесь все называют самым влиятельным лицом в империи, не говоря уже о членах синдиката Тайхей-Кумиай, которые все на нашей стороне, но Военное министерство решительно против выдачи ружей из запасов военного времени и военный министр предпочитает уйти со службы, нежели согласиться на отпуск этих ружей"20. Вопрос о приобретении японской осадной артиллерии развивался по не менее извилистой "траектории".
      Несмотря на затяжки и недоразумения по частным поводам, в основе которых порой лежало взаимное недоверие, все же удавалось достигнуть решения. В течение недели 21 - 28 октября 1914 г. Гермониус заключил несколько крупных сделок: о покупке 200 тыс. винтовок и 2,5 млн. патронов, артиллерии и полумиллиона снарядов на общую сумму в 10,5 млн. иен21. Малевский доложил в Петроград о "полной готовности японских властей удовлетворять по мере возможности наши требования и тем наглядно показать нам сочувствие и солидарность"22. Благодаря этому, а также настойчивости Самойлова и Гермониуса к началу 1915 г. ГАУ приобрело и заказало в Японии 335 000 винтовок и к ним 87,5 млн. патронов; 351 орудие, из них 135 крупного калибра и 216 легких, свыше полумиллиона снарядов, сотни тыс. пудов пороха, зарядные ящики, гильзы, штыки, пистолеты, серу, камфару, латунь и пр. (на сумму до 38 млн. иен)23. Таков был итог пребывания в Японии миссии ГАУ. В начале марта 1915 г., после прощальной аудиенции у князя Ямагата, Гермониус отправился на родину под аккомпанемент славословий японской прессы (газеты "Хоци") себе, как "ангелу, вернувшему к жизни японские коммерческие круги"24. Ему вослед в Петроград полетели грамоты о награждении японскими орденами его самого и коллег. В обширном (почти на 40 лиц) наградном списке, который по возвращении в Россию представил сам Гермониус, помимо японских военных значились мэр Токио, видные представители журналистского сообщества Японии (председатель Ассоциации токийской прессы, главный редактор газеты "Кокумин") и даже профессора Токийского университета, один из которых (виконт Иноуэ Киосиро), по отзыву русского генерала, произвел "значительную часть анализов металлов, заказанных мною в Японии"25.
      Миссия ГАУ оказалась самой приметной и многолюдной, но не единственной русской военно-закупочной делегацией, направленной в Японию осенью 1914 года. Сюда же из Владивостока явились за медикаментами для морского ведомства статский советник Бергер и заведующий аптекой морского госпиталя Кох26. 35 тыс. банок рыбных консервов, высланные из Хакодатэ во Владивостокскую крепость в начале октября, стали первой японской военной поставкой. Между тем на генерала Самойлова обрушился вал коммерческих предложений. Правительство и частные фирмы Японии норовили продать армейские ткани, одежду и обувь, живой скот, всевозможное продовольствие, автомобили, мотоциклы и многое другое27. Чиновники японского Военного министерства порекомендовали ему фирму Окура как поставщика интендантского имущества - котелков, подсумков, сапог, седел, сукна и т.д. Переговоры с представителями фирмы в Петрограде продолжились в Токио, и к началу 1915 г. приемщики Главного интендантского управления28 под руководством Самойлова купили и заказали здесь военного имущества на 42 млн. иен29.Таким образом, уже через полгода войны общая стоимость русских закупок и заказов военного назначения в Японии превысила 80 млн. иен.
      "Довольствоваться" в Японии, кроме ГАУ и ГИУ, стали и другие управления военного ведомства: Генерального штаба (ГУГШ), военно-техническое (ГВТУ), военно-санитарное (ГВСУ) и военно-воздушного флота (УВВФ). В отличие от ГАУ, которое представлял Гермониус, прочие военные управления заключали контракты через Самойлова, а морское через морского агента капитана А. Н. Воскресенского. Порядок размещения заказов и закупок в Японии с помощью штатных военных агентов, а не через громоздкие "заготовительные комитеты" (как в Великобритании и США) был установлен специальным положением, которое военный министр Д. С. Шуваев утвердил в конце декабря 1916 года30. Оно распространялось и на ГАУ - к тому моменту из состава миссии Гермониуса в Японии в качестве приемщиков оставались лишь Подтягин и Тихонович. Расчеты по военным контрактам и поставкам усложнились настолько, что весной 1916 г. в русское посольство в Токио был направлен специалист по финансам - чиновник Особенной канцелярии по кредитной части К. К. Миллер (брат будущего председателя Русского общевоинского союза генерала Е. К. Миллера), который вместе с Подтягиным работал в Японии до 1922 года.
      Японские военные тоже стали являться в Россию на регулярной основе и во все большем числе. В Ставке верховного главнокомандующего в бытность на этом посту великого князя Николая Николаевича японскую армию представлял генерал-майор Оба Дзиро. Как и офицеры других союзных армий, японец квартировал в поезде великого князя и на протяжении нескольких месяцев наблюдал деятельность русского верховного командования. Боевой уровень вооруженных сил России, "в сравнении со временами русско-японской войны, в некоторых отношениях весьма повысился", сообщал он свои наблюдения новому (с сентября 1914 г.) военному атташе в Петрограде полковнику Одагири Масадзуми, однако "среди начальников частей много таких, военная [подготовка] которых недостаточна", "мало чувства ответственности"31, "связь между отдельными частями недостаточна"32. Такая критическая оценка не помешала ему по возвращении на родину в частных беседах и газетных интервью ("Асахи") указывать на "необыкновенное одушевление" русских и их "всеобщую готовность вести войну до конца", восхищаться русским солдатом и "неутомимой деятельностью" верховного главнокомандующего. Генерал Оба утверждал, что если война будет доведена до конца, победа Антанты "обеспечена"33. Он гордился тем, что первым из японцев был "высочайше пожалован" боевым орденом св. Владимира с мечами (пусть и 3-й, предпоследней, степени), - иностранцев, как правило, этим орденом прежде не награждали34.
      Русофильство в Японии и оценки ее миссии в войне. Хотя в мае-июне 1915 г., под влиянием русских неудач в Галиции, в японской прессе зазвучали голоса в пользу сближения с Германией (в этой связи токийская газета "Ёродзу" предостерегала соотечественников от "излишнего увлечения" этой страной35), впечатления генерала Оба в целом находились в согласии с господствующими русофильскими настроениями японцев. "Японское общественное мнение, - оценивал позицию местной печати посол Малевский-Малевич, - вполне сознает, что вся тяжесть настоящей войны лежит до сих пор на нашей доблестной армии"; "все симпатии на нашей стороне, - констатировал он в другом донесении, - и Россия никогда еще не имела здесь такой "хорошей прессы""36. Газета "Хоци", близкая премьеру С. Окума, подчеркивала мужество и храбрость русских войск, а ветеран японской журналистики, редактор "Кокумин" Токутоми Сохо возлагал надежды на "будущность славянского племени" и считал, что для "японского народа лестно войти в дружбу" с по-прежнему "великой и сильной державой"; министр-президент граф Окума миссию Японии видел в "посредничестве" между цивилизациями Востока и Запада на основе "идеи равенства"37. В январе 1917 г. в том же духе рассуждал в парламенте вновь назначенный министром иностранных дел виконт И. Мотоно38; "Хоци" именовала свою страну "хозяйкой Дальнего Востока", без ведома и согласия которой никакие акции западных держав в регионе немыслимы39. На фоне сближения с Россией в Японии кристаллизовалась идеология японоцентристского империализма в восточной Азии как антипода империализму Запада в предшествующее столетие.
      Специальный сюжет японской публицистики времен "исключительной русско-японской дружбы" - особенности русского национального характера. Представление о вероломном и кровожадном русском варваре уходило в прошлое, теперь в северном соседе пропаганда предлагала видеть чистосердечного, расположенного к Японии, духовно близкого азиатам русского, памятливого на добро и действующего, в отличие от англо-саксов, согласно этическим нормам бусидо. Бывший редактор газеты "Иомиури" Адачи призывал соотечественников отбросить застарелое русофобство, повернуться к России лицом40. Несмотря на рецидивы пронемецких общественных симпатий официальный Токио подчеркивал отношение к этой стране и как к военному противнику и "истинному виновнику" текущей войны, потенциально опасному сопернику на Дальнем Востоке и в Азии в целом и даже "врагу всего человечества"41. Окума видел в мировом вооруженном конфликте "борьбу права против силы, свободы и независимости против милитаризма и угнетения, начал общечеловечества против узких расовых инстинктов"42. Мотоно, выступая перед зарубежными журналистами в начале 1917 г., счел "совершенно недопустимыми" даже предположения о возможности заключения его страной сепаратного мира с Германией43.
      Симпатии японцев к России и другим странам Антанты проявлялись и в виде массовых манифестаций, которыми они по традиции отмечали важные политические события. Одна из них состоялась вскоре после начала войны: "Не менее 8 тыс. с зажженными фонарями, флагами и музыкой продефилировали перед зданием посольства в вечер 18 августа с оглушительными криками "банзай", - доносил Малевский. - Я выходил с чинами посольства на подъезд благодарить толпу за сочувственные клики... Такие же демонстрации в тот же вечер происходили перед английским и французским посольствами и бельгийской миссией. В них принимали участие лица всевозможных сословий, но главным образом учащаяся молодежь"44. 19 августа 1914 г. такую же демонстрацию провели японские жители Харбина, особенно воодушевленные обращенным к ним приветствием русского консула на японском языке; 25 августа такая же манифестация прошла в Никольске-Уссурийском. Десятки тысяч токийцев таким способом приветствовали великого князя Георгия Михайловича во время его визита в Японию в начале 1916 г.45 и заключение русско-японского союза полгода спустя46. Массовые манифестации по случаю подписания договора состоялись также в Кобе, Киото, Осака, в китайском Харбине.
      Премьер-министр Окума, министры иностранных дел бароны Т. Като и К. Исии, близкий к правительственным кругам журналист С. Токутоми и другие сторонники русско-японского сближения в области военного сотрудничества предпочитали все же не выходить за рамки традиционного для Японии союза с Великобританией. В то же время поборниками русско-японского единения, пусть и в ущерб союзническим отношениям с Лондоном, выступали посол в России, а позже министр иностранных дел виконт Мотоно Итиро, маркизы Иноуэ Каору и Мацуката Масаёси, барон Макино Нобуаки (последние трое - "гэнро"), барон Гото Симпэй и другие видные государственные и общественные деятели. Но наибольшую поддержку Россия обрела в том секторе японского бизнеса, который вел с ней коммерческие дела, а также у представителей военного "клана" во главе с маршалом князем Ямагата Аритомо. Добиваться сближения с Россией японских государственных старейшин, как показал историк П. Бертон, побуждало стремление предотвратить возникновение после войны антияпонского альянса "белых" держав47. Японские военные преследовали более утилитарную задачу - перевооружить свою армию на средства, вырученные от продажи оружия: "за модернизацию японской армии платила Россия"48.
      К неформальной группировке маршала Ямагата примыкали многие ключевые участники войны 1904 - 1905 гг., и, казалось, в силу одного этого, "по старой памяти", злейшие русофобы - фельдмаршал И. Ояма, генералы граф М. Тераучи, бароны М. Акаси и Г. Танака, М. Фукуда. 16 августа 1914 г., первым из высших японских военных руководителей, о готовности помогать России "всем в настоящую кампанию" объявил русскому военному агенту в Японии генерал-лейтенант Акаси Мотодзиро49 - в прошлом военный атташе в Петербурге, в 1904 - 1905 гг. главный организатор тайных подрывных операций против России в Западной Европе, а теперь заместитель начальника японского Генерального штаба. Бывший военный министр генерал-лейтенант Тераучи Масатакэ и в качестве генерал-губернатора Кореи, и (с 1916 г.) как премьер-министр действовал в интересах русского военного ведомства; благодаря именно его настояниям в 1914 - 1915 гг. Япония продала России партию осадных и полевых орудий новейшего образца50. Бывший руководитель японской военной разведки, начальник Иностранного отдела Генерального штаба Фукуда Масатаро в июле 1915 г. вместе с рядом офицеров посетили штаб 9-й армии Юго-Западного фронта в Черновцах, предварительно удостоившись в Киеве аудиенции вдовствующей императрицы Марии Федоровны51. Доверенное лицо маршала Ямагата, помощник начальника Генерального штаба Танака Гиити до назначения его в 1918 г. военным министром выполнял конфиденциальные поручения своего патрона по делам военных поставок России. Имена Акаси, Фукуда и Танака посол Малевский внес первыми в списки японских офицеров, представленных к русским орденам. Ближайшим поводом к их награждению летом 1915 г. послужило согласие японцев отпустить России из своих неприкосновенных запасов 100 тыс. винтовок нового образца52.
      С маршалом Ямагата у русского посла установились тесные и доверительные отношения; переводчиком на их конфиденциальных встречах, как правило, выступал Танака, который в 1897 - 1902 гг. стажировался в Новочеркасском пехотном полку, работал военным атташе в Петербурге и потому неплохо говорил по-русски. Целью этих собеседований было преодолеть сопротивление военных бюрократов и ускорить оснащение русской армии современным японским оружием. Ямагата неизменно уверял Малевского в своем "сердечном сочувствии" и полной готовности помочь. Когда что-то не удавалось, 77-летний маршал ссылался на свой возраст и отшучивался тем, что "почти все его "сыновья" по службе сошли уже с политической сцены, а теперешние "внуки" не всегда слушаются старших"53.
      Проблема японских войск в Европе. С первых месяцев войны в странах Антанты обсуждалась проблема посылки японских войск в Европу. Наибольшую заинтересованность в этом выказывала Франция, которая, испытывая затруднения с пополнением своей армии живой силой, вплоть до 1917 г. выступала за такое решение54. Великобритания в этом вопросе руководствовалась нежеланием "выпускать" Японию за пределы Азии (что и порождало недоверие в Токио). Правительство России не заостряло вопрос, но и не возражало против привлечения японских войск к участию в операциях союзников. Относительно возможности присутствия японских солдат в самой русской армии главный стратег (генерал-квартирмейстер) Ставки генерал Ю. Н. Данилов задним числом утверждал, что на непосредственное содействие японских войск в операциях на Западном фронте "Россия никогда не рассчитывала"55. Несмотря на это, британская и русская пресса периодически присоединялась к французской в рассуждениях о необходимости присылки японского экспедиционного корпуса на французский или русский фронт либо в район Дарданелл56. В критические моменты войны страны Антанты пытались заполучить японские силы для участия в операциях на западноевропейском театре.
      Официальная позиция самой Японии в этом вопросе не раз изменялась. "Отличительной чертой внешней политики Японии всегда был узкий национализм, свободный от всяких предвзятых понятий", - заметил как-то Малевский57. "Вопросы, связанные с миром, были главным занятием японской дипломатии во время мировой войны. Первым делом надо было обеспечить себе хорошее положение на будущей мирной конференции", - признавал впоследствии министр иностранных дел К. Исии58. Токийский кабинет постоянно балансировал между стремлением, с одной стороны, утвердиться в глазах союзников для полновесного участия в послевоенном дележе германского "наследства", а с другой - всеми мерами свести к минимуму собственные людские и материальные потери. Уже 19 августа 1914 г. министр Като сообщил японским послам в Лондоне и Петрограде о решимости Японии "до конца исполнить обязательства, вызванные обсуждением совместных военных операций с Россией и Францией"59; русскую Ставку известили о принципиальной готовности Токио прислать регулярные войска в Россию. Однако высшее русское командование не пришло в восторг от перспективы появления японского экспедиционного корпуса на своей территории "ввиду невозможности вполне доверять японцам и отсутствия наших войск в Сибири". 200 - 250 тысячам японских штыков здесь предпочитали артиллерийские "осадные средства Японии с их полным личным составом, то есть всего несколько тысяч человек с лошадьми"60. Министр Сазонов известил об этом Токио и обсудил общую проблему посылки японских войск в Европу с послами союзных держав. Тут же последовал ответ: 7 сентября министр Като предписал Мотоно дать в Петрограде понять, что подобная просьба Антанты, если поступит, будет его правительством отклонена61. Вскоре вопрос об участии японских военных в европейской войне распался на ряд самостоятельных проблем, решаемых по-своему.
      Первой стала проблема волонтеров-резервистов. Ее по собственному почину поднял премьер Окума; он не раз говорил русскому послу о "многочисленных" запасных японских офицерах, "рвущихся" в Россию воевать с Германией. В Военном министерстве и в Ставке к этому рвению отнеслись благосклонно, и 25 сентября 1914 г. посылка "вспомогательного корпуса японских добровольцев" в действующую армию получила "высочайшее" одобрение62 (о чем сообщили и японские газеты). Но токийский кабинет тут же отрешился от этого плана. Малевский со слов своих высокопоставленных японских собеседников стал отзываться о нем как всего лишь "проекте японского Общества калек", стремящегося к материальной выгоде63. В декабре 1914 г. "несерьезный" характер этого начинания в разговоре с Сазоновым подтвердил и посол Мотоно, вновь подчеркнув, что о посылке японских войск на европейские театры "не может быть речи"64.
      Несмотря на это, заявления от японских подданных, желавших воевать на русском фронте, продолжали поступать в Токио, Хабаровске, а также в китайских Куаньчэнцзы, Харбине, Мукдене, Дайрене (Дальнем). Японское правительство первоначально этому не препятствовало, в самой России "высочайшее соизволение" на прием в действующую армию японцев "охотниками" последовало в начале декабря 1914 года. К тому времени в штабе Приамурского военного округа их собралось около 40, еще до 30 японских волонтеров подали заявления в русское посольство в Токио, 12 - в консульство в Харбине65; к весне 1915 г. на имя русского консула в Дайрене от местных японцев поступило свыше 450 аналогичных прошений66. Наряду с индивидуальными ходатайствами (в том числе одного из сыновей министра юстиции Озаки Юкио, 28-летнего летчика Озаки Юкитеру, желавшего воевать в русской авиации67) русское правительство получало и групповые заявления. Самое крупное предложение такого рода поступило от жителя префектуры Гумма Като Кицусабуро, который сообщил о 10 тыс. японцев, якобы собранных под знамена его дружины "Великий путь". В русском военном ведомстве, в отличие от внешнеполитического, к этим предложениям отнеслись всерьез. Осенью 1916 г. Генеральный штаб разработал план формирования в Московском военном округе нескольких японских батальонов, по 1100 пехотинцев в каждом, обусловив реализацию этого плана официальным согласием японского правительства, а также наличием среди волонтеров достаточного числа офицеров, в том числе способных изъясняться по-русски68.
      Однако японское правительство противилось подобным замыслам и в октябре 1916 г. предписало губернаторам "принять меры против возбуждения японскими запасными ходатайств о зачислении их добровольцами в союзные армии". Офицеров же среди волонтеров не оказалось вовсе: как сообщал посол В. Н. Крупенский, речь шла о представителях "самых низких слоев населения", не имеющих никакого образования; "никто из них в качестве офицера служить не может"69. Поэтому в декабре 1916 г. Военное министерство отказалось от идеи формирования японских батальонов70. 200 японских добровольцев, которые, по сведениям Одагири, к тому времени были собраны в одном из подмосковных военно-тренировочных лагерей71, вероятно, были тогда же отпущены домой.
      Большую заинтересованность русское командование проявило в том, чтобы получить укомплектованные части осадной артиллерии. Японское правительство, дважды обсудив эту просьбу, в начале ноября 1914 г. ее отклонило, ссылаясь на трудности практического характера, а также на "возможные смуты" в Китае. Однако 1 декабря в результате настояний маршала Ямагата и принца Кан-ина Военное министерство объявило русскому послу, что из освободившегося осадного парка Циндао Япония уступит России 60 гаубиц и крупнокалиберных пушек Круппа со снарядами, причем готова одновременно командировать своих артиллеристов для ознакомления с этими орудиями русских72. Стороны согласились, что число таких инструкторов должно быть минимальным: в Японии этого требовало "успокоение общественного мнения", в России - соображения престижа73 (генерал-инспектор артиллерии великий князь Сергей Михайлович вообще запретил называть японцев инструкторами, находя это "обидным для русской артиллерии"). К началу апреля 1915 г. японские гаубицы были доставлены из Циндао. 16 апреля в Петроград прибыли и 29 японских артиллеристов (из них 12 офицеров, к которым позднее присоединился переводчик поручик Кимура) во главе с полковником Миягава. Официозная "Japan Times" истолковала их приглашение как недвусмысленное признание Петроградом достижений Японии в военной сфере и, одновременно, доказательство отсталости самой русской армии, которая-де "по-прежнему следует тактике времен Наполеона"74.
      После двухмесячного пребывания на артиллерийском полигоне под Лугой часть японцев была отправлена руководить установкой своих тяжелых орудий в крепости Гродно и Ревеля, другая часть продолжила обучение новых формирований, но уже в глубоком тылу - в Киеве, Казани, Саратове (по просьбе ГАУ, они обучали обращению не только с крупнокалиберной артиллерией, но и с 75-мм пушкой Арисака75). Вместо изначально предполагавшихся трех месяцев их командировка растянулась почти на год - 9 из 13-ти японских офицеров и 15 из 17-ти "нижних чинов" выехали из России лишь в январе 1916 г. (остальных вместе с Миягава ГАУ задержало еще на полгода). Представляя японских инструкторов к наградам, русское командование высоко оценило подготовку ими "целого комплекта офицеров и нижних чинов"76. Желание сотрудничества с японскими артиллеристами русское военное руководство тем временем потеряло. В 1915 г. на русском фронте действовало не менее 6 бригад, имевших на вооружении пушки Арисака (по 36 в каждой), ощущалась нехватка обученных артиллеристов. Несмотря на это, приглашать японских офицеров на постоянной основе в ГАУ не захотели "ввиду возможных недоразумений между ними и нашими нижними чинами"77. И не мудрено - большинство приглашенных японских артиллеристов были участниками русско-японской войны. В западноевропейской прессе распространялись слухи о трениях, якобы возникавших у японских инструкторов и с русским командованием78.
      К идее получить из Японии тяжелую артиллерию в 300 и более стволов, с большим боезапасом и лошадьми, великий князь Сергей Михайлович вернулся в ноябре 1916 г. при разработке в Ставке наступательных планов весенней кампании 1917 года79. Генерал-инспектор, вероятно, не думал, что для Японии заказ такого масштаба непосилен. Русский военный агент в Токио подсчитал, что для его исполнения японцам потребовалось бы не только опорожнить свои военные склады, но и разоружить часть крепостей и военных судов в строю80. Токио выразил готовность продать лишь 116 орудий крупных калибров, устаревших, нескорострельных или неудачных систем, без лошадей, с ограниченным боезапасом и не сведенных в батареи, оценив это свое предложение как "предельно возможное". Точка в возникших переговорах была поставлена весной 1917 года. Из предложенного японцами Маниковский согласился принять лишь 16 крупнокалиберных гаубиц без артиллеристов, но продолжал наставать на большом боекомплекте и тягловой силе81, чего японцы по-прежнему не обещали.
      Рассматривался также общий план посылки регулярных войск микадо на помощь Франции, привлекший внимание в странах Антанты особенно после взятия японцами Циндао. В декабре 1914 г. французский министр иностранных дел Т. Делькассэ неоднократно обсуждал этот вопрос с русским послом А. П. Извольским, поручив своему послу в Петрограде М. Палеологу вновь переговорить на тот же предмет с министром Сазоновым82. Однако твердость, с которой Япония отклоняла ходатайства союзников, уже в начале 1915 г. привела Малевского к выводу о "несбыточности" подобных надежд. Помимо огромных денежных трат (4 - 5 млрд. иен) и транспортного флота, которым Япония не располагала, учитывалось, что великие державы, одержав, благодаря Японии, победу над Германией, все равно отведут ей "последнее место при разделе добычи"; наконец, по открыто высказанному мнению японских генералов, "Японии вовсе невыгодно наживать себе в [лице] Германии непримиримого врага", особенно теперь, когда та уже вытеснена с Дальнего Востока83. Номер "Тайо", где оно было изложено, объявил "похороны вопроса об отправке японских войск в Европу" - именно так редакция журнала и озаглавила подборку генеральских статей.
      Миссии великого князя Георгия Михайловича и принца Кан-ина. Военные представители Японии, находившиеся в Ставке в Барановичах при главнокомандующем великом князе Николае Николаевиче, остались в Ставке и после его смены в августе 1915 г. и перебазировались вместе с самой Ставкой в Могилев. Император-главковерх общался с представителями союзных армий за обеденным столом и в своем рабочем кабинете в доме местного губернатора - как правило, после оперативного доклада начальника своего штаба. Сам стиль общения с иностранцами стал более открытым. "Государь с ними вошел в непосредственный контакт, советуясь с ними и обмениваясь мнениями, - сообщал дипломатический чиновник при Ставке князь Н. А. Кудашев министру С. Д. Сазонову. - Генералы от этого в восторге, и это понятно, ибо при великом князе они говорили только с [начальником штаба] Янушкевичем, так как великий князь, кажется из осторожности, избегал откровенностей с ними"84.
      У чинов Ставки рядовые члены японской военной делегации не оставили сильных впечатлений - вероятно, те попросту затерялись в толпе служащих Ставки, число которых при новом верховном увеличилось с 60 сразу до 250 - 300 человек. В памяти адмирала А. Д. Бубнова, например, японцы запечатлелись лишь поклонами и почтительным "шипением" при встречах с адмиральской четой в городском театре (чем всякий раз пугали адмиральшу)85. Представительство японской армии в России расширялось. В июле 1916 г. разрешение состоять при Кавказской армии получил, первым из иностранных офицеров, капитан-артиллерист Токинори Цурумацу86; осенью того же года на Румынский фронт вместе с полумиллионным русским экспедиционным корпусом в его штаб в Яссы отправились японские наблюдатели Икэда и подполковник Араки Садао. При штабе 5-й армии состоял полковник Исидзака Зензиро. В начале 1917 г., получив генеральские погоны, Исидзака сменил Одагири на посту военного атташе в Петрограде.
      В январе 1915 г. Оба был произведен в генерал-лейтенанты и вскоре отозван в Японию командовать дивизией87. Вместо него в русскую Ставку был направлен 45-летний генерал-майор Накадзима Масатакэ. В 1910 - 1911 гг. этот офицер состоял военным атташе в Петербурге, а непосредственно перед новым назначением в Россию занимал пост вице-директора Бюро военной статистики Военного министерства. Отправляясь на родину для участия в коронационных торжествах в Токио в конце 1915 г.88, Накадзима дал совет русскому императору направить в Японию личного представителя. Николай II согласился: "Решил послать Георгия в Японию", - записал он в дневнике 12 декабря (29 ноября) 1915 г.89, имея в виду Георгия Михайловича состоявшего в Ставке при его персоне. Великому князю надлежало поздравить японского императора с коронацией, благодарить за помощь в снабжении русской армии, а также добиваться дальнейшего увеличения поставок. Особый вес его поездке придавало то, что это было первое поздравление нового микадо с коронацией от европейского монарха и первый же визит в Японию представителя русского императорского дома после войны 1904 - 1905 годов. С начала мировой войны в токийских коридорах власти российским представителям не раз давали понять, что военные поставки можно сильно двинуть вперед прямым обращением Николая II к японскому императору.
      Для самого Георгия Михайловича, далекого от политики 52-летнего гурмана и нумизмата, на протяжении 20 лет управлявшего Русским музеем, подобное поручение стало неожиданностью90. 28 декабря 1915 г. великий князь отправился в путь, и уже 12 января 1916 г. был принят микадо в его токийском дворце91. Чествование великого князя внешне порой приобретало комические черты. "Весь японский двор с императором во главе, - вспоминал очевидец, - поражались его росту, и каждый хотел постоять с ним рядом, чтобы лучше почувствовать разницу"92. Осматривая морской арсенал в Курэ, великий князь "соизволил благодарить чинов и рабочих за старательное выполнение наших заказов [и] раздать рабочим 30 медалей за усердие"93. Престарелому маршалу Ямагата он вручил орден св. Александра Невского с бриллиантами. Омрачила поездку только тяжелая болезнь и последовавшая 1 февраля смерть Самойлова. В помощь военному агенту, особенно по военным заказам, еще раньше из Китая был выписан полковник Н. М. Морель. Командировка Мореля в Токио затянулась до конца 1916 г., пока его не сменил полковник В. А. Яхонтов.
      В общеполитическом плане поездка великого князя Георгия Михайловича вполне удалась. Пресса всех направлений приветствовала визит "как радостное событие, закрепляющее дружественные между обеими державами отношения"94. Министр иностранных дел барон Исии сообщил послу Великобритании в Токио, что после этого отношения между Россией и Японией из дружеских превратились прямо в "сердечные"95. 19 февраля 1916 г. Накадзима вместе с Георгием Михайловичем и его свитой вернулись в Петроград и 28-го явились в царскую Ставку. Ответом на визит великого князя стала поездка в Россию в сентябре - октябре 1916 г. двоюродного брата микадо 51-летнего Канин-но-Мия Котохито96. В Киеве и в обеих российских столицах его встречали столь же торжественно и радушно, как и великого князя в Японии. На Царскосельском вокзале Петрограда по случаю приезда японского принца была воздвигнута триумфальная арка, а в Ставке Николай II собственноручно прикрепил к его генеральскому мундиру высший российский орден св. Андрея Первозванного. Однако акцентировать в беседах с Канином вопрос о продолжении японских "услуг военного характера" России начальник штаба верховного главнокомандующего не рекомендовал97 даже несмотря на то, что в свите принца находились профессиональные артиллеристы - "полный" генерал Уцияма Кодзиро и полковник Накадзима Мисао.
      Хотя в Токио Георгий Михайлович в основном выполнял представительские функции (понимая неуместность прямых просьб из своих уст и следуя совету Накадзима: "Seulement pas un mot des fusils!"98), после подписания союзного договора между Россией и Японией летом 1916 г. японские газеты отметили "содействие его заключению" недавнего приезда посланца русского императора99. Политические разговоры вел сопровождавший великого князя руководитель IV (дальневосточного) отдела Министерства иностранных дел Г. А. Козаков. В ходе доверительных бесед с Тераучи и с министром Исии он упомянул о возможности продажи Японии, в обмен на оружие, участка КВЖД от Чанчуня до р. Сунгари. Россия в знак признательности за "чрезвычайно любезное отношение императорского правительства в вопросе о военных материалах как будто намерена нам уступить ветвь Восточно-Китайской железной дороги", - известил министр Исии посла Японии в Петрограде100. В свою очередь Козаков телеграфировал в министерство о принципиальном согласии японского правительства в виде ответного дружеского жеста отпустить 20 млн. патронов к полумиллиону ружей Арисака, приобретенных к тому времени Россией в Японии и Великобритании101. Правда, вопрос о поставках самих винтовок и артиллерии, в которых по-прежнему остро нуждалась русская армия, за время пребывания в Японии великого князя не продвинулся вперед ни на шаг. Известие об этом неприятно удивило Николая II102, однако не смогло поколебать репутацию Японии в Петрограде как "счастливое исключение из всех наших заграничных заказов"103. "Япония, - свидетельствовал военный министр А. А. Поливанов, - является поставщиком в высшей степени добросовестным и аккуратным. Как японское правительство, так и частные промышленники выполняют заказы хорошо, всегда в срок и несравненно дешевле, чем нам приходится платить в других союзных и нейтральных странах"104. Важным достоинством сотрудничества с Японией являлась всесезонность и сравнительная с европейскими морскими путями безопасность доставки ее военных грузов вглубь России, даже несмотря на сверхнапряжение транспортной системы лавинообразным ростом японского импорта. "Японский рынок очень нужен России", - признавал и генерал Д. С. Шуваев, преемник Поливанова на министерском посту, ранее главный интендант105.
      Военные поставки. Военные поставки Японии своему северному соседу явились локомотивом и стержнем отношений Петрограда и Токио 1914- 1917 гг.; коммерческие операции такого размаха были беспрецедентны в отношениях двух стран. В августе 1915 г. военный агент в Петрограде Одагири из беседы с начальником русского Генерального штаба вынес впечатление, будто за партию в 300 тыс. винтовок Россия готова уступить северный Сахалин106; продажа южной ветки КВЖД, на которую намекал в Японии Козаков, также подразумевала наращивание японских военных поставок. Любой сколько-нибудь важный русско-японский политический или финансовый документ военных лет, будь то таможенный тариф 1915 г. или новый устав тихоокеанского рыболовства, в той или иной степени принимал в расчет поставки Японией оружия, кораблей, боеприпасов и прочих военных материалов, их номенклатуру и сроки и порядок оплаты. Эти поставки заметно оздоровили экспортно-импортный баланс Японии и ее общее финансово-экономическое состояние.
      После 1905 г. среднегодовой торговый оборот России и Японии выражался скромной цифрой в 2 млн. иен; предвоенный максимум, достигнутый в 1914 г., составил 13,4 млн. - при общем внешнем товарообороте России и Японии в 2,7 и 1,1 млрд. руб./иен, соответственно107. Но уже за первый год мировой войны русские платежи Японии только по военным поставкам перевалили за 150 млн, превышение японского вывоза над ввозом в 1915 г. достигло 100 млн. иен. Впервые за много лет внешнеторговый баланс страны стал активным и оставался таковым до конца войны108. Основная часть золотого запаса Японии, хранившаяся в Лондоне (до осени 1915 г. практически все русские платежи по военным заказам в Японии проходили через лондонское отделение полуправительственного Иокогама Специ Банка), выросла до невиданных прежде 300 млн, а в самой Японии - до "выдающихся" (по словам "Japan Times") 170 млн. иен109. К концу 1915 г. золотая наличность Японии составляла уже 248 млн. иен, а спустя еще год - свыше 400 млн.110. Осенью 1917 г. эта сумма приблизилась уже к миллиарду иен111.
      Осенью 1915 г. японское правительство, отзываясь на просьбы русского правительства и стран Антанты, согласилось в течение ближайших пяти лет (до декабря 1920 г. включительно) поставить России 1,9 млн. винтовок и около 1,5 млрд. патронов112. Со своей стороны российское правительство выразило готовность немедленно инвестировать в расширение казенного военного производства и милитаризацию частной японской промышленности от 10 до 15 млн. иен (в счет будущих поставок), но отклонило это предложение Токио - главным образом, по причине отдаленности сроков исполнения контрактов113. К тому же не предполагалось совершать "перевооружение наших войск японскими винтовками", - отметил военный министр Поливанов в письме Сазонову. Японских винтовок не требовалось столько, сколько отечественных трехлинейных114, и требовались они исключительно на время войны.
      Но ряд контрактов был заключен, и Россия желала немедленно получить винтовки Арисака нового образца "в количестве, соответствующем тому, которое должна была бы израсходовать японская армия, если бы она принимала активное участие в сражениях против наших общих врагов"115. Это количество русское командование определило в 200 тыс. стволов - месячную потребность русской армии. Винтовок катастрофически не хватало, в январе 1915 г. в запасных батальонах одна винтовка приходилась на 10 человек, а оружейные заводы стали давать в месяц немногим более 123,5 тыс. винтовок лишь к концу 1915 года116. По донесениям Накадзима, с января по октябрь 1915 г. число винтовок на фронте уменьшилось с 1,5 млн. до "ужасающих" 600 тыс., что, по его мнению, было чревато дальнейшими военными неудачами, а затем и нарастанием внутренней напряженности. Он полагал, что "будущее всей войны зависит всецело" от того, удастся ли "восстановить боевую силу русской армии"117. Так же и Исии впоследствии утверждал, что своими военными поставками Япония стремилась поднять боеспособность русской армии, но прежде всего - предотвратить "внутренние потрясения" в России и тем самым "косвенно воспрепятствовать" ее "стремлению к сепаратному миру"118.
      В начале 1916 г. общая сумма русских военных заказов и закупок в Японии приблизилась уже к 290 млн. иен119, что составляло более половины всех поступлений тогдашнего государственного бюджета империи микадо (557 млн). По сведениям начальника ГАУ Маниковского, за годы войны Япония поставила российскому артиллерийскому ведомству 635 тыс. винтовок и 1135 орудий, или четвертую-пятую часть вооружения, полученного от всех союзников (около 2,5 млн. винтовок и 5625 орудий)120. В самой Японии считали, что с учетом поставок и морскому ведомству России было продано около 820 тыс. винтовок121. Все поставленные в Россию за годы войны в долг товары военного назначения, оцениваемые в 300 млн. иен122, на две трети были обеспечены золотом123. Из Владивостока на Японские острова золото перевозил отряд японских военных судов под командой контр-адмирала Идэ Кенджи. Последний контракт на 7,8 млн. иен русский военный агент подписал с синдикатом Тайхей-Кумиай 5 сентября 1917 года124. 7 ноября того же года в Цуруга русский "доброволец" "Симбирск" принял на борт заключительную партию в 20 тыс. стволов из предусмотренных этим контрактом 150 тыс. японских винтовок нового образца.
      Наряду с центральными и местными (дальневосточными) военными учреждениями заказы в Японии размещали Красный Крест, Центральный военно-промышленный комитет, Главный уполномоченный по снабжению металлами. Не отставали и гражданские министерства - торговли и промышленности, путей сообщения, земледелия, финансов. Первое закупало в Японии портовые краны (у компании Мицубиси) и машины для угледобычи (у Исикавадзима); второе - свинец (у Мицуи) и аппараты Морзе (у Окура); третье - удобрения и медикаменты. Финансовое ведомство организовало чеканку русской серебряной монеты на монетном дворе Осака. Благодаря русским казенным заказам и закупкам в Японии появлялись новые или расширялись, перепрофилировались промышленные предприятия. Был заново отстроен механический завод Масуда в Осака, стал пороховым бывший целлулоидный комбинат Абоси и т.д. В общем, наблюдался бурный рост японской промышленности в условиях небывалого финансового благополучия. В 1917 г. доходы государственного бюджета составили 813,3 млн. иен, превысив сметные исчисления на 212 млн; бюджетный профицит в том же году выразился цифрой в 222,5 млн125, или почти 40% всех государственных поступлений двухлетней давности. В целом, в годы войны Россия, как крупнейший покупатель японского оружия и военных материалов, внесла важный вклад в экономический рост и модернизацию Японии, которая в основном была завершена к 1930 году126. Экономическое процветание сказалось и на повседневной жизни подданных микадо. В начале 1920-х годов русский очевидец наблюдал, как японский народ, "увеличивший за время войны свое благосостояние, становился все более и более европеизированным"127.
      Частный бизнес в японо-русском сотрудничестве. Обмен делегациями. "Желтый труд" в России. По условиям японского военного ведомства, все оружие, боеприпасы и львиная доля других военных поставок России осуществлялись синдикатом Тайхей-Кумиай, через который Япония уже продавала вооружение в Китай, Мексику и Таиланд (Сиам). Синдикат объединял крупные частные экспортно-импортные фирмы Мицуи, Окура и Таката, но за рубеж поставлял продукцию японских государственных предприятий. Согласно официальной версии, доходность Тайхей-Кумиай по военным поставкам составляла лишь 3 - 5%128, из чего следует заключить, что большую часть своих прибылей синдикат перечислял в казну. По наблюдению профессора Д. Н. Тодоровича, японский бизнес стремился использовать благоприятную конъюнктуру для упрочения экономических связей с Россией в расчете и на послевоенный период129. В 1914 - 1916 гг. на российский рынок вышли (или проявили заинтересованность в этом) многие крупные частные японские фирмы: Мицубиси, Исикавадзима (судостроительное и механическое производства), Сузуки, Карацу (сталелитейное производство и экспортно-импортные операции), Абоси (порох), Асано (цемент), Токичи Ивамото, Тамайя, Г. Накамура, Г. Мацумото, К. Томода (медикаменты, аптекарские товары, медицинское оборудование), поставщик двора Нисимура (изделия из шелка), Общество Южно-Маньчжурской железной дороги (пассажирские и грузовые железнодорожные и водные перевозки, туризм) и др. Активность японского бизнеса порождала в воображении петроградского корреспондента римской газеты "Giornale d'ltalia" картины японских пароходов, бороздящих русские реки, и мужиков, пашущих землю плугами японского же производства; итальянский журналист заключал, что "японцы поставили своей задачей завоевание одного из первых мест по ввозу в Россию всевозможных машин и инструментов"130.
      Весной 1915 г. крупнейшие японские чаепроизводители, собравшиеся в загородной резиденции "гэнро" маркиза К. Иноуэ в Окицу (близ Сидзуока, центра чайных плантаций Средней Японии), обсуждали возможность переориентации своей продукции с американского на русский рынок. Посол Малевский из бесед с представителями японского торгово-промышленного мира вынес убеждение в том, что Япония заинтересована не только в традиционных статьях российского экспорта (кожи, зерно, бобы), но и в листовом железе, нефти, древесине, стекле, солоде, хмеле, шерсти и других товарах, до войны поступавших из Германии и Австрии131. Отставной генерал Мудзимура в 1915 г., изучив перспективы японо-русского экономического сотрудничества в Маньчжурии и Монголии, представил Малевскому обстоятельную записку по этому вопросу. В начале 1916 г. обсуждалась возможность создания в Токио Русско-японского банка с уставным капиталом в 30 млн. иен - ввиду "колоссального увеличения торгового оборота между обеими державами", специально для финансирования военных заводов132. Год спустя токийские дипломаты зондировали возможность открытия в Петрограде и Москве отделений Иокогама Специ Банка133.
      Стремление к расширению сотрудничества с Россией требовало разностороннего изучения потенциального партнера и упрочения связей в его военных и торгово-промышленных кругах. Свои постоянные представительства в Петрограде, Москве и Владивостоке учредили Мицуи, Мицубиси, Таката, Окура, Кавагуси и другие японские компании. В годы войны обычным делом стало посещение японскими делегациями российских военных объектов и промышленных предприятий, многомесячные командировки гражданских и военных чиновников. В марте 1915 г. крепости Кронштадта и Ревеля осматривали представители Морского министерства контр-адмирал Акияма и капитан 2-го ранга Яманаси134. Младшие японские офицеры месяцами находились в России "с научными целями" или "для изучения русского языка". В марте 1916 г. петроградский авиационный завод акционерного общества "В. А. Лебедев" посетила группа офицеров во главе с морским атташе Сузуки Отомэ135. Генерал М. Фукуда с сослуживцами в июле 1916 г. побывал на нескольких оборонных предприятиях Петрограда и губернии, а затем осмотрел военные заводы Киева, Москвы, Тулы (оружейный) и Казани (пороховой)136. По сведениям военного атташе Одагири, только за первую половину 1916 г. российские оборонные предприятия посетили восемь японских делегаций, а действующую армию пять. Иногда "одна партия еще не успела вернуться с фронта, - писал японский атташе, - как уже прибывает следующая"137. Потребность в японской бумаге в издательствах и типографиях Одессы выясняли представители крупных японских бумажных фабрик138. В ноябре 1916 г. для участия в подъеме затонувшего линкора "Императрица Мария" в Севастополь по просьбе русского морского ведомства была командирована группа японских морских специалистов139.
      В августе 1916 г. в Петроград прибыла делегация Палаты пэров японского парламента во главе с графом Тэразима Сейициро. За всю 30-летнюю историю японского парламента это была третья поездка такого рода за рубеж и первая - в Европу. Несмотря на неофициальный характер визита, председатель Совета министров распорядился оказать японцам "радушный прием", дабы сделать из него "звено в цепи дружеских отношений, связывающих нас с Японией, крайне ценных при переживаемых нами исторических событиях"140. Последовали рауты, приемы, банкеты и концерты, а кроме того японские парламентарии нашли время посетить московские ткацкие фабрики - товарищества Прохоровской Трехгорной мануфактуры и шелковую Щенковых и Жиро141. Принц Кан-ин осенью 1916 г. помимо посещения петроградских театров, военных учебных заведений и госпиталей (включая лазарет японского Красного Креста на Екатерининской улице) в качестве президента Японо-русского общества коммерческих связей осмотрел Экспедицию заготовления государственных бумаг и Путиловский завод с верфью. Одновременно с пэрами и принцем, но уже без всякой шумихи, по заданию японского Министерства земледелия и торговли, секретарь министерства Номари Хироси и чиновник Куракава Нагамицу объехали села Иркутской губернии142.
      В январе 1917 г. для "установления более тесной связи с Японией и обеспечения после войны сбыта японских товаров" в Петроград явился чиновник Министерства финансов Имамура143.
      Оптимистично были настроены посол Малевский и агент Министерства финансов в Китае Г. Г. Сюнненберг, который в серии записок 1914 - 1915 гг. разработал проект "замещения" прежнего германо-австрийского импорта в странах Дальнего Востока однородными русскими товарами. Русские предприниматели, в отличие от государственных структур, вяло реагировали на сигналы со стороны японского бизнеса. За первую половину 1916 г. ввоз японских "гражданских" товаров в Россию превысил их вывоз из России в Японию в 36 раз (62 : 1,7 млн. иен144). Они, скорее, даже сторонились японских конкурентов: летом 1915 г. съезд представителей железных дорог и пароходных обществ вместе с рядом биржевых комитетов дружно отвергли установление прямого грузообмена с Японией через Владивосток, Дайрен и Фузан и далее по ЮМЖД и КВЖД, усмотрев в этом предложении японцев попытку "подорвать интересы русского мореходства на Дальнем Востоке и значение владивостокского порта"145. За годы войны в Японию наведалось несколько десятков русских, в основном дальневосточных, комиссионеров и купцов. Заметным типом российского бизнесмена, интересующегося гешефтом в Японии, являлись авантюристы с соответствующим довоенным (до русско-японской войны) "стажем" и репутацией, вроде А. Л. Животовского146, А. А. Масленникова или Ю. И. Бринера - по характеристике артиллериста Федорова, "стая волков", жадных до легкой добычи147. Постановление Харбинского Общества русских ориенталистов в 1915 г. констатировало тщетность надежд на прогресс торговли с Японией. Попытка Л. В. фон Гойера, в 1904 - 1905 гг. чиновника Министерства финансов и сотрудника русской секретной службы в Шанхае, а в 1916 г. управляющего Пекинским отделением Русско-Азиатского банка, закупить в Иокогаме шелк на 60 млн. иен для русской промышленности провалилась за неполучением японского кредита148. В Петрограде изучением перспектив "гражданской" русской торговли на дальневосточных рынках озаботились только весной 1916 г. (с этой целью Российская экспортная палата командировала в Японию приват-доцента столичного университета П. Ю. Шмидта149), а о создании в России Японо-русского (со смешанным капиталом) банка - лишь летом 1917 года150.
      Как это ни парадоксально, главный интерес частного русского бизнеса в отношении Японии оказался сфокусирован на трудовых ресурсах этой страны, ввиду нехватки рабочих рук в России (за годы войны в действующую армию в общей сложности было призвано 19 млн. мужчин). Имелось и "встречное движение" - со стороны самих японцев, которыми отнюдь не всегда двигало стремление подзаработать. В январе 1916 г. российский, вице-консул в корейском Фузане получил коллективное письмо от 106 рабочих осакского арсенала. Японские мастера из чувства союзнического долга изъявили желание работать на русских оружейных заводах - за то же вознаграждение, что и на родине, днем и ночью и даже не претендуя на возмещение путевых издержек151. Из тех же побуждений члены Токийской ассоциации автомобилистов (Hatsudoku-Kyokai) предложили себя в качестве шоферов для русской действующей армии. Более 80 жителей корейского Чончжина также направили местному русскому вице-консулу прошения о работе в России. При этом, однако, заявители - каменотесы, штукатуры, плотники, землекопы (более 60 из них были корейцами) - рассчитывали на вознаграждение, вдвое-втрое превышавшее их обычный заработок152. Всем им русское правительство отказало - в основном по причине незнания русского языка и незнакомства с "бытовыми условиями" России.
      В самой России в отмене ограничений на применение "желтого труда" в первую очередь были заинтересованы крупные предприятия военного значения. В мае 1915 г. управляющий одного из горнозаводских округов (Нижнетагильского в Пермской губернии) молил губернатора "не допустить до полного кризиса" и разрешить привлечь на подсобные работы (заготовку леса) как военнопленных, так и "китайцев, японцев и корейцев числом до 1000 человек"153. Министерство торговли и промышленности, запрошенное Пермским губернатором, санкционировало временный наем азиатов. Аппетиты промышленников росли, и в сентябре того же года в японское посольство в Петрограде поступил запрос Центрального военно-промышленного комитета уже на 340 тыс. японских "кули" для работ на угольных копях юга России. Сообщая об этом премьеру Окума, посол Мотоно предположил, что специально обученные люди, направленные в числе чернорабочих, могли бы "изучить места иммиграции в Россию, что чрезвычайно важно для будущего"154. Однако комбинация с "армией" японских углекопов не удалась, и проблема дефицита рабочих рук в русской промышленности осталась нерешенной до конца войны. В июне 1916 г. начальник штаба верховного главнокомандующего писал императору о необходимости "применить в широких размерах на заводах, работающих на оборону, а также для добывания топлива и металлов... труд восточных народов - китайцев, японцев, персиян и проч."155. При этом официозная газета "Новое время" предупреждала о возможных политических и санитарно-эпидемиологических последствиях безоглядно широкого применения "желтого труда", правда, имея в виду исключительно жителей Поднебесной156.
      Россия и Япония в 1917 - начале 1918 года. "Министерская чехарда" 1916- 1917 гг. и другие признаки обострения политической обстановки в России вызывали обеспокоенность в Токио. В одной из передовиц февраля 1917 г. влиятельная "Асахи" указывала на "мрачные перспективы внутренней политической ситуации в России"157. Более всего в Японии, как и в странах Антанты, опасались прихода к власти "германофильской партии" и, как следствие, заключения Россией сепаратного мира с Германией. "Из всех вопросов, связанных с мировой войной, этот вопрос имел наибольшую важность для Японии", - признавал позднее К. Исии158. Д. И. Абрикосов вспоминал, с каким скепсисом чиновники токийского "дома в Касумигасэки" (Министерство иностранных дел) выслушивали бодрые сообщения его коллег о событиях в Петрограде: "Мудрый министр иностранных дел виконт Мотоно, бывший японским послом в Санкт-Петербурге около десяти лет, только качал головой и признавался, что, по его сведениям, дела в России обстоят много хуже"159. Он же сообщил русским дипломатам в Токио об отречении Николая II, а в дальнейшем и об аресте Временного правительства. Обуреваемый тяжелыми предчувствиями, весной 1917 г. один из представителей только что свергнутой династии (великий князь Гавриил Константинович) заявил о желании поселиться в Японии160, пополнить своей персоной 8-тысячную русскую колонию этой страны. Губернатор Сахалина Д. Д. Григорьев поспешил перебраться в Иокогаму. Бывший начальник Азиатской части Главного штаба отставной генерал М. М. Манакин перед отъездом в Японию в мае 1917 г. изъявил Козакову готовность по прибытии в Токио "исполнять любую работу в посольстве или консульствах"161. Посол Крупенский докладывал, что вследствие неудачного летнего наступления Юго-Западного фронта и особенно под впечатлением июльского большевистского путча в столице "настроение японских правящих кругов стало более сдержанным и менее для нас благоприятным"162.
      Летом 1917 г. для выяснения "действительного" положения в стране и "среди различных классов ее населения", по поручению Токио и под видом командировки от Общества Южно-Маньчжурской железной дороги, из Харбина в российскую столицу отправились директор Общества Каваками Тосицунэ и один из его служащих163. Генеральный консул во Владивостоке Кикучи Гиро с той же целью предпринял объезд Приамурья. Летом-осенью 1917 г. русские дальневосточные власти обнаружили наплыв в край японских жандармов, агентов тайной полиции и офицеров164, которые прибывали под видом старателей или коммерсантов, представителей горнозаводской фирмы Кухара (из Кобе) "для покупки приисков" (в числе прочего эта фирма занималась разведкой золота на русском Дальнем Востоке). Одновременно был отмечен рост японского военного присутствия на севере Кореи и заготовка военных припасов в ее пограничных с Россией районах165. В среде гражданского населения распространялись слухи о скорой оккупации Приморья и Приамурья166. Со своей стороны, командующий войсками Приамурского военного округа начал исподволь укреплять стратегические пункты округа, готовясь к отражению вторжения.
      Состояние российских финансов также вызывало опасения в Токио. Военные закупки в Японии поглощали менее одного процента суммарного военного бюджета России, который по состоянию на вторую половину 1917 г. был исчислен в размере 49,8 млрд. руб. (по подсчетам еще императорского Министерства финансов, один день войны в среднем обходился русской казне в 15 млн. рублей167). Однако при этом сумма внутреннего и внешнего государственного долга, включая заимствования в Японии, была лишь немногим меньше потраченного на войну (около 44 млрд. руб. на 1 июля 1917 г.), при ожидаемом годовом доходе бюджета всего в 5,4 миллиарда. Другими словами, Россия погрязала в неоплатных долгах. Проанализировав эти цифры, в августе 1917 г. Временное правительство было вынуждено констатировать "чрезвычайное расстройство" российских финансов168. Несмотря на это, в Токио, хотя все менее охотно, продолжали предоставлять России займы. Последние контракты с Банком Японии о заимствованиях Крупенский от лица своего правительства подписал 8 октября 1917 г. на 66,7 млн. и 8 ноября на 50 млн. иен169. Большая часть полученных средств пошла на погашение ранее сделанных в Японии займов и оплату просроченных платежей по военным поставкам. Однако эти суммы не покрывали даже долгов по уже заключенным в Японии военным контрактам, которые составляли на тот момент немногим менее 123,5 млн. иен.
      После октябрьского переворота японское посольство в Петрограде получило указание своего министра исключить любые шаги, "которые могут быть расценены как признание большевистского режима"170; токийские русофилы разделились на противников (Мотоно) и явных либо тайных сторонников (Тераучи, Танака, Араки) вооруженного вмешательства во внутрироссийские дела. Русская миссия в Токио, единодушно отвергнувшая сотрудничество с "рабоче-крестьянской" властью, с ноября 1917 г., по оценке Абрикосова, превратилась в оторванное от родины "посольство без правительства". Несмотря на непризнание Японией большевистского режима и нараставший в самой России хаос, разновластие и неразбериху, военные грузы из Японии продолжали поступать. Как и в прежние годы, ими ведали посольские военный и военно-морской агенты. Последние суда русского Добровольного флота с военным имуществом и боеприпасами они отправили из Иокогамы во Владивосток в феврале 1918 года171. На владивостокском рейде в тот момент уже стояли японский, британский и американский крейсера - посланные в январе под предлогом охраны местной японской колонии и военных складов Антанты172, фактически они положили начало интервенции союзников на русском Дальнем Востоке. Тем временем на противоположном конце бывшей Российской империи завершалась подготовка советско-германского сепаратного мира, спасительного для большевистского режима. До подписания Брестского договора оставались считаные дни.
      Весной 1918 г. многие на Западе, вспоминал Уолтер Липпман, были напуганы выходом России из войны и требовали замены исчезнувшей русской армии "бездействовавшей японской" - "они были столь убеждены в необходимости второго фронта и в доблести японских солдат, что мысленно перенесли эту армию из Владивостока в Польшу на ковре-самолете"173. В свою очередь, вождь большевиков в начале мая 1918 г. убедил соратников пренебречь союзом с Токио, "ибо война против Германии грозит непосредственно большими потерями и бедствиями, чем против Японии"174. В тот момент потенциальная японская угроза и вообще дальневосточная тематика не слишком тревожили большевистский ареопаг, объявивший, что для него "интересы мирового социализма выше интересов национальных, выше интересов государства"175. Токийские аналитики заключили, что внешнеполитический курс новых правителей России делал добрососедскую политику Японии к ней "совершенно напрасной"176.
      Примечания
      Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ. Проект N 12 - 31 - 10005.
      1. О процессе русско-японского сближения в 1905 - 1914 гг. см.: ШУЛАТОВ Я. А. На пути к сотрудничеству: российско-японские отношения в 1905 - 1914 гг. Хабаровск-М. 2008. См. также: BERTON P. A New Russo-Japanese alliance? Diplomacy in the Far East during World War I. - Acta Slavica laponica, 1993, N 11; EJUSDEM. Russo-Japanese relations, 1905 - 1917. From enemies to allies (Routledge-London-N.Y. 2012).
      2. МАРИНОВ B.A. Россия и Япония перед первой мировой войной (1905 - 1914 гг.). М. 1974, с. 5.
      3. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 2000, оп. 1, д. 4453, л. 162 (телеграмма генерала Самойлова в ГУГШ, 22.VII/4.VII1.1914); л. 164 (телеграмма помощника военного агента в Китае капитана В. В. Блонского в ГУГШ, 22.VII/4.VIII. 1914).
      4. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. Р-5980 (Российский военный агент в Японии), оп. 1, д. 1, л. 428. Телеграмма в ГУГШ, 22.VU/4.VIII.1914.
      5. Российский государственный архив военно-морского флота (РГА ВМФ), ф. 418 (Главный морской штаб), оп. 1, д. 4528, л. 12. Телеграмма посла Н. А. Малевского-Малевича министру иностранных дел С. Д. Сазонову, 25.VII/7.VIII. 1914.
      6. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. 150 (Японский стол), оп. 493, д. 1861, л. 34. Телеграмма Малевского-Малевича Сазонову, 27.VII/9.VHI. 1914.
      7. Там же, ф. 133 (Канцелярия министра), оп. 470, д. 70, л. 31. Телеграмма Малевского-Малевича Сазонову, 1/14.VIII.1914.
      8. BERTON P. Russo-Japanese relations, p. 22. Э. А. Барышев также полагал, что начало этим контактам положила русская сторона в лице начальника ГАУ Д. Д. Кузьмина-Караваева, который будто бы запросил японского военного атташе в Петрограде Т. Какизаки о покупке в Японии артиллерии и снарядов, правда - лишь после того, как посол И. Мотоно познакомил представителя фирмы Мицуи Ямамото Шотаро с "высшим руководством Военного министерства" (BARYSHEV Ed. The General Hermonius mission to Japan (August 1914 - March 1915) and the issue of armaments supply in Russo-Japanese relations during the First World War. - Acta Slavica laponica, 2011, N 30, p. 23). Однако, согласно русским источникам, попытку переговоров с ГАУ (причем позднее и только относительно возвращения России порт-артурских трофеев) предпринял сам Какизаки, но безуспешно - по сведениям Самойлова, его там попросту "не поняли" (РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4453, л. 153. Телеграмма Самойлова в ГУГШ, 14/27.VIII. 1914). В другой работе Барышев признает, что почин все-таки был японский, но якобы "целиком принадлежал торгово-промышленным кругам", которые "искусно пытались создать у российского правительства впечатление, что на оказание помощи России готово правительство Японии" (БАРЫШЕВ Э. А. Японские винтовки на русском фронте во время первой мировой войны (1914 - 1917 гг.): малоизвестные страницы двустороннего сотрудничества. В кн.: Япония 2011. Ежегодник. М. 2011, с. 240, 252). В действительности инициатива исходила от официального Токио, который первоначально из осторожности предполагал действовать через частные фирмы. Кстати, именно так ситуацию "прочитали" и в самой России. Например, о надежности компании Мицуи как торгового партнера Петроград запросил Самойлова лишь в конце сентября 1914 г., когда военно-техническое сотрудничество с Японией уже стало приобретать практические очертания (ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 1, л. 450. Телеграмма генерал-квартирмейстера ГУГШ генерала Н. А. Монкевица Самойлову, 12/25.IX.1914).
      9. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 70, л. 7. Телеграмма Малевского-Малевича Сазонову, 22.VII/ 4.VIII.1914.
      10. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 1488, л. 2 - 6. Переписка Малевского-Малевича с Сазоновым, вторая половина июля 1914 года.
      11. ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 1, л. 422. Телеграмма Самойлова в ГУГШ, 15/28.V1I.1914.
      12. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 132, л. 240. Телеграмма И. Мотоно министру иностранных дел Т. Като, 10.VIII.1914 г. Эта и цитируемые ниже телеграммы иностранных дипломатов были расшифрованы и переведены на русский язык в российском МИД. Всего за годы войны здесь было перехвачено и расшифровано около 200 секретных японских депеш. Многие были представлены на "высочайшее благовоззрение" и имеют отметку об их прочтении императором.
      13. МАНИКОВСКИЙ А. А. Боевое снабжение русской армии в мировую войну. М. 1937, с. 59 - 60.
      14. ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 1, л. 432, 438. Телеграммы Монкевица Самойлову, 20.VII/12.VU1. и 5/18.V1II.1914.
      15. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4453, л. 158. Телеграмма Самойлова в ГУГШ, 6/19.VII1.1914.
      16. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 75а, л. 404. Телеграмма товарища министра иностранных дел А. А. Нератова Малевскому-Малевичу, 19.VIII/1.IX.1914.
      17. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4060, л. 15 - 15об. Начальник ГАУ Д. Д. Кузьмин-Караваев - начальнику Генерального штаба М. А. Беляеву, 9/22.VIII.1914; л. 25. Телеграмма начальника хозяйственного отдела ГАУ генерала Е. К. Смысловского Самойлову, 28.VIII/10.IX. 1914; ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 1, л. 450. Телеграмма Монкевица Самойлову, 12/25.IX. 1914.
      18. Архив Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи (Архив ВИМАрт), ф. 45р (В. Г. Федоров), оп. 2, д. 6 (без нумерации листов). В. Г. Федоров - жене в Петроград, 2/15.Х.1914.
      19. МАНИКОВСКИЙ А. А. Ук. соч., с. 277.
      20. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 51об. -52. Э. К. Гермониус - Д. Д. Кузьмину-Караваеву, 9/22.1.1915.
      21. ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 45, л. 13; BARYSHEV Ed. The general Hermonius mission to Japan, p. 31 - 32.
      22. АВПРИ, ф. 150, on. 493, д. 922, л. 317об. Малевский-Малевич -Сазонову, 4/17.Х.1914.
      23. Международные отношения в эпоху империализма (МОЭИ). Сер. 3. Т. 7. Ч. 1. М. -Л. 1935, с. 156 - 157. Малевский-Малевич - Сазонову, 19.1/1.II.1915.
      24. Цит. по: BARYSHEV Ed. Op. cit., p. 38.
      25. АВПРИ, ф. 150, on. 493, д. 1875, л. боб. Гермониус - Нератову, 23.III/5.IV.1915.
      26. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4453, л. 108. Телеграмма Самойлова в ГУГШ, 17/30.IX. 1914.
      27. ГАРФ, ф. Р-5980, оп. I, д. 1, л. 449, 450, 459. Телеграммы Самойлова в ГУГШ, 25.VIII/7.IX., 31.VIII/13.IX; 9/22.IX.1914.
      28. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4453, л. 51.
      29. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1869, л. 23об. Малевский-Малевич - Сазонову, 19.I/2.II.1915.
      30. РГВИА, ф. 369 (Особое совещание по государственной обороне), оп. 20, д. 6, л. 12 - 12об.
      31. "Низы великолепны. Офицерство строевое превосходное. Но верхи, верхи слабы и слабы", - писал в дневнике 6 июня 1915 г. командир Белевского полка генерал-майор М. С. Галкин - совершенно в духе наблюдений японского генерала (Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки, ф. 802, к. 2, д. 4, л. 283). "Подготовка многих старших начальников к началу войны была недостаточна, - свидетельствовал другой генерал, - и назначения на старшие должности носили случайный характер" (ХОЛЬМ-СЕН [И. А.]. Мировая война. Наши операции на Восточно-Прусском фронте зимою 1915 г. Париж. 1935, с. 274).
      32. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 137, л. 21. Телеграмма полковника М. Одагири в Токио, в Главный штаб, 18.11.1915.
      33. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 123 - 124об. Малевский-Малевич - Сазонову, 26.III/ 8.IV.1915.
      34. Первым японским государственным деятелем, получившим высокий русский орден, стал граф Окума Сигэнобу, еще в начале 1880-х гг. награжденный св. Анной 1-й степени, а позднее и орденом Белого Орла. В годы первой мировой войны, занимая пост премьер-министра, на торжественные церемонии, включая придворные, он надевал исключительно японские и русские ордена.
      35. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 211. Малевский-Малевич - Сазонову, 16/29.VI.1915.
      36. Там же, л. 228, 64об. Малевский-Малевич - Сазонову, 30.V1/13.V1I, 9/22.11.1915.
      37. Там же, л. 272 - 272об. Перевод статьи С. Окума "Англия после войны Наполеона 1 и Япония после настоящей войны" из августовского (1915 г.) номера журнала "Ниппон".
      38. Там же, ф. 133, оп. 470, д. 95, л. 5об. -6. Перевод речи Мотоно в Нижней палате парламента Японии 23 января 1917 года.
      39. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 404. Перевод статьи "Япония как хозяйка Дальнего Востока" (Хоци, 28.XI.1915).
      40. Там же, л. 474об., 117. Переводы статей Оба Кагеаки в январском (1915 г.) номере журнала "Ниппон" и Адачи в апрельском номере.
      41. Там же, л. 363. Малевский-Малевич - Сазонову, 9/22.Х.1915. Излагается содержание публичной лекции бывшего министра иностранных дел барона Т. Като (по публикации газеты "Ямато").
      42. Там же, л. 332об. Приветственное письмо Окума председателю 5-го Международного конгресса мира в США, 21.IX.1915.
      43. Там же, д. 925, т. 1, л. 59об. В. Н. Крупенский - министру иностранных дел Н. Н. Покровскому, 27.II/12.III.1917.
      44. Там же, д. 922, л. 260 - 260об. Малевский-Малевич - Сазонову, 10/23.VIII.1914.
      45. Новое время, 6/19, 13/26, 14/27.VII1.1914.
      46. Сотрудники дипломатического корпуса в японской столице со стажем не были склонны преувеличивать спонтанность таких общественных проявлений. Секретарь русской миссии Д. И. Абрикосов, например, так описывал организацию подобных шествий: "Процессии организовывались очень просто. Все, кто хотел участвовать, получали в полиции фонарь и 25 йен. Результат был весьма впечатляющ.. Мимо ворот, в которых стояли посол и весь штат, проходили тысячи несущих фонари японцев, каждый из которых хотел пожать руку чиновника. Это длилось часами, и новичок мог подумать, что и впрямь приобрел огромную популярность среди жителей Токио. На самом деле это было всего лишь результатом свободного вечера и платы в 25 йен" (АБРИКОСОВ Д. Судьба русского дипломата. М. 2008, с. 302).
      47. BERTON P. Russo-Japanese relations, p. 14, 16, 18.
      48. BARYSHEV Ed. Op. cit., p. 30. Это верно и в отношении японского военного флота. Расходы на армию за 1914 - 1918 гг. выросли менее чем вдвое (с 87,7 млн. до 152 млн. иен), тогда как бюджет флота почти утроился (с 83 до 216 млн. иен) (STRACHAN H. The First World War. Vol. 1. Oxford. 2001, p. 481).
      49. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4453, л. 159. Телеграмма Самойлова в ГУГШ, 3/16.VIII.1914.
      50. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 134. Малевский-Малевич - Сазонову, 28.III/10.IV.1915.
      51. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 516, оп. 241/2870, 1916 г., д. 1, л. 54.
      52. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 82, л. 104. Малевский-Малевич - Сазонову, 19.V/1.VI.1915. Кроме них в этом списке фигурировали помощник военного министра (а вскоре министр) генерал Осима Кенъичи и адъютанты военного и морского министров в полковничьих чинах.
      53. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 96. Малевский-Малевич - Сазонову, 26.II/II.III.1915.
      54. X. Стрэчан заблуждается, отводя эту роль России. Не вполне верно и его утверждение, что Япония "твердо и последовательно отвергала" предложения такого рода, поскольку "японские солдаты могли быть также обеспокоены своей возрастающей тактической и технической отсталостью" (STRACHAN H. Op. cit., p. 493).
      55. ДАНИЛОВ Ю. Н. Великий князь Николай Николаевич. Париж. 1930, с. 259.
      56. VEDETTE E. The full value of the Japanese alliance. - Fortnightly review, October 1914, p. 808- 814; Русское слово, 20.VI/3.VII.1915; Биржевые ведомости, 24.VI/7.VII.1915; Новое время, 27.VI/10.VII.1915; и др.
      57. МОЭИ. Сер. 3, т. 8, ч. 1, с. 274.
      58. ИСИИ К. Дипломатические комментарии. М. 1942, с. 83.
      59. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 132, л. 252. Телеграмма министра Като послам в Лондоне (барону К. Иноуэ) и в Петрограде (Мотоно), 19.VIII.1914.
      60. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4059, л. 4. Телеграмма управляющего дипломатической канцелярией при Ставке Н. А. Базили в МИД, 21.VIII/3.IX.1914.
      61. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 132, л. 259. Телеграмма Като Мотоно, 7.IX.1914.
      62. Там же, д. 75-б, л. 104. Телеграмма Сазонова Малевскому-Малевичу, 13/26.IX. 1914.
      63. Там же, д. 76, л. 393. Телеграмма Нератова Малевскому-Малевичу, 20.XII.1914/2.I.1915.
      64. Там же, л. 381. Телеграмма Сазонова послу в Лондоне А. К. Бенкендорфу, 18/31.XII.1914.
      65. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 7777, л. 10. Телеграмма начальника штаба Приамурского военного округа генерала А. С. Санникова в ГУГШ, 10/23.XI.1914; АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 82, л. 4. Телеграмма Малевского-Малевича Сазонову, 3/17.I.1915; ф. 150, оп. 493, д. 1889, л. 42. Для сравнения: в октябре 1915 г. в русскую действующую армию было принято 3 тыс. добровольцев-корейцев, которые нелегально покинули родину после ее аннексии Японией (там же, д. 1861, л. 218).
      66. РГВИА, ф. 2000, оп. 3, д. 2675, л. 1. IV (дальневосточный) отдел МИД - в ГУГШ, 28.III/ 10.IV.1915.
      67. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1889, л. 106 - Юбоб. Малевский-Малевич - Нератову, 27.11/ II.III.1916.
      68. Там же, л. 61 - 61об. Мобилизационный отдел ГУГШ - в IV отдел МИД, 18.IX/I.X.1916.
      69. Там же, л. 64об. Донесение посла В. Н. Крупенского в МИД, 24.X/6.XI. 1916.
      70. Там же, л. 67. Мобилизационный отдел ГУГШ - в IV отдел МИД, 30.XI/I3.XII.1916.
      71. Там же, ф. 133, оп. 470, д. 121, л. 183. Телеграмма генерала Одагири помощнику военного министра, 15/28.IX.1916.
      72. Там же, д. 70, л. 104; д. 348, л. 76. Телеграммы Малевского-Малевича Сазонову, 22.X/4.XI, 20.XI/3.XII.1914.
      73. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4059, л. 39. Телеграмма Гермониуса в ГАУ, 12/25.XII.1914; л. 85 - 86. Переписка Маниковского с ГУГШ, декабрь 1914 года.
      74. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1870, л. 16. Вырезка из "Japan Times" за апрель 1915 г. (статья "Artillery versus cavalry & infantry"). На полях рукописная помета: "Результат наших благотворительных покупок в Японии".
      75. Архив ВИМАрт, ф. 6 (ГАУ), оп. 1/1, д. 1535, л. 333-ЗЗЗоб. Маниковский - полковнику Миягава, 11/24.VI.1915.
      76. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1875, л. 19. ГУГШ - в МИД, 17/30.VIII. 1915.
      77. РГИА, ф. 1278, оп. 7, д. 1642, л. 23. Протокол совещания Бюджетной комиссии Государственной думы по смете ГАУ, 9/22.XI.1915.
      78. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1861, л. 247. IV отдел МИД - в ГУГШ, 6/18.VIII.1916.
      79. Там же, д. 1872, л. 164. И.д. начальника ГУГШ П. И. Аверьянов - в МИД, ноябрь 1916 года.
      80. ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 6, л. 346 - 347. Телеграмма военного агента полковника В. А. Яхонтова в ГУГШ, 2/15.1.1917. То, что не вполне, может быть, понимал великий князь, отлично видели другие. Отсюда мотив: "Разоружим Японию своими военными закупками и тем обезопасим свои дальневосточные территории", который порой звучал в секретной переписке (см., напр.: АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1868, л. 75. Телеграмма Н. А. Кудашева в МИД с изложением мнения начальника штаба верховного главнокомандующего Янушкевича, 13/26.XI.1914; л. 121об. Самойлов - Козакову, 11/24.IV.1915).
      81. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1873, л. 26. Маниковский - министру иностранных дел П. Н. Милюкову, 16/29.III.1917.
      82. Там же, д. 1866, л. 17. Телеграмма посла А. П. Извольского Сазонову, 27.XI/II.XII.1914.
      83. Там же, ф. 133, оп. 470, д. 82, л. 17; ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 70. Телеграммы Малевского-Малевича Сазонову, 22.I/4.II, 11/24.II.1915.
      84. Красный архив, 1928, N 27, с. 56. Кудашев - Сазонову, 28.VIII/10.IX.1915.
      85. БУБНОВ А. Д. В царской ставке. М. 2008, с. 122 - 123.
      86. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 121, л. 126. Телеграмма Одагири в Токио, товарищу военного министра, 28.VI/11.VII.1916.
      87. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 1109, л. 7. Кудашев - Козакову, 10/23.I.1915.
      88. ЛЕМКЕ М. 250 дней в царской ставке. Пб. 1920, с. 274.
      89. Дневники императора Николая П. М. 1991, с. 560.
      90. Красный архив, 1928, т. 28, с. 19. Кудашев - Сазонову, 1/14.XII.1915.
      91. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 84, л. 331. Телеграмма Малевского-Малевича Сазонову, 30.XII.1915/12.I.1916.
      92. АБРИКОСОВ Д. Ук. соч., с. 301.
      93. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 1, д. 4538, л. 7. Телеграмма капитана А. Н. Воскресенского в Главный морской штаб, 14/27.I.1916.
      94. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 82, л. 285. Телеграмма Малевского-Малевича Сазонову, 4/ 17.XII.1915.
      95. МОЭИ. Сер. 3, т. 10. М. 1938, с. 42. Телеграмма секретаря по иностранным делам Э. Грея послу в Петрограде Дж. Бьюкенену, 12/25.I.1916.
      96. В развитие договора 1916 г. Россия и Япония готовились заключить военную конвенцию. С этой целью в состав делегации Канин-но-Мия первоначально предполагалось включить группу высших руководителей армии и флота. Однако последовавшие консультации показали, что "вопрос о распределении русских войск на Дальнем Востоке после войны еще не выяснен", и было решено отложить заключение конвенции до конца войны. В итоге руководство японских вооруженных сил в делегации принца представлено не было (АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 121, л. 139, 142, 149, 150. Переписка Мотоно с Исии. Август 1916 года).
      97. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 1865, л. 155. Телеграмма Базили в МИД, 15/28.IX.1916.
      98. Только ни слова о ружьях! (фр.).
      99. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 75, л. 15. Крупенский - министру иностранных дел, 2/15.VII.1916.
      100. МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 206. Телеграмма Исии Мотоно; 14.11.1916.
      101. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 108, л. 11. Телеграмма Козакова Сазонову, 10.I.1916. Генеральный штаб просил немедленно продать 50 млн. патронов для японских винтовок в частях, предназначенных для предстоявшего в скором времени наступления (ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 4, л. 117. Телеграмма Беляева военному агенту Морелю, 6/19.I.1916). Из параллельной секретной переписки Исии с Мотоно в Петрограде было известно о готовности японцев ("в случае, если Россия действительно согласится на уступку железной дороги между Чанчунем и Харбином") поставить дополнительно 120 тыс. винтовок и 60 млн. патронов и, таким образом, превзойти запрос русского командования (МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 223. Примеч.). Неудивительно, что с тех пор, по позднейшему признанию Беляева, ставшего к тому времени военным министром, на уступки Японией вооружения и боеприпасов в его ведомстве стали смотреть "как на часть компенсаций, имеемых нами получить за участок Китайско-Восточной дороги, подлежащий передаче Японии" (АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1873, л. 13 - 13об. Беляев - Покровскому, 25.II/10.III.1917).
      102. МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 302. Телеграмма Одагири в Токио товарищу военного министра Осима, 16/29.II.1916.
      103. ГАРФ, ф. Р-6173 (генерал Гермониус), оп. 1, д. 26, л. 40.
      104. РГВИА, ф. 369, оп. 1, д. 3, л. 18. Военный министр А. А. Поливанов - председателю Совета министров Б. В. Штюрмеру, 12/25.III.1916; МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 123. Поливанов - Сазонову, 17/30.I.1916.
      105. РГВИА, ф. 369, оп. 1, д. 3, л. 220. Военный министр Д. С. Шуваев - Нератову, 14/27.IX.1916.
      106. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 137, л. 158. Телеграмма Одагири военному министру в Токио, I5/28.VII. 1915. В Токио искренности этого предложения не поверили, а Петроград поспешил его дезавуировать. Начальник Генерального штаба Беляев, объясняясь по этому поводу с военным министром, утверждал, что в беседе с Одагири "политических вопросов" вообще не касался, о чем немедленно была поставлена в известность японская сторона. С тех пор уступка Россией северной части Сахалина исчезла из повестки русско-японских переговоров.
      107. ТОДОРОВИЧ Д. Н. Японско-русская торговля. Харбин. 1916, с. 25.
      108. YAMASAKI, OGAWA. Effect of the war on commerce and industry of Japan. New Haven. 1929.
      109. The Japan Times, 29.VIII.1915.
      110. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 925, т. 1, л. Зоб. Крупенский - Покровскому, 2/15.I.1917.
      111. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 3519, л. 30 об. Краткая сводка сведений по Японии генерал-квартирмейстера ГУГШ на 1 октября 1917 года. Пг., январь 1918 года. Сведения экономического характера.
      112. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 317 - 318. Проект контракта, представленный заместителем министра иностранных дел Японии Мацуи Кейсиро Малевскому-Малевичу, 8/21.IX.1915.
      113. МОЭИ. Сер. 3, т. 8, ч. 2, с. 479. Поливанов - Сазонову, 29.IХ/12.Х.1915.
      114. Для сравнения: Тульский, Ижевский и Сестрорецкий оружейные заводы с начала войны до 1 января 1918 г. в общей сложности произвели 3 575 622 трехлинейные винтовки (ГАРФ, ф. Р-6173, оп. 1, д. 26, л. 12. Рукопись книги "Боевое снабжение русской армии в войну 1914 - 1918 гг. и роль участия в нем заграничного рынка").
      115. МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 273. Памятная записка российского Министерства иностранных дел послу Мотоно, 12/25.II.1916.
      116. Архив ВИМАрт, ф. 45р, оп. 1, д. 28, л. 1об. Беляев - начальникам штабов армий Юго-Западного и Северо-Западного фронтов, 2/15.I.1915; РГИА, ф. 1278, оп. 7, д. 1642, л. 66. Протокол совещания Бюджетной комиссии Государственной думы по смете ГАУ, 19.XII.1915/1.I.1916.
      117. МОЭИ. Сер. 3, т. 9, с. 80 - 81. Телеграмма Накадзима начальнику Генерального штаба Ё. Хасэгава, 14/27.Х.1915.
      118. ИСИИ К. Ук.соч., с. 84.
      119. МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 147. Нота Министерства финансов английскому послу Дж. Бьюкенену, 23.I/5.II.1916.
      120. МАНИКОВСКИЙ А. А. Ук. соч., с. 291, 410. За годы войны Япония продала Франции 50 тыс. (при заказе в 600 тыс.), а Англии (включая и довоенные поставки) - 150 тыс. (при заказе в 435 тыс.) своих винтовок и карабинов, почти 130 тыс. из которых в 1915 - 1916 гг. перекупила Россия. Всего за годы войны русская армия, с учетом купленных в Великобритании, получила по линии ГАУ не менее 760 тыс. винтовок японского изготовления, направленных в большинстве во вспомогательные и тыловые части, а в действующую армию (в основном на Кавказский и Северный фронты) их поступило 293 тыс. (ГАРФ, ф. Р-6173, оп. 1, д. 26, л. 212, 221). Во внутренних караульных частях японские винтовки использовались по крайней мере до начала 1920-х годов (Центральный архив ФСБ России, ф. 1, оп. 4, д. 468, л. 51об. Сводка-доклад Пензенской губернской ЧК. Июнь 1920 г.: японские винтовки состояли на вооружении охраны пензенской фабрики Гознак).
      121. БАРЫШЕВ Э. А. Ук. соч., с. 239. За годы войны в русскую действующую армию в общей сложности поступило немногим более 800 тыс. японских ружей; к осени 1915 г. примерно каждая десятая винтовка здесь была японской (там же, с. 250, 253).
      122. ИСИИ К. Ук. соч., с. 85.
      123. Размер государственного долга досоветской России Японии точно не установлен. Оценки простираются от 365,5 млн. (по данным советской прессы) до 220 - 252 млн. иен, согласно подсчетам самих японцев. А. Л. Сидоров наиболее достоверной признавал оценку экспертов Генуэзской конференции - 240,9 млн. иен (СИДОРОВ А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны. М. 1960, с. 503, 525; см. также: ПЕСТУШКО Ю. С. Российско-японские отношения в годы первой мировой войны. Хабаровск. 2008, с. 211. Приложение).
      124. ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 57. Контракт с фирмой Тайхей-Кумиай на поставку 150 тыс. винтовок.
      125. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 95, л. 69. Крупенский - министру иностранных дел М. И. Терещенко, 25.IX/8.X.1917.
      126. BEASLEY W.G. Japanese imperialism, 1894 - 1945. Oxford. 1987, p. 251.
      127. АБРИКОСОВ Д. Ук. соч., с. 360 - 361.
      128. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 181об. Из речи Като в Нижней палате парламента 22 мая 1915 года.
      129. ТОДОРОВИЧ Д. Н. Ук. соч., с. 25 - 26.
      130. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1867, л. 208. Перевод статьи А. Дзанетти "Японцы в России" из "Giornale d'ltalia", 9.X.1916.
      131. Там же, д. 923, л. 136 - 137об. Малевский-Малевич - Сазонову, 8/21.IV.1915.
      132 МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 381 - 382. Малевский-Малевич - Сазонову, 27.II/11.III.1916.
      133. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 133, л. 4, 11, 34. Переписка министра иностранных дел Мотоно с поверенным в делах в Петрограде Марумо и послом Учида, 5/18, 10/23.I, 18.II/3.III.1917.
      134. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 1, д. 4485, л. боб. Телеграмма Воскресенского в Главный морской штаб, 12/25.II.1915.
      135. РГВИА, ф. 802 (ГВТУ), оп. 4, д. 3013, л. 7 - 8.
      136. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1109, л. 23.
      137. Там же, ф. 133, оп. 470, д. 121, л. 151, 165. Телеграммы Одагири в Токио в Генштаб, 17/30.VIII; 28.VIII/8.IX.1916.
      138. Новое время, 9/22.IX.1916.
      139. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 1, д. 4538, л. 137. Адъютант морского министра капитан 1-го ранга Осума Минэо - Воскресенскому, 22.XI.1916.
      140. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1294, л. 6. Штюрмер - председателю Государственного совета А. Н. Куломзину, 18/31.VII.1916.
      141. Новое время, 19.VIII/1.IX. 1916.
      142. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1304, л. 2, 5.
      143. Там же, д. 1303, л. 2.
      144. Новое время, 27.VIII/9.IX.1916.
      145. Биржевые ведомости, 9/22.III.1916.
      146. В годы первой мировой войны этот делец (родной дядя Л. Д. Троцкого) пытался стать официальным поставщиком ГАУ. В качестве своего коммерческого агента в сентябре 1914 г. он направил в Японию еще более колоритную фигуру - Сиднея Рейли (ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 1, л. 448. телеграмма Монкевица Самойлову, 6/19.IX.1914).
      147. ФЕДОРОВ В. Г. В поисках оружия. М. 1964, с. 26.
      148. РГИА, ф. 560 (Министерство финансов), оп. 28, д. 1217, л. 1 - 71. Переписка Л. В. фон Гойера из Пекина и Иокогамы с М. Э. Верстратом, управляющим Русско-Азиатского банка в Петрограде.
      149. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1047, л. 3.
      150. Там же, ф. 133, оп. 470, д. 133, л. 101. Телеграмма Мотоно Итиро послу в Петрограде Учида Ясуя, 19.VI/2.VII.1917.
      151. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 1889, л. 99 - 99об. Прошение мастера-оружейника Тамаёси Торикай с приложением списка из 105 его коллег (перевод).
      152. Там же, л. 80 - 80об. Донесение вице-консула в IV отдел МИД, 1/14.IV.1916; л. 113. Коллективное прошение членов ассоциации Hatsudoku-Kyokai русскому консулу в Мукдене, 12.VI.1916.
      153. РГИА, ф. 37, оп. 65, д. 1797, л. 2об.
      154. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 137, л. 182. Телеграмма Мотоно премьер-министру и министру иностранных дел Окума, 12/25.IX.1915.
      155. ГАРФ, ф. 601 (Николай II), оп. 1, д. 657, л. 8об. Всеподданнейшая записка генерал-адъютанта М. В. Алексеева, 15/28.VI.1916.
      156. ВЕЛЬСКИЙ С. Желтый труд. - Новое время, 21.IХ/4.Х.1916.
      157. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1861, л. 296.
      158. ИСИИ К. Ук. соч., с. 84.
      159. АБРИКОСОВ Д. Ук. соч., с. 303.
      160. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 133, л. 83. Телеграмма Учида министру иностранных дел Мотоно, 12.V.1917.
      161. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 926, л. 13. Телеграмма Козакова Крупенскому, 10/23.V.1917.
      162. Там же, д. 1865, л. 171. Крупенский - Терещенко, 17/30.VII.1917.
      163. Там же, ф. 133, оп. 470, д. 133, л. 96. Телеграмма Мотоно Учида, 7/20.VI.1917. Это была не первая поездка Каваками такого рода: до войны, объехав "всю Россию, Сибирь и Приамурье", он, по его словам, убедился в необходимости "теснейшего торгового союза между Россией и Японией" (Новое время, 29.IX/12.X. 1914).
      164. Один из русских очевидцев утверждал, что распознать переодетого японского военного легко по характерной походке, выработанной от "искусственного отучения шаркать ногами. Офицеры, кроме того, сохраняют всегда особый жест левой руки от постоянной японской привычки держать ее обыкновенно на эфесе сабли" (цит. по: ШУЛАТОВ Я. А. Ук. соч., с. 154).
      165. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 143, л. 26. Телеграмма комиссара по делам Дальнего Востока в МИД, 17/30.VI.1917.
      166. Там же, л. 4. Телеграмма областного комиссара министру внутренних дел, 28.IХ/11.Х.1917.
      167. ГАРФ, ф. 627 (Б. В. Штюрмер), оп. 1, д. 72, л. 1. Всеподданнейший доклад министра финансов П. Л. Барка. Вторая половина 1915 года.
      168. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 99, т. 2, л. 651 - 655. Протокол заседания Временного правительства, август 1917 года.
      169. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 925, т. 1, л. 245 - 245об. Крупенский - Терещенко, 9/22.Х.1917; ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 56, л. 40. Военный агент генерал-майор В. А. Яхонтов, морской агент контр-адмирал Б. П. Дудоров и коммерческий агент К. К. Миллер - военному министру К. Осима, 25.XII.1917.
      170. АБРИКОСОВ Д. Ук. соч., с. 326.
      171. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 6109, л. 25.
      172. В этой связи Д. Стивенсон отмечает, что "своим происхождением японская интервенция обязана британскому Военному министерству" (STEVENSON D. The First World War and international politics. Oxford. 1988, p. 210).
      173. ЛИППМАН У. Общественное мнение. М. 2004, с. 141.
      174. Постановление ЦК РКП(б) по вопросу о международном положении, 6.V.1918 (ЛЕНИН В. И. Поли. собр. соч. Т. 36, с. 315).
      175. Там же, с. 341 - 342. Доклад о внешней политике на объединенном заседании ВЦИК и Московского совета, 14.V.1918.
      176. ИСИИ К. Ук. соч., с. 86.