Sign in to follow this  
Followers 0
Чжан Гэда

Кяхтинский русский

6 posts in this topic

А. Ю. Мусорин

ЛЕКСИКА КЯХТИНСКОГО ПИДЖИНА

(Функциональный анализ языковых единиц. - Новосибирск, 2004. - С. 79-86)

Единственным дошедшим до нас описанием кяхтинского пиджина, сформировавшегося в зоне русско-китайской приграничной торговли, и просуществовавшего до начала ХХ века, является небольшая статья С. И. Черепанова, опубликованная в ИОРЯС в 1853 году [2]. В статье даётся краткое описание фонетики грамматики пиджина, приводятся отдельные слова, и, что особенно ценно, тексты на кяхтинском пиджине с переводом на русский. Лексика приведённая в этой статье и явилась объектом исследования в нашей работе.

Почти сто процентов лексического фонда кяхтинского пиджина составляют слова, пришедшие из русского языка. Многие русские слова вошли в кяхтинский пиджин без каких-либо изменений в плане выражения. Сюда относятся: "али" (или), "воля" (воля, желание), "люди" (человек, люди), "мало" (мало, не только), "манера" (обычай, тип, сорт), "надо" (надо, нужно), "рубаха" (рубаха), "сюда" (сюда), "чужой" (чужой), "шуба" (шуба). Это слова, фонетическая структура которых соответствует закону открытого слога, и в которых отсутствуют какие-либо группы согласных. Единственный согласный звук, который может в кяхтинском пиджине закрывать слог - это [й]. Есть, правда, восемь слов, не соответствующих указанному фонетическому закону: "только" (только), "палаток" (платок), обнимиза (обниматься), твоя (твой, твоя, твоё), побрани (ругать, бранить), фальшивайла (лгать, говорить неправду), сказывай (рассказывать), синеньки (синий). Можно предположить, что они были записаны от русских информантов, недостаточно хорошо владевших кяхтинским пиджином.

Вследствие действия закона открытого слога многие русские существительные заимствовались кяхтинским пиджином в форме не именительного, но родительного падежа единственного числа: "бога" (бог), "десяти" (десять), "дома" (дом), "зада" (зад, сзади), "закона" (закон, обычай), "меда" (мёд), "милиона" (миллион), "мужа" (муж, мужчина), "рукава" (рукав), "ума" (ум), "языка" (язык). По аналогии с формой генетива на -а образованы в кяхтинском пиджине такие слова, как "дена" (день), "кусока" (кусок), "одина" (один), "сема" (семь).

Для глаголов формой, соответствующей фонетике кяхтинского пиджина, оказывалась, чаще всего, форма повелительного наклонения. Большинство русских глаголов вошли в кяхтинский пиджин именно в форме императива: "жалей" (жалеть), "заказывай" (заказывать), "подумай" (думать), "поживи" (жить), "посиди" (сидеть, беседовать), "походи" (ходить, ездить), "сказывай" (сказать). По аналогии с императивами на -ай образован в кяхтинском пиджине глагол "поторговай" (торговать), а по аналогии с императивами на -и - глагол "погули" (гулять, быть в гостях).

Местоимения русского языка попадают в кяхтинский пиджин также в грамматических формах, соответствующих закону открытого слога: "моя" (мой, моя, моё), "твоя" (твой, твоя, твоё), "тебя" (вар: тиби), "ево" (т. е. его), "наша" (наш, наша, наше). Интересно, что в кяхтинском пиджине личные местоимения являются производными от притяжательных: "за-моя" (я), "за-твоя" (ты), "за-ево" (он).

Если в конце слова в качестве вставного звука может использоваться почти исключительно гласный [а], то в середине слова, когда возникает необходимость разбить группу согласных, активно используются все пять гласных звуков кяхтинского пиджина: [а], [э], [и], [о], [у], [ы]. Рассмотрим лексику с эпентетическим [а] в середине слова. Слов, в которых этот гласный является единственной эпентезой, у нас всего два: "обамани" (обмануть) и "палаток" (платок). Ещё два слова содержат наряду с эпентетическим [а] эпентетический [э]: "холесата" (холст, холщёвый) и "шамапанесеки" (шампанское). Во всех четырёх случаях эпентетический [а] появляется перед слогом с исконным [а].

Слов, в которых в качестве эпентезы выступает [э] - значительно больше: "бамебуки" (бамбук), "беленеки" (белый, беленький), "деряни" (плохой, дрянной), "подожеди" (ждать, подождать), "поселе" (после, потом), "почето" (почему, почто), "толесета" (толстый), "шелека" (шёлк), "дирочеки" (дыра, отверстие), "женушеки" (женщина, жена), "можено" (можно), "неперемена" (непременно), "рюмашека" (рюмка), "середеце" (сердце), "соленыце" (солнце), "тери" (три). Сюда же относятся уже упоминавшиеся выше "холесата" (холст, холщёвый) и "шамапанесеки" (шампанское). Эти примеры показывают, что выбор в качестве эпентезы гласного [э] в большинстве случаев мотивируется фонетическим окружением того сочетания согласных, которое разбивается этой эпентезой. Гласный [э] выбирается в качестве эпентетического, если в предшествующем или последующем слоге имеется гласный [э], а также после [л] а также после [ч] и [ш]. Возможно, что эпентетического [э] требует после себя также звонкий шипящий [ж], однако мы имеем всего лишь один пример с эпентетическим гласным [э] после [ж] - "можено" (можно, возможно), а этого явно недостаточно, чтобы сформулировать какую-либо закономерность. Очень интересным является, на наш взгляд, прилагательное "толесета" (толстый): первое [э] появляется здесь вследствие того, что в качестве предшествующего согласного выступает [л], а второе - под воздействием первого. Забегая немного вперёд, отметим, что [э] - наиболее часто встречающийся эпентетический гласный в кяхтинском пиджине.

Эпентетический [и] зафиксирован только в трёх имеющихся у нас словах: "пиришивай" (пришивать), "воротиника" (воротник), и "шипики" (показатель превосходной степени прилагательных, восходит к русскому наречию "шибко"). Выбор в качестве эпентезы гласного [и] мотивируется здесь его наличием в соседних слогах.

Эпентетический [у] зафиксирован только в двух словах: "сутужа" (мороз, стужа) и "дува" (два). В первом случае выбор гласного [у] в качестве эпентезы объясняется его наличием в последующем слоге, а во втором, скорее всего, влиянием согласного [в].

Эпентетический [о] представлен у нас в трёх словах: "порошу" (просить), "поколониза" (кланяться, поклониться), "солово" (слово). Во всех трёх словах выбор в качестве эпентезы гласного [о] мотивирован его наличием в соседних слогах.

Эпентетический [ы] встречается у нас только в одном слове - "соленыце" (солнце). Как-либо объяснить выбор в этом слове в качестве эпентезы звука [ы] нам не удаётся.

Появление эпентетических гласных - не единственный тип изменения фонетического облика русского слова при его переходе в кяхтинский пиджин. Были и другие изменения. Так, например, русские прилагательные на -ий утрачивают конечный [й], несмотря на то, что фонетика кяхтинского пиджина допускает этот согласный и в конце слога, и в конце слов: "беленеки" (белый, кяхтинская форма восходит к деминутиву "беленький"), "черенеки" (чёрный, кяхтинская форма восходит к деминутиву "чёрненький"), но "чужой" (чужой).

В ряде случаев нами фиксируется переход взрывных [д] и [т], а также аффрикаты [ц] в щелевой [з]: "переза" (спереди), "халаза" (халат), "соледаза" (солдат), "монеза" (деньги, происходит от русского "монета") "подериза" (драться, подраться), "поколониза" (кланяться, поклониться), "леденеза" (леденец).

Иногда внешний облик русского слова при переходе в кяхтинский пиджин изменяется вследствие прибавления к нему на конце слога -ла, -ша, или -ху: фальшивайла (лгать, обманывать), умеша (уметь), пиху (пить), кушаху (есть, кушать). Никакого значения эти слоги не несут и аффиксами не являются.

Переходя в кяхтинский пиджин русские слова очень часто подвергались не только фонетическим, но и семантическим изменениям. Чаще всего эти изменения сводились к некоторому расширению значения слова по сравнению с русским. Так, кяхтинское наречие "мало", кроме значения, свойственного ему в русском языке, приобретает также значение "не только", "посиди" - это не только "сидеть", но и "беседовать", "походи" - не только "ходить, идти", но и "ехать", "закона" - это не только закон в юридическом смысле этого слова, но и обычай "сепасибо" - это не только "спасибо", но и "благодаря". Встречаются, однако, случаи и более существенного изменения значения слова. Так, например, "манера" в кяхтинском пиджине - это обычай, тип, сорт, разновидность; "месяца" - это вовсе не месяц, а наречие "всегда".

Обращает на себя внимание то, что кяхтинский пиджин заимствовал слова не столько из русского литературного языка, сколько их просторечия. Об этом свидетельствует тот факт, что многие существительные и прилагательные были заимствованы в деминутивной форме: женушеки (женщина, жена; из "жёнушка"), рюмашека (рюмка; из "рюмашка"), черенеки (чёрный; из "чёрненький"), беленеки (белый; из "беленький"), а также явно просторечный разделительный союз "али" (или).

Наряду со словами, пришедшими из русского языка, в в кяхтинском пиджине присутствует некоторое количество заимствований из монгольского и китайского: адали (точно, как, как будто), бичи (писать), фуза (лавка, магазинчик), оё (междометие со значением: "как же! не тут-то было!"), хао (браво!), хынь хао (брависсимо!), жа-жа-жа (звукоподражание "ха-ха-ха"). Рассмотрим лексему "адали". Она присутствует во всех монгольских языках данного региона: старомонгольское adali, современное монгольское адли, бурятское адли [1, с. 75], и, следовательно могло быть заимствовано кяхтинским пиджином из любого из них. Кроме того, лексема "адали" представлена в забайкальских говорах русского языка. Словарь Л. Е. Элиасова приводит для него следующие значения: 1) всё равно; 2 почти; 3) ровно, как раз; 4) точь-в-точь, совершенно точно, без отклонений; 5) союз как, словно, как будто [3, с. 51]. Разветвлённость системы лексических значений этого слова свидетельствует о том, что это монгольское заимствование имело долгую историю в русских говорах Забайкалья, и, следовательно, как иноязычное слово не воспринималось. Таким образом, союз "адали" в кяхтинском пиджине мог быть заимствован как непосредственно из монгольских языков, так и из забайкальских говоров русского языка. Последнее предположение представляется нам весьма правдоподобным ещё и потому, что кяхтинский пиджин, как уже было сказано выше, черпал русские слова не столько из русского литературного языка, сколько из просторечья и говоров. А вот глагол "бичи" (писать) пришёл непосредственно из монгольского языка; ср. монг. "бичиху" (писать).

Теперь несколько слов о китаизмах. Единственным существительным среди них является "фуза" (лавка, магазинчик). Все остальные заимствования из китайского относятся к числу междометий и звукоподражаний. При этом, если "оё" было междометием, а "жа-жа-жа" - звукоподражанием и в китайском языке, то междометие "хао" в китайском - это прилагательное "хороший" или наречие "хорошо". Компонент "хынь" - в китайском языке - это наречие "очень". В кяхтинском пиджине эти слова, утратив способность функционировать в качестве членов предложения, перешли в разряд междометий.

Кроме китайских и монгольских заимствований стоит упомянуть об одной лексеме, происхождение которой нам установить не удалось: курема (куртка).

Все рассмотренные выше слова, как русского происхождения, так и китайско-многольские заимствования являются в кяхтинском пиджине одноморфемными. Исключение составляют только личные местоимения (см. выше). Русская приставка по- в глаголах типа "поторговай" или "погули", приставка с- в глаголах типа "сказывай", равно как и другие приставки русского языка, являются в кяхтинском пиджине частью корня, поскольку соотносимых с этими словами бесприставочных лексических единиц в кяхтинском пиджине не зафиксировано

Наряду с простыми словами в кяхтинском пиджине существуют композиты, которые можно интерпретировать либо как сложные двухкорневые слова, либо как фразеолгизмы: бамебуки-почивай (телесное наказание), перамо солово (правда, правду говорю; употребляется как вводное слово), поцелуй переведеника (Пасха), рука-сапоги (перчатка), рюмашека кушаху (пьянствовать, пить водку), сама воля (как хочешь, твоя воля), середеце-шило (жестокосердие), соли-повеси (умереть), ума-конечайло (сумашествие), языка-меда (красноречие). Вполне возможно, что некоторые из них являются кальками с китайского. По крайней мере для одного из этих композитов, а именно, "рука-сапоги", нам удалось найти китайский источник: "шоутао" (перчатка), где компонент "шоу" имеет значение "рука", а компонент "тао" - "покрывать, накрывать, надевать, обёртывать, футляр, чехол, обёртка".

Внешне напоминает композит, формально состоящая из двух частей лексема "шелатай-балетай" (как-нибудь), однако мы не можем отнести её к числу композитов, поскольку ни компонент "шелатай", ни компонент "балетай" отдельно не встречается.

К сожалению, мы располагаем слишком малым объёмом лексического материала, чтобы дать характеристику омонимии, синонимии и антонимии кяхтинского пиджина.В нашем распоряжении имеется лишь две пары синонимов и две пары антонимов. Синонимы: "фальшивайла - обамани" (лгать, говорить неправду) и "холесата - восещанака" (холст). Антонимы: "хорошанеки" (хороший) - "деряни" (плохой), "зада" (сзади) - "переза" (спереди).

Имеющийся в нашем распоряжении материал не даёт нам возможности сказать что-либо о наличии или отсутствии в кяхтинском пиджине стилистически маркированной лексики, о существовании в нём каких-либо выделенных групп слов, как, например, деминутивы, инхоативные глаголы, гоноративная лексика и т. д. Более обстоятельное изучение словарного состава кяхтинского пиджина возможно только в случае появления новых источников по этому, несомненно заслуживающему внимания идиому.

В заключение представляется целесообразным привести в алфавитном порядке полный список слов, на базе которого строилось настоящее исследование.

Адали (точно, как, как будто),

али (или);

бамебуки (бамбук),

бамебуки-почивай (телесное наказание, подвергнуться телесному наказанию),

беленеки (белый), бичи (писать),

Бога (Бог),

-буду (постпозитивный формант будущего времени глагола; "За-моя бичи-буду" - "Я буду писать"),

-было (постпозитивный формант глагола прошедшего времени; "За-моя бичи-было" - "Я писал");

ваша (ваш, ваша, ваше),

ваше=ваша,

воротиника (воротник),

восема (восемь),

восещанака (холст);

дена (день),

деряни (плохой, нехороший, дрянной),

десяти (десять),

дирочеки (дыра, отверстие),

дома (дом),

дува (два);

ево (его),

-еса (постпозитивный формант глагола настоящего времени; "За-моя бичи-еса" - "Я пишу");

жа-жа-жа (ха-ха-ха),

жалей (жалеть),

женушеки (женщина, жена);

за-ваша (вы),

зада (зад, сзади),

за-ево (он),

заказывай (заказывать),

закона (закон, обычай),

за-моя (я),

за-наша (мы),

за-твоя (ты),

за-тебя=за-твоя,

за-тиби=за-твоя;

Илисанидера (Александра; имя собственное);

кака (как),

курема (куртка),

кусока (кусок),

кушаху (кушать, есть);

леденеза (леденец),

люди (человек, люди; в кяхтинском пиджине отсутствовала морфологически выраженная категория числа);

мало (мало, не только),

манера (обычай, тип, сорт, разновидность),

меда (мёд),

месяца (всегда),

милиона (миллион),

можено (можно, возможно),

монеза (деньги),

мужа (мужчина, муж);

надо (надо, нужно),

наша (наш, наша, наше),

неперемена (непременно),

нету (нет),

ниту=нету;

обамани (лгать, обманывать),

одина (один),

оё (междометие вот оно! как же! не тут-то было!);

палаток (платок),

перамо солово (правда, правду говорю),

переза (спереди),

Печенисеки (Пекин),

пиришивай (пришивать),

пиху (пить),

побелизанеки (вблизи),

побрани (ругать, бранить),

погули (гулять, быть в гостях),

поде (под),

подериза (драться, подраться),

подожеди (ждать, подождать),

подумай (думать, подумать),

поживи (жить, проживать),

поколониза (кланяться),

поколоти (бить, колотить, победить),

полоноте (полно, бросьте, довольно, достаточно),

порошу (просить),

поселе (после, потом),

посемотери (смотреть, посмотреть),

посерета (пёстрый),

посиди (сидеть, беседовать),

поторговай (торговать),

походи (ходить, ездить),

поцелуй переведеника (Пасха),

почето (почему);

рубаха (рубаха),

рукава (рукав),

рука (рука),

рука-сапоги (перчатка),

рюмашека (рюмка),

рюмашека кушаху (пьянствовать, пить водку);

сама (самый, самая, самое),

сема (семь),

сепасибо (спасибо, благодаря),

середеце (сердце),

середеце-шило (жестокосердие),

середиза (сердиться),

синеньки (синий),

соледаза (солдат),

соленыце (солнце),

соли-повеси (умереть),

солово (слово),

сота (сто),

сукона (сукно, суконный),

сутужа (стужа, мороз),

сюда (сюда);

твоя (твой, твоя, твоё),

тери (три),

толесета (толстый),

только (только),

тута (тут);

ума (ум),

ума-конечайло (сумасшествие),

умеша (уметь);

фальшивайла (лгать, обманывать),

фуза (лавка, магазинчик);

хао (браво),

холесата (холст, холщёвый),

халаза (халат),

хорошанеки (хороший),

хынь хао (брависсимо),

хычи (хотеть);

черенеки (чёрный),

чужой (чужой);

шамапанесеки (шампанское);

шелатай-балетай (как-нибудь),

шелека (шёлк),

шило (шило),

шипики (препозитивный формант, образующий превосходную степень прилагательного; шипики-хорошанеки - отличный, самый лучший),

шолека=шелека,

шуба (шуба);

языка (язык),

языка-меда (красноречие).

Примечания

1. Аникин А.Е. Этимологический словарь русских диалектов Сибири: Заимствования из уральских, алтайских и палеоазиатских языков. - Новосибирск, 2000.

2. Черепанов С.И. Кяхтинское китайское наречие русского языка // ИОРЯС, 1853. - Т.2. - Вып. 10.

3. Элиасов Л.Е. Словарь русских говоров Забайкалья . - М., 1980.

Share this post


Link to post
Share on other sites


В.И. Беликов Русские пиджины

// Малые языки Евразии: социолингвистический аспект. Сборник статей. М, МГУ, 1997. с. 90—108.

Креолистика — лингвистическая дисциплина, изучающая генезис и функционирования пиджинов и креольских языков — весьма почтенная на Западе, но малоизвестная у нас отрасль знания. Бытует мнение, что пиджины, а затем и креольские языки возникали исключительно на базе западноевропейских языков (английского, французского, португальского и др.), начиная с эпохи Великих географических открытий и являясь побочным продуктом трансокеанских языковых и культурных контактов. Действительно, к пиджинам восходят десятки креольских языков Карибского бассейна, прибрежных районов Африки, Азии, Океании. На них в основном и сосредоточены интересы креолистов.

Однако известны факты существования пиджинов, независимых от западноевропейских языков, во всех частях света. Другое дело, что и о характере использования этих языков, и об их структуре достоверных сведений мало, и в большинстве случаев надежды на возможность пополнить наши знания о них почти нет: языки эти либо быстро эволюционируют и теряют свой первоначальный облик, либо, чаще, вообще выходят из употребления. Между тем подобные языки крайне интересны с теоретической точки зрения: они представляют собой результат контактов разносистемных и достаточно «экзотичных» языков, в то время как у широко известных креольских языков в качестве одного из «родителей» каждый раз выступал какой-то из в сущности однотипных аналитических языков Западной Европы.

Пиджины, возникшие при участии русского языка, до сих пор мало знакомы лингвистам, как креолистам, так и специалистам по русскому языку. В отечественной лингвистике в этой связи обычно упоминается так называемый «кяхтинский язык», или «маймачинское наречие» — русско-китайский пиджин, возникший в первой половине XVIII века в ходе приграничной торговли в Забайкалье[1]. Менее известно, что этот пиджин продолжал функционировать в Монголии по крайней мере до середины нашего века, а близкий к нему вариант широко использовался в повседневном общении сотнями тысяч русских и китайцев в Приморье и Маньчжурии с конца прошлого века и (на китайской территории) до середины 1960х гг. Еще один контактный язык, возникший при участии русского языка, — руссенорск — появился в результате прибрежной торговли русских с норвежцами; немногочисленные данные о нем попали в научный оборот исключительно благодаря норвежским коллегам.

Загадочная «русификация» глагольной системы медновского диалекта алеутского языка[2] делает вполне вероятным предположение, что в процессе становления его теперешней грамматической структуры принимала участие какая-то контактная разновидность русского языка.

Есть, однако, все основания полагать, что пиджины на русской основе в тот или иной период были распространены не только в этих географически экстремальных точках но и во многих районах разделяющих их просторов северной Евразии. Несколько столетий торговых и прочих контактов русских с народами Европейского Севера, Сибири, Кавказа, «киргизских степей» (северного Казахстана) не могли не породить множества контактных языков типа пиджинов.

Некоторые следы их былого существования можно найти в литературе, но кое-что не поздно обнаружить in vivo. Так, совсем недавно Е. А. Хелимским [1987] была описана таймырская «говорка» — типичный результат развития пиджина.

Разумеется, пиджины могли возникать не только на базе русского языка. На Северном Кавказе основным языком межэтнического общения был тюркский (или, как называли его русские, «татарский» язык); о его структуре достоверных данных нет, но можно подозревать, что это был пиджин[3].

Прежде чем перейти к обзору пиджинов, возникших на русской основе, надо кратко остановиться на тех процессах, которые приводят к возникновению пиджина и возможных результатах эволюции такого языка.

Основное назначение языка — поддержка эффективной коммуникации, и в большинстве ситуаций межкультурного[4] общения коммуниканты ни о чем более не заботятся. Иными словами из пресловутого «языкового богатства» индивиду необходима лишь только та часть, которая помогает реализовать его информационные запросы; в то же время используемое коммуникативное средство не должно налагать ограничений на реализацию информационных потребностей индивида в полном объеме. Фокус в том, что во многих типовых коммуникативных ситуациях информационные потребности ничтожно малы и в развитой коммуникативной система типа литературного русского языка абсолютно нет нужды (если таковая система имеется в распоряжении коммуникантов, ее избыточность не вредит процессу общения, хотя и не помогает). Объем словаря и грамматические изыски, необходимые для приобретения жетонов в кассе метро или даже осуществления сделки при уличной розничной торговле, не особенно велики. В последнем случае продавец может прибегать к стереотипным репликам рекламного характера, типа «сам бы ел, да деньги надо», но думаю что двух-трех сотен слов хватает с избытком[5]. Другое дело, если контрагенты решат детально обсудить скрытые достоинства товара; но это как раз и означает увеличение объема информационных потребностей, в соответствие с которым повышаются требования к сложности коммуникативной системы.

В ситуации, когда оба коммуниканта владеют достаточно развитым средством общения типа естественного языка, они им и пользуются (хотя, повторяю, происходит неконтролируемая и обычно незамечаемая самими коммуникантами редукция и словаря, и грамматики). Так обстоит дело во всех одноязычных обществах (и в стабильных многоязычных: за каждым типом контактирования обычно закреплен один из языков, известных коммуникантам). Иная ситуация складывается, если необходимость вступить в контакт возникает у лиц, не знающих языка друг друга.

В общем случае результат вроде бы должен зависеть от двух параметров: степени близости коммуникативных систем, уже имеющихся в распоряжении каждой из сторон, и изощренности их взаимной информационной потребности. Последний фактор имеет довольно сложный характер: на самом деле степень заинтересованности в обмене информацией редко бывает симметричной. Тот, кто более заинтересован в эффективной коммуникации, вынужден идти на бlольшие уступки при подборе действенного коммуникативного средства. Даже простейшие ситуации типа купли-продажи могут давать диаметрально противоположные результаты: иностранец в однородной в языковом отношении среде оказывается вынужденным усвоить начатки местного языка, если желает самостоятельно приобретать товары повседневного спроса, напротив, при торговле сувенирами заинтересованным в эффекте коммуникации с иностранцем (или даже разноязыкими иностранцами) становится продавец.

Если в коммуникативном репертуаре индивидов имеются системы в той или иной степени взаимопонятные, то эффективность общения в первую очередь зависит от сложности самой информации. Так, для русского, не имеющего специальной подготовки, попытка понять хотя бы общий смысл беглой устной чешской речи обречена на провал, но в подходящем коммуникативном контексте просьба, выраженная чешским Jedno pivo или русским Одно пиво, будет воспринята однозначно русским (или чешским) адресатом, даже если он ранее не слышал соответствующего языка. При усложнении информации эффект коммуникации в первую очередь зависит от взаимной заинтересованности коммуницирующих. Общение же русского с литовцем, не говоря уже о немце или китайце, приведет к взаимному удовлетворению лишь при использовании паралингвистических средств; в этих случаях для успешного языкового общения тот, кто более в нем заинтересован, должен приобрести хотя бы самые элементарные навыки в языке партнера по коммуникации.

Если подобные коммуникативные ситуации хотя бы в какой-то степени типичны для их участников, то неизбежно наступает некоторая канонизация определенных сторон самого коммуникативного процесса. Пути этой канонизации и задействованные факторы слишком разнообразны, чтобы детально их рассматривать. При близости заранее известных коммуникантам языков[6] может сложиться койнэ или развиться какой-то тип билингвизма (пассивный или активный у обоих коммуникантов, активный у одного из них), при этом материальное сходство целевого (осваиваемого) языка с ранее известным, с одной стороны, дает гарантию усвоения его в разновидности, близкой к варианту монолингвов, а с другой — позволит без серьезных усилий усвоить его в объеме, достаточном для реализации стоящих коммуникативных задач. Если же языки структурно и материально далеки друг от друга, то усвоение нового языка наталкивается на значительные препятствия и уж заведомо не опережает минимальную необходимость[7]. Монолингвы — носители целевого языка при общении с такими начинающими билингвами, с одной стороны, не всегда адекватно их понимают, если не имеют опыта общения, с другой — стараются по возможности упростить родной язык. В креолистике такой упрощенный регистр принято называть foreigner talk, «язык для иностранца».

Если круг общения сводится к достаточно ограниченному числу простых коммуникативных ситуаций (например, при меновой торговле, сборе податей и т. п.), а состав коммуникантов относительно стабилен, то каждая из сторон не только заинтересована, но и имеет возможность создать взаимопонятное относительно простое и легко усваиваемое коммуникативное средство. Такой простейший контактный язык складывается как компромисс между недоусвоенным вторым языком начинающих билингвов и «регистром для иностранцев» их коммуникативных партнеров. Такую раннюю стадию контактного языка в креолистике принято называть жаргоном[8]. В жаргон могут попадать заимствования из различных языков, но большая часть лексики жаргона (а также более поздних стадий развития контактного языка) по своему фонетическому облику восходит к одному из контактирующих языков, языку-лексификатору[9].

Важно отметить, что обе стороны, пользующиеся жаргоном, моделью для которого служит некоторый язык-лексификатор N, ставят знак равенства между жаргоном этим языком. Правда, те, кто владеет нормативной разновидностью соответствующего языка, понимают, что жаргон — это «испорченный» язык N; их же партнеры по коммуникации обычно не считают существенными различия между жаргоном и стандартными разновидностями соответствующего языка.

Жаргон имеет узкую коммуникативною направленность, поэтому словарь его ограничивается несколькими сотнями единиц, а грамматическая структура крайне примитивна. Чем более регулярный характер имеют контакты, чем стабильнее круг тех, кто прибегает к услугам жаргона, тем выше вероятность перерастания такого элементарного контактного языка в следующую стадию — пиджин. В процессе пиджинизации жаргона стабилизируется его словарный состав и грамматическая структура.

В силу исторических условий могут возникать достаточно большие социумы, в пределах которых единственным средством коммуникации служит пиджин. В этом случае для нового поколения контактный язык становится родным, креолизуется. Возникающий таким образом креольский язык осуществляет значительно больший спектр общественных функций, чем предшествовавшие ему жаргон и пиджин. По своим структурным характеристикам, а также потенциальным коммуникативным возможностям креольские языки не имеют принципиальных отличий от языков другого генезиса[10].

Креолизация — не единственный путь функционального развития пиджина. Обстоятельства могут сложиться так, что родными для большинства его носителей по-прежнему служат этнические языки, но некоторые важные коммуникативные задачи общества (вплоть до административных на государственном уровне) обслуживает пиджин. В результате неизбежными являются его дальнейшая стабилизация, лексическое и грамматическое обогащение. Образуется так называемый расширенный пиджин[11].

Если для языков эволюционного генезиса важнейшими формами существования являются территориальные диалекты, то на ранних стадиях развития контактных языков наиболее существенно противопоставлены этнолекты: к одному этнолекту относятся идиолекты тех индивидов, которые имеют общий родной язык. Родной язык и является унифицирующим фактором в пределах каждого этнолекта.

Каждый этнолект контактного языка обладает известной стабильностью уже на стадии жаргона: стабильны, конечно, не грамматические структуры, а те рамки, в которых допустимо их колебание. Гарантом этой относительной стабильности служат имплицитные, неосознаваемые представления о структуре человеческого языка, наличие и сущность которых обуславливаются языковыми навыками индивида (то есть, в первую очередь его родным языком).

Поскольку функциональное назначение жаргона — поддержание коммуникации между носителями его различных этнолектов, история жаргона представляет собой решение извечного языкового конфликта между говорящим и слушающим. Говорящий вынужден идти на компромисс со слушающим, чтобы быть понятым адекватно. В каждом акте коммуникации говорящий и слушающий постоянно меняются ролями и достигают некоторого ситуативного «лингвистического консенсуса». Вступая в новые коммуникативные акты, каждый индивид корректирует свой идиолект в соответствии с языковыми требованиями нового партнера по коммуникации. При постоянстве контингента лиц, пользующихся контактным языком, начинается его унификация в пределах каждого этнолекта, а также взаимная конвергенция различных этнолектов.

На стадии пиджина не может сложиться эталонная языковая норма, но возникает стандарт как преобладающая стабильная разновидность языка. При этом межэтнолектные различия в стандарте сильнее всего выражены на фонетическом уровне. Судьбы этого складывающегося стандарта зависят в первую очередь от стабильности контингента носителей пиджина. Если новые этносы оказываются вовлеченными в сферу действия пиджина небольшими группами, а стандартный пиджин обладает для них известным престижем, то новые жаргонные этнолекты в готовом виде воспринимают сложившийся ранее стандарт и не оказывают на него значительного влияния.

Контактный язык — это новая система, новый язык, с собственной фонологией[12], словарем, грамматикой. С семиотической точки зрения он столь отличен от языка-лексификатора во всех своих аспектах, что ни коим образом не может считаться его вариантом.

Во многих ситуациях, однако, такой вновь образовавшийся язык продолжает оставаться в постоянном контакте с языком-лесификатором, и в подходящих социолингвистических условиях на любой стадии развития контактного языка (жаргон, пиджин, креол) возможно возникновение постконтактного континуума (постжаргонного, постпиджинного, посткреольского). В этом случае стандарт контактного языка «размывается», иногда даже не успев толком сложиться, и его идиолекты относительно равномерно распределяются между наиболее архаичным, лучше сохраняющем специфические особенности контактного языка базилектом и акролектом, приближающимся к норме языка-лексификатора. Обычным сценарием эволюции постконтактного континуума является сдвиг базилекта в сторону акролекта, а последнего — в сторону языка-лексификатора; контактный язык постепенно утрачивает свою специфику[13]. При этом норма языка-лексификатора может органически воспринять некоторые особенности контактного языка, сохраняющиеся на положении субстратных черт[14].

***

Русско-китайский пиджин зародился со второй четверти XVIII века как торговый пиджин в районе русско-китайской границы в Забайкалье. Первоначально этот пиджин использовался китайскими и русскими купцами в пограничных городах — русской Кяхте и китайском Маймачине, поэтому и именовался кяхтинским, или маймачинским языком. Позднее он распространился по торговому пути Кяхта — Урга (Улан-Батор) — Пекин и вдоль границы.

В креолистике бытует мнение, что подлинная стабилизация жаргона, возникновение пиджина, возможно лишь в том случае, когда его начинают использовать для взаимного общения те, кто не знает языка-лексификатора. Между тем, русско-китайский пиджин, обслуживавший в первую очередь контакты русских с китайцами и в значительно меньшей степени с монголами, а позднее с нанайцами, удэгейцами, корейцами, но не применявшийся в контактах различных нерусских групп между собой, достигал обычного для пиджинов уровня унификации.

Причина такой необычной стабилизации кроется в том, что китайский этнолект пиджина был нормирован: власти Поднебесной вменяли в обязанность всем купцам, отправляющимся в Россию, сдать экзамен по русскому языку (точнее, пиджину). С этой целью в Калгане (Чжанцзякоу) была открыта специальная школа, имелись соответствующие словари-разговорники.

После перехода Приамурья и Приморья от Китая к России (1858—1860) здесь получил распространение очень близкий к кяхтинскому дальневосточный пиджин (ДВП). На этих землях уже имелось незначительное китаеязычное население. Кроме того, с самого начала активного освоения этих прежде очень редко заселенных земель новыми хозяевами, на юг русского Дальнего Востока устремился заметный поток иммигрантов-китайцев: например, уже в 1879 г. из 8,8 тыс. жителей Владивостока китайцев было 3,5 тыс. чел. ДВП стал важнейшим средством межэтнического общения. Размеры китайской общины на русском Дальнем Востоке колебались, составляя в первые десятилетия нашего века 50—100 тыс. чел. ; в летнее время эта цифра за счет сезонников нередко возрастала в два и более раза. Перепись 1926 г. зарегистрировала 100,7 тыс. китайцев, постоянно живших в СССР, 81% из них оставался иностранными подданными.

В 1890х гг. начался интенсивный процесс проникновения русского капитала в Маньчжурию, особенно усилившийся после пуска в эксплуатацию Китайской восточной железной дороги (1903 г.). Перед революцией численность русских здесь превышала 200 тыс. чел., а к 1923 г. удвоилась. Основным центром русской иммиграции стал Харбин, главный транспортный узел северной Маньчжурии. Были в Маньчжурии и сельские переселенцы из России; так в районе «Трехречья» (к северу от Хайлара) до 1955 проживало свыше 15 тысяч русских в 19 деревнях (некоторые основаны в конце XIX в.).

По свидетельствам очевидцев перемещение через границу не представляло большого труда до вооруженного конфликта на КВЖД (1929 г.). Количество сезонных мигрантов из Китая в СССР в течение 1920х годов достигало нескольких десятков тысяч в год; продолжался и отток русского населения в Маньчжурию.

Благодаря прочным экономическим позициям и существенным культурным отличиям от окружающего населения положение русской эмигрантской общины в Маньчжурии принципиально отличалось от ситуации в других районах послереволюционной русской диаспоры. Знание китайского языка было очень слабым даже среди иммигрантов второго и третьего поколений; имелась возможность получать среднее и даже высшее образование на русском языке.

Среди бывших российских подданных в Маньчжурии были представители разных национальностей (в частности, имелась значительная польская община); в нерусских моноэтнических семьях в повседневном обиходе часто использовался родной, а не русский язык. Это вело к снижению уровня знания русского языка среди новых, родившихся в Маньчжурии поколений, но контакты с китайским населением все равно поддерживались на русско-китайском пиджине.

По обе стороны русско-китайской границы средством повседневного межэтнического общения для сотен тысяч человек был пиджин, в немногочисленных смешанных семьях он мог использоваться как язык семьи (но не креолизовался, поскольку дети усваивали нормативный русский, или китайский, или оба языка).

На территории СССР положение резко изменилось в середине 1930х гг. Большинство китайцев не имело советского гражданства; с ростом шпиономании они в основном были высланы за границу. С 1936 г. из городов и приграничных районов стали депортировать и граждан СССР китайской национальности. В числе других причин дисперсность расселения в последующие годы вела к росту числа межэтнических браков, лучшему усвоению русского китайцами старших поколений. В местах новых поселений русские и представители других национальностей не имели традиции общения с китайцами на пиджине. Новые поколения постепенно утрачивали родной язык и переходили на русский. Китайский этнолект пиджина быстро акролектизировался, русский — жаргонизировался. В единичных случаях пиджин продолжает использоваться до сих пор[15].

Неясно, что служит языком коммуникации при возобновившихся в последние годы русско-китайских пограничных контактах в районе Благовещенска — Хэйхэ и других пунктах. Вполне вероятно повторное возникновение русско-китайского контактного языка.

В Маньчжурии, несмотря на заметный отток русского населения в связи с японской оккупацией, приходом советских войск в 1945 г. и провозглашением Китайской Народной Республики (1949), коммуникативная потребность в пиджине частично сохранялась до культурной революции 1960х гг.

По косвенным данным можно с уверенностью говорить о продолжении пиджинной традиции в Забайкалье и Монголии по крайней мере в течение первой половины XX века (в частности, этим пиджином пользовались монголы при общении с советскими военнослужащими), но достоверная фактическая информация об этом почти отсутствует.

Соотношение ДВП и языка коммуникации русских с японцами тоже остается неизвестным. (Еще в конце XIX века начался завоз японцев, сезонно занятых в рыбной промышленности, на Камчатку, Сахалин, Охотское побережье; перед революцией в отдельные годы он достигал 50—60 тыс. чел. Этот явление имело значительные масштабы до 1933 г.: летом 1930 г., например, в СССР работало более 38 тыс. японцев.)

При общении с русскими ДВП использовали также аборигенные тунгусо-маньчжурские народы (нанайцы, удэгейцы, вероятно также орочи), тазы (тунгусо-маньчжуры юга Приморья, к середине XIX века утратившие родной язык и перешедшие на китайский) и иммигранты из Кореи. Русская речь старшего поколения аборигенов Приморья до последнего времени представляла собой постпиджинный континуум; об употреблении ДВП корейцами имеются лишь отрывочные сведения, относящиеся к рубежу 1920х — 1930х годов; некоторый материал имеется и в художественной литературе[16].

Как явствует из очерченной выше краткой внешней истории пиджина, существовало две его территориальных разновидности — кяхтинская и дальневосточная, причем первая возникла на столетие с лишним ранее второй. Краткие описания кяхтинской разновидности были сделаны еще в прошлом веке (С. Н. Черепанов; А. А. Александров); целиком на ранних русских публикациях основана более современная заметка Г. Ноймана. К тому же периоду относится использование пиджина в художественной и мемуарной литературе (например, у С. Максимова); более поздние материалы отсутствуют. Имеются сведения о распространении в недавнем прошлом пиджина среди китайцев Забайкалья, но отношение забайкальского варианта XX века к «кяхтинскому языку» XVIII—XIX веков неизвестно. Эта разновидность не могла не испытывать влияния дальневосточной, поскольку в XX веке китайские рабочие на рудниках Забайкалья и огородники в основном мигрировали из Маньчжурии или через нее.

Дальневосточная разновидность, несомненно сохраняющая преемственность с кяхтинской, имеет заметные лексические и грамматические отличия от последней. После революции в Маньчжурии и Приморье пиджин развивался относительно независимо, но поскольку он уже был достаточно стандартизирован, незначительные различия возникли лишь в словаре. Эти различия в основном сводятся к несколько большему распространению лексики китайского происхождения в Маньчжурии, где пиджин функционировал в китаеязычном окружении. Пиджин Маньчжурии описан А. Яблоньской, по приморской разновидности имеются обширные архивные материалы А. Г. Шпринцина, лишь очень незначительно отраженные в его публикациях.

Этнолектную структуру русско-китайского пиджина можно представить себе следующим образом:

1. Китайский этнолект. Представлен обеими территориальными разновидностями — кяхтинской и маньчжурско-приморской. Все указанные выше исследования и материалы в первую очередь относятся к этому этнолекту. В 1990 г. полевые материалы были собраны Е. В. Перехвальской и В. И. Беликовым (с. Михайловка Приморского края, с. Кукан Хабаровского края).

2. Русский этнолект описывался параллельно с китайским во всех указанных выше источниках (очень последовательно родной язык информантов отмечается в архиве А. Г. Шпринцина). В Австралии под руководством проф. С. А. Вурма ведется сбор материала среди русских, мигрировавших из Китая.

3. Маньчжурский этнолект. Начал складываться в районе Благовещенска в 1860х гг. (несколько примеров приводится в путевых заметках С. Максимова). Эта разновидность не вышла за стадию жаргона, поскольку сами маньчжуры и в России и в Китае интенсивно переходили на китайский язык.

4. Нанайско-удэгейский этнолект (структурная близость двух субстратных языков не дает возможности выделить два различных этнолекта). Многочисленный фактический материал имеется в работах В. К. Арсеньева (русская речь Дерсу Узала и др.); материал Арсеньева проанализирован Дж. Николс, однако ее интерпретации частично спорны. Полевые материалы среди бикинских удэгейцев в 1983—1990 гг. собраны Е. В. Перехвальской, Ф. А. Елоевой, В. И. Беликовым.

5. Корейский этнолект. Небольшое количество материала имеется в архиве А. Г. Шпринцина. Фактический материал можно найти в книгах В. Ю. Янковского (например, [1986]).

6. Польский этнолект. Имел распространение в Маньчжурии; отдельные его незначительные отличия от русского этнолекта описаны А. Яблоньской. Поскольку в 1950-е годы часть маньчжурских поляков репатриировалась на родину, дополнительные материалы, вероятно, все еще могут быть собраны в Польше.

7. Монгольский этнолект. Какие бы то ни было сведения отсутствуют. По утверждению моего отца И. А. Беликова, служившего в Красной Армии на территории Монголии в 1939—1943 гг., шип-шанго «по-монгольски» означает ‘очень хорошо’ (близость к русско-китайскому шибко шанго в том же значении бесспорна).

8. По-видимому, существовал и японский этнолект. Его функционирование в прошлом вероятно в ходе русско-японских контактов в городах Приморья (к 1917 г. — 3—4 тыс. чел.), в Маньчжоу Го, а также при общении с русскими на Тихоокеанском побережье сезонных рабочих из Японии.

О степени развитости пиджина, стабильности и распространении его русского этнолекта в 1930х гг. свидетельствует возникновение на нем русского детского фольклора, ср. например, такую дразнилку: Ходя, ходя лайла. / Штаны потеряйла, / Моя нашола, / Тебе не давайла. (‘Китаец, китаец, иди сюда. / [Ты] штаны потерял, / Я нашел, / Тебе не отдал’).

Влияние пиджина до сих пор сказывается на региональном русском просторечии. Представители старшего поколения употребляют заимствованные из пиджина слова карабчить ‘воровать’, чифанить ‘есть’, тундить ‘понимать’ (и бутундить ‘не понимать’), питуза ‘заплечный мешок’, ходя ‘китаец’, ирбуль ‘кореец’ и т. п.[17]. В аффективной речи возможно употребление фраз типа шибко шанго ‘очень хорошо’. Широкое распространение получил здесь сравнительный оборот с постпозитивным одинаковый: Видела кубинца — как негр одинаковый. (Ср. в пиджине: Тибе чушка адинака ‘ты — как свинья’).

***

Русско-норвежский пиджин, наиболее известный под именем руссенорск — торговый пиджин, использовавшийся при межэтническом общении торговцев, рыбаков и моряков в бассейне Баренцева и Белого морей, в первую очередь в ходе меновой торговли между русскими поморами и норвежцами Варангер-фьорда. Этот пиджин назывался также моя-по-твоя (что может быть переведено ‘я [говорю] по-твоему’) и как-спрэк (букв.: ‘что говоришь?’ или ‘что сказал?’).

Официально поморская торговля началась в конце XVIII столетия (хотя контакты поддерживались к этому времени уже несколько веков) и стала особенно интенсивной после введения таможенных льгот в 1870-е гг. В это время контакты с северной Норвегией поддерживало до 400 русских судов. Наиболее интенсивно торговля шла в ближайших к России портах — Вардё и Вадсё, каждый из которых за летние месяцы посещало около тысячи русских — заметное число, учитывая малонаселенность самих этих городов — 1,3 и 1,8 тыс. чел. соответственно [Давыдов и др. 1987, с. 46—47]. С меньшей интенсивностью этот пиджин употреблялся далее на запад вплоть до Тромсё, а также на пограничном с Норвегией русском побережье. По сведениям А. Н. Давыдова (доклад на рабочем совещании «Возникновение и функционирование контактных языков», Москва, январь 1988 г.) близкий к руссенорску пиджин использовался в начале XX века в Архангельске при общении с иностранцами моряков, торговцев и проституток портовых кварталов.

Хотя самые ранние свидетельства функционирования руссенорска относятся к первой половине XIX века, обычно считается, что возник он ранее. Число лиц, пользовавшихся им на рубеже XIX—XX веков, можно оценить в несколько тысяч человек. Пиджин окончательно вышел из употребления с закрытием границы в 1920х гг.

Общее число известных текстов на руссенорске невелико, в основном это записи диалогов, отдельных фраз и слов, сделанные непрофессионалами. Разбросанные по различным изданиям, а также неопубликованные записи были использованы Улафом Броком в первом описании руссенорска [broch 1927]; позднее он издал все известные ему тексты [broch 1930]. С. Лунден в 1967 г. смог собрать небольшое количество дополнительного материала от 34 информантов в северной Норвегии. Им была выпущена небольшая брошюра о руссенорске с приложением этих и некоторых других ранее не включенных в научный оборот материалов [Lunden 1978a]. Обобщающую работу по руссенорску выпустили И. Брок и Э. Яр [broch, Jahr 1981]; в ней, в частности систематизирована вся лексика пиджина.

Хотя большинство текстов — фрагменты диалогов, но они перемежаются отдельными фразами и поэтому этнолектная принадлежность отдельных реплик не всегда ясна. Кроме того, подавляющее большинство текстов записано норвежцами, тем самым, русский этнолект диалогических реплик, приписываемых русским, предстает через призму его норвежского восприятия. Сказанное делает позицию исследователя руссенорска довольно шаткой.

Из работ на русском языке следует отметить обзорные публикации Давыдова, Пономаренко и Куратовой [1987], а также Перехвальской [1987].

Семидесятилетний период, отделяющий нас от живого использования руссенорска, оставляет мало надежды на появление новых материалов по этому языку. Впрочем, возможные русские источники сведений по этому языку проанализированы недостаточно[18].

Характер межэтнических контактов на северо-востоке Европы позволяет предположить здесь существование различных контактных языков, которые могли внести свой вклад в становление руссенорска. Однако полное отсутствие достоверных свидетельств их бытования делает рассуждения на эту тему несколько спекулятивными.

В лексическом отношении руссенорск отличается от многих других пиджинов тремя взаимосвязанными особенностями.

Во-первых, это наличие двух почти равноправных языков-лексификаторов: из примерно 400 известных единиц его словаря около половины восходит к норвежскому и около трети — к русскому.

Во-вторых, наличие десятков синонимических дублетов разного происхождения; по-существу, можно говорить об одной сложной лексической единице, имеющей два плана выражения: skasisprжkam ‘говорить, сказать’, balduskakvejta ‘палтус’, musikman ‘мужчина’, ras[19] — dag ‘день’, eta — den ‘этот’, njet — ikke ‘не’, tvoja — ju ‘ты’ и т. д. При этом имеется тенденция использовать русские по происхождению единицы в норвежском этнолекте, а норвежские — в русском[20].

В-третьих, многие словарные единицы руссенорска имеют двойную этимологию, то есть, либо в равной степени возводимы к русскому и норвежскому этимону, либо, определенно восходя к одному из языков, имеют серьезную этимологическую поддержку в другом. При этом речь идет не только о широко распространенных интернационализмах типа kaansul ‘консул’, kajuta ‘каюта’, vin ‘вино’.

Двойную этимологию имеет наиболее частотное служебное слово руссенорска — предлог po (ср. норв. ‘в, на, к’), столь же невозможно выбрать однозначный источник происхождения kruski ‘кружка’ (ср. норв. krus). В некоторых случаях слова руссенорска являются контаминацией русского и норвежского: mangoli ‘много’ (ср. норв. mange ‘много’ и русск. много ли)[21], ljugom ‘врать’ (ср. норв. lyve и русск. лгать). В ряде случаев один из дублетов однозначной этимологии находит вполне очевидную этимологическую поддержку в другом языке. Ср.: dobrabra ‘хороший’, tovara / vara ‘товар’ (ср. норв. bra, vare, значения те же).

Несколько десятков лексических единиц руссенорска восходит или к английскому и нижненемецким диалектам (через посредство морских жаргонов), или же к другим местным языкам — шведскому, финскому, саамскому. Наличие лексики первой группы вполне естественно: это «морские» интернационализмы хорошо известные всем, кто связан с морем. Появление же заимствований из «сухопутных» (по крайней мере в контексте контактов на Баренцевом море) языков — пусть и косвенный, но веский аргумент в пользу существования в этом районе отличных от руссенорска его «сухопутных» предшественников, известных норвежцам и/или русским.

Стандартный порядок членов предложения в руссенорске — SOV, хотя отклонения в пользу порядка SVO — обычного порядка обоих языков-лексификаторов — довольно часты.

При переходном глаголе имеется сильная тенденция располагать члены предложения следующим образом: глагол занимает конечную позицию, слева к нему примыкает немаркированный прямой объект, следующую влево позицию занимает дативный объект с предлогом po, еще левее располагаются темпоральные и локативные сирконстанты, также вводимые предлогом po; подлежащее находится в максимально левой позиции, в начале предложения: Moja paa dumosna grot djengi plati. ‘Я заплатил много денег на таможне’; Davaj paa moja skib kjai drikkom. ‘Выпей чаю на моем корабле’.

Наиболее загадочной особенностью грамматики руссенорска является синтаксис отрицания. Показатель отрицания njet — ikke располагается перед тем словом, к которому оно относится, в целом повторяя порядок русского и норвежского; имеется, однако, одно серьезное исключение.

В норвежском языке, в отличие от руссенорска и русского, при глагольном сказуемом отрицание помещается непосредственно после личной формы глагола. При этом в руссенорске различные актанты глагола (прямое дополнение, датив, подлежащее) могут помещаться между отрицанием и самим глаголом, что выглядит крайне необычно с точки зрения обоих языков-лексификаторов: Kor ju ikke paa moja mokka kladi? ‘Почему ты не принес мне муку?’; Paa den dag ikke Russefolk arbej. ‘В этот день русские не работают’. Происхождение этой особенности, возможно, следует искать в финском языке, где аналогичный синтаксис при отрицании вполне обычен.

При сравнении материалов разных пиджинов, возникших на русской лексической основе, бросается в глаза сходство некоторых их черт, причем таких, которые отличают пиджины от нормативного русского.

На идентичность личных местоимений 1-го и 2-го лица (моя, твоя) в руссенорске и русско-китайском пиджине указал Г. Нойманн [Neumann 1966, S. 243]. И. Ш. Козинский привлек дополнительно материал практически неисследованного русско-тюркского пиджина, существовавшего на Северном Кавказе в прошлом веке и получившего отражение в художественной литературе[22]. Он обратил внимание на то, что во всех трех пиджинах, наряду с формой личных местоимений, совпадает и порядок слов. Порядок SOV не характерен ни для русского, ни для норвежского, ни для китайского, зато он широко распространен в уральских и алтайских языках. «Учитывая географическую разобщенность этих языков [трех русских пиджинов, — В. Б.] и различие субстратов, их структурное и материальное сходство можно объяснить только общим происхождением из какого-то древнего русско-тюркского или русско-уральского контактного языка, возникновение которого следует отнести ко временам, значительно предшествующим началу контактов с Китаем, возможно, даже к периоду Золотой Орды» [Козинский 1973, с. 38].

Позднее С. Лунден [Lunden 1978a; 1978b] интерпретировал сходство местоимений в руссенорске и русско-китайском несколько иначе, предполагая, что эта черта «для многих купцов [центральной России] представлялась непременной чертой того, ‘как говорят инородцы’ и могла быть привнесена ими в язык общения с норвежцами» [Lunden 1978a, p. 15].

Можно сделать более широкое обобщение: местоимения моя/твоя и порядок слов SOV являются чертами «русского-для-иностранцев». Это подтверждается и широко известной русской поговоркой Моя твоя не понимай (здесь зафиксирована еще одна черта русского-для-иностранцев — использование глагольной лексики в форме императива, черта, проявившаяся в руско-китайском, но отсутствующая в руссенорске[23]); подобные паремии как не соответствующие ни литературной, ни диалектной норме обычно не включаются в собрания русских пословиц, хотя безусловно относятся к фразеологическому фонду именно русского языка. Единственным исключением является сборник В. И. Даля, где, в частности, приведена сходная поговорка: «Моя твоя — твоя моя — да и только (т. е. татарин не знающий по-русски, или калмык)». [Даль 1984, с. 272].

Сейчас еще можно собрать сведения о существовавших пиджинах на русской основе. Намало может дать анализ художественной литературы, а еще более — малочитаемой сейчас полухудожественной литературы прошлого, типа «путевых заметок», «очерков быта и нравов» и тому подобного. Впрочем, в литературе пиджин используется с целями, далекими от лингвистических, и практически всегда искажается. То же самое касается цитирования по памяти высказываний на пиджине людьми, слышавшими его ранее, но давно не использовавшими. Тем не менее всеми этими источниками не следует пренебрегать, они могут дать ценную информацию, если относиться к ним с необходимой осторожностью и пониманием их особенностей.

Остатки таких пиджинов еще можно обнаружить в живом употреблении, в первую очередь в русском языке старших поколений народов Сибири; многое можно найти и в архивах лингвистов. До сих пор специалисты проходят мимо этого материала, и дело не только в том, что русисты с ним сталкиваются редко, а североведы заняты описанием «своих» языков. Главная причина — пренебрежение к «малограмотной речи», «исковерканному» русскому языку[24].

Литература

Александров А. А. Маймачинское наречие // Русский филологический вестник, т. XII, 1884.

Арсеньев В. К. По уссурийскому краю. Дерсу Узала. Ленинград, Лениздат, 1978 [и многочисленные другие издания].

Беликов В. И. Лексические замены в креольских языках: анализ стословного списка // Возникновение и функционирование контактных языков. Материалы рабочего совещания М., «Наука», 1987, с. 15—24.

Беликов В. И. Компаративистика и креольские языки // Сравнительно-историческое изучение языков разных семей. Лексическая реконструкция. Реконструкция исчезнувших языков, М., «Наука», 1991а, с. 100—107, 114—115.

Беликов В. И. Русский этнолект дальневосточного пиджина // IV Всесоюзная конференция востоковедов «Восток: прошлое и будущее народов». Тез. докл. и сообщ., т. 1, М., «Наука», 1991б, 26—29.

Врубель С. А. Русско-китайские языковые скрещения // Культура и письменность Востока, сб. VII—VIII, Москва, 1931.

Давыдов А. Н., Пономаренко В. Н., Куратова А. А. Руссенорск — арктический пиджин Европы // Возникновение и функционирование контактных языков. Материалы рабочего совещания, Москва, 1987, 43—47.

Даль В. И. Пословицы русского народа, 1861—1862. (Цитируется по изданию 1984 г.: Москва, «Художественная литература» т. 1.)

Елоева Ф. А., Перехвальская Е. В. К характеристике дальневосточного контактного языка // Историко-культурные контакты народов алтайской языковой общности. Тезисы докладов 29 сессии Постоянной международной алтаистической конференции (PIAC). Т. 2, Москва, «Наука», 1986.

Козинский И. Ш. К вопросу о происхождении кяхтинского (русско-китайского) языка // Генетические и ареальные связи языков Азии и Африки. Тезисы докладов. (Дискуссия на расширенном заседании филологической секции Ученого Совета Института востоковедения. Декабрь 1973.), Москва, «Наука», 1973.

Лыткин В. И. Коми-язьвинский диалект. Москва, Изд. АН СССР, 1961.

[Максимов С.] На Востоке. Поездка на Амур (в 1860—1861 годах). Дорожные заметки и воспоминания С. Максимова, Санкт-Петербург, 1864.

Перехвальская Е. В. Руссенорск как пример начального этапа формирования пиджина // Возникновение и функционирование контактных языков. Материалы рабочего совещания, Москва, 1987, 63—67.

Хелимский Е. А. «Русский говорка место казать будем» (таймырский пиджин) // Возникновение и функционирование контактных языков. Материалы рабочего совещания, Москва, 1987.

Черепанов С. Н. Кяхтинское китайское наречие русского языка // Известия Академии наук по отделению русского языка и словесности за 1853 г. Т. 2.

Шпринцин А. Г. Архивные материалы 1928—1938 гг. по «русско-китайскому диалекту»: Гос. публ. библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, отдел рукописей, ф. 1200.

Шпринцин А. Г. Китайско-русский диалект в освещении С. А. Врубеля // Революция и письменность. .1—2, Москва, 1932.

Шпринцин А. Г. О русско-китайском диалекте на Дальнем Востоке // Страны и народы Востока. Вып. VI, Москва, 1968.

Belikov V. I., Perekhvalskaya E. V. Russian-Norvegian po reconsidered // J. of Pidgin and Creole Languages. Vol. 4, no. 2, 1989.

Broch I., Jahr E. N. Russenorsk — et pidginsprеk i Norge (Tromsш-studier i sprеkviteskap, III). Oslo, Novus Forlag, 1981.

Broch O. Russenorsk, Archiv fьr Philologie, 41, 1927

Broch O. Russenorsk tekstmateriale, Maal og minne, Heft 4, 1930.

Golovko E. V., Vakhtin N. B. Aleut in contact: The CIA enigma // Acta Linguistica Hafniensia. Vol. 22, 1990.

JabBoDska A. Jezyk mieszany chiDsko-rosyjski w Mandzurii // Przegl.d Orientalistyczny, 2(22), 1957 [английский перевод: Working Papers in Linguistics, Univ. of Hawaii. Issue no. 3, April 1969].

Lunden S. S. Russenorsk revisited // Meddelelser, no. 15, 1978a.

Lunden S. S. Tracing the ancestry of Russenorsk // Slavia Orientalis, 1978b.

Примечания


[1] Первые сведения об этом языке появились в научном обороте с середины XIX века; он заслужил даже отдельной статьи в дореволюционных энциклопедических изданиях («Новый энциклопедический словарь», т. 25, Пгр., б. г.).

[2] В медновском в целом сохранился алеутский словарь, именная морфология, словообразование (в том числе и глагольное), а словоизменительная система глагола целиком заимствовано из русского, ср.: каа-ишь ‘ты ешь’, ни каа-л-ты ‘ты не ел’, ты бу-шь каа-ть ‘ты будешь есть’. Наиболее полное описание медновского языка см. [Golovko, Vakhtin 1990].

[3] Ср.: «Дагестанские лезгины [в этом контексте — дагестанцы различных национальностей, — В. Б.], говорящие на различных языках, при встрече друг с другом, не зная языков друг друга, говорят на азербайджанском или джагатайском тюркском языке и кое-как обходятся и довольствуются этим. Но когда некоторые говорят по-тюркски, слушатели получают удовольствие, например: ‘как ты поживаю?’ или ‘ты откуда иду?’» [Гасан-Эфенди Алкадари. Асари Дагестан. Махачкала, 1994, с. 38].

Не вполне ясно также, что представлял из себя «своеобразный ‘наддиалект’ азербайджанского языка» [Джидалаев Н. С. Тюркизмы в дагестанских языках. Опыт историко-этимологического анализа. М., «Наука», 1990, с. 8], на котором общались между собой рутульцы, цахурцы, лезгины и лакцы южного Дагестана.

[4] Речь идет не только о межэтническом контакте; коммуниканты могут быть носителями одного и того же языка, но идиолектные стандарты могут достаточно сильно разниться. Намеренное (или непроизвольное) приближение собственного стандарта к стандарту собеседника существенно повышает прагматический эффект коммуникации. В этом и кроется основная причина идиолектных изменений в онтогенезе (и расширения кодового репертуара, утраты свободного владения отдельными разновидностями языка, и смены ведущего, основного кода). Так, у одного знакомого, уроженца Ленинграда, под влиянием многолетнего брака с супругой, отличающейся архаичной московской фонетикой, утвердилось произношение [спрбвYшн2ик] и [к›р2ъшн2YвYй], вообще говоря для Москвы давно не характерного.

[5] Это легко подтвердит не только любой, занимавшийся челночными поездками в Турцию или Китай, но и тот, кому приходилось общаться с вьетнамскими или китайскими торговцами на улицах русских городов.

[6] Если принять во внимание сказанное в примечании 3, аналогичные рассуждения можно приложить и к процессу расширения кодового репертуара монолингва, его «диглоссизации».

[7] Речь, конечно, идет о естественном усвоении (acquisition), а не целенаправленном изучении (learning) нового языка.

[8] Таким образом, смысл термина жаргон в креолистике отличен от его более распространенного понимания как специфических особенностей социальных и профессиональных языковых разновидностей.

[9] План содержания этих лексических единиц может сильно отличаться от такового в языке-лексификаторе, например, система личных местоимений языка ток-писин (один из официальных языков Папуа — Новой Гвинеи) имеет двойственное число и противопоставляет инклюзив и эксклюзив — также как и в большинстве языков Меланезии, при том что весь «морфемный материал» соотносится с английской лексикой. Термин соотносится с, а не восходит к употреблен здесь не случайно: аккуратный анализ фонетических соответствий между языком-лексификатором и возникшим на его базе контактным языком показывает их, в общем случае, нерегулярность. Иными словами, между такими двумя исторически связанными языками нет того рода преемственности, которая сохраняется при постепенной эволюции языка и отражается в законах компаративистики. (См. подробнее [Беликов 1987; 1991а.])

[10] В одних случаях креольские языки являются родными для подавляющего большинства населения страны (Гаити, Ямайка и ряд других островных государств Вест-Индии, Республика Кабо-Верде у западного побережья Африки), в других — там, где креольский этнос представляет собой одну из нескольких крупных этнических групп населения — это основные языки межэтнического общения (такова, например, ситуация в Суринаме в Южной Америке, на Маврикии в Индийском океане), наконец, могут существовать и небольшие креолоязычные группы, язык которых используется лишь для внутриэтнического общения (такие группы есть в ряде государств Америки, Южной и Юго-Восточной Азии, в Австралии).

[11] Наиболее известные языки такого типа это возникшие на английской лексической основе ток-писин — официальный язык Папуа — Новой Гвинеи (наряду с английским и хири-моту, также расширенным пиджином, лексификатором которого послужил один из местных австронезийских языков) и бислама — государственный язык Республики Вануату (при двух официальных — английском и французском).

[12] Реализация фонем в этнолектах пиджина может сильно различаться, но система фонологических противопоставлений в них существенно более единообразна и обычно редуцирована по сравнению с системой фонем языка-лексификатора. Фонемный состав слова также часто упрощен и отличается межэтнолектным единообразием.

[13] Это явление характерно для многих англокреольских языков Карибского бассейна; считается, что так называемый Black English, диалект негров США, также есть результат развития посткреольского континуума.

[14] Специалисты полагают, что в основном именно этому процессу обязаны своей спецификой язык африкаанс и бразильский вариант португальского.

[15] В с. Кукан Хабаровского края живет китаец «дядя Ваня» (по документам — Лю-Юан-Чин; 1911 г. рождения, в СССР с 1942 г.), нормативный русский понимает с трудом; языком семейного общения с его сыном Виктором Тарасенко (1954 г. р.) и тремя внуками служит ДВП.

[16] Иммиграция корейцев на русский Дальний Восток началась в 1863 году, стала особенно интенсивной после захвата Кореи Японией (1910 г.), и не уменьшилась в первые послереволюционные годы (1897 г. — 26,1 тыс. корейцев, 1906 г. — 34,4, 1914 г. — 64,3, 1926 г. — 170,6 тыс. чел.). Во второй половине 1930х гг. все корейцы Приморья и большая часть корейцев Хабаровского края были выселены в Среднюю Азию и южный Казахстан.

[17] Некоторые из них попадают также в словари ненормативной лексики, например, чифанить ‘есть, кушать’ [Елистратов В. С. Словарь московского арго: Материалы 1980—1994 гг. М., «Русские словари», 1994], карабчить ‘воровать’ [Балдаев Д. С., Белко В. К., Исупов И. М. Словарь тюремно-лагерно-блатного жаргона. Одинцово, «Края Москвы», 1992]. Показательна также «тюремная прибаутка» Кому нары — хорошо! Кому низ-то очень плохо! [Росси Ж. Справочник по ГУЛАГу, ч. 1, М., «Просвет», 1991, с. 165] — в более пиджинном обличии она представлена в архиве А Г. Шпринцина: Каму нара харашо, кому низа пылоха.

[18] Архангельский исследователь А. Н. Давыдов в ходе упомянутого выше рабочего совещания 1988 года выражал в этом отношении заметный оптимизм, но, насколько мне известно, положительных результатов в этом отношении пока нет.

[19] Восходит к русск. раз (ср. stara ras «вчера»).

[20] То же характерно и для русско-китайского пиджина Ср.: (Русский): Всё игэян? (Китаец): Адинака! (‘[Цена за] все одна? — Одна!’).

[21] В этом и в ряде других слов руссенорска конечное -ли, явно восходя к русскому показателю общего вопроса, не выделяется в качестве самостоятельной морфемы, ср.: Mangoli ar moja njet smotrom tvoja! ‘Много лет тебя не видел!’; Kak vara ju prodatli? ‘Какой товар продаешь?’; Etta dorgli! ‘Это дорого!’.

[22] В рассказе Льва Толстого «Набег» горец-«татарин» (кумык?) так объясняет появление огней в горах: Это горской [горец, собир.] солома на таяк [таяк значит шест, на кавказском наречии — прим. Л. Т.] связал и огонь махать будет. ‹…› Теперь в аулах, ай-ай, томаша [томаша значит хлопоты ‹…› — прим. Л. Т.] идет, всякий хурда-мурда [хурда-мурда — пожитки ‹…› — прим. Л. Т.] будет в балка тащить. ‹…› Шамиль на похода ходить не будет; Шамиль наиб пошлет, а сам труба смотреть будет. ‹…› [А далеко ли Шамиль?] Далеко нету. ‹…› [А ты сам в горах был?] Наша все в горах был.

Разумеется, этот текст не может служить источником по кавказскому варианту русского пиджина, Толстой заведомо улучшил «ломаный русский», отчасти потому, что, скорее всего, владел им не в полной мере, отчасти намеренно, для облегчения восприятия русским читателем. Однако даже этот небольшой и искаженный фрагмент пиджина позволяет увидеть такие характерные его черты, как порядок слов, местоимение наша, постпозитивное отрицание нету.

[23] Один из районов, где существование пиджина в прошлом было почти неизбежным — северо-восток Европейской России; во времена независимого Новгорода и позднее местные жители имели регулярные, но малоинтенсивные и ограниченные по тематике коммуникации контакты с русскими.

Любопытно, что во всех диалектах коми в русских глагольных заимствованиях используется именно императив (+ основообразующий формант -(и)т-); эта модель распространилась и на современные заимствования, ср.: коми-язьвинские л.уби-т-нo ‘любить’, нирн.и-т-нo ‘нырнуть’, виполн.ай-т-нo ‘выполнять’, вербуй-т-нo ‘вербовать’ [Лыткин 1961, с. 74]; ижемские сними-т-ны ‘снять’, зимуй-т-ны ‘зимовать’, узнай-т-ны ‘узнать’ (Собственные полевые материалы, деревни Колва и Лёждуг Коми АССР, 1968 г.). В приведенных примерах -нo/-ны — показатель инфинитива.

[24] В отечественной лингвистике почти нет дескриптивных работ, посвященных русскому языку нерусских (хотя работы педагогической направленности, призванные приблизить национальные этнолекты к нормативному русскому языку, довольно многочисленны). На Западе, в первую очередь в американской лингвистике, это очень популярная область исследований. Противопоставление language learning (изучения языка) и language acquisition (овладения языком в процессе коммуникации, без специального обучения) и исследование последнего оказывается очень продуктивным для психолингвистики.

1 person likes this

Share this post


Link to post
Share on other sites


Русско-китайский пиджин




РУ́ССКО-КИТА́ЙСКИЙ ПИ́ДЖИН — торг. пиджин, зародившийся во 2-й четв. 18 в. в р-не рус.-кит. границы в Забайкалье. Использовался первоначально кит. и рус. купцами в пограничных городах — рус. Кяхте и кит. Маймачине, поэтому и именовался кяхтинским или маймачинским яз. Позднее распространился вдоль торгового пути Кяхта — Урга (Улан-Батор) — Пекин и в сиб. городах.



Структура и лексика Р. К. П. довольно быстро стабилизировались, поскольку кит. власти вменяли в обязанность всем купцам, отправлявшимся в Россию, сдать экзамен по рус. яз. (точнее пиджину). С этой целью в Калгане (Чжанцзякоу) была открыта спец. школа, где при обучении использовались соотв. словари-разговорники. Лексика Р. К. П. в осн. рус. происхождения, кит. заимствований всего неск. десятков.



В 19-м, а особенно в первые десятилетия 20 в., вслед за активизацией рус.-кит. и рус.-монг. контактов динамично расширялась и база Р.-К. П. Присоединение прежде кит. терр. Приамурья и Приморья к России (1858—60), а также проникновение рус. капитала в Маньчжурию (с 1890-х гг.) привели к широкомасштабным миграциям и распростр. здесь близкого к кяхтинскому дальневост. варианта Р.-К. П. Размеры кит. общины на рус. Д. Востоке колебались, составляя в первые десятилетия 20 в. 50—100 тыс. чел.; в летнее время эта цифра за счет сезонников нередко возрастала вдвое. Рус. эмиграция в Маньчжурию увеличилась при постр., а особенно после пуска в экспл. КВЖД (Кит.-вост. ж. д., 1903). Перед рев-цией численность рус. населения здесь превышала 200 тыс. чел., а к 1923 удвоилась. Осн. центром рус. эмиграции стал Харбин, гл. транспортный узел Сев. Маньчжурии. При общении с русскими Р. К. П. использовали также аборигенные народы Приморья (нанайцы, удэгейцы, тазы, орочи) и многочисл. иммигранты-корейцы.



На терр. СССР положение резко изменилось в сер. 1930-х гг., когда значит. часть китайцев была выслана на родину, остальные же были депортированы из городов и приграничных р-нов, расселены дисперсно и быстро усвоили близкие к нормативной разновидности варианты рус. яз. В местах новых поселений русские и представители др. нац. не имели традиции общения с китайцами на пиджине.



Фонетика разл. этнолектов заметно различалась, но даже в рус. этнолекте при сохранении артикуляторной базы родного яз. фонет. облик слова отличался от нормативного рус. за счет изменения фонемного состава, эпентез, переноса ударения и т. п., ср.: часа ("час"), шыбыка ("шибко" — в знач. "очень"), зимия ("змея"), вармия ("армия"), хочу ("хотеть"), скажи ("говорить, сказать"), лошака ("лошадь").



Из граммат. особенностей следует отметить конечное положение сказуемого (в отличие от рус. и кит. яз., ср.: Иво шибака канходи хочу — "Он очень хочет работать"; "Мая вада ни давай, мая чиво гуши? "Если я не буду возить воду, то на что буду кормиться?"), препозицию всех видов определений (кончай цена — "последняя цена"; вата пинжака — "ватный пиджак"; чушка мясо — "свинина"; Валера мамака — "мать Валеры"), отсутствие грамматикализованного противопоставления по числу (при этом личные местоимения моя/наша, тибе/ваша находились в свободном варьировании), перфективный формант -ла (Либитисыка исе жинисала — "Дети все женились"; Дзяни нету-ла — "Нет денег").



Для выражения целого ряда значений имелась возможность выбора между лексикой рус. и кит. происхождения. При этом в рус. этнолекте чаще использовалась кит. лексика (Воды лянга надо, игэ воды, игэ братка — "Мне две [штуки] надо: одну мне, одну брату"), китайцы же, наоборот, предпочитали в этих случаях использовать лексику рус. происхождения.


О степени стабильности и распространении Р.-К. П. в 1930-е гг. свидетельствует возникновение на нем загадок, пословиц, даже детского фольклора. Влияние Р.-К. П. до сих пор сказывается на региональном рус. просторечии. Представители старшего поколения употребляют заимств. из Р.-К. П. слова: карабчить ("воровать"), чифанить ("есть"), питуза ("заплечный мешок"), ходя ("китаец"), ирбуль ("кореец") и т. п. В аффективной речи возможно употребление фраз типа "шибко шанго" ("очень хорошо").



В единичных случаях Р.-К. П. продолжает использоваться до сих пор.



Лит.:


Черепанов С. И. Кяхтинское китайское наречие русского языка // Изв. Академии наук. Отд. рус. яз. и словесности. 1853. Т. 2;


Шпринцин А. Г. О русско-китайском диалекте на Дальнем Востоке // Страны и народы Востока. М., 1968. Вып. 6;


Елоева Ф. А., Перехвальская Е. В. К характеристике дальневосточного контактного языка // Историко-культурные контакты народов алтайской языковой общности: Тез. докл. 29-й сес. Постоян. междунар. алтаист. конф. (PIAC). М., 1986. Т. 2.






Share this post


Link to post
Share on other sites

Образцы русско-китайского пиджина по дневнику майора И.И. Штина:

«Так воевать – негодная, наша мало-мало стреляй, играй, играй, и довольно, а ваша шибко много стреляй, много убивай пулао, пухао, шибко пухао!»

«Китайский люди – много, его можно расстреливать, а русских – нет, его – шибко хороший солдат».

Share this post


Link to post
Share on other sites

Кроме китайских и монгольских заимствований стоит упомянуть об одной лексеме, происхождение которой нам установить не удалось: курема (куртка).

Собственно, это маньчжурское слово - курма. Обозначает куртку с рукавами в 3/4 или верхний жилет.


Причина такой необычной стабилизации кроется в том, что китайский этнолект пиджина был нормирован: власти Поднебесной вменяли в обязанность всем купцам, отправляющимся в Россию, сдать экзамен по русскому языку (точнее, пиджину). С этой целью в Калгане (Чжанцзякоу) была открыта специальная школа, имелись соответствующие словари-разговорники.

Интересно, откуда такие сведения?

Неужели все из той же статьи Черепанова?

Share this post


Link to post
Share on other sites

Чжан Лэй. Исследование забайкальско-маньчжурского языка торговли

В статье рассматриваются особенности контактного языка на забайкальско-маньчжур­ской приграничной территории. Главным фактором появления этого языка стала пригранич­ная торговля, которая активизировалась в 1993 году. Участники торговых контактов испыты­вали необходимость в общении во время продажи и покупки товаров. Квалифицированные переводчики не имели возможность работать в рыночной системе, поэтому в общение всту­пали коренные жители Забайкальска и Маньчжурии. В связи с этим в контактный язык вошли диалектизмы и разговорные слова. В целом, лексическая система имела упрощённый состав фонем, неточную морфологию. Значительные изменения произошли и в звуковой системе.

Лексика контактного языка была преимущественно русской, число китайских слов не­велико. Вместе с тем в забайкальско-маньчжурском контактном языке встречаются слова, которые были заимствованы из китайского в современный русский язык.

Исследованная лексика, грамматика и фонетика позволяют сделать вывод о том, что забайкальско-маньчжурский контактный язык не является законченным образованием. Его развитие продолжается благодаря всё более активизирующимся торговым контактам рус­ских и китайцев.


В последние десятилетия актуализиро­вался вопрос российско-китайского взаимо­действия. Признаётся особая роль эконо­мического и политического взаимодействия России и Китая. Однако не меньший интерес социологов, культурологов и других учёных вызывает межкультурное взаимодействие. Оно, возникнув ещё в конце ХVII века, имеет большое влияние на формирование и разви­тие языков обеих стран. При взаимодействии китайцев и русских возник контактный язык. Его появление связано с попыткой выучить язык партнёров и достичь взаимопонимания.

Главной причиной контактов стран мож­но считать торговлю. «Первыми европейца­ми, которые стали осуществлять система­тические контакты с китайцами, были рус­ские. Они пришли в Китай с севера в конце XVII века. В XVI веке Российская империя присоединила к себе обширные территории к востоку от Урала - Сибирь и Дальний Восток. К 1644 году (год начала правления манчжур­ской династии Цин) русские первопроходцы проложили сибирский тракт и вышли к бере­гам Амура. Тут они соприкоснулись с китай­ской цивилизацией. В 1652 году произошли первые столкновения двух государств. На границе русского поселка Кяхта и китайского поселка Маймачен (в дословном переводе «город по продаже лошадей») был создан пункт приграничной торговли между двумя империями» [3, с. 14].

Более тесные языковые контакты нача­лись в 1993 году, когда к осуществлению тор­говых операций с российской стороны присту­пили бывшие учителя, врачи, рабочие и слу­жащие, которые работали на обанкротивших­ся в трудное для страны время российских го­сударственных предприятиях и учреждениях. В дальнейшем эти люди стали именоваться в русском языке «челночниками», а этот тип бизнеса - «челночный». Обменивать това­ры российского и китайского производства разрешалось только в строго отведенных местах по обе стороны границы, такими тер­риториями по реализации товаров в соот­ветствии с международными соглашениями, подписанными правительствами КНР и РФ, в первое время стали населенные пункты: посёлок Забайкальск (Читинская область) - город Маньчжурия (Автономный район Внутренняя Монголия); город Благовещенск (Амурская область) - город Хэйхэ (провинция Хэйлунцзян).

Осуществление торговли в данных на­селенных пунктах требовало обязательного, хотя бы минимального, речевого общения «челноков», не владеющих языками друг дру­га. Немногочисленные переводчики были не квалифицированными. Их набирали из числа людей, которые жили на прилегающих к грани­це территориях. Поэтому с самого начала рус­ско-китайских торговых отношений в качестве переводчиков нередко использовались люди, знающие всего несколько слов и устойчивых разговорных конструкций по-китайски с россий­ской стороны и соответственно - с китайской.

Одним из вариантов, зародившихся на стыке российского и китайского языковых но­вообразований, является забайкальско-мань­чжурский контактный язык. Он получил свое название от названий населенных пунктов российско-китайской границы. Исследования лингвистов показывают, что в Благовещенске и других приграничных городах и поселках происходят аналогичные языковые процессы. Более того, люди, которые занимались торговлей на территории вдоль границы, мог­ли перемещаться для продажи товаров: не продал в Маньчжурии, попытаюсь продать в Хэйхэ и т. д. Это сближало речь «челноков» и способствовало становлению единого языка.

В Забайкалье контактный язык был тор­говым языком, и число его носителей не пре­вышало нескольких тысяч человек; дальне­восточный вариант (для сравнения), который имел заметные лексические и грамматиче­ские особенности, стал в первой половине XX века средством повседневного общения двух народов, и число тех, кто им пользовал­ся, приближалось к миллиону.

Однако несмотря на то, что взаимодействие китайского и русского языков даёт появление нового образования, необходимо отметить, что время существования языкового феномена ещё недостаточно велико. Поэтому можно говорить только о развитии контактного языка.

Учитывая то, что с китайской и с россий­ской стороны в общение вступали, прежде всего, представители коренного населения близлежащих к границе населенных пунктов, речь этих людей отличалась наличием диа­лектизмов, разговорных слов. Забайкальско-маньчжурский контактный язык унаследовал и эти особенности.

Как средство общения двух народов язык приобрёл определённую лексическую си­стему, упрощённый состав фонем, неточную морфологию. Значительные изменения про­изошли в звуковой системе.

Лексика контактного языка была преиму­щественно русской, число китайских слов не­велико. Пришедшие из русского языка слова составляли большую часть лексического фон­да контактного. Многие русские слова вошли в контактный язык без каких-либо изменений. Сюда относятся: «али» (или), «воля» (воля, желание), «люди» (человек, люди), «мало» (мало), «манера» (обычай, тип, сорт), «надо» (надо, нужно), «рубаха» (рубаха), «сюда» (сюда), «чужой» (чужой), «шуба» (шуба). Это слова, в которых нет сложных для произно­шения китайцев групп согласных, и поэтому они легки для произношения.

В забайкальско-маньчжурском контакт­ном языке довольно часто употребляется слово куня в качестве обращения к девушке.

Русский предприниматель в городе Маньчжурия говорит: «Эй, куня! Гэй мене тады кружку. (Эй, девушка, подай мне боль­шую кружку)». Мене (мне - дат. падеж) - ча­сто употребляемое диалектное слово [2].

В забайкальско-маньчжурском контакт­ном языке встречаются и слова, которые были заимствованы из китайского в совре­менный русский язык. Они немногочисленны. Несмотря на достаточно длительную историю российско-китайских отношений, китайский язык никогда не пользовался популярностью в России. Даже в приграничных с Китаем об­ластях общение с китайцами традиционно велось на русском языке. В силу этого заим­ствований, пришедших из русского языка в китайский, значительно больше.

«Раньше единственным существитель­ным среди заимствований из китайского язы­ка было слово “фуза” (лавка, магазинчик)» [1, с. 117]. Без него не обходилась ни одна бесе­да жителей соседствующих стран, потому что это было место их торговой деятельности. Все остальные заимствования из китайского относились к числу междометий и звукопо­дражаний. При этом, если «оё» было междо­метием, а «жа-жа-жа» - звукоподражанием и в китайском языке, то междометие «хао» в китайском - это прилагательное «хороший» или наречие «хорошо». Слово «хынь» в ки­тайском языке - это наречие «очень». В кон­тактном языке эти слова перешли в разряд междометий.

После укрепления политических, куль­турных и экономических отношений между Россией и Китаем в конце ХХ века, процесс заимствований получил новое развитие. В русском языке можно было встретить заим­ствованные слова: байховый, чай, женьшень, тайфун и др., которые вошли и в забайкаль­ско-маньчжурский контактный язык.

Этот язык имеет фонетические особен­ности.

Встречаются слова с дополнительным звуком [э]: «бамебуки» (бамбук), «беленеки» (белый, беленький), «деряни» (плохой, дрян­ной), «подожеди» (ждать, подождать), «поселе» (после, потом), «почето» (почему, почто), «толесета» (толстый), «шелека» (шёлк), «дирочеки» (дыра, отверстие). Дополнительный [и] можно встретить только в слове: «пиришивай» (пришивать). Дополнительный [у] зафик­сирован только в двух словах: «сутужа» (мо­роз, стужа) и «дува» (два). Дополнительный [о] представлен в двух словах: «порошу» (просить), «солово» (слово).

Появление дополнительных гласных - не единственный тип изменения русских слов. Были и другие изменения. Так, например, у русских прилагательных на -ий не произносит­ся конечный [й]: «беленеки» (белый, «белень­кий»), «черенеки» (чёрный, «чёрненький»).

Русский и китайский языки настоль­ко сблизились в одном образовании, что китайские слова могли приобретать осо­бенности русских. Так, например, слова карабчить - «воровать», чифанить - «есть», тундить - «понимать» (и бутундить - «не по­нимать») приобретают признаки русских гла­голов - ить, ать. Слово куня произносится с уменьшительно-ласкательным суффиксом на русский манер кунечка.

Таким образом, язык, который кажется на первый взгляд всего лишь испорченным язы­ком, упрощённым, «испорченным на китай­ский (русский) манер», выступает языком, не­обходимым для осуществления торговых кон­тактов на приграничных территориях Китая и России и вызывает интерес учёных.

Список литературы

1.  Вартамьян, Э. А. Путешествие в слово // Советская Россия. 1975. С. 117-128.
2.  Лю Сяоянь. Изучение русской разговорной речи в Китае. Русский язык за рубежом. 2003. № 1. С. 36-37.
3.  Попова М. А. Слова китайского происхождения в русском языке // Вопросы филоло­гических наук. 2004. № 3. С. 14-16.
4.  Ян Цзе. Забайкальско-маньчжурский препиджин: опыт социолингвистического ис­следования // Вопросы языкознания. 2007. № 2. С. 67-74.

Гуманитарный вектор. - 2013. - № 4 (36) - С. 121 - 123.

1 person likes this

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now
Sign in to follow this  
Followers 0

  • Similar Content

    • Военные столкновения русских и Цинов (1652-1689)
      By Kryvonis
      Предлагаю обсудить проблему приграничных конфликтов в 50-80-х гг. 17 в. Особенно меня интересуют китайские и корейские данные о войнах. Прошу сообщите онлайн-ссылки на материалы. Меня также интересует статья А. Пастухова о поселениях приамурских народов. Думаю Чжан Геда поможет. 
    • Сюжет на серебряном блюде
      By Mukaffa
      Кони то местные, слишком здоровые для тюрок.
    • Ray Huang Liaodong Campaign 1619
      By Чжан Гэда
      Ray Huang "The Liao-tung Campaign of 1619" // "Oriens Extremus", Vol. 28, No. 1 (1981), pp. 30-54.
      Попытка известного синолога выяснить обстоятельства сражения при Сарху-Алинь. Нельзя сказать, что абсолютно удачная, но, тем не менее, в свете крайней противоречивости и тенденциозности источников, а также разных мнений, высказываемых специалистами, очень небесполезная для тех, кто интересуется историей Дальнего Востока в целом и историей раннего периода Маньчжурского ханства в частности.
    • Ray Huang Liaodong Campaign 1619
      By Чжан Гэда
      Ray Huang Liaodong Campaign 1619
      Просмотреть файл Ray Huang "The Liao-tung Campaign of 1619" // "Oriens Extremus", Vol. 28, No. 1 (1981), pp. 30-54.
      Попытка известного синолога выяснить обстоятельства сражения при Сарху-Алинь. Нельзя сказать, что абсолютно удачная, но, тем не менее, в свете крайней противоречивости и тенденциозности источников, а также разных мнений, высказываемых специалистами, очень небесполезная для тех, кто интересуется историей Дальнего Востока в целом и историей раннего периода Маньчжурского ханства в частности.
      Автор Чжан Гэда Добавлен 25.01.2019 Категория Китай
    • Загадка Фестского диска
      By Неметон
      В 1908 году при раскопках минойских дворцов в Фесте, итальянский археолог Л. Пернье, рядом с разломанной табличкой линейного письма А обнаружил терракотовый диск диаметром 158-165 мм и толщиной 16-21 мм. Текст был условно датирован 1700г до н.э по лежащей рядом табличке (т. е СМПIII). Обе стороны диска были покрыты оттиснутыми при помощи штемпелей изображениями. Происхождение диска вызывает неоднозначную оценку. Помимо критской версии происхождения, не исключалось, что он был изготовлен в Малой Азии. Некоторые ученые считают (Д. Маккензи), что сорт глины, из которой изготовлен диск, не встречается на Крите и имеет анатолийское происхождение. Иероглифы, использованные в надписи, носят отчетливый рисуночный характер и не имеют сколь-нибудь четких соответствий в других письменностях и очень мало напоминают знаки критского рисуночного письма. Большинство ученых полагает, что диск читался справа налево, т.е от краев к центру (в иероглифической письменности люди и животные повернуты как бы навстречу чтению). Весь текст состоит из 241 знака, причем разных знаков встречается 45.
       

       Относительно языка, на котором выполнена надпись на диске, существовало несколько предположений:
      –        греческий
      –        языки Анатолии: хеттский, карийский, ликийский
      –        древнееврейский или какой-либо другой семитский язык

      Одним из первых исследователей загадки Фестского диска был Д. Хемпль в статье 1911 года в ж. «Харперс Мансли Мэгезин». Он решил прочесть надпись по-гречески по правилам кипрского силлабария, использовав акрофонический метод, верно определив по числу употребляемых знаков, что письмо слоговое. Первые 19 строк стороны А он перевел следующим образом:
      «Вот Ксифо пророчица посвятила награбленное от грабителей пророчицы. Зевс, защити. В молчании отложи лучшие части еще не изжаренного животного. Афина -Минерва, будь милостива. Молчание! Жертвы умерли. Молчание!..» Согласно трактовке Хемпля, в этой части надписи говорилось об ограблении святилища пророчицы Ксифо на юго-западном побережье Малой Азии греком — пиратом с Крита, вынужденным впоследствии возместить стоимость награбленного имущества жертвенными животными, а дальше шли предупреждения о необходимости соблюдения молчания во время церемонии жертвоприношения.
      Имели место самые необычные попытки дешифровки диска. В 1931году в Оксфорде вышла книга С. Гордона «К минойскому через баскский», в которой автор допускал, что язык древних обитателей Крита, возможно, находится в близком родстве с баскским, как единственным не индоевропейским языком, сохранившимся в Европе. Однако, его вариант перевода текста диска вызвал неоднозначную оценку:
      «Бог, шагающий на крыльях по бездыханной тропе, звезда-каратель, пенистая пучина вод, псо-рыба, каратель на ползучем цветке; бог, каратель лошадиной шкуры, пес, взбирающийся по тропе, пес, лапой осушающий кувшины с водой, взбирающийся по круговой тропе, иссушающий винный мех..».
      Схожий метод дешифровки, когда предметам приписываются названия на выбранном «родственном» языке и затем, путем сокращения этих названий получают слоговые значения знаков и, таким образом, каждая группа знаков на диске превращается во фразы, использовала в том же 1931 году Ф. Стоуэлл в книге «Ключ к критским надписям», сделав попытку прочесть диск на древнегреческом языке. Начальные слоги дополнялись до полных слов, и фраза читалось, как казалось, по-гречески (например, «Восстань, спаситель! Слушай, богиня Реа!»).
      После II мировой войны, в 1948 году, немецкий языковед Э. Шертель при помощи математических методов дешифровки предположил, что надпись на диске — гимн царю Мано (Миносу) и Минотавру, выполненный на одном из индоевропейских языков, близком латинскому. Аналогичной точки зрения придерживался А. Эванс, который, основываясь на идерграфическом методе, в монографии “Scriptia Minoa” предположил, что текст диска является победным гимном. (Эту точку зрения разделяла и Т.В. Блаватская). Однако, это предположение оказалось плодом воображения.
      В 1959 и 1962 гг Б. Шварц и Г. Эфрон представили свои гипотезы содержания диска, основываясь на методе и предположении о том, что надпись выполнена на греческом языке. По версии Шварца надпись представляет собой список священных мест, своеобразный путеводитель по Криту:
      [Сторона А]: Святилище Марато и город Эрато суть истинные святилища. Могущественно Ка..но, святилище Зевса. А которое есть святилище Месате, это — для эпидемии. Святилище Филиста — для голода. Святилище Акакирийо есть «Святилище, которое есть святилище Халкатесе.., - Геры. Святилище, которое есть Маро, есть менее достопримечательное, тогда как святилище Халкатесе..- более достопримечательное.
      [Сторона В]: Эти суть также святилища: могущественная Эсерия, Ака, Эваки, Маирийота, Мароруве, ..томаройо и Се..а. И этот город Авениту превосходен, но Эваки осквернен. Храм, расположенный против Филии, есть Энитоно по имени. Имеется три храма: Эрато, Энитоно и Эсирия. И это именно Эрато — для обрядов с быками, и Энитоно — для умиротворения, и для свободы от забот — третья, веселая Эсирия».
      Эфрон полагал, что на диске записан древнейший образец греческой религиозной поэзии:
      [Сторона А]: Исполненное по обету приношение для Са.. и Диониса, исполненное по обету приношение для Тун и Са.., жертвоприношение Ви.. и жрецам, и жертвоприношение..[неким божествам], и жертвоприношение Са.. и Дионису, и жертвоприношение..[неким божествам], ..Агвии и ее сыну,  жертвоприношение и ..богине Тарсо, и..[некому атрибуту] божественной Тарсо, и ..[некому атрибуту] божественной Тарсо и самой богине.
      [Сторона Б]: Иаон бесстрашный из Сард вызвал чтимую богиню Тарсо, дочь Теарнея, на состязание. Божественный Теарней, сын Тарсо, дочери Теарная, приготовляя жертвенный при в Сардах на азиатский манер, убеждал человека из Азии: «Уступи богине, вырази почтение Гигиее, дочери Галия». Сын Тарсо просил красноречиво от имени богини. Иаон бесстрашный пришел к соглашению с Тарсо и Агвием».
      В дальнейшем, бесперспективность использования идеографического, сравнительно-иконографического и акрофонического методов для чтения диска убедительно показал Г. Нойман.
      С. Дэвис, рассматривая надпись на диске как анатолийскую (хетто-лувийскую) по происхождению, трактовал текст на обеих сторонах практически идентично:
      [Сторона А]: Оттиски печатей, оттиски, я отпечатал оттиски, мои оттиски печатей, отпечатки...я оттиснул...» и т.д и т.п.
      По мнению Вл. Георигиева, также сторонника анатолийского происхождения диска, после расшифровки архаических греческих текстов линейного Б, не может быть подвергнуто сомнению, что диск написан на индоевропейском языке. Сам он трактовал надпись как своеобразную хронику событий, произошедших в юго-западной части Малой Азии, в которой на стороне А самые важные личности — Тархумува и Яромува, вероятно, владетели двух разных областей. На стороне Б — Сарма и Сандатимува, вероятный автор текста.
      В 1948 году диск был прочитан на одном из семитских языков следующим образом:
      «Высшее — это божество, звезда могущественных тронов.
      Высшее — это изрекающий пророчество.
      Высшее — это нежность утешительных слов.
      Высшее — это белок яйца.»
       Французский исследователь М. Омэ, считавший, что вертикальные черты диска отделяют не отдельные слова, а целые фразы, обнаружил в тексте известие о гибели Атлантиды. С ним был согласен ведущий советский атлантолог Н.Ф Жиров.
      Особое значение при исследовании диска придается тому факту, что надпись сделана с помощью 45 различных деревянных и металлических штампов. По мнению Чэдуика, можно предположить, что подобный набор не мог использоваться для изготовления одной единственной надписи и, соответственно, можно предположить наличие других, аналогичных диску из Феста надписей.
      Г. Ипсен в статье 1929 года отмечал, что:
      1.      Фестский диск не имеет билингвы и слишком мал для проведения каких-либо статистических подсчетов.
      2.      Количество знаков диска (45) слишком велико для буквенного письма и слишком мало для иероглифического.
      3.      Письменность диска является слоговой.
       Э.Грумах в статье в ж. «Kadmos» обратил внимание на исправление, внесенные в текст диска в четырех местах, где старые знаки оказались стертыми и вместо них впечатаны другие. Первые три исправления сделаны на лицевой стороне диска, в нижней половине внешнего кольца (край диска); четвертое сделано на оборотной стороне, в третьей ячейке от центра. Суть исправления в следующем:
      1.      В одном случае поставлено два новых знака - «голова с перьями» и «щит».
      2.      В двух других — на месте какого-то старого знака поставлен «щит», что позволило образовать новую группу знаков «голова с перьями — щит», как в первом случае.
      3.      В последнем случае на место одного старого знака стоят два новых - «голова с перьями» и «женщина, смотрящая вправо».
       Причины подобных исправлений неизвестны, но, видимо, явились следствием какого-то события, сделавшего необходимым внесение корректив. (Истории известны случаи, когда перебивались имена царей или даже стирались. Например, хеттская надпись, из которой была удалена надпись с названием страны Аххиява).
      Э. Зиттиг в 1955 году вычитал на одной стороне указания о раздаче земельных наделов, а на другой стороне — наставления по поводу ритуальных действий, относящихся к поминальным обрядам и празднику сева.
       В 1934-35гг. при раскопках пещерного святилища в Аркалохори (Центральный Крит) С. Маринатосом была обнаружена бронзовая литая секира с выгравированной надписью, содержащей знаки, полностью идентичной знакам на Фестском диске. В 1970 году в ж. Кадмос был опубликован происходящий из Феста оттиск на глине единственного знака, тождественного знаку 21 письменности диска. Было установлено, что техника последовательного оттиска на мягкой сырой глине изображений с помощью специальных матриц применялась критскими мастерами уже в СМПII. Возникло предположение о местных, критских иконографических истоках письменности Фестского диска, развивавшихся одновременно с линейным А.

      Знак 02 «голова, украшенная перьями», который Э. Майер и А. Эванс сравнивали с изображением головного убора филистимлян, известного по рельефам времен Рамсеса II и которые моложе диска на несколько столетий, как было установлено Э. Грумахом, не имеют никакой иконографической связи со знаком 02. При раскопках одного из горных святилищ на востоке Крита были найдены глиняные головы подобной формы.

      Кроме того, на двух минойских печатях имеются изображения полулюдей-полуживотных, которых связывают с солярным культом, с такими же зубчатыми гребнями и клювообразными носами, как на знаке 02. Это позволило Грумаху сделать вывод о том, что знак 02 — смешанный образ человека и петуха, священного животного Крита, атрибута верховного божества.

       
      Знаки 02-06-24
      Знак 24 (пагодообразное здание) А. Эванс сопоставлял с реконструированным на основании фасадов гробниц экстерьером деревянных домов древних жителей Ликии. Э. Грумах считал, что знак проявляет большее сходство с критскими многоэтажными зданиями на оттисках печати из Закроса (Восточный Крит). О знаке 06 («женщина») А. Эванс отзывался как о резко контрастирующим с обликом минойских придворных дам. Э. Грумах отождествлял знак с изображением богини-бегемотихи Та-урт, почитание которой было заимствовано из Египта и засвидетельствовано на Крите до времени создания диска, причем богиня одета в характерную критскую женскую одежду.
      Т.о, практически всем знакам фестского диска могут быть подобраны критские прототипы. Само спиральное расположение знаков, подобное надписи, обнаруженной на круглом щитке золотого перстня в некрополе Кносса, состоящей из 19 знаков линейного письма А, напоминает об излюбленном орнаментальном мотиве в искусстве Крита.
      Вопрос о том, в каком направлении следует читать надпись на диске, также можно считать решенным. Уже один из первых исследователей диска А. Делла Сета указывал, что композиционное построение скрученной спиральной надписи явно ориентирует на принцип движения по часовой стрелке. Также выяснилось, что когда миниатюрные матрицы накладывались на поверхность сырой глины не совсем ровно, то их оттиски всегда получались более глубокими с левой стороны. Следовательно, критский печатник, штампуя надпись, действовал левой рукой, последовательно нанося знаки справа налево. Если считать, что чтение диска шло от центра к краям, то возможными кандидатами на знаки для чистых гласных будут 35, 01. 07, 12, 18. Однако знак 07 входит в большое число как начал, так и концовок различных слов (независимо от направления чтения). И поэтому из числа кандидатов должен быть исключен. По сходным причинам должен быть исключен знак 12. Т.о, при направлении чтения от центра к краю кандидатами на гласный будут знаки 01, 18, 35, а при направлении чтения от краев к центру — 22, 27, 29.

      По мнению Ипсена, «рисунок сам говорит о значении формата: голова, украшенная перьями, показывает, что следующее слово обозначает определенную личность. По своему положению и значению этот знак совпадает с соответствующим знаком в клинописи; на то, что рисунок и явно единственная идеограмма, указывает сопоставительный анализ иероглифических систем письма, где также изображения людей и частей человеческого тела чаще всего выступают в качестве детерминативов. Т.о, знак 02, содержащийся почти в трети слов и стоящий всегда на первом месте перед другими знаками, был единодушно опознан как детерминатив (Пернье, Ипсен, Нойман, Назаров и др), обозначающий имена собственное (в тексте их — 19, а с учетом повторений — 15), которые некоторые исследователи относят к перечню минойских правителей Крита (А. А. Молчанов).

      Из установленного в целом слогового характера письма Фестского диска естественным образом вытекает вывод о том, что обособленные группы знаков, заключенные в ячейки, представляют собой слова.  Вслед за именами правителей стоят слова, обозначающие область или город. Общий порядок перечисления критских городов реконструируется следующим образом:
      –        Кносс
      –        Амнис (согласно Страбону, при царе Миносе являлся гаванью Кносса)
      –        Тилисс
      –        неизвестные города Центрального и Восточного Крита
      –        Фест (Южный Крит)
      –        Аптара и Кидония (Западный Крит)
      –        Миноя

      Самое популярное имя в перечне правителей в тексте диска транскрибируется как Сатури или Сатир. Имя Сатира встречается, а мифолого-исторической традиции, отражающей древнейшее прощлое Пелопоннеса: царь Аргос победил некого Сатира, притеснявшего жителей Аркадии. Также ему приписывается победа над быком, опустошавшим Аркадию. Бык, судя по его изображениям в минойском искусстве играл очень важную роль в религиозных представлениях и, по-видимому, являлся для минойцев, как и для древних египтян, одновременно и воплощением бога, и двойником обожествленного царя (культ Аписа в Мемфисе). Для ахейских греков бык являлся олицетворение мощи Крита.

      Было выдвинуто предположение о наличии в личных именах общего корня со значением «жрец», «прорицатель», которые сочетаясь с именем правителя и топонимом (по типу А29 А31) представляют собой наименование сана.
      Весьма возможно, что второй правитель Феста (А29) с титулом «прорицатель» являлся хозяином «малого дворца» (т.н царской виллы в Агиа-Троаде), а первый (А26), по имени Сакави, имел постоянную резиденцию в большом дворце в городском акрополе, и тогда сохранившийся диск принадлежал лично ему.

      Т.о, по одной из версий, общая интерпретация содержания текста Фестского диска заключается в сообщении о приношении вотива божеству по случаю заключения или возобновления священного договора или совершения какого-либо другого сакрального акта.
      Сама форма диска заведомо ассоциирована с солярным символом. Известно, что еще во II в н.э в храме Геры в Олимпии сохранялся диск, возможно, аналогичный фестскому, на котором также по кругу был написан текст священного договора о перемирии на время проведения Олимпийских игр.
       
      Каменный жертвенник из дворца Маллия
      Метод штамповки надписи на диске связан с необходимостью его тиражирования для участников церемонии. Именно это обстоятельство позволило сохраниться одному экземпляру диска и не исключает обнаружение аналогичных ему в будущем при раскопках минойских дворцов или святилищ.
      Данная трактовка содержания диска согласуется с данными археологии относительно политического устройства Крита в кон. СМПIII, когда главенствующая роль принадлежала Кноссу, но централизованное государство еще не было создано. Этому свидетельствует почетное первое место в общем списке владык Крита. Интерпретация текста как сакрально-политического документа, составленного от имени кносского царя, предполагает изготовление этого экземпляра и подобных ему (как минимум, 12) именно в Кноссе.