Saygo

Братья-государи Тэндзи и Тэмму. Смута Дзинсин

2 сообщения в этой теме

С.А. Родин. НЕБЕСНЫЙ МУДРЕЦ И НЕБЕСНЫЙ ВОИТЕЛЬ. ГОСУДАРИ ТЭНТИ И ТЭММУ В ЯПОНСКИХ ПИСЬМЕННЫХ ПАМЯТНИКАХ VIII В.1

В 645 г. принц Нака-но Оэ, будущий государь Тэнти (668–671) на глазах у своей матери, действующей государыни Когёку2, с мечом в руках набрасывается на влиятельного сановника Сога-но Ирука3. Государыня удаляется во внутренние покои дворца, а Нака-но Оэ со своим помощником, Накатоми-но Каматари (614–669), довершает начатое дело и убивает сановника. По версии, приведенной в мифолого-исторической хронике Нихон сёки (720), принц убивает Ирука, поскольку последний «задумал разрушить небесные храмы и прекратить линию наследования Солнцу»4. Таким образом, одним из первых деяний будущего государя, известного по его китайскому посмертному имени, приписанному историографами VIII в., как государь Тэнти (天智), «Небесный мудрец», было убийство.

Irukaansatsuzu.jpg

Убийство Сога-но Ирука


Смерть и кровь считались сильнейшими источниками ритуальной нечистоты кэгарэ, и правителям надлежало избегать любых контактов с ней5. Случай с убийством Сога-но Ирука представляется вопиющим нарушением как придворного церемониала, так и традиционных представлений о допустимом и запретном, именуемых синтоизмом, поскольку ритуальному загрязнению подверглись государевы покои.

Сам факт обнажения оружия в присутствии государыни считался недопустимым. Принц Нака-но Оэ сознательно нарушает эти запреты, и оправдывает его лишь одно – он делает это ради защиты государева рода и сохранения правильной линии преемственности власти, линии «наследования Солнцу».

Hyakuninisshu_001.jpg

Государь Тэндзи


С принцем Нака-но Оэ и его единоутробным младшим братом, принцем Оама (государь Тэмму, 天武 , «Небесный воитель», 672–686), связан самый сложный внутридинастийный конфликт, длившийся со второй половины VII по конец VIII вв., и начавшийся со «смуты года Дзинсин» (672). Находясь при смерти, Тэнти назначает наследником своего сына, принца Отомо (государь Кобун 671–672),однако его свергает принц Оама и сам восходит на престол под именем государя Тэмму. До правления государя Конин (770–781) престол будут занимать исключительно потомки «Небесного воителя». С его именем связаны значительные социально-политические преобразования. До Тэмму государи именовались о-окими, теперь же начинает последовательно применяться бином тэнно. В Китае этим термином (кит. тянь-хуан) обозначали небесного императора или Полярную звезду, располагавшуюся на севере небосвода.

678px-Emperor_Temmu.jpg

Государь Тэмму


Согласно идеям конфуцианства, осуществлять управление следует уподобившись Полярной звезде, замершей на одном месте, чтобы остальные звезды вращались вокруг нее6. Тяньхуан – небесный император, верховное божество даосского пантеона, пребывает в небесном дворце, откуда он управляет даосскими мудрецами чжэньжэнь (яп. махито). В системе титулов знатности якуса-но кабанэ, введенной Тэмму в 684 г., наибольшим престижем как раз обладал титул махито. При Тэмму также ведется усиленная разработка идеологических основ государства – издается указ о составлении государственных хроник и «Законов Киёмихара» (текст не сохранился)7.

Особое внимание, уделяемое Тэмму идеологическому компоненту власти, может быть обусловлено недостаточной легитимностью самого правителя. Хотя формально не было выработано правил передачи трона, восшествие на престол брата, а не сына государя Тэнти в исторической перспективе воспринималось негативно. Так, в 781 г. при решении вопроса о престолонаследии были приложены все усилия, чтобы не допустить на трон потомка Тэмму, принца Осабэ, уже объявленного наследным принцем. Вместо него на трон был посажен принц Сиракабэ, потомок Тэнти, хотя его мать даже не принадлежала к верховной японской аристократии, а происходила из рода Такано, потомков королевской семьи Пэкче8.

Данное исследование посвящено анализу образа государей Тэнти и Тэмму на материале письменных источников VIII в.,отразивших отношение японской элиты того времени как к личности самих государей и оценке их исторической значимости, так и к проблеме смены правящей ветви государева рода. Ценнейшими историческими источниками для разработки данного вопроса являются тексты мифолого-исторических хроник Кодзики9 (712) и Нихон сёки (720), поскольку инициатором их создания был сам государь Тэмму, и перед составителями, помимо общей легитимации правящего рода, стояла задача возвеличивания «Небесного воителя».

Несколько иной взгляд на события «смуты года Дзинсин» и правление Тэмму и его потомков представлен в хронике Сёку нихонги (797), заказчиком которой был государь Камму (781–806), с чьим именем связано восстановление у власти династийной линии Тэнти.

Интересующие нас сведения содержатся также в поэтической антологии Кайфусо (751). Несмотря на то, что поэзия относится к разряду изящной словесности (вэнь), составители антологии преследовали совершенно определенные политические цели и находились в рамках конъюнктурной системы.

Еще одним ценным источником для исследования является Кадэн (760), «Жизнеописание рода Фудзивара», поскольку род Фудзивара был обязан Тэнти как своим возвышением, так и появлением – фамилия Фудзивара была дарована Накатоми-но Каматари «Небесным мудрецом» в 669 г. Как пишет А.Н. Мещеряков: «при потомках Тэмму Фудзивара не чувствовали себя окончательно комфортно»10. Для полноты картины к исследованию привлечен также генеалогический свод Синсэн сёдзироку (815), инициатором составления которого был также государь Камму.

Составителям хроник и антологий приходилось учитывать сразу несколько факторов. В первую очередь, текст должен был отвечать запросам заказчика и получателя, которыми, в случае с хрониками, выступало государство в лице государя или государыни, относившихся к тому или иному ответвлению правящего рода. Во-вторых, готовый текст должен был учитывать интересы кланов, к которым принадлежали как сами составители, так и гипотетические адресаты – японская придворная элита. По этим причинам в памятниках мы не встретим открытого высказывания недовольства правлением ни Тэнти, ни Тэмму, однако оценку их действий позволяет выявить анализ структуры и символической системы, применяемой в указанных текстах.

Конфуций на службе японских богов. Тэнти и Тэмму в Кодзики

Текст Кодзики не содержит описания правления ни Тэнти, ни Тэмму, однако политические взгляды составителя хроники, О-но Ясумаро (ум. 723), и характер политического заказа становятся понятны при чтении «Предисловия». Тэмму характеризуется как идеальный правитель, а принц Отомо - сын Тэнти и его сторонники названы «жалкой сворой» и «злыми силами»11. Инициатором составления этого мифолого-исторического текста был сам государь Тэмму, что объясняет обилие панегирических характеристик его правления в предисловии. Мотивом для создания текста Кодзики указано стремление Тэмму исправить ошибки в летописях и сказаниях различных родов: «Посему нам угодно, чтобы были составлены и записаны императорские летописи, распознаны и проверены старинные сказания, устранены заблуждения и установлена истина, и чтобы она была поведана грядущему потомству»12.

Тэмму, не обладавший достаточной легитимностью, стремился не только сохранить власть, но также обеспечить ее передачу своим наследникам и упрочить собственное положение в глазах будущих поколений посредством создания «правильной» версии истории. Процедура отделения «правды и истины» от «лжи и искажений» посредством создания письменного текста свидетельствует о возросшем авторитете письменности13 и восприятии японской элитой конфуцианской концепции «исправления имен», заключавшейся в установлении однозначных соответствий между вещами и их наименованиями, и служившей основой всякой политической деятельности, направленной на упорядочивание социума14.

Ясумаро в «Предисловии» не упоминает напрямую ни Тэнти, ни Отомо, буквально вычеркивая их из истории. В то же время вступление на престол Тэмму, по версии Кодзики, было предопределено как синтоистскими божествами («услыхал он во сне песнь»)15, так и небесными знамениями конфуцианского толка («Непрестанный Гром ответствовал временам»)16. Само же правление «Небесного воителя» характеризуется как эра совершенномудрого государя, заботившегося о поощрении «добрых обычаев» и распространении «светлых нравов».

Наблюдается контаминация синтоистских и конфуцианских представлений о престолонаследии и политической власти, причем конфуцианство призвано оправдать смещение с престола государя Кобун и смену правящей ветви государева рода. Апелляции к синтоизму в данном случае были вовсе не на руку ни Тэмму, ни его потомкам.

Избранники Неба. Тэнти и Тэмму в Нихон сёки

Правила, по которым следовало осуществлять передачу престола, не были законодательно определены ни в VII, ни в VIII вв.17. Преемственность власти осуществлялась на основании норм права традиционного. В эпоху Нара (710–784) появляются описания общих принципов, которыми следует руководствоваться при назначении чиновников на высшие государственные должности18, но это не касается правящего рода. В государевых указах-сэммё, касавшихся вопросов отречения от престола или восхождения на трон очередного правителя, встречаются отсылки к неким «вечным законам», установленным Тэнти19. Возможно, речь в сэммё идет о не сохранившемся (не существовавшем?) тексте законодательного свода Оми рё, создание которого приписывается хрониками «Небесному мудрецу», а возможно, имеется в виду предсмертная воля Тэнти, передавшего престол своему сыну Отомо, а не брату Оама. М.В. Грачев, со ссылкой на Накамура Кэйдзи, пишет: «Тэнти <...> провозгласил (или якобы провозгласил) “новый” порядок наследования престола, когда либо сам государь, либо императорский дом в целом выбирал себе преемника еще при жизни действующего правителя»20. Западные исследователи придерживаются схожего мнения, добавляя также, что Тэнти использовал патрилиниальную схему передачи власти, поскольку при его дворе находилось множество приближенных из корейского государства Пэкче, где подобный порядок престолонаследования, вслед за Китаем, был нормативным21.

Обстоятельства, связанные с передачей власти от Тэнти к Кобун, описаны в хронике Нихон сёки: «Государь стал чувствовать себя хуже. Он призвал наследного принца (Оама – С.Р.) в свои покои и рёк: “Мы очень больны. Оставшиеся дела передаем тебе”. Тот поклонился и отказался, сославшись на болезнь»22. Далее читаем слова принца Оама: «“Хочу, чтобы ты, государь, передал Поднебесную государыне, а принца крови Отомо сделал престолонаследником”. Государь с ним согласился»23. Хотя текст Нихон сёки, составлявшийся по распоряжению Тэмму, не отрицает факта назначения Отомо престолонаследником, дважды подчеркивается, что «истинным» намерением Тэнти было передать власть Тэмму, да и в адрес Тэнти со страниц хроники звучат упреки в утрате мандата Неба: «Люди говорили: “Государь утерял мандат Неба?”»24.

Мандат Неба (天金, яп. тэммэй, кит. тяньмин) – центральный компонент китайской политической философии – служил подтверждением легитимности правления той или иной династии, и его утрата неизбежно приводила к смутам и смене власти25.

Помимо привлечения идей китайской политической философии, легитимность Тэмму обосновывается также многократными апелляциями к верховным божествам синтоистского пантеона и конфуцианским благим знамениям. Так, в борьбе против Отомо войска Тэмму заручаются сакральной поддержкой богини Аматэрасу26. Боги неба и земли проявляют свою благосклонность по отношению кгосударю, остановив по его желанию грозу27. Исход решающего сражения «смуты года Дзинсин» и вовсе был предопределен синтоистскими божествами, которые, используя тело управителя уезда Такэти в качестве медиума, предупредили Тэмму о возможной опасности иповедали ему как ее избежать – поднести дары гробнице государя Дзимму, первого японского государя, основателя правящего рода и прямого потомка Аматэрасу.

Появление Каму Ямато Иварэбико (он же – Дзимму) здесь закономерно – это очередная попытка Тэмму доказать истинность своих притязаний на трон посредством апелляции к основателю божественной династии, подтвердившему его полномочия. Идея связи образов Дзимму и Тэмму подтверждается также при анализе посмертных имен правителей. Хотя посмертные имена китайского типа были введены лишь в середине VIII в.28, их анализ позволяет выявить особенности политической идеологии в период Нара. В состав имен Дзимму и Тэмму входит иероглиф 武 (яп. му, «воин», «воинственный»). Имя Дзимму может быть переведено как «божественный воин» или «божество-воин»29, а Тэмму – «небесный воин». Посмертные имена двух государей, при внешнем сходстве, отражают процесс идеологической переориентации. Если для первоимператора источником его воинственных потенций, а равно и легитимности, указано божество (или божества), то для Тэмму таким источником будет выступать уже Небо.

Смена источника легитимности отражает процесс усвоения китайской модели императорской власти, где не верховные божества, но Небо наделяет династию властными полномочиями, дарует мандат Неба и ниспосылает запас добродетели дэ (德, яп. току), необходимой для осуществления правления. Не приходится говорить об отказе правящего рода от утверждения легитимности посредством сакральной генеалогии – традиционные представления продолжают играть решающую роль в политической и ритуальной практике, однако можно утверждать, что начиная с правления Тэнти и Тэмму наблюдается контаминация китайской и японской политических парадигм. Посмертное имя государя Тэнти, как и имя Тэмму, включает в себя иероглиф «небо» (天, яп. тэн), выступающее источником его «мудрости» (智 , яп. ти). Заметим, что иероглиф «небо» не использовался в китай-ских посмертных именах ни одного государя, помимо Тэнти и Тэмму, а бином «мандат Неба» содержится лишь в японском посмертном имени государя Тэнти: Амэ-но Микото Хиракасу Вакэ (Муж, который впервые открыл мандат Неба)30.

Небесная мудрость и китайская грамота. Тэнти и Тэмму в Кайфусо

Несмотря на то, что государь Тэнти «прославился» как убийца Сога-но Ирука и потерпел поражение от войск корейского государства Силла и китайской династии Тан в 663 г.31, потомкам он запомнился вовсе не ратными деяниями, а внедрением идей китайской образованности и развитием литературного творчества, в том числе сложения китайских стихов-канси. Так, по инициативе Тэнти в 670 г. было открыто первое в истории Японии придворное учебное заведение32. Образ мудрого правителя создается и в предисловии к первой в Японии поэтической антологии, Кайфусо: «Прежний император Оми (Тэнти – С.Р.) получил мандат [Неба], открыл-расширил императорское дело, открыл-расширил государевы деяния так, что соответствовали они путеводным Небу-Земле и просияли в благородном космосе. Он полагал, что для упорядочивания манер и улучшения нравов нет ничего лучше письменности, а для разлива добродетельности и просвещения тела нет ничего первее наук. А потому он учредил школу, призвал молодых и талантливых, установил пять церемоний, учредил сто законов. Его законы и установления по своим размаху и широте не имели себе равных с глубокой древности»33.

Составление антологии Кайфусо проходило, по всей видимости, под контролем рода Фудзивара, чей основатель, Накатоми-но Каматари, был ближайшим сподвижником Тэнти. Род Фудзивара не устраивало положение, при котором на трон возводились потомки государя Тэмму и его супруги Дзито. Помимо прочной ассоциации Тэнти и Каматари, неприятие Тэмму было вызвано, возможно, еще и тем, что в ходе «смуты года Дзинсин» был казнен брат Каматари, Канэ34. В VIII в. положение дома Фудзивара не раз оказывалось под угрозой, однако наиболее значительные неприятности ему доставил внук Тэмму и сын принца Такэти, принц Нагая. Со смертью Фудзивара-но Фухито, второго сына Каматари, карьерный рост представителей этого клана замедлился, а главную должность в чиновничьей иерархии в 724 г. занял принц Нагая35.

Неоднозначность отношений между представителями рода Фудзивара и принцем Нагая видна как из текста антологии Кайфусо, так и из хроники Сёку нихонги. В Кайфусо имплицитно содержится идея о неподобающем поведении Нагая и его неправедном желании составить конкуренцию государю. Во-первых, в большинстве случаев имя принца Нагая записывается на китайский лад как Чжан-ван (張王),36 что с одной стороны оправдано спецификой самой антологии, с другой – маркирует Нагая в качестве «вана», то есть данника Китая, а не опоры японского государя. Многие стихотворения, сложенные на поэтических собраниях в усадьбе принца, приписывают ему обладание качествами, свойственными лишь правящему государю: добродетелью-току, мироустроительными потенциями37, а предисловие к стихотворению № 65 (Пир осенним днем в доме Чжан-вана для гостей из Силла) и вовсе утверждается, что он установил «единство письменности и ширины дорог». Представители рода Фудзивара, напротив, очень аккуратно относились к возможной интерпретации их действий как посягательства на права государева рода. Так, Фудзивара-но Фухито отказывается от должности Главного министра (получил назначение посмертно), поскольку до него ее занимали исключительно потомки государей. Согласно Сёку нихонги, Нагая был обвинен в «ворожбе» и приговорен к смерти в 729 г., а в 738 г., с приходом к власти Татибана-но Мороэ и очередным ослаблением позиций Фудзивара, оправдан38. Разумеется, трудно говорить о единомыслии внутри такого крупного рода, как Фудзивара, в VIII в. распавшегося на четыре «дома», но безусловным является неприятие этим родом потомков Тэмму, в данном случае, принца Нагая, и возвеличивание образа Тэнти.

В Кайфусо помещены также 9 биографий «поэтов прошлого», из них 4 – биографии принцев, трое из которых были потомками Тэнти и лишь один – Тэмму. Открывается антология жизнеописанием принца Отомо, (он же – государь Кобун). Принц Отомо характеризуется исследователями как самый способный из детей Тэнти. В 670 г. ему было суждено стать первым в истории Японии Главным министром и возглавить Государственный совет Дадзёкан, учрежденный годом позже39. Перевод его жизнеописания приводим ниже:

"Наследный принц был старшим сыном императора Оми. Сложения выдающегося, нрава глубокого и проницательного. Глаза его ярко сияли, озаряя все вокруг ярким светом. Танский посол Лю Дэгао сказал, его заприметив: «Этот принц на прочих людей внешним видом не походит, не из этой он страны!». Однажды ночью приснился принцу сон, будто небеса разверзлись, и старец в красных одеждах приблизился к принцу и преподнес ему Солнце – поднял его над головой и принцу передал. Но вдруг кто-то вылез из-под мышки, Солнце украл и скрылся. Проснувшись, принц чрезвычайно разволновался и спросил толкование у внутреннего министра Фудзивара (Каматари – С.Р.). Вздыхая, тот сказал: «Боюсь, что после 10000 лет священного правления (правления Тэнти – С.Р.) обманщик возжелает престолом завладеть. Я же того не желаю. Ваш подданный слышал, что на Пути Неба нет любимчиков, и помогает Небо лишь тем, кто творит добро. Прошу о том, чтобы добродетель-току принца преумножалась его деяниями. Тогда бедствия и несчастья не одолеют. У меня же есть дочь, и желаю лишь того, чтобы стала она Вам супругой и помощницей». Вскоре породнились они, и было это прекрасно.

Лишь стоило принцу достичь возраста службы, как назначили его Главным министром, и управлялся он с сотней дел. Наследный принц обучился многому, был талантлив в литературе и военном деле. Управляясь с 10000 дел, он непрестанно вызывал почтение и благоговейный трепет у чиновников. Когда исполнилось ему 23 года, назначен он был наследным принцем. Многих ученых мужей он пригласил и приютил. Принц от природы обладал светлым умом и с малых лет почитал учения древних. Стоило ему взяться за кисть – получалось литературное произведение, стоило ему заговорить – начинался ученый спор. Люди того времени, принимавшие участие в спорах, попадали в затруднительное положение из-за его всесторонней учености. И хотя дни проходили, его поэтический талант со временем лишь обновлялся. Во время «смуты года Дзинсин» принц утратил мандат Неба. Было ему 25 лет"40.

Жизнеописание превозносит качества Отомо и обвиняет Тэмму в узурпации трона, называя его «обманщиком». Показательно, что Каматари приписывается предвидение данного события, однако утрату мандата Неба принцем Отомо он предотвратить не смог. За жизнеописанием следует стихотворение кисти принца, превозносящее добродетель Тэнти:

Государево сияние сверкает, подобно Солнцу и Луне!
Императорская добродетель-току вмещает Небо и Землю!
Три начала в великом мире процветают!
Десять тысяч стран выражают почтительность подданных.

Положительной характеристики удостаиваются в Кайфусо также принц Кавасима, второй сын Тэнти, и принц Кадоно, внук Тэнти и сын Отомо. Кавасима наделен «нравом спокойным и великодушным», «манерами изящными» и преданностью государю. В тексте указывается, что Кавасима был дружен с принцем Оцу, третьим сыном Тэмму, однако донес государю о замыслах своего друга, якобы планировавшего переворот. Составители антологии вступаются запотомка Тэнти: «И по сей день мы сомневаемся в том, что очернил он друга, не попытавшись перед тем образумить его»41. Позиция составителей более чем ясна – в тексте употребляется личное местоимение, что встречается в подобных памятниках чрезвычайно редко.

Сам принц Оцу не наделяется отрицательными характеристиками напрямую42. Говорится лишь о том, что он был «сбит с толку» наветами «дурного монашка» из Силла и «беззаконие замыслил». В очередной раз доносится до нас голос составителей: «Ах-ах, как же печально! Превосходными талантами обладал, а верноподданность и сыновний долг не исполнил»43. Покушение на престол являлось тягчайшим преступлением в глазах японской элиты и весомым аргументом для устранения потенциального мятежника. Верно, как нам думается, и противоположное утверждение – высшей заслугой перед государством было способствование правильной передаче престола. Подтверждение этому находим в жизнеописании принца Кадоно, внука Тэнти:

"Принц был внуком императора Оми, старшим сыном наследного принца Отомо. Его матерью была старшая дочь императора Киёмихара (Тэмму – С.Р.), принцесса крови Тоти. Благородство его было всеохватным, а манеры – утонченными. Внешность его была прекрасной, а проницательность – превосходной. Его «древесина» (личностные качества – С.Р.) подошла бы для опорного столпа, а «земля» (знатность происхождения – С.Р.) достоинства государя и рода матери совмещала. С малых лет полюбил ученость и глубоко постиг канон и исторические писания. Любил он сочинять стихи, и были они превосходными. Также владел он и живописью. Будучи прямым внуком государя Киёмихара, получил он четвертую большую степень ранга дзё (соответствует младшему 5 рангу нижней ступени – С.Р.) и назначен Министром управления. После кончины принца Такэти (сын Тэмму – С.Р) вдовствующая государыня призвала всех принцев и чиновников всех министерств в Запретные покои, замыслив определить наследника Солнца. Тогда все подданные, каждый себялюбиво выставляясь, множество доводов стали в беспорядке приводить. Принц же, выйдя вперед, заговорил: «Законом нашего государства с века богов является наследование небесного престола детьми и внуками. Поэтому, если передавать власть братьям, то это тут же приведет к смутам. Ниц простершись, молвлю, разве кому подвластно предугадать волю Неба? Однако если про дела людские молвить, наследование священному престолу должно определиться естественным образом. Против этого может ли кто высказаться?». Тогда принц Югэ (младший брат Такэти, сын Тэмму – С.Р.) со своего места выступить пожелал, но принц (Кадоно – С.Р.) браниться принялся, и тот говорить не стал. Государыня-вдова то мнение об устройстве государства одобрила. Особым указом присвоила она принцу старший 4 ранг и назначила его Министром кадров. Когда скончался, было ему 37 лет"44.

В этом жизнеописании Тэмму и его потомки уже напрямую обвиняются в нарушении порядка «наследования Солнцу», апотомок Тэнти представлен гарантом соблюдения «правильного» порядка престолонаследия. Показательна и его речь о неком «законе», действующем с «века богов», согласно которому передавать престол можно своим детям, но не братьям, дабы избежать смуты в государстве. Подобного закона в текстах законодательных сводов VIII в. не зафиксировано, однако речь может идти о «законах вечных», установленных Тэнти, на которые ссылаются государи в своих указах-сэммё. Для потомков Тэмму такое утверждение было равносильно признанию отсутствия легитимности, поскольку «Небесный воитель» был братом Тэнти и инициатором убийства его сына.

Асимметрия Мудрости и Гнева. Тэнти и Тэмму в Кадэн

Кадэн («Жизнеописание рода Фудзивара», 760 г.) дает следующую характеристику Тэнти (тогда еще принцу Нака-но Оэ): «[Каматари] снова и снова радел о выборе государя среди принцев. Только Нака-но Оэ был выдающимся человеком»45. Остальные принцы, по мнению Фудзивара-но Накамаро (706–764), автора данного текста, не обладали должными достоинствами для занятия престола. Правление Тэнти характеризуется как время, когда «добродетель-току укрыла собой весь мир <…> Не случалось происшествий, <…> появились дома с избытком запасов. Народ повсюду превозносил благоденственное правление»46. В тексте приводится эпизод, отсутствующий в Нихон сёки: Тэмму во время пира, устроенного Тэнти, достает копье и протыкает настил пола, чем вызывает на себя гнев брата. Каматари удается примирить государя и принца. Эпизод имеет типологическое, даже симметричное сходство с описанием событий 645 г., когда Нака-но Оэ и Каматари убили Сога-но Ирука во дворце государыни Когёку.

Обнажать оружие в присутствии государя было совершенно немыслимо. Поскольку хроника Нихон сёки создавалась по велению Тэмму, подобный эпизод, свидетельствовавший о нарушении имцеремониала, с легкостью мог быть опущен ее составителями. Каматари же здесь отводится роль миротворца, предотвратившего распрю внутри государева рода, тогда как в Нихон сёкион, наоборот, помогает Тэнти в
убийстве Ирука.

Государев род: продолжение следует. Тэнти и Тэмму в Сёку нихонги

Хроника Сёку нихонги, составленная по указу государя Камму, восходившего к линии Тэнти, упоминает как «Небесного мудреца», так и «Небесного воителя». Упоминания Тэнти содержатся в основном в указах, связанных с престолонаследием. Так, например, сэммё о восшествии на престол государыни Гэммэй (707–715) содержит упоминание Тэнти, однако обходит молчанием Тэмму: «И вот законы те, что установлены и назначены государем, сыном Ямато, о коем молвят с трепетом, правившим Поднебесной из дворца Оми-Оцу, – законы, что вместе с Небом – Землей долго длятся, с Солнцем – Луной далеко длятся, законы вечные, неизменные, кои принять и исполнять надлежит, все мы приняли и с трепетом службу несли»47. Отсылки к «внушающему трепет» правителю из Оми-Оцу содержатся и в ряде других подобных указов48.

В прочих сообщениях государя Тэнти упоминают вместе с Каматари, дабы обосновать те или иные привилегии по отношению к дому Фудзивара: назначение на должность Правого, а затем Главного министра Фудзивара-но Нагатэ49, учреждение празднеств в честь Каматари в храме Ямасинадэра50. Самое первое сообщение хроники, имеющее отношение к двум интересующим нас небесным государям, упоминает их вместе: «Во 2 день 12 луны (2 г. Тайхо, 702 г. – С.Р.) оглашен указ: “Девятый день девятой луны и третий день двенадцатой луны считать днями поминовения предыдущих государей. Всем министерствам в эти дни надлежит воздержаться от выполнения служебных обязанностей”». Указ помещает день смерти Тэмму раньше дня смерти Тэнти, тем самым ставя Тэмму выше. Государственный траур назначается не по Котоку или Саймэй, но по Тэнти и Тэмму, что подтверждает нерасторжимость этой пары в идеологической системе, выстроенной японской элитой. Тэмму напрямую в хронике упоминается редко, в основном в сообщениях о смерти его детей51 или при сообщении генеалогий его внуков, взошедших на престол. В записи от Тэмпё-ходзи 7-10-28 «Небесный воитель» упомянут также не в самом выгодном контексте: сообщается об изъятии у некоего Таката-но Хитотари кормовых дворов, дарованных ему государем Тэмму за заслуги в ходе «смуты года Дзинсин». Причиной для конфискации имущества и тюремного заключения Таката послужило убийство монаха52.

Все сообщения Сёку нихонги относительно Тэнти и Тэмму касаются прошлого, однако это «прошлое» представляется неравнозначным. Для Тэнти это отсылки к сохранению традиций и «вечных законов», к почитанию предков, тогда как для Тэмму оно выглядит скорее как «прошедшее прошлое». Японская элита отказывается от «воинственности» в пользу «мудрости».

И снова об «исправлении имен». Тэнти и Тэмму в Синсэн сёдзироку

Предисловие, написанное составителями к генеалогическому своду Синсэн сёдзироку (815), игнорирует Тэмму, подобно тому, как не нашлось места Тэнти в предисловии Кодзики, однако упоминает государей Тэнти и Камму. Первому вменяется в заслугу составление подворных записей-косэки. Государь Камму, потомок Тэнти, описан совершенномудрым правителем конфуцианского толка, наделенным гуманностью и занимавшимся «исправлением имен». Период правления Тэмму и его потомков практически полностью выпадает из поля зрения составителей свода. Отдельно упоминаются лишь годы Тэмпё-сёхо (749–757) и Тэмпё-ходзи (757–765), описанные в Синсэн сёдзироку как годы хаоса: «…знаки, которыми записывались старые и новые родовые имена, перестали отличаться <…> не осталось почти никого, кто бы знал истину»53, – говорится о годах Тэмпё-сёхо. «Ученых распустили, а [составление реестра] не было возобновлено»54, – таковы неутешительные итоги годов Тэмпё-ходзи по оценке авторов «Вновь составленных списков родов».

Государи Тэнти и Камму, чьи описания обрамляют в тексте эту эпоху хаоса и энтропии, таким образом, выступают в качестве мироустроителей, действующих посредством «исправления имен». Тэнти описан как основоположник порядка, Камму – как правитель, восстановивший истину и гармонию. Отсюда видно, что правление Тэмму и его потомков представлялось японской элите начала IX в. исторической ошибкой и эпохой нестабильности, окончившейся лишь с восстановлением линии Тэнти. Добавим также, что из поименованных в предисловии 6 составителей свода, двое принадлежали к роду Фудзивара, к IX в. окончательно упрочившему свое положение у кормила власти.

«Учиться и…». Выводы

Из представленного анализа текстов видно, что как государев род, так и правящая элита Японии в VII–VIII были далеки от идейного единства. Приход к власти государя Тэмму в результате «смуты года Дзинсин» оценивался отрицательно сторонниками Тэнти, к числу которых относились члены рода Фудзивара, причастные к составлению большинства имеющихся в распоряжении исследователей текстов эпохи Нара. В подтверждение того, что приход к власти «Небесного воителя» был нарушением нормального порядка вещей, приводились доводы всех известных японской элите того времени идейных систем – как синтоизма с утверждением о «наследовании Солнцу» на основании «законов», существовавших с «века богов»,и передачей власти детям, но не братьям, так и китайских представлений о «мудром правителе» и поддержании гармонии мироустройства посредством «исправления имен». Тэмму, вероятно, также понимал недостаточную легитимность своего восхождения на престол, чем были вызваны его попытки создания «правильной» версии истории с использованием того же идеологического арсенала, однако решающая роль осталась за доводами синтоизма.

Послесловие. Посмертная судьба «Мудреца» и «Воителя»

Подтверждение негативной оценки восхождения на престол потомков Тэмму мы находим также в более поздних текстах, посвященных вопросу престолонаследия. Характерный пример – «Дзинно сётоки» («Записи об истинном наследовании престола божественными императорами», 1343 г.) Китибатакэ Тикафуса. Так, переход власти от государыни Сётоку к государю Конин описан как возврат к «правильной преемственности», то есть восстановление линии Тэнти55. Посмертная судьба наследного принца Отомо, сына Тэнти, которого даже составители Кайфусо напрямую не называют государем, сложилась тоже вполне благополучно – в 1870 г. государь Мэйдзи присвоил ему посмертное имя Кобун и утвердил в качестве 39 императора Японии.

Примечания

1. Автор выражает сердечную благодарность А.Н. Мещерякову, М.В. Торопыгиной, А.А. Мещеряковой, Е.Б. Сахаровой, А.О. Родиной и Ю.С. Марышевой за всестороннюю поддержку.
2. Государыня Когёку (641–645), мать принцев Нака-но Оэи Оама (Тэнти и Тэмму), вторично взошла на престол под именем государыни Саймэй (655–661).
3. Описание эпизода см. в «Нихон сёки»: Когёку 4-6-12. Здесь и далее все сообщения Нихон сёки цитируются в переводе А.Н. Мещерякова и Л.М. Ермаковой по изданию: Нихон сёки. Анналы Японии. В 2Т., СПб.: Гиперион, 1997. Отсылки к конкретным местам памятника даются с указанием имени государя или девиза правления и даты. Запись вроде Когёку 4-6-12 следует читать как «4 день 6 луны 12 года правления государыни Когёку». Аналогичная система выбрана нами для ссылок на данные исторической хроники Сёку нихонги.
4. Нихон сёки, там же.
5. См., например, Родин С.А. Политическая культура // История японской культуры. М.: Наталис, 2011. С. 19.
6. Подробнее о титулатуре японских правителей см. Мещеряков А.Н. Японский император и русский царь. М.: Наталис, 2004.
7. Родин С.А. Указ. соч. С. 21–22.
8. Там же. С. 22.
9. Кодзики. Записи о деяниях древности / Пер. и комм. Е.М. Пинус. В 2 т. СПб: Шар, 1994. Т. 1. Здесь и далее хроника цитируется впереводе Е.М. Пинус.
10. Мещеряков А.Н. Рецепция теории «мандата Неба» в древней Японии // Япония в объятиях пространства и времени. М.: Наталис, 2010. С. 162.
11. Кодзики. Указ. соч. С. 31.
12. Там же. С. 32.
13. Родин С.А. Указ. соч. С. 42.
14. О концепции «чжэньмин» см., например, Ткаченко Г.А. «Исправление имен» – о чем не говорил Конфуций? // Древние культуры Восточной и Южной Азии. М.: МГУ, 1999.
15. Кодзики. Указ. соч. С. 31.
16. Там же. С. 31.
17. Грачев М.В.Идея преемственности императорской власти в древней и средневековой Японии // Синто – путь японских богов. В 2 Т. Т. 1. Очерки по истории синто. СПб.: Гиперион, 2002. С. 148–165, см. особ. С. 149.
18. Сёку Нихонги. В 6 т. Токио: Иванами сётэн, 2005. Тэмпё-дзинго 2-1-8. Здесь и далее все данные хроники «Сёку нихонги» приводятся по указанному изданию. Кроме отдельно указанных случаев, перевод выполнен автором настоящей статьи.
19. См., например, Норито. Сэммё / Пер. со старояпонского Л. М. Ермаковой. М.: Наука, 1991.
20. Грачев М.В.Указ. соч. С. 150–151.
21. Piggott J. The Emergency of Japanese Kingship. Stanford: Stanford University Press, 1977. P. 123.
22. Нихон сёки. Указ. соч. Тэнти 10-10-17.
23. Нихон сёки. Указ. соч. Т. 2. С. 206.
24. Там же. С. 200.
25. Подробнее см. Мещеряков А.Н. Указ. соч.; Духовная культура Китая. Мифология. Религия. М.: Наука, 2007. С. 614–618.
26. Нихон сёки. Указ. соч. Тэмму 1-6-26
27. Там же. Тэмму 1-6-27.
28. Грачев М.В.Указ. соч. С. 156.
29. Там же.
30. Мещеряков А.Н. Указ. соч. С. 161.
31. См, например, Мещеряков А.Н., Грачев М.В. История древней Японии. СПб.: Гиперион, 2002. С. 151.
32. Miner E., Odagiri H., Morell R.E. The Princeton Companion to Classical Japanese Literature. Princeton Univ. Press, 1985. P. 246.
33. Пер. А.Н. Мещерякова. Цит. по: Мещеряков А.Н. Рецепция теории «мандата Неба» в древней Японии // Япония в объятиях пространства и времени. М.: Наталис, 2010. С. 160–161.
34. Нихон сёки. Указ. соч. Тэмму 1-8-25.
35. Мещеряков А.Н. Возвышение рода Фудзивара. Китайская образованность, политическая система и официальная идеология в Японии VIII в. // Япония в объятиях пространства и времени. М.: Наталис, 2010.С. 307.
36. См., например, стихотворения № 50 и 51 в Кайфусо. Здесь и далее все отсылки к антологии Кайфусо даются по изданию памятника в серии «Нихон котэн бунгаку тайкэй» (Кайфусо. Бунка сюрэйсю. Хонтё мондзуй. Токио: Иванами сётэн, 1985), в переводе автора настоящей статьи, исключая перевод предисловия, осуществленный А.Н. Мещеряковым.
37. Там же. С. 126.
38. Мещеряков А.Н. Указ. соч. С. 309.
39. Piggott J.Op. cit. P. 118.
40. Кайфусо. Указ. соч. С. 68–69.
41. Там же. С. 72.
42. Перевод данного жизнеописания, выполненный Е.Б. Сахаровой, см. в: Сахарова Е.Б. «Кадэн». Жизнеописание рода Фудзивара. Политическая культура древней Японии // Orientalia et Classica. Труды Института восточных культур и античности. Выпуск VII. М.: 2006. С. 182–255. С. 186.
43. Кайфусо. Указ. соч. С. 73.
44. Там же. С. 81–82.
45. Текст Кадэн цитируется в переводе Е.Б. Сахаровой по изданию: Сахарова Е.Б. Указ. соч.
46. Там же. С. 207–208.
47. Сёку нихонги. Указ. соч. Кэйун 4-7-17. Цит. в переводе Л.М. Ермаковой по изданию: Норито.Указ. соч. С. 139.
48. См. след. записи Сёку нихонги: Дзинги 1-2-4, Тэмпё-дзёхо 1-4-1, Тэмпё-дзёхо 1-7-2, Тэнъо 1-4-15.
49. Там же. Тэмпё-дзинго 2-1-8, Хоки 2-2-22.
50. Там же. Тэмпё-ходзи 1-(8)-17.
51. См., например, запись от Тэмпё 7-11-14.
52. Там же. Тэмпё-ходзи 7-10-28.
53. Текст Синсэн сёдзироку цитируется в переводе М.В. Грачева по изданию: Грачев М.В.Синсэн сёдзироку // Синто – путь японских богов. В 2 т. СПб.: Гиперион, 2002. Т. 2. С. 179.
54. Там же. С. 180.
55. Симонова-Гудзенко Е.К. Дзинно сётоки // Синто – путь японских богов. В 2 т. СПб.: Гиперион, 2002. Т. 2. С. 229.



This post has been promoted to an article

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах


В. В. КОЖЕВНИКОВ, МЯТЕЖ ДЗИНСИН И ЕГО ЗНАЧЕНИЕ В ИСТОРИИ ЯПОНИИ

Вторая половина VII в. в истории Японии представляет большой научный интерес, так как именно на этот период приходится образование единого централизованного государства на базе реформ, проводимых после осуществленного в 645 г. переворота Тайка (大化)1.

После этого переворота был принят эдикт о реформах, согласно которому проводилась административная реформа; устанавливалась система местной власти; отменялась частная и объявлялась государственная собственность на землю, которая предоставлялась в виде наделов общинникам. Бывшая родовая верхушка перешла в сословие аристократии, свободные общинники и зависимые — в надельное крестьянство. Фактически это был переход к раннему феодализму.

В отечественной исторической литературе этим событиям уделяется достаточно много внимания(1), особенно социально-экономическим аспектам реформ и созданию централизованного государства. При этом некоторые проблемы истории Японии остаются на периферии внимания исследователей. Это относится и к такому событию, как происшедший в 672 г. мятеж Дзинсин (壬申の乱)2, когда на трон взошел император Тэмму (天武天皇). Именно ему удалось окончательно создать, централизованное государство, в центре которого стоял активно действующий император.

Это необычный, если не единственный случай в истории Японии, когда императором стал человек, победивший в результате мятежа. Есть в этом событии и еще несколько довольно любопытных особенностей, которые заставляют поговорить о нем подробнее.

И об этом далеко не ординарном эпизоде в истории Японии в отечественной литературе упоминается лишь вскользь3. Японские же историки его исследуют очень тщательно, причем еще сXIX в.4

Прежде всего обратимся к устоявшемуся в японской историографии взгляду на этот эпизод. Традиционно считается, что это крупномасштабный внутренний мятеж, возникший из-за наследования трона, имевший место на следующий год после смерти императора Тэндзи (天智天皇)5 Так же его рассматривают и отечественные авторы.

Попробуем подробнее разобраться в этой проблеме, но прежде совершим небольшой экскурс в прошлое. Это поможет ориентироваться в событиях. Такое крупное явление в политической жизни Японии вряд ли будет правильно рассматривать вне международной ситуации, сложившейся вокруг Японии накануне мятежа. Тем более, как это будет видно из дальнейшего, мятеж Дзинсин, возможно, был напрямую связан с этой ситуацией.

В начале VII в. (618 г.) на территории Китая сформировалась новая династия Тан (唐), объединившая почти всю страну. В 628 г. армия Китая вторглась на территорию Корейского полуострова, на котором тогда существовали три государства Когурё (高句麗), Силла (新盧) и
Пэкче (百濟).

Предшественница Тан, династия Суй (隋), уже пыталась покорить самое северное из них — Когурё, но потерпела сокрушительное поражение, что, кстати, и стало одной из причин падения этой династии. Император династии Тан решил войти в союз с одним из корейских государств, чтобы разгромить два других, а потом и своего временного союзника. Это соответствовало традиционной политике Китая «устанавливать добрососедские отношения с дальними странами, чтобы атаковать ближних соседей». По-японски этот лозунг звучит«энко кин-ко»(2). Выбор его остановился на государстве Силла, которое в то время испытывало трудности в соперничестве с Пэкче и охотно пошло на союз с Тан. В 660 г. объединенная армия Тан и Силла разгромила армию Пэкче. Это вызвало беспокойство в Японии, традиционном союзнике Пэкче. Тогдашний лидер Японии принц Нака-но Оэ (中大兄皇子, будущий император Тэндзи)6 принял решение прийти на помощь Пэкче. Он считал, что армия Тан, разгромив два корейских государства, не остановится на достигнутом и может двинуться в Японию. Кроме того, к Японии обращались за помощью представители Пэкче, которые продолжали партизанскую борьбу против китайских войск. Возможно, это было не беспочвенное предположение(3). Поэтому он и стремился поддерживать Пэкче, чтобы противопоставить его Тан и не оказаться в одиночестве7. Эти опасения и послужили основной причиной отправки войск в Корею.

В 661 г. императрица Саймэй переехала в г. Нанива вместе с принцами Нака-но Оэ и Оама (天武天皇, будущим императором Тэмму), а также высокопоставленным аристократом Накатоми-но Каматари (中臣鎌足) и другими чиновниками. Она должна была сама возглавить экспедицию, создав штаб-квартиру в Цукуси на о-ве Кюсю(4). Но в разгар подготовки похода императрица скоропостижно скончалась. Принц
Нака-но Оэ вынужден был взять управление страной на себя, не вступая, однако, официально на трон (такую практику назвали сёсэй).

Ему же пришлось отправлять военную экспедицию на Корейский полуостров. Главнокомандующим был назначен Абэ но Хирафу (阿部 比羅夫), который хорошо себя зарекомендовал во время морских походов на север страны для покорения племен аборигенов (эмиси 蝦夷). Большой флот, разделившись на несколько групп, переправился через море. Но в 663 г. в сражении при бухте Пэкчхонкан (по-японски — Хакусукиноэ, или Хакусонко 白村江) японцы были разбиты объединенной армией Силла и Тан. Остатки флота вместе с высшими чиновниками Пэкче вернулись в Японию8.

После поражения принц Нака-но Оэ серьезно опасался вторжения врага на территорию Японии и предпринял ряд оборонительных мер.

Прежде всего для защиты своего представительства Дадзайфу (太宰府市) на о-ве Кюсю было создано несколько оборонительных укреплений
Мидзуки (水城), Оононоки и др.9

Кроме того, горные замки (ямадзиро) были построены в Цусима, Цукуси, Нагато, Сануки, Ямато и других местах, а также поставлены сторожевые посты и сигнальные башни(5).

И, наконец, в 667 г. принц Наканооэ принял решение перенести столицу из Асука, которая находилась рядом с побережьем, в глубину материка в Ооми (современная префектура Сига) во дворец Ооцумия, что, видимо, также было связано с опасением возможного внешнего нападения. Все эти мероприятия ложились тяжелым бременем на население страны.

Тем временем на материке государство Тан, разгромив Пэкче, в 668 г. разгромило и Когурё. После этого там стали строить планы разгрома своего бывшего «союзника», который уже был не нужен, — Силла.

В Японии же продолжалась довольно необычная ситуация, когда на троне не было императора. Наконец в668 г. принц Нака-но Оэ официально стал 39-м императором Японии под именем Тэндзи. Он придавал большое значение внутренней политике. В 670 г. впервые по всей стране была проведена перепись земель и дворов (戸籍, косэки), её еще называют посемейной переписью10. Кроме того, в то же время был введен свод законов Ооми-рё, который считается первым в Японии указом императора— рё (令).Однако существуют большие сомнения относительно того, был ли такой указ вообще.

Тэндзи, по-прежнему ожидая возможной агрессии Тан, взял курс на установление с ним дружественных отношений, игнорируя Силла. Видимо, это было и результатом того, что при императорском дворе в Ооми было много выходцев из Пэкче, кровного врага Силла. В Китае же продолжали традиционную политику «устанавливать добрососедские отношения с дальними странами, чтобы атаковать ближних соседей».

Так было при разгроме Пэкче, а при организации экспедиции против Силла Тан обратилась к Японии. В период с 664 по 671 г, Тан присылал три посольства в Японию(6). И хотя в «Анналах Японии» не указаны цели этих экспедиций, их легко предположить. Последнее посольство прибыло в Японию в год смерти императора Тэндзи, и такие миссии больше уже не осуществлялись, так как новый император Тэмму резко поменял дипломатические ориентиры и начал укреплять дружественные связи с Силла.

Это говорит о том, что в Японии существовали две группы политиков, одна из которых выступала за укрепление союза с Тан
против Силла, а другая, наоборот, — за союз с Силла против Тан. В конечном итоге победила вторая группа. И вероятность того, что это противостояние и было одной из причин мятежа Дзинсин, весьма реальна. А теперь, сохраняя в памяти международную обстановку, обратимся непосредственно к событиям, связанным с мятежом. Для начала ознакомимся с традиционной точкой зрения японской историографии на эти события.

Самый авторитетный в Японии «Большой словарь истории Японии» указывает, что «непосредственной причиной начала мятежа послужила борьба за трон»(7). В нем, как и в большинстве современных исторических исследований, указано, что император Тэндзи, решительно осуществив переворот Тайка (в то время он был еще принцем Нака-но Оэ), приступил к созданию централизованного государства на основе системы рицурё (律令)11.

В Японии существовала практика, по которой наследниками должны становиться младшие братья императора, и только потом — сыновья. У Тэндзи согласно официальной версии был младший брат (только по матери) принц Оама. В соответствии с традицией он и был главным кандидатом на место наследника престола. По свидетельствам самой древней японской исторической хроники «Анналы Японии» (Нихон секи 日本書紀), после смерти императрицы Саймэй он помогал старшему брату Тэндзи в осуществлении политики реформ(8). Кроме того, он женился на дочери Тэндзи, что еще более укрепило их отношения. Впоследствии он еще три раза брал в жены дочерей Тэндзи... Таким образом, он был уверен в том, что станет наследником императора Тэндзи. Но ситуация развивалась не по его плану. После смерти императрицы Саймэй Тэндзи долго не вступал на престол, оставаясь своего рода «исполняющим обязанности» императора. Но, наконец, в 661 г. он официально стал императором. К тому времени у него уже был сын принц Оотомо (大友), матерью которого была женщина не из императорского дома, а из аристократического рода в провинции Ига (её звали Якако но Ирацумэ).

Тэндзи очень любил сына и возлагал на него большие надежды. В671 г. император назначил его на должность премьер-министра (дайдзедайдзин, 太政大臣). Одновременно он назначил еще и двух ближайших помощников на посты левого и правого министра, которые долго оставались вакантными. Император откровенно создавал четкую административную структуру вокруг своего сына принца Оотомо. Другими словами, это была попытка устранить с политической арены принца Оама(9). Сложилась схема, при которой наверху был император Тэндзи, ниже дайдзедайдзин, а рядом с ним два министра. Хотя принц Оама формально и оставался в положении наследника, в политической структуре императорского двора ему места не было. Тэндзи дал понять, что в качестве наследника он видит только своего сына Оотомо.

В результате положение принца Оама при дворе стало неустойчивым. Он был недоволен решением императора, но, чтобы избежать опасности, оставил дворец и в сопровождении жены и нескольких приближенных (слуг «тонэри» 舎人) и фрейлин отправился в отдаленный горный район Ёсино (吉野) ждать развития событий. В конце 671 г. умер император Тэндзи, а еще через полгода принц Оама поднял войска, разбил армию принца Оотомо, наследовавшего трон12, и стал императором Тэмму. Это основная фабула мятежа Дзинсин.

Небезынтересным был и сам ход мятежа. Непосредственно выступление принца Оама было спровоцировано информацией, поступившей в Ёсино, где он укрывался. Сообщалось, что императорский двор в Ооми под предлогом строительства могилы для императора Тэндзи приказал губернаторам провинций Мино (美濃) и Овари (尾張) собрать рабочих и снабдить их оружием. Это было воспринято в Ёсино как признак подготовки нападения на принца Оама и стало толчком для принятия им решения о выступлении против Оотомо.

Международная ситуация в то время складывалась следующим образом. Китайская династия Тан вступила в союз с Силла, разгромила сначала Пэкче (663 г.), а потом и Когурё (668 г.) и стала контролировать положение на Корейском полуострове. Но где-то с 670 г. началось противостояние Силла и Тан; одновременно подняли восстание бывшие вассалы короля Когурё. Корейский полуостров снова стал ареной военных действий. Примечательно, что к императорскому двору в Ооми обратились с просьбой помочь войсками как представители династии Тан, так и Силла. Таким образом, ситуация была достаточно сложной.

Многие аристократы считали, что молодой, не имеющий опыта Оотомо, рожденный женщиной из провинции, не обладал поддержкой центральной аристократии, уступал более зрелому, обладающему богатым политическим опытом и популярностью Оама, которого они хотели видеть на троне13. 22 числа 6-го месяца 672 г. принц Оама приступил к решительным действиям. По его приказу приближенные приступили к мобилизации войск в провинции Мино, т.е. в тех районах, которые раньше принадлежали Оама; при этом в местечке Фува (不破) его сторонниками была перекрыта дорога в восточные провинции, чтобы не дать двору в Ооми связаться с тамошними союзниками. Гонцы с приказами собирать войска были разосланы по дорогам Токайдо (東海道) и Тосандо (東山道). К Оама, который тем временем прибыл в Фува, примкнул и губернатор провинции Овари, который привел с собой армию в 20 тыс. чел.

Двор в Ооми оказался застигнутым врасплох. Когда стало известно о сборе войск принцем Оама, многие вассалы императорского двора оставили столицу14. Отсутствие единства внутри императорского двора привело к тому, что его реакция была запоздалой и неэффективной. И представители двора, посланные для мобилизации войск в разные регионы, не преуспели в этом. На восток гонцы не смогли пробиться через блокированный Фува, а те, кто отправился в районы Киби (吉備) и Цукуси (筑紫), из-за того, что тамошние губернаторы уже приняли решение поддерживать Ооама, также не достигли успеха.

Боевые действия, которые начались 2 числа 7 месяца, шли под знаком превосходства войск Оама, хотя и войска двора одержали несколько побед, которые, правда, не стали решающими. Армия Оама вернула себе инициативу, и 23 числа 7 месяца того же года столица Ооцу была взята, а принц Оотомо, которому было 25 лет, покончил с собой(10).

Победивший принц Оама казнил правого министра правительства, сослал в ссылку левого министра. Кроме того, он в 9-м месяце того же года перенес столицу обратно в район Ямато и построил дворец Асука Кёмихараномия, а на следующий год официально вступил на трон и вошел в историю Японии под именем императора Тэмму.

Эти события показали, что Оама, оказавшись способным осуществить мятеж и захватить трон, был весьма силен. Он смог подавить сопротивление древних родов и в дальнейшем активизировал политику создания централизованного государства на основе системы «рицурё».

С падением императорского двора в Ооми стала падать мощь и влияние крупных аристократов, и император Тэмму сосредоточил в своих руках большую власть. Ему удалось создать сильную централизованную систему власти, в центре которой стоял император.

В этом и есть главное историческое значение мятежа Дзинсин. Такова официальная оценка японскими историками этих событий.

Однако дискуссия среди японских историков относительно того, почему возник этот мятеж и почему победу одержал именно Оама, идет давно. Некоторые авторы искали причины мятежа в социальных явлениях, обращаясь к«классовому» подходу. Например, К. Наоки считает, что раз мятеж закончился победой мятежников и свержением императорской власти, речь должна идти о серьезном социальном фоне, который трудно объяснить только внутридворцовой борьбой за власть. Более того, он полагает, что подлинной причиной мятежа были социально-экономические причины, а борьба за наследование трона носила второстепенный характер.

Он рассматривает разные гипотезы, предлагавшиеся историками относительно этого мятежа. Так, в период от Мэйдзи до Тайсё наиболее популярной была версия, согласно которой мятеж был протестом принца Оама, направленным против радикализма императора Тэндзи. Чересчур стремительные реформы Тайка, по мнению тогдашних историков, привели к консолидации консервативных сил, недовольных реформами. Эти силы и стали опорой принца Оама.

Правда, когда принц Оама стал императором Тэмму, его политику вряд ли можно назвать консервативной. Он тоже динамично проводил реформы и создавал государство «рицурё». Например, известный японский исследователь Вацудзи Тэцуро считал Оама представителем «прогрессивного направления» в политике Японии. Он полагал, что именно император Тэндзи законсервировал реформы, милитаризировал страну, и только в результате мятежа Дзинсин принц Оама разрушил аристократические консервативные круги и восстановил идеалы Тайка. От Т. Вацудзи и пошли теории о позитивной оценке мятежа Дзинсин и его эпохальном значении(11).

Этой же точки зрения придерживался и другой известный историк Иэнага Сабуро. Еще до второй мировой войны он писал, что Оама поддерживал низшие бюрократические круги, а двор Ооми — высшие кланы. Кроме того, он указывал, что за ними стояли интересы разных слоев населения. Эта концепция объясняет многое, но стоит обратить внимание на то, что система централизованной власти, которую задумал принц Нака-но Оэ, будущий император Тэндзи, во время реформ Тайка была реализована в конце его жизни в «Коого нэндзяку».

Это было свидетельством того, что правительство Ооми все-таки проводило политику реформ. Таким образом, вряд ли можно говорить о том, что при дворе было утеряно стремление проводить реформы и там преобладали консервативные настроения.

К. Наоки подчеркивает, что довоенные авторы, в том числе Т. Вацудзи и С. Иэнага, не включали в свой анализ слои населения, стоящие ниже низкоранговых чиновников, т.е. простой народ. Этой проблемой занялись уже после второй мировой войны, в частности профессор С. Китаяма. Он полагал, что главной причиной мятежа было принципиальное противоречие между аристократией и чиновниками, с одной стороны, и производителями (т.е. гражданами) из-за тяжести налогов, а борьба за престол и противоречия между высшими и низшими чиновниками — это вторичные причины, которые долгое время гипертрофировались. Это очень важное, по мнению К. Наоки, утверждение. Дело в том, что предыдущие выводы о том, кто занимал «передовые» позиции, а кто «консервативные» в этом мятеже, базировались на противоречии: идти ли по пути создания централизованного государства, в центре которого стоял бы император, или на компромиссы с влиятельными местными домами? Поэтому К. Наоки считает, что С. Китаяма в своем утверждении, что главной причиной мятежа было противоречие между слоем правителей и управляемыми, в принципе прав(12).

Усиление налогового бремени в результате реформ вызвало рост недовольства среди народа. И это могло стать базой для внутренней борьбы. Однако народ не мог выступить самостоятельно против правительства. Если бы это произошло, императорское правительство было бы свергнуто, но этого не случилось. Было сформировано правительство императора Тэмму, и императорская система только усилилась.

Куда же было направлено недовольство народа? Местные управляющие использовали его для того, чтобы встать на сторону принца Оама. Дело в том, что главным объектом, по которому был нанесен удар центральной властью после реформ Тайка, были местные лидеры уровня «куни но мияцуко» (国造)15. Они потеряли много прав, которыми владели в качестве местных, почти независимых правителей. В результате реформ они становились просто чиновниками в подчинении присланных из центра губернаторов провинций, а после введения государственной собственности на землю и людей лишились земли, принадлежавшей им на правах собственности, и проведенная императором Тэндзи перепись окончательно закрепила это.

Центральная же аристократия благодаря тому, что стала высшим правительственным чиновничеством, вместо старых прав получила новые. Речь идет о праве на слуг, т.н. «кормовые» и т.п. А местная знать оставалась слугами центрального правительства, что было далеко от особого положения, которое она занимала раньше.

Расширение недовольства местной знати, ставшей влиятельной силой, подтверждается тем фактом, что на сторону принца Оама стали многие местные феодалы, что позволило ему в короткие сроки собрать большую армию. Однако только недовольства народа и лояльности местных аристократов было бы не достаточно для достижения конечного результата. К Оама присоединились и крупные аристократы Отомо Фукэй, поднявший войска в Ямато, Кино Омиахэмаро, главнокомандующий войск принца Оама,и др. Этого нельзя игнорировать. Конечно, их было немного, основное количество аристократов находилось при дворе в Ооми (дома Сога, Накатоми, Косэ и др.), и они проиграли вместе с императорским двором, что привело к окончательной потере их влияния.

Согласно устоявшемуся в научном мире мнению, в широком смысле этот мятеж был противостоянием высших и средних аристократов. Нельзя также игнорировать и поддержку Оама некоторыми членами императорского двора. Так, принц Курукума из Цукуси отказался выполнять приказ о мобилизации войск в пользу двора в Ооми. Кроме него местные принцы Мино, Такасаки, Вакаса и некоторые другие также встали на сторону Оама. Возможно, это было вызвано тем, что император Тэндзи назначил своим наследником сына Оотомо в нарушение традиций, что вызвало их недовольство.

Итак, если суммировать оценки социально-политических причин мятежа Дзинсин, традиционный подход к этим обстоятельствам японских историков, можно представить следующим образом. В результате социально-экономических реформ после переворота Тайка на местах росло недовольство императорским двором в Ооми, влиятельные местные дома потеряли свои особые права. Рост бремени расходов, привлечение большого количества рабочих рук для переноса столицы в Ооми, строительство замков для обороны после поражения японских войск в Корее также увеличивали недовольство этих родов.

С другой стороны, многие влиятельные дома кинайской16 аристократии в результате централизации власти получали должности при дворе и укрепляли свое лидирующее положение. Но не все аристократы, занимавшие до переворота Тайка высокие посты, смогли стать высокопоставленными чиновниками. Часть из них потеряла свои позиции и, следовательно, испытывала недовольство императорским двором в
Ооми. Например, члены дома Оотомо, которые после того как на посты левого и правого министров, а также гёси тайфу (御史大夫, в дальнейшем более известным как дайнагон 大納言) никого из них не назначили, и они не вошли в число высших руководителей правительства, затаили обиду на императорский двор. Были и другие подобные роды. Видимо, недовольными были и часть родов из района Кинай, которых не устраивал перенос столицы из традиционного района Ямато в район Ооми. Были недовольные и из императорского рода тем, что была нарушена традиция назначения наследника, и тем, что назначили наследником сына императора, рожденного женщиной из провинции, и считавшие необходимым восхождение на трон принца Оама.

Существовали и другие версии, объяснявшие причины мятежа не социальными причинами., а сугубо субъективными факторами. Так, некоторые историки считали, что причина конфликта между Тэмму и Тэндзи была в споре за любовь принцессы Нукада. Была версия, представлявшая эти события как противостояние выходцев из Силла и Пэкче. Но официальная историческая школа считает такие версии маловероятными и необоснованными.

Некоторые историки проводят аналогии с историей Китая и предполагают, что Тэмму, поднимая мятеж, ассоциировал себя с основателем династии Хань, императором Гао Цзу(高祖), а принца Оотомо — с лидером династии Цинь (秦)(13)17

Эта версия большинством японских историков также не рассматривается в качестве серьезной. Но она дает нам возможность подробнее остановиться на весьма интересной, хотя и неожиданной гипотезе, предложенной непрофессиональным историком М. Идзава. Он, базируясь на широком круге исторических источников и исследованиях профессиональных историков, строит самостоятельные необычные версии различных событий в истории Японии; в частности, обратил внимание на несколько моментов в биографии императоров Тэндзи и Тэмму, которые заставили его по-новому взглянуть на мятеж Дзинсин и на всю историю Японии этого периода.

М. Идзава напоминает, что в «Анналах Японии» ситуация вокруг мятежа Дзинсин выглядит следующим образом.

1. Принц Оама — младший брат императора Тэндзи по матери, следовательно, законный наследник престола.
2. Как младший брат Тэндзи, он постоянно помогал ему в политических делах, опять же в качестве наследника.
3. Однако император Тэндзи из-за любви к своему сыну назначил его премьер-министром, поручил все дела и стал считать наследником именно его. И это, несмотря на то, что он был рожден от женщины более низкого рода из провинции. Более того, он запланировал избавиться от Оама.
4. Но принц Оама поступил разумно: отказался от сделанного Тэндзи предложения стать императором, постригся в монахи и уехал в Ёсино.
5. Тем не менее, сын Тэндзи принц Оотомо, решив убить дядю, начал собирать для этого войска, и последнему пришлось в качестве самозащиты поднять мятеж.

То есть действия принца Оама были оправданными и законными. А Тэндзи и Оотомо оказались, судя по хронике, «плохими» и «коварными». И многие современные историки придерживаются этого подхода. Но вся концепция базируется на утверждении, что Тэмму был младшим братом Тэндзи. Если этот фундамент разрушить, то рухнет тщательно возведенное здание «справедливости» действий Тэмму и его законности восхождения на трон.

М. Идзава скептически относится к официальной версии событий, предшествующих мятежу Дзинсин. Он считает, что на 90% она не соответствует истине, а оставшиеся 10% сводятся к тому, что «человек по имени Оама (имя также сомнительно), убив Оотомо, стал императором»(14). Кстати, при этом он не употребляет термина «принц крови» (синно:,. 親王) относительно Оама.

Обосновывая свою гипотезу, М. Идзава начинает рассматривать события с международной ситуации вокруг Японии и поражения японских войск в Корее, после которого император Тэндзи стал активно готовиться к отражению возможного нападения танского Китая на Японию. Он напоминает, что существовала версия о том, что даже смерть Тэндзи была вызвана страхом перед Китаем. Но эта версия ничем не подтверждается, а вот о действительных обстоятельствах его смерти известно далеко не все.

Идзава обращает внимание на тот факт, что в последние годы жизни Тэндзи активно укреплял отношения именно с Китаем, откуда прибывали посольства, и были даже возвращены 2000 японских пленных, захваченных во время сражения(15). Тем самым Китай давал понять Японии, что он готов установить союзнические отношения, чтобы вместе выступить против Силла. И здесь он ставит вопрос о том, а была ли смерть императора Тэндзи естественной? И сам отвечает, что в событиях, которые происходили в Японии с момента смерти Тэндзи до мятежа Дзинсин, «случайных элементов не было»(16).

Пройдем вслед за М. Идзава по цепочке его рассуждений, обращаясь по ходу дела и к другим источникам. В официальной истории обстоятельства смерти Тэндзи базируются на записях в «Анналах Японии». Там в свитке, посвященном императору Тэндзи, было записано: «Государь занемог... Он призвал наследного принца (Оама. — В.К.) в свои покои и рек: «Мы очень больны. Оставшиеся дела передаём тебе...» В ответ принц Оама отказался от этой чести, посоветовав императору передать трон государыне, добавив, что делами пусть занимается принц Оотомо. Сам же он уходит в монахи и уезжает в Ёсино, и государь согласился... Через несколько дней, а именно в 3-й день 12-луны государь скончался во дворце Апуми(17), а на 11-й день «временное захоронение было совершено в новом дворце»18.

Более подробно этот эпизод представлен в следующем свитке (XXVIII), который был посвящен уже императору Тэмму. Там сказано, что когда Тэндзи пригласил прикца Оама, последнего предупредили, чтобы он был осторожен в словах, что дает основания предположить, что предложение Тэндзи о наследовании было ловушкой. Оама разгадал её и тем самым спас свою жизнь, что в конечном итоге привело его на трон(18). Кстати, когда он уехал в Ёсино, В столице говорили, что «тигру приделали крылья и отпустили на волю»(19). Очень откровенное замечание...

А дальше начинается самое интересное. М. Идзава обращается к исторической хронике «Фусо рякки» (Краткие записи о Фусо 扶桑略記)19, составленной монахом Кооэн спустя 400 лет после событий. Там версия смерти императора Тэндзи представлена совершенно другим образом. Согласно этой версии «император верхом отправился в лес в районе деревни Ямасина и не вернулся. Он заехал далеко в горный лес, где и умер. В хронике указано, что смогли найти только обувь императора! Тело так и не было обнаружено. В этом районе сделали императорскую могилу. Это место находится в провинции Ямасиро, уезд Удзи, деревня Ямасина»(20). Сейчас это район современного города Киото. Представленная в хронике история полностью отличается от официальной версии смерти императора.

Итак, больной или всадник? Если второе, то может быть два варианта: несчастный случай или убийство. Если несчастный случай, то почему не нашли тела? Официальные историки игнорируют эту версию, так как считают, что «Анналы» более заслуживают доверия, как написанные по горячим следам, а хроника монаха Кооэн — спустя 400 лет после событий.

Но стоит помнить, что «Анналы Японии» были написаны под руководством принца Тонэри, сына Тэмму, и в тот момент, когда на троне находилась линия именно Тэмму, в частности императрица Гэнсё.

Ведь по большому счету мятеж Дзинсин, в результате которого принц Оама стал императором Тэмму и привел своих потомков на трон, был не чем иным, как «изменой», вооруженным мятежом. И победители стали писать историю, как это часто бывает, в свою пользу. Трудно представить, чтобы все, что там говорится о Тэмму и его делах, может соответствовать истине.

Так, в «Анналах» не указано, что Оотомо был императором. Если бы авторы признали этот факт, то мятеж Дзинсин был против законной власти, т.е. против императора. Это было бы преступлением, которое нельзя оправдать. Таким образом сторонники Тэмму хотели доказать, что это был не мятеж, а борьба двух принцев, т. е. равноправных.

Это говорит о том, что к тексту «Анналов Японии» надо относиться критически, соотнося с другими источниками. Базируясь на целом ряде фактов, в том числе и на нестыковках в текстах «Анналов», М. Идзава приходит к выводу, что Тэндзи был убит. (Он оговаривается, что авторство идеи принадлежит не ему, а местному историку из района неподалеку от Киото Ямада Манкитиро).

М. Идзава обращает внимание на то, что в«Анналах» нет указания на местонахождение могилы Тэндзи, несмотря на то, что там есть указания на места захоронения 38 императоров из 41, упомянутого в тексте20.

Но юридически могила императора Тэндзи есть. Она находится в Ямасина, где, кстати, по версии монаха Кооэн, Тэндзи и пропал без вести... По традиции членов императорского дома хоронили в районе Асука, даже императрица Саймэй, умершая на Кюсю, была похоронена там. Только могила Тэндзи находится отдельно21. По версии монаха Кооэн, это объясняется тем, что символическую могилу сделали на том месте, где нашли обувь императора.

Согласно этой хронике он верхом на лошади уехал в Ямасина на охоту и пропал без вести. Для тех, кто верит «Анналам», удивительно, что могила Тэндзи находится в Киото, хотя это была глухая провинция, с которой Тэндзи никак не был связан. Эту могилу в Ямасина называют в этом регионе не иначе, как «куцу дзука» (обувная куча)22. Все это говорит, что император был убит, тело его спрятано, и осталась только обувь, которая и была захоронена.

Есть еще один момент, связанный с могилой императора Тэндзи. В квартале Кокурё города Удзи в Киото-фу есть местечко Тэнноо (в переводе — император!). Раньше здесь стоял столб, на котором было написано «Тэндзи тэнноо». Версию о том, что здесь был похоронен император, предложил как раз местный историк Ямада Манкитиро. Он доказывает, что сюда по старым водным путям, которые не сохранились до наших дней, было доставлено тело императора, и даже построен храм. То есть речь может идти о подлинной могиле императора.

Всё это удивительно совпадает со 148-м стихом из поэтической антологии «Манъесю» (万葉集), составленной практически одновременно с «Анналами». По преданию, он был написан императрицей Ямато-химэ, женой Тэндзи:

Хотя глазам моим казаться будет,
Что ты витаешь в вышине
Над Кохата в зеленых флагах,
Но все равно наедине
Нам никогда не быть с тобою!
(Перевод А.Е. Глускиной)(21)

Здесь говорится о невозможности увидеться, так как император уехал в местечко Кохата. Комментаторы «Манъёсю» затрудняются, анализируя этот стих. Обычно его трактуют, что дух Тэндзи поднялся в горы, но вопрос, почему ему надо было забираться далеко от столицы, остается без ответа.

В комментарии к русскому изданию сказано лишь, что, хотя песня и была сложена, когда болезнь императора стала опасной для жизни, на самом деле, скорее всего она была написана уже после кончины императора и в ней отражена древняя вера в то, что душа умершего витает в небесах. М. Идзава обращает внимание на географическое название, о котором идет речь в тексте. Местечко Кохата как раз находится рядом с Ямасина, туда, по версии Кооэн, император Тэндзи отправился на охоту, и там пропал без вести. При этом допущении песня из «Манъесю» приобретает логический смысл. А вот тексты «Анналов Японии», рассказывающие о смерти Тэндзи, не могут объяснить, почему он похоронен в Ямасина и почему его дух сбился с пути.

Разумеется, многие историки не верят хронике монаха Кооэн, но он был очень авторитетным человеком, учеником основателя секты Дзё до Хоонэн, настоятелем храма Миидэра, который считается фамильным храмом Тэндзи и его сына принца Оотомо, и его труд заслуживает внимания...

Еще один момент, который учитывает М. Идзава, касается возраста императора Тэмму. Это самый принципиальный вопрос, так как официально принц Оама считался МЛАДШИМ братом Тэндзи и поэтому ЗАКОННО стал императором, по обычаю того времени. Но даже в самом авторитетном японском историческом словаре вместо года рождения у Тэмму стоит вопросительный знак(22). Такой пробел существует только у двух императоров: Сусюн, убитого в 592 г., и Тэмму. Особенно это удивительно в отношении Тэмму, ведь «Анналы» составлялись его потомками, в его же интересах, для обоснования законности его нахождения на троне. Достаточно сказать, что только Тэмму было уделено два тома «Анналов», т.е. 10% всего объема, тогда как другим императорам только по одному тому, а иногда и том на двоих... Но из этой хроники невозможно определить его возраст!

В одной из поздних хроник периода Камакурского сёгуната было указано, что в 686 г, Тэмму умер в возрасте 65 лет, но тогда он не мог быть младшим братом Тэндзи, который родился в 626 г.! Некоторые историки утверждают, что здесь произошла ошибка и он умер не в 65 лет, а в 56, но ничем не могут доказать такое предположение.

Сомнения в том, что он умер в возрасте 65 лет, высказывает и «Большой словарь истории Японии»(23)23. М. Идзава делает предположение, что, видимо, у авторов «Анналов» была причина скрывать возраст Тэмму, а, следовательно, утверждение, что он младший брат Тэндзи, неверно. В противном случае был бы логичен вопрос, почему, будучи старшим братом, Тэмму не стал императором до Тэндзи. М. Идзава объясняет это тем, что, хотя Тэмму и старше Тэндзи, он не был его старшим братом; и более того, они вообще не были братьями. Победив в мятеже Дэинсин, Тэмму дал указание написать «официальную историю», в которой его восхождение на престол было бы легитимизировано(24).

Таким образом, то, что в «Анналах Японии» не указаны местонахождение могилы императора Тэндзи и возраст императора Тэмму, дает основания М, Идзава высказать гипотезу, что, во-первых, Тэндзи был убит, и, во-вторых, Тэмму не был братом Тэндзи.

Кстати, допущение, что Тэндзи и Тэмму не были братьями, объясняет и тот факт, что четыре дочери Тэндзи, поочередно становились женами Тэмму. В истории Японии нет больше примеров, чтобы брат выдавал за брата четырех дочерей.

М. Идзава приводит еще несколько доказательств того, что Тэмму не был членом императорской семьи, а, следовательно, братом Тэндзи. В частности, он обращает внимание на историю, о которой есть запись даже в «Анналах». В хронике за 686 г. 10-го дня 6-й луны записано, что «было проведено гадание относительно причины болезни государя (Тэмму), и было определено, что она проистекает ввиду проклятия меча Кусанаги. В этот же день (меч) отослали в храм Ацута-дзиндзя в провинции Овари и поместили там»(25)24. В этой истории два
удивительных момента. Первый — почему одно из священных сокровищ, символов императорской власти, стало источником болезни императора, т.е. того, кого этот меч должен был защищать? Получается, что он был не настоящим императором. Второй момент —
почему эта компрометирующая Тэмму информация была помещена в «Анналах», призванных узаконить его положение? Некоторые исследователи считают, что, так как подлинник «Анналов» не сохранился, эта запись — одна из поздних вставок, сделанная противниками Тэмму. М. Идзава полагает, что эта запись могла быть сделана и авторами основного текста из-за страха перед «онрё»25.

Есть у него и другой аргумент в пользу гипотезы об отсутствии кровных связей Тэмму с Тэндзи, а, следовательно, и императорской семьей.

1280px-Sennyuji_Kyoto02bs4350.jpg
Храм Сэннюдзи (泉涌寺)

1280px-Mii-dera_Otsu_Shiga_pref01s5s4592
Миидэра (三井寺)


Храм Сэннюдзи (泉涌寺), или, как его еще называют, Митэра (御寺) в Киото был фамильным храмом императорского дома, для его членов, исповедующих буддизм. В этом храме они поклонялись духам умерших предков. Поэтому здесь находятся таблички с именами японских императоров. Но в этом храме нет дощечек с именами 7 императоров после Тэмму(26). Это говорит о том, что в храме их не связывают с императорским домом. (Этот факт даже зафиксирован в официальном буклете храма). За табличкой с именем императора Тэндзи идут таблички с именами императоров Конин и Камму. Другими словами, в отличие от официальной генеалогической линии императоров после Тэндзи: Тэмму (40-й император) —Момму (41-й) и т.д. до Сётоку (48-й), здесь после Тэндзи (38-й) сразу идут — Конин (49-й) и Камму (50-й)! Об этом стало известно только после Мэйдзи исин, когда императорский двор официально отказался от буддизма и материалы этого храма стали доступны исследователям. Интересно, что Тэмму и его линия (7 человек) были исключены и из синтоистских обрядов. Это обнаружила Комура Кэйко.

Она выяснила, что синтоистские церемонии поклонения могилам императоров (хо:хэй) в отношении представителей линии Тэмму не проводились. А это важная церемония поклонения предкам. Не понимая этого, невозможно представить правильно ход истории в Японии(27).

Согласно японским традициям, если высокопоставленных людей убивают, то должно быть место успокоения их духов. Значит, если император Тэндзи и его сын Оотомо были убиты, то традиция не должна была нарушаться. М. Идзава настаивает, что таким местом для них является известный храм Миидэра (三井寺), или, как его еще называют, Ондзёдзи (園城寺), он находится рядом с городом Ооцу
(столицей императорского двора Ооми).

Основанием для такого утверждения служит тот факт, что раньше на территории этого храма находилась могила принца Оотомо, а в конце XIX в., когда он был объявлен императором Кобун, она была выделена в отдельную территорию в качестве императорской могилы.

Вокруг этой гипотезы идут серьезные споры, и лишь недостаток места не дает возможности привести подробно позиции её сторонников и противников.

Следующим аргументом, приводимым М. Идзава в поддержку своей концепции, является утверждение, что даже 50-й император Камму признавал факт смены императорской династии. В его указе о восхождении на трон указывалось, что он получил трон от «основателя династии» Коонин, который был потомком Тэндзи26. Камму первым провел не только первую официальную церемонию после вступления на трон, которая называется «Дайдзёсай», или «Оониэ но мацури», (大嘗祭), но и церемонию «Коси", т.е. такую церемонию, которую проводит император, начинающий новую династию(28). Если бы Тэндзи и Тэмму были братьями, этого делать не было бы необходимости. Камму провел её явно с целью показать императора Коонин основателем династии, т.е. «первым поколением в династии», и отмежеваться от линии потомков Тэмму. Это очень напоминает китайскую систему «экисэй какумэй»27.

Дело в том, что, как мы уже упоминали, Оама тоже считал себя во время мятежа Дзинсин человеком, подобным китайскому императору Хань, создавшему новую династию. Возможно, это было результатом того, что Тэмму по происхождению не был представителем императорского дома, как и упомянутый Лю Бан. И, похоже, что император Камму не считал императоров от Тэмму до Сётоку законными императорами, ведь философия «экисэй какумэй» в Японии не была распространена.

Есть еще один момент. Это тайна имен императоров Тэндзи и Тэмму, разгадкой которой успешно занимался японский писатель и энциклопедист Мори Огай. Как известно, имена Тэндзи и Тэмму — это посмертные имена, их давали уже потомки. В древности такой традиции в Японии не существовало, и первые императоры не получали таких имен, их начали давать гораздо позже, когда традиция была заимствована у Китая. Мори Огай анализировал посмертные имена японских императоров в специальном исследовании и обнаружил интересную вещь. Имя императора Тэндзи состоит из двух «хороших» иероглифов «небо» и «знания», но в сочетании имя Тэндзи для знатоков несет не очень хороший смысл. Мори Огай приводит интересный эпизод из китайской истории, который позволяет установить корни этой «ловушки хорошего имени», придуманной автором посмертного имени, в которую попадают современные историки28. Он нашел в китайских хрониках упоминание, что император У (武) «успокоил страну», а его предшественник из династии Инь (殷) император Чжоу (紂), настоящее имя которого было Ди Синь, отличавшийся жестокостью и деспотизмом, украсив себя драгоценностями, совершил акт самосожжения. При этом сгорело 4 тысячи драгоценных камней, но 5 штук осталось и стали трофеями императора У. Эти камни назывались 天智玉 (т.е. тэндзи гёку). Таким образом явно просматривается намек — имя императора Тэндзи (天智玉) и название драгоценностей очень плохого императора написаны одинаковыми иероглифами. Зачем? Очень просто — император Чжоу считается самым «плохим императором» в Китае. Ассоциативная связь, типичная для Востока, должна была сработать: значит, император Тэндзи тоже плохой! Такова, видимо, логика автора посмертного имени императора Тэндзи.

Вряд ли это совпадение случайно. В Китае У-ван (武) «успокоил взбаламученный мир» и создал новую династию, т. е. был «хорошим» и, следуя философии «экисэй какумэй», уничтожил аморального правителя. Здесь просматривается параллель с императором Тэмму, (天武) вплоть до совпадения именного иероглифа, что тоже, видимо, не случайно.

Правда, в Китае У уничтожил императора Чжоу, а в официальной истории Японии написано, что император Тэндзи умер от болезни, Тэмму же довел до смерти его сына принца Оотомо. Но эта история с посмертными именами наводит М. Идзава на мысль, что скорее Тэмму сначала убил Тэндзи, и укладывается в фундамент его гипотезы.

Почему убийство? Видимо, это было связано с поражением японских войск в Корее в 663 г. После этого император Тэндзи, опасаясь китайского вторжения, решил укреплять с Тан отношения, что отвечало интересам самого Китая, который планировал разгром Силла.

Это объединение, разумеется, не устраивало Корейское государство, которое оказывалось между двумя огнями. Поэтому, скорее всего, Силла предпринимало меры, чтобы не допустить этого союза. А для этого необходимо было поколебать позиции императора Тэндзи, автора идеи союза с Китаем.

Вспомним, что в 668 г. монах Доге попытался похитить священный меч и увезти его в Корею, но его корабль был штормом прибит к берегу, и этот атрибут императорской власти возвращен в Японию, о чем упоминается в «Анналах Японии»(29). Это был год вступления на престол
Тэндзи, и он стремился поколебать авторитет императора, который в тот период планировал объединиться с династией Тан, чтобы противостоять Силла. Потом вдруг император Тэндзи умирает, и с приходом на трон Тэмму ситуация изменилась коренным образом. Япония стала дружественно относиться к Силла; тогда как в Тан не отправлялось ни единого посольства, в Силла за 14 лет было отправлено 14 посольств(30). Всё это заставляет задуматься о причинно-следственных связях. Если предположить, что Тэндзи был убит, то многое становится ясным. Отсюда М. Идзава делает предположение, что Тэмму организовал убийство Тэндзи при помощи лазутчика из Силла и силой захватил власть29. Он утверждает, что Силла было необходимо убить Тэндзи, чтобы не допустить объединения его с Тан.

Как же Тэмму, находясь в Ёсино, узнал о планах Тэндзи заключить союз с Тан? По мнению М. Идзава, рядом с Тэндэи был шпион Тэмму (Силла), и видимо, это был некто Курукума но О:кими из области Цукуси(31), высший правительственный чиновник на о-ве Кюсю (руководитель Дадзайфу). Он фактически был командующим армией на острове, предназначенной для отражения внешней агрессии. Во время мятежа Дзинсин он предал двор Ооми и перешел на сторону Тэмму, что во многом предопределило победу Тэмму. Все внешние связи Японии через Кюсю шли через него, иностранцы должны были докладывать ему о своих целях. Видимо, Тэндзи был вынужден держать в курсе своей политики по отношению к Тан такого человека на границе, а тот, в свою очередь, информировал Тэмму. Курукума был до смерти предан Тэмму
и посмертно получил от императора высокий ранг, на три ступени ранговой системы выше, чем тот,который он имел.

Можно выделить три заслуги Курукума перед Тэмму: сообщение о связях Тэндзи с Тан, помощь в убийстве Тэндзи (тело императора исчезло во владениях Курукума рядом с Ямасина) и поддержка Тэмму во время мятежа Дзинсин. Удивительное совпадение...

План убийства Тэндзи, по мнению М. Идзава, строился на том, что он любил охотиться. Заговорщики планировали убить императора и скрыть его тело. Не исключено, что Тэмму сам руководил операцией убийства, а тело укрывал правитель местности поблизости, где пропал Тэндзи и где обнаружена его обувь. Кстати, возможно, что и Тэмму присутствовал при убийстве. В то время аристократы еще не были так рафинированы, как в период Нара и Хэйан. Даже Тэндзи, будучи принцем Нака-но Оэ, лично убивал Сога Ирука.

Существует гипотеза, что и Тэмму хорошо владел копьем и даже был ниндзя. Известен эпизод, когда принц Оама махал копьем на приеме во дворце, что чуть не привело к конфликту с Тэндзи...

Но кто же такой Тэмму, если М. Идзава считает, что он не был братом императора Тэндзи? На этот счет документов, заслуживающих доверия, практически нет. Поэтому М. Идзава старается логическим путем реконструировать ситуацию, исходя из версий, предложенных до него некоторыми исследователями. В любом случае это был очень влиятельный человек при дворе. Иначе Тэндзи не выдал бы за него по очереди четырех дочерей, самой известной из которых была будущая императрица Дзито. Хотя в то время не было жестких ограничений на браки между родственниками, в том числе дяди и племянницы, но четыре раза — исключительный случай! Это может служить доказательством того, что эти два человека не были родными братьями, что для Тэндзи Тэмму был очень нужным влиятельным человеком.

Исследователи выдвигали три варианта: Тэмму — выходец из Силла (предложил Сасаки Кацуаки); выходец из Когурё (предложила Комура Кэйко) и, наконец, что он сын принца Такамуку Оя-но Мико (сначала разрабатывался К.Комура, а затем развивался Оба Ивао).

Таким образом, по первым двум гипотезам Тэмму даже не был японцем. Мы не будем останавливаться на аргументации, приводимой авторами концепций, и перейдем к оценкам М. Идзава.

Он сомневается, что в VII в. корейцы могли дойти до самого верха иерархической власти в Японии. Если бы Тэмму был корейцем, это было бы отражено и в корейских материалах; корейские исследователи не упустили бы возможности написать об этом, учитывая традиционное соперничество Кореи и Японии.

Сторонники третьей версии отмечают, что мать Тэмму была во втором браке, когда родила Тэндзи. От первого мужа — принца Такамуку она якобы родила принца Канмико (китайский принц). О нем есть упоминание в «Анналах Японии», но потом принц ни разу не появлялся на исторической арене. Куда он делся? Отсюда предположение, что он и есть Оама (Тэмму), т.е. он старший брат Тэндзи по другому отцу. Именно поэтому принц Оама и брал четырех дочерей Тэндзи в жены... Но происхождение отца не давало ему права на трон, и поэтому, якобы, этот факт был скрыт. М. Идзава не согласен с этой точкой зрения: если бы Тэмму был действительно принцем Канмико, то было бы логично указать на это в «Анналах Японии», легитимизировало бы его статус претендента на трон как потомка принца.

По его мнению, он мог быть сыном императрицы Саймэй, до того как она стала императрицей, но его отец не давал никаких прав на трон, так как, скорее всего, был выходцем из Силла. Позже она вышла замуж за принца Томари, он стал императором, а после его смерти она сама взошла на трон. Но Оама до мятежа Дзинсин не был принцем, и представление его в этом качестве произошло уже после победы, чтобы обосновать для потомков его восхождение на трон. На этот вывод М. Идзава наводит и то, что императрица Дзито, его жена, не пускала на трон его детей, рожденных от других женщин, так как в этом случае императорская династия лишилась бы подлинной императорской крови, которая сохранялась в детях Дзито.

Таким образом, гипотеза, предложенная М. Идзава, идет вразрез с традиционной версией событий в истории Японии в VII в. Разумеется, она не поддерживается большинством профессиональных историков. В то же время ей нельзя отказать в стройности и логичности. Она базируется на тех моментах, которые не укладываются в официальную версию, и объясняет их. Следовательно, уже поэтому она заслуживает внимания.

Предположение, что мятеж Дзинсин был не чем иным, как сменой императорской династии (экисэй какумэй), вполне корректно, но требует дальнейших исследований. И если будут найдены другие объяснения тех «нестыковок» официальной версии, то от гипотезы М. Идзава можно будет отказаться, а пока она заставляет думать...

КОММЕНТАРИИ (цифры без скобочек)

1. Переворотом Тайка называют события 645 г., после которых с политической арены был устранен род Сога, планировавший монополизировать власть в своих руках, а на престол вступил император Котоку и в стране начался ряд социально-экономических реформ.
2. Мятеж получил название по циклическому знаку этого года в 60-летнем цикле китайского календаря. В Японии в то время было принято также вести летоисчисление по годам правления императора, поэтому 672 г. в древних исторических хрониках часто называют первым годом Тэмму.
3. Так, М. Воробьев уделил этому событию всего несколько строк, не вдаваясь в детали, аналогично подошел к нему и С.С. Пасков (См. сноска 1).
4. Подробно история изучения этой проблемы представлена в работе Хосино Рёсаку. Дзинсин но ран. Кэнкю си. (Мятеж Дзинсин. История исследования). Токио, 1993. В приложении приводится список публикаций, изданных в Японии по этому вопросу в период с 1945 по 1976 г. Этот перечень составил 11 страниц убористого текста.
5. В некоторых отечественных работах его имя представлено как император Тэнти, т.е. второй иероглиф читается по основному чтению (например, у М. Воробьева). Однако во всех японских словарях и хрониках его имя читается как Тэндзи. В то же время в издании общества Минсюдосикай «Мисасаги» («Императорские могилы»), вышедшем в 1988 г., его имя записано как Тэнти.
6. Трон тогда занимала императрица Саймэй, мать Нака-но Оэ, но всеми политическими делами ведал принц.
7. Интересно, что в это время наследный принц королевства Пэкче находился в Японии и после захвата китайскими войсками короля Пэкче он стал знаменем освободительного движения в Пэкче. В конце концов, японский императорский двор назначил его «королем Пэкче» и вместе с армией отправил на материк.
8. Главной причиной поражения японской армии было низкое качество флота. Известно, что до второй половины XIX в. японский флот не одержал ни одной победы в морских сражениях.
9. Это были гигантские сооружения. В частности, остатки первого, которое представляло собой сооружение длиной 1,2 км и высотой 14 м в виде заросшей лесом дамбы, пересекающей всю равнину от побережья до Дадзайфу, сохранились до сих пор.
10. Это действие иногда также рассматривают как приготовление к войне с Тан в случае её агрессии, чтобы иметь представление о возможностях мобилизации. В истории Японии перепись известна под названием «Коого нэндзяку» 庚午年籍, т.е. перепись года Кого (циклический знак). Она стала первой переписью такого рода в Японии.
11. Рицурё — это традиционное название системы Японского государства в период VII—XI вв., основанной на кодексе законов, административного (рицу) и уголовного (ре) права. Говоря современным языком — это «правовое государство». Термин широко употребляется в японской исторической литературе.
12. В «Анналах Японии» не записано, что Оотомо после смерти отца стал императором, но в период Хэйан (IX—XI вв.) появились материалы, в которых указывалось, что принц Оотомо все-таки вступил на престол, а в «Истории Великой Японии», подготовленной в период Токугава, уже категорично говорилось, что Оотомо был императором. В период Мэйдзи в 1870 г. принц Оотомо официально был объявлен 39-м императором Кобун (弘文). Есть мнение, что авторы «Анналов Японии» специально скрыли факт вступления Оотомо на престол.
13. В «Большом словаре истории Японии» указан возраст Оама 42 г. на тот момент, но отмечено, что это предположительно. Этот факт весьма примечателен и к нему мы тоже еще вернемся.
14. В «Анналах Японии» записано: «Все сановники пребывали в страхе, столица трепетала. Одни намеревались бежать в восточные провинции, другие хотели скрыться в горах и болотах...».
15. Куни но мияцуко — в древней Японии местные управляющие, назначаемые двором Ямато, до реформ Тайка. Обладали большой самостоятельностью.
16. Кинай — район Японии вокруг древних столиц Асука, Нара Хэйан, в него обычно включают 5 провинций — Ямато, Ямасиро, Кавати, Сэццу, Идзуми.
17. О том, что Оама ассоциировал себя с этим героем китайской истории, говорит и тот факт, что его войска во время мятежа Дзинсин подняли, как и армия Гао, красные знамена и имели красные повязки. Настоящее имя Гао-Цзу было Лю Бан (247—195 гг. до н.э.), он родом не из императорского дома, а из семьи зажиточного землевладельца и титул императора принял только после разгрома династии Цинь, Возможно, это обстоятельство также имеет значение для решения проблемы, связанной с происхождением Тэмму.
18. Причем дворец не указан, а в комментариях к русскому изданию переводчик пишет, что постоянное захоронение было сделано в Ямасина, не объясняя причин этого, хотя Ямасина находится на значительном расстоянии от дворца, где умер Тэндзи.
19. В древнем Китае Японию называли Фусо (по моему правильнее Фусан - прим. Saygo). Это слово означало священное дерево, которое растет за восточным морем, где восходит солнце.
20. Дзито, 41-я императрица, последняя, о ком есть записи в«Анналах Японии», была еще жива; принца Оотомо стали считать 39-м императором Кобун только с 1870 г.; остается только Тэндзи!
21. В специальном издании «Мисасаги» («Императорские могилы»), которое вышло в 1988 г., указано, что могила Тэндзи (Тэнти) находится в Ямасина; при этом о причинах смерти императора вообще ничего не говорится...
22. В «Большом словаре истории Японии» указано, что на могиле стоит камень, который называется «куцу иси» (камень фундамента), и делается предположение, что на могиле было сооружение для ритуалов. Но иероглиф куцу означает«обувь», и это наводит на мысль, что гипотеза Кооэн имеет под собой основания.
23. В некоторых комментариях к «Анналам Японии» пишут, что Тэмму родился в 631 г., но ничем не доказывают эту версию. Есть и попытки объяснить эту ситуацию увеличением возраста Тэндзи. К. Наоки, например, пишет, что император Тэндзи умер от болезни 3-го числа12-го месяца в столице Ооцу в возрасте 46 лет (как указано в «Анналах») При этом он оговаривается, что есть еще версия, что ему было 58 лет, правда, не мотивируя, откуда она появилась. (Наоки К. Указ. соч. С.322).
24. Он и раньше находился там, но после попытки похищения его монахом Доге в 667 г. он снова был помещен в императорский дворец. Монах пытался увезти его в Корею, но непогода прибила его корабль к японскому берегу.
25. Онрё — это по японским преданиям, «мстительные духи» невинно убитых людей, преследовавшие своих обидчиков в живом мире. Их необходимо умиротворять, чтобы избежать мести. Для этого обычно строили храмы или находили другие способы. Вера в «онрё» играла сильную мотивирующую роль в поведении людей в то время.
26. Император Коонин был прямым потомком императрицы Дзито, родной дочери императора Тэндзи, т. е. кровным потомком Тэндзи.
27. Экисэй какумэй — древняя китайская политическая идея, согласно которой, если правитель страны плохо выполняет свои обязанности и аморален, правильным будет его заменить на морального правителя, т. е. сменить династию. Эта философия часто служила основанием для смены династий в Китае.
28. По традиционной версии это делал в период Нара аристократ Ооми но Мифунэ, который дал посмертные имена императорам от Дзимму до Сётоку, как пишет «Продолжение Анналов Японии». Но М. Идэава не согласен с этим утверждением, так как Ооми но Мифунэ — потомок Тэндзи, и он не мог придумать для своего предка «плохое имя».
29. О том, что лазутчики из Силла проникали в Японию, есть запись и в «Анналах Японии» за 601 г., да и монах Доге, похитивший меч, по мнению многих историков, работал на Силла, хотя его происхождение не установлено.

ПРИМЕЧАНИЯ (цифры в скобках)

1. См., например: Воробьев М.В. Япония в III—VII вв. М., 1980; Конрад Н. И. Избранные труды. История. М., 1974; Кожевников В. В. Очерки древней истории Японии. Владивосток, 1998; Пасков С.С. Япония в раннее средневековье. VII—XII вв. М., 1987; Попов К.Л. Законодательные акты средневековой Японии. М., 1984; Толстогузов А.А. Очерки истории Японии. VII—XIV вв. М., 1995 и др.
2. Идзава М. Рэкиси фусиги моногатари(Удивительные повести об истории). Токио, 1997. С. 16.
3. Амино Ёсихико. Нихон сякай но рэкиси. (История японского общества). Токио, 1997. Т. 1С. 100.
4. Подробно см.: Наоки К. Кодай кокка но сэйрицу (Формирование древнего государства) // Нихон но рэкиси. (История Японии). Токио, 1983. Т.2 С. 258—270.
5. Амино Ёсихико. Нихон сякай но рэкиси. С. 101.
6. Идзава М. Рэкиси фусиги моногатари. С. 16.
7. Кокуси дайдэитэн (Большой словарь истории Японии). Токио, 1994. Т. 7. С. 857.
8. Там же. С. 858.
9. Наоки К. Кодай кокка ноЪйрицу. С. 315.
10. Там же. С. 333.
11. Там же. С. 334—335.
12. Там же. С. 335.
13. См. : Кокуси дайдзитэн... Т. 7. С. 859; Ёсида Такаси. Нихон но тандзё(Рождение Японии). Токио, 1997. С.108—109.
14. Идзава М. Рэкиси фусиги моногатари. С.22.
15. Идзава М. Гякусэцу но нихон си(Парадоксальная история Японии). Токио, 1998. Т.2. С.319—320.
16. Идзава М. Рэкиси фусиги моногатари. С. 19.
17. Нихон секи. Анналы Японии. СПб., 1997. Т.2. С.205.
18. Там же. С. 208.
19. Идзава М. Гякусэцу но нихон си. С. 210.
20. Там же. С. 211.
21. Манъёсю. М., 1971.С. 123.
22. Кокуси дайдзитэн. Т.9. С. 1030.
23. Там же.
24. Идзава М. Гякусэцу но нихон си. С. 244—245.
25. Нихон секи. Т.2 С. 263.
26. Идзава М. Гякусэцу но нихон си. Т.2. С.259—260.
27. Там же. С. 261.
28. Там же. С. 267.
29. Нихон секи.. Т.2 С.200.
30. Идзава М. Гякусэцу но нихон си. С. 319—320.
31. Там же. С. 325.



This post has been promoted to an article

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас

  • Похожие публикации

    • Долгов В.В. Мстислав Великий
      Автор: Saygo
      Долгов В.В. Мстислав Великий // Вопросы истории. - 2018. - № 4. - С. 26-47.
      Работа посвящена князю Мстиславу Великому, старшему сыну Владимира Мономаха и английской принцессы Гиты Уэссекской. По мнению автора, этот союз имел, прежде всего, генеалогическое значение, а его политический эффект был невелик. В публикации дан анализ основным этапам биографии князя. Главные политические принципы, реализуемые в политике Мстислава — это последовательный легитимизм и строгое соответствие обычаю и моральным нормам. Неукоснительное соблюдение принципа справедливости дало князю дополнительные рычаги для управления общественным мнением и стало источником политического капитала, при помощи которого Мстислав удерживал Русь от распада.
      Князь Мстислав Великий, несмотря на свое горделивое прозвище, в отечественной историографии оказался обделен вниманием. Он находится в тени своего отца — Владимира Мономаха, биографии которого посвящена обширная литература. Между тем, деятельность Мстислава, хотя и уступает по масштабности свершениям Карла Великого, Оттона I Великого, Ивана III или Петра Великого, все же весьма интересна. Это был последний князь, при котором домонгольская Русь сохраняла некоторое подобие единства перед длительным периодом раздробленности.
      В древнерусской летописной традиции никакого прозвища за Мстиславом Владимировичем закреплено не было. Только один раз летописец, сравнивая Мстислава с его отцом Владимиром Мономахом, именует их обоих «великими»1. В поздних летописях Мстислав иногда называется «Манамаховым»2. Традиция добавления к его имени прозвища «Великий» заложена В.Н. Татищевым, который писал: «Он был великий правосудец, в воинстве храбр и доброразпорядочен, всем соседем его был страшен, к подданым милостив и разсмотрителен. Во время его все князи руские жили в совершенной тишине и не смел един другаго обидеть»3.
      При этом первый вариант труда Татищева, написанный на «древнем наречии», и являющийся, по сути, сводом имевшихся у историка летописных материалов, никаких упоминаний о прозвище не содержит4. Очевидно, Татищев ввел наименование «Великий», при подготовке «Истории» для широкого круга читающей публики, стремясь сделать повествование более ярким.
      Год рождения Мстислава Великого известен точно. Судя по всему, как ни странно, он позаботился об этом сам. Сообщение о его рождении было добавлено в погодную запись под 6584 (1076) г.5 в той редакции «Повести временных лет», которая была составлена при патронате самого Мстислава6.

      Мстислав Великий в Царском Титулярнике, 1672 г.

      Мстислав у смертного одра Христины (вверху слева). Из Лицевого летописного свода XVI в.

      Свадьба Мстислава с Любавой (вверху). Из Лицевого летописного свода XVI в.
      Отец Мстислава — князь Владимир Всеволодович Мономах был женат не единожды. Источники не дают возможности сказать наверняка, два или три раза. Однако личность матери Мстислава известна точно — это принцесса Гита Уэссекская, дочь последнего англосаксонского короля Гарольда II Годвинсона. Король Гарольд пал в битве при Гастингсе, которая стала решающим событием нормандского вторжения. Англия попала в руки герцога Вильгельма Завоевателя. Гита с братьями вынуждена была бежать.
      О браке английской принцессы с русским князем молчат и русские, и англо-саксонские источники, хотя и Повесть временных лет, и Англо-саксонская хроника излагают события той поры достаточно подробно. Но, видимо, глобальные исторические катаклизмы заслонили для русского и англосаксонского летописцев судьбы осиротевшей принцессы, оставшейся без королевства.
      Брак Гиты с Владимиром Мономахом остался бы неизвестен потомкам, если бы в его подготовке не были замешаны скандинавы, которым было свойственно повышенное внимание к брачно-семейным вопросам. Основной формой исторических сочинений у них долгое время оставались не летописи, а записи семейных историй — саги. Из саг семейные истории перекочевали в многотомную хронику Саксона Грамматика, написанную в XII—XIII веках.
      Саксон Грамматик сообщает, что дочь погибшего англо-саксонского короля вместе с братьями нашла убежище у датского короля Свена Эстридсена, приходившегося им родственником. Бабушка принцессы Гиты — тоже Гита (Торкельдоттир) — была сестрой Ульфа Торкельсона, ярла Дании, отца Свена. Таким образом, она приходилась королю Дании двоюродной племянницей.
      Саксон пишет, что король Свен принял сирот по-родственному, не стал вспоминать прежние обиды и устроил брак Гиты с русским королем Вольдемаром, «называемым ими самими Ярославом» (Quos Sueno, paterm eorum meriti oblitus, consanguineae pietaiis more excepit puellamaue Rutenorum regi Waldemara, qui et ipse Ianzlavus a suis est appellatus, nuptum dedit)7.
      Династические связи Рюриковичей с европейскими владетельными домами в XI в. были в порядке вещей. Дети князя киевского Ярослава Мудрого — дедушки и бабушки Мстислава — сочетались браком с представителями влиятельнейших королевских родов. Елизавета Ярославна вышла замуж за норвежского короля Харальда Сигурдарсона Сурового Правителя, Анастасия — за венгерского короля Андроша, Анна — за французского короля Генриха I. Иностранных невест получили и сыновья: Изяслав был женат на польской принцессе, Святослав — на немецкой графине. Однако самая аристократичная невеста досталась его деду — Всеволоду. Ею стала дочь византийского императора Константина Мономаха.
      Браки заключались с политическим прицелом: династические связи обретали значение политических союзов. Во второй половине XI в. на Руси разворачивалась борьба между сыновьями Ярослава, и международные союзы играли в этой борьбе не последнюю роль. По мнению А.В. Назаренко, целью женитьбы князя Святослава Ярославича на графине Оде Штаденской было обретение союзника в лице ее родственника — императора Генриха IV. Союзник был необходим для нейтрализации активности польского короля Болеслава II, поддерживавшего главного соперника Святослава — его брата, киевского князя Изяслава Ярославича. В рамках этих событий Назаренко рассматривает и брак Мономаха с английской принцессой.
      Не подвергая сомнению концепцию исследователя в целом, необходимо все-таки оговориться, что политические резоны этого брака выглядят весьма призрачно. Ведь Гита была принцессой без королевства. По мнению Назаренко, брак с Гитой мог стать «мостиком» для установления союзных отношений с королем Свеном, который выступал союзником императора Генриха в борьбе против восставших саксов, и, следовательно, теоретически тоже мог стать частью военно-политического консорциума, направленного против Болеслава. Это предположение логически непротиворечиво, и поэтому вполне вероятно.
      Однако версия, что юному князю просто нужна была жена, выглядит все же правдоподобней. В хронике Саксона Грамматика устройство брака представлено как чистая благотворительность со стороны Свена Эстридсена. Никаких серьезных признаков установления союзных отношений с ним нет. В события междоусобной борьбы на Руси он не вмешивался. Английские родственники принцессы лишились власти. То есть, Гита была невестой без политического приданого (а, возможно, и вовсе без приданого). Брак с ней был продиктован матримониальной необходимостью. Юному княжичу искали невесту знатного рода, а бесприютной принцессе — дом и прочное положение. Это, скорее всего, и свело Владимира Мономаха с Гитой Уэссекской.
      События, упомянутые в хронике Саксона Грамматика, нашли отражение и в Саге об Олафе Тихом: «На Гюде, дочери конунга Харальда женился конунг Вальдамар, сын конунга Ярицлейва в Хольмгарде и Ингигерд, дочери конунга Олава Шведского. Сыном Валвдамара и Гюды был конунг Харальд, который женился на Кристин, дочери конунга Инги Стейнкельссона»8. Подобные сведения содержатся и в ряде других саг9. Следует отметить, что в текст саг вкралась неточность: «конунг Вальдамамр» назван сыном «конунга Ярицлейва». Среди потомства князя Ярослава действительно был Владимир — один из старших его сыновей, князь новгородский. Но он скончался задолго до битвы при Гастингсе, а может быть еще и до рождения самой Гиты — в 1052 году10. Поэтому в данном случае, несомненно, имеется в виду внук Ярослава — Владимир Мономах.
      Саги дают еще одну интересную подробность: помимо своего славянского имени — Мстислав, крестильного — Фёдор11, князь имел еще и «западное» имя — Харальд, данное ему матерью, принцессой Гитой, очевидно, в честь его деда — англосаксонского короля.
      Основное имя, под которым он упоминается в исторических источниках — Мстислав — тоже было получено им неслучайно. Наречение было чрезвычайно важным делом в княжеской семье. Отдельные ветви княжеского рода имели свой излюбленный набор династических имен. Новорожденный князь мог получить и имя, характерное для рода матери или вовсе стороннее. Но в целом династические предпочтения прослеживаются достаточно ясно.
      «Владимир Мономах явно рассматривает себя как основателя новой династической ветви рода, свою семью — как некое обновление ветви Ярославичей. Возможно, он видит в самом себе прямое подобие своего прадеда Владимира Святого. По крайней мере, в имянаречении своих сыновей он явно возвращается именно к этому отрезку родовой истории», — отмечают исследователи древнерусского именослова А.Ф. Литвина и Ф.Б. Успенский12.
      До рождения героя настоящего исследования был известен только один князь с именем Мстислав — Мстислав Чермный, князь тмутараканский и черниговский, чей образ в Повести временных лет имеет черты эпического героя. Причем, Новгородская первая летопись, в которой, как считается, отразился Начальный свод, предшествовавший Повести временных лет, почти ничего не сообщает о Мстиславе тмутараканском кроме самого факта его рождения. Все героические подробности — единоборство с касожским князем Редедей, благородный отказ от борьбы с братом Ярославом Мудрым за киевский престол — появляются только в Повести, создание одной из редакций которой было осуществлено игуменом Сильвестром, близким Владимиру Мономаху13. Сам литературный образ Мстислава тмутараканского (особенно, отказ от междоусобной борьбы с братом) отчетливо перекликается с идейными принципами самого Мономаха, высказанными в его Поучении. Героизмом и благородством Мстислав тмутараканский вполне подходил на роль «династического прототипа» для старшего сына Мономаха.
      Кроме того, Мстислав, согласно одному из двух летописных перечней14, был одним из старших сыновей Владимира Святого от полоцкой княжны Рогнеды Рогволдовны. И в дальнейшем Мстиславами нарекали преимущественно старших сыновей в роду потомков Ярослава Мудрого.
      Рождение и раннее детство Мстислава пришлись на бурную эпоху. Его отец Владимир Мономах проводил жизнь в бесконечных походах и стремительно рос в княжеской иерархии, переходя от одного княжеского стола к другому. В год рождения своего первенца Владимир совершил поход в Чехию. В рассказе о своей жизни, являющемся частью «Поучения», Мономах пишет о стремительной смене городов во время походов: Ростов, Курск, Смоленск, Берестье, Туров и пр. Рассказ Мономаха не дает возможности понять, титульным князем какого города он был и где могла помещаться его семья. Под 1078 г. летопись упоминает его сидящим в Смоленске. Но 1078 г. был отмечен очередным витком междоусобной войны: в битве на Нежатиной ниве погиб великий князь Изяслав, дед Мстислава — Всеволод Ярославич — стал новым князем киевским, а Мономах сел в Чернигове. Где пребывал в то время двухлетний Мстислав с матерью — неизвестно. Учитывая опасную обстановку, в которой происходило обретение Мономахом нового престола, вряд ли семья была при нем неотлучно. Относительно безопасным убежищем могло быть родовое владение деда — город Переяславль-Южный.
      Как это было заведено в роду Рюриковичей, первый княжеский стол Мстислав получил еще ребенком. В 1088 г. его дядя Святополк Изяславич ушел из Новгорода на княжение в Туров15. Покинуть северную столицу ради относительно небольшого городка Святополка побудило, очевидно, желание занять более выгодную позицию в борьбе за киевское наследство, которое могло открыться после смерти великого князя Всеволода.
      По словам летописца, в период киевского княжения Всеволода одолевали «недузи»16. По закону «лествичного восхождения», Святополк был следующим по очереди претендентом на главный трон. Но времена были неспокойные. Русь раздирали междоусобные войны. Многочисленные родственники могли не посчитаться с законным правом, поэтому претендент решил себя обезопасить.
      Однако Всеволод прожил еще почти пять лет. Русь в то время представляла собой политическую шахматную доску, на которой разыгрывалась грандиозная партия. Это была сложная игра с замысловатой стратегией и тактикой. В освободившийся Новгород старый князь посадил своего двенадцатилетнего внука17. Возраст по меркам XI в. был вполне подходящим.
      Новгород неоднократно становился стартовой площадкой для княжеской карьеры. Однако в данном случае это событие оказалось малозначительным: автор Повести временных лет, отметив уход Святополка из Новгорода, не сообщил, кто пришел ему на смену. То, что это был именно Мстислав, мы узнаем из перечня новгородских князей, который был составлен значительно позже описываемых событий. Список этот читается в Новгородской первой летописи младшего извода. В Комиссионном списке летописи он повторяется два раза: перед основным текстом (этот вариант списка оканчивается Василием I Дмитриевичем)18 и внутри текста (там в качестве последнего новгородского князя фигурирует Василий II Васильевич Тёмный)19. Таким образом, списки эти, скорее всего, современны самой летописи, написанной в XIV веке. Откуда летописец XIV в. черпал информацию? Возможно, он ориентировался на какие-то не дошедшие до нашего времени перечни князей. Но не исключен вариант, что он сам составлял их, исходя из содержания летописи. Повесть временных лет содержит смысловую лакуну: кто был новгородским князем после ухода Святополка — не ясно. Поздний летописец вполне мог заполнить ее по своему усмотрению, поместив список князей прославленного Мстислава. Поэтому полной уверенности в том, что первым столом, который получил Мстислав, был именно новгородский — нет.
      На страницах Повести временных лет Мстислав как деятельная фигура впервые упоминается только под 1095 г. как князь Ростова20. В этом году княживший в Новгороде Давыд Святославич ушел на княжение в Смоленск. За год до этого брат Давыда — Олег Святославич, один из главных антигероев древнерусской истории, вернул себе родовой Чернигов. Святославичи объединялись на случай обострения борьбы за великокняжеский престол. Очевидно Давыд стремился утвердиться в Смоленске потому, что город был связан с Черниговом водной артерией — Днепром. Это открывало возможность быстро организовать совместное выступление на Киев: отец братьев — князь Святослав изгонял из Киева отца действовавшего великого князя Святополка II Изяславича. То, что Святополк делал со своим родным братом, то Олег и Давыд могли проделать с двоюродным. Располагая силами Черниговской, Смоленской и Новгородской земель, братья были способны побороться за главный стол.
      Однако их планам не суждено было сбыться. Самостоятельной силой проявила себя община Новгорода. Уход Давыда новгородцы расценили как предательство. Они обратились не просто к другому князю, но к представителю враждовавшего с предыдущим семейного клана — Мстиславу Владимировичу. «Иде Святославич из Новагорода кь Смоленьску. Новгородце же идоша Ростову по Мьстислава Володимерича», — сообщает летопись21. Конструкция противопоставления, оформленная при помощи частицы «же», показывает, что летописец считал обращение к Мстиславу как ответ на уход Давыда, а не просто замещение вакантного места. В «шахматной игре» князей фигуры нередко совершали самостоятельные ходы, сводя на нет княжеские планы и взаимные счеты. Самостоятельное обращение новгородцев к Мстиславу — дополнительный довод в пользу того, что молодой князь уже правил в волховской столице и хорошо зарекомендовал себя.
      В планы Давыда не входило терять Новгород. Но новгородцы «Давыдови рекоша “не ходи к нам”»22. Пришлось Святославичу довольствоваться Смоленском.
      Система пришла в относительное равновесие. Расстановка сил позволяла на время забыть об усобицах. Перед Русью стояла серьезная проблема — набеги кочевников-половцев. Противостояние им требовало консолидации сил всех русских земель. Главным организатором борьбы против кочевников выступил Владимир Всеволодович Мономах — на тот момент князь переяславский. Мономах действовал совместно с великим киевским князем Святополком II. Таким образом, две из трех ветвей потомков Ярослава Мудрого объединились в борьбе с внешней угрозой. Киев и Переяславль выступили единой силой.
      Но третья ветвь — черниговская — осталась в стороне. Более того, Олег Святославич, не имея сил бороться против братьев, наводил на Русь половецкие войска, за что и был назван автором «Слова о полку Игореве» Гориславичем. С половцами пришел Олег, и в 1094 г. войско не понадобилось — Владимир Мономах, видя разорение, которое несли с собой кочевники, фактически добровольно вернул Олегу его земли. Олег сел в Чернигове, но половецкие войска требовали оплаты. Олег разрешил им грабить родную черниговскую землю23.
      Несмотря на предательское, по сути, поведение Олега, Святополк II и Владимир Мономах были готовы начать с ним сотрудничество. Очевидно, они понимали, что Олег был доведен до крайности потерей отцовского наследства и не имел возможности выбрать другие средства для возращения утраченной отчины. Но теперь справедливость была восстановлена, и двоюродные братья в праве были рассчитывать на то, что Олег присоединится к ним в праведной борьбе.
      Однако не таков был Олег Гориславич. Примириться с двоюродными братьями в противостоянии, начатом еще их отцами, он не мог. В 1095 г. братья позвали его в поход на половцев. Это было первое предложение о совместных действиях, которое должно было положить конец вражде. Олег пообещал, но в итоге в поход не пошел. Святополку II и Владимиру Мономаху пришлось идти без него. Поход был удачный, русское войско вернулось с победой и богатой добычей. Но досада у братьев осталась. Они «начаста гневатися на Олга, яко не шедшю ему на поганыя с нима»24.
      В качестве компенсации за уклонение от похода Святополк II и Владимир Мономах потребовали у Олега Святославича выдать им сына половецкого хана Итларя, которого держал у себя черниговский князь. Но Олег не сделал и этого. «Бысть межи ими ненависть», — резюмировал летописец.
      Двойной отказ от сотрудничества привел к тому, что со стороны киевско-переяславской коалиции последовала санкция, пока относительно мягкая. Сын Мономаха — Изяслав Владимирович — занял город Олега Муром, изгнав оттуда княжеского наместника. Муром был небольшим городком, лежавшим на границе русских земель.
      Потеря Мурома, конечно же, не заставила Олега одуматься. Скорее, наоборот — еще больше разозлила и ожесточила его. Пружина вражды стала раскручиваться с новой силой.
      В 1096 г. Святополк и Владимир послали к Олегу предложение, которое выглядело как образец братской любви и добрых намерений: «Поиди Кыеву, ать рядъ учинимъ о Руской земьле предъ епископы, игумены, и предъ мужи отець нашихъ и перъд горожаны, дабы оборонили землю Русьскую от поганыхъ»25.
      Учитывая, что Муром в тот момент не был возвращен Олегу, понятно, что предложение братьев черниговский князь воспринял едва ли не как издевательство. Его реакция была резкой. Олег «усприемъ смыслъ буй и словеса величава» ответил: «Несть лепо судити епископомъ и черньцемъ или смердомъ»26. Категории населения, которые в послании Святослава и Владимира олицетворяли Русскую землю (высшее духовенство, старые дружинники, горожане), в устах Олега превращались в «низы», достойные лишь аристократического презрения. Игуменов он низводил до простых монахов-чернецов, а свободных горожан называл смердами. В композиции летописи дерзкая речь князя Олега обозначала его окончательный разрыв не только с великокняжеской коалицией, но и со всем установившимся общественным порядком. Олег, таким образом, выступил как носитель антикультурного, разрушительного начала.
      Соответственно, последующие действия братьев предстают не просто очередным ходом в междоусобной войне, а законным возмездием, восстановлением надлежащего порядка. Сначала они изгнали Олега из Чернигова. Олег затворился в Стародубе, но после ожесточенной осады был изгнан и оттуда. Затравленный Олег дал обещание уйти к своему брату Давыду в Смоленск, а затем вместе с ним явиться в Киев. Этим обещанием он спас себя от преследования. Но как только непосредственная опасность миновала — нарушил слово и продолжил свой поход. В Смоленск, правда, он зашел, но лишь за тем, чтобы взять у брата войско. Со смоленским отрядом Олег подошел к Мурому.
      Как ни плачевно было положение князя Олега, сначала он намеревался решить дело миром. Правда была на его стороне — Муром был отобран у него незаконно. Кроме того, юный Изяслав приходился ему племянником, и захватил Муром не своей волей. Поэтому он предложил Изяславу уйти в Ростов, принадлежавший их семье: «Иди у волость отца своего Ростову, а то есть волость отца моего. Да хочю, ту седя, порядъ положите съ отцемь твоимъ. Се бо мя выгналъ из города отца моего. Или ты ми зде не хощеши хлеба моего же вдати?»27
      Но Изяслав не хотел сдаваться. Узнав, что к Мурому идет дядя с войском, он позаботился о том, чтобы встретить опасность во всеоружии. К Мурому были стянуты ростовские, суздальские и белозерские полки, а на предложение оставить город он ответил отказом.
      Это решение оказалось для него роковым. Тактике обороны в крепости Изяслав предпочел открытую битву. Войска встретились в поле перед городом. В ходе битвы Изяслав был убит.
      Интересно, что именно в этом случае летописец сочувствует, скорее, Олегу, чем Изяславу. В произошедшей битве Изяслав возлагал надежду на «множество вой», а Олег — на «правду», которая в кои-то веки была на его стороне. Это обстоятельство отмечает летописец. Но правота Олега была очевидна не только ему. Дальнейшие события — отказ переяславского семейства от мести за Изяслава — объясняется не только миролюбивой доктриной Мономаха, но и тем обстоятельством, что правда действительно была на стороне Олега.
      Однако после праведной победы Олег вновь перешел к захватнической политике. Он пленил ростовцев, суздальцев и белозерцев, входивших в войско погибшего Изяслава. Затем захватил Суздаль, Ростов, ростовскую и муромскую земли. По закону ему принадлежала только муромская земля. Ростов был вотчиной Мономаха. Но во всех захваченных землях он располагался по-хозяйски: сажал посадников и начинал собирать «дани» (то есть налоги).
      Мстислав в ту пору был князем Великого Новгорода. К нему привезли тело убитого под Муромом брата Изяслава. Мстислав похоронил его в Софийском соборе. Хотя у него были все основания ненавидеть дядю, убившего его родного брата, он не стал отвечать несправедливостью на несправедливость. С первых самостоятельных политических шагов Мстислав явил собой образец сдержанности и справедливости. Он лишь указал Олегу на необходимость вернуться в принадлежавший ему Муром, «а в чюжей волосте не седи»28. Более того, он пообещал Олегу заступничество перед могущественным отцом — князем Владимиром Мономахом.
      Конец XI в. был переломным в отношении к мести. Не прошло и двух десятилетий с того момента, когда дед Мстислава — Всеволод — совместно с братьями отменил право мести в «Правде Ярославичен». Под влиянием христианской проповеди месть выходила из числа социально одобряемых способов поддержания общественного порядка. Но в аристократической военной среде смягчения нравов, очевидно, еще не произошло. Поэтому миролюбивый жест Мстислава был воспринят как пример беспрецедентного смирения и благородства.
      В «Поучении» отец Мстислава — Владимир Мономах — писал, что обратиться с предложением мира к Олегу его побудила именно инициатива сына Мстислава. При этом князь отмечал, что сын его юн, а смирение его называл неразумным. Однако он не мог не признать в нем моральной силы: «Да се ти написах, зане принуди мя сынъ мой, егоже еси хрстилъ, иже то седить близь тобе, прислалъ ко мне мужь свой и грамоту, река: “Ладимъся и смеримся, а братцю моему судъ пришелъ. А ве ему не будеве местника, но възложиве на Бога, а стануть си пред Богомь; а Русьскы земли не погубим”. И азъ видех смеренье сына своего, сжалихси, и Бога устрашихся, рекох: онъ въ уности своей и в безумьи сице смеряеться — на Бога укладаеть; азъ человекь грешенъ есмь паче всех человекъ»29.
      Текст «Поучения» перекликается с летописным. «Аще и брата моего убилъ еси, то есть недивно: в ратехъ бо цесари и мужи погыбають», — говорил, согласно летописи, Мстислав. «Дивно ли, оже мужь умерлъ в полку ти? Лепше суть измерли и роди наши», — писал в «Поучении» Мономах.
      Сложно сказать, было ли смирение Мстислава продуманной атакой против дяди или искренним порывом души. Но нет никакого сомнения, что в конечном итоге отказ от мести был в полной мере использован для пополнения «символического капитала» рода Мономахов. На фоне смирения Мстислава Олег выглядел аморальным чудовищем.
      При этом перенос смирения и всепрощения в плоскость практической политики совсем не был предрешен. Ведь отказ от мести вступал в действие только в том случае, если Олег вернет захваченное и возвратится в Муром. И Владимир Всеволодович, и Мстислав Владимирович хорошо знали своего родственника. Было понятно, что требование вернуть захваченное он не выполнит. И тогда на стороне Мстислава будет не только военная сила, но и моральный перевес.
      Морально-этический аспект был важен потому, что без поддержки городского общества князья могли располагать лишь небольшим отрядом верных лично им дружинников. Этого было мало для полномасштабного противостояния. Горожане же не всегда поддерживали князей в их междоусобных войнах. Если внешняя агрессия не оставляла им выбора — новгородцы, смоляне или киевляне становились под княжеские знамена для ее отражения, то для участия во внутренних войнах требовался дополнительный мотив.
      Олег захваченного не вернул. И, более того, проявил намерение завладеть Новгородом. Посовещавшись с новгородцами, Мстислав приступил к операции по выдворению князя Олега из захваченных областей.
      Для начала он отправил новгородского воеводу Добрыню Рагуиловича перехватить сборщиков дани, которых по покоренным землям разослал князь Олег. Очевидно новгородцы снабдили Добрыню серьезной военной силой, так как младший брат Олега — князь Ярослав Святославич, осуществлявший «сторожу» в покоренных землях, узнав о приближении Добрыни, вынужден был спасаться бегством. Олегу, который к тому времени уже успел выступить в поход, пришлось повернуть к Ростову.
      Мстислав, преследуя мятежного дядю, направился к Ростову. Олег убежал из Ростова в Суздаль. Мстислав двинулся туда. Олег, понимая, что и в Суздале ему не укрыться, сжег город и отправился в свою отчину — Муром.
      Мстислав, дойдя до сожженного Суздаля, преследование остановил. Он считал, что, находясь в Муроме, Олег правил не нарушал. Подчеркнуто скрупулезное соблюдение порядка отличало Мстислава. Поэтому он обращался с загнанным в угол дядей весьма предупредительно. Несмотря на то, что сила была на его стороне, он показывал смирение. Мстислав заявил: «Мни азъ есмь тебе; шлися ко отцю моему, а дружину вороти, юже еси заялъ, а язь тебе о всемь послушаю»30. Здесь и признание меньшего по сравнению с Олегом статуса («мни азъ есмь тебе»), и предложение решать проблему на более высоком уровне («шлися ко отцю моему»), и благородная готовность к послушанию.
      В сложившейся ситуации Олегу не оставалось ничего, кроме как ответить на мирную инициативу племянника. Он послал Мстиславу ответное предложение о мире. Летописец подчеркивает, что со стороны Олега это был обман — «лесть». Но Мстислав остался верен избранной линии поведения: он поверил дяде и распустил свою дружину.
      Этим не преминул воспользоваться князь Олег. Известие о его нападении застало Мстислава врасплох. Летописец рисует весьма подробную картину: шла первая неделя Великого поста, настала Фёдорова суббота, Мстислав сидел на неком обеде, когда ему пришла весть, что князь Олег уже на Клязьме, то есть, максимум, в тридцати километрах от Суздаля. Доверяя Олегу, Мстислав не выставил стражу, поэтому вероломный дядя смог подойти незамеченным довольно близко.
      Олег действовал неторопливо. Расположившись на Клязьме, он, видимо, считал свою позицию заведомо выигрышной, поэтому не переходил к решительным действиям. Расчет бы на то, что Мстислав, видя угрозу, сам оставит Суздаль. Но этого не произошло. Мстислав воспользовался передышкой и за два дня снова собрал дружину: «новгородце, и ростовце, и белозерьци»31. Силы сравнялись. Мстислав встал перед городом, но старался действовать неторопливо. Полки стояли друг перед другом четыре дня. Летописец считал это вполне нормальным явлением. Средневековые битвы нередко начинались, а иногда и заканчивались долгим стоянием друг против друга: спешить к гибели никому не хотелось.
      У Мстислава была дополнительная причина не форсировать события. К нему пришло известие, что отец послал ему на помощь брата Вячеслава с отрядом половцев.
      Вячеслав подошел в четверг. Очевидно, это заметили в стане Олега, но не знали, насколько велика подмога. Для того, чтобы усилить психологический эффект, Мстислав дал половчанину Куману стяг своего отца, пополнил его отряд пешими воинами и поставил его на правый фланг. Куман развернул стяг Владимира Мономаха. По словам летописца, «узри Олегъ стягь Володимерь, и вбояся, и ужась нападе на нь и на вой его»32. Несмотря на деморализацию, Олег все-таки повел свое войско в бой. Двинулся на врага и Мстислав. Началось сражение, вошедшее в историю как «битва на Колокше».
      Отряд Кумана стал заходить в тыл Олегу. Олег был окончательно деморализован и бежал с поля боя. Мстислав победил. Причем, в изложении летописца, основным действующим лицом выступил не столько половецкий отряд, сколько сам стяг: «поиде стягь Володимерь и нача заходити в тыль его»33. Не исключено, что под «стягом» в данном случае понимается боевое подразделение (аналогичное «стягу» или «хоругви» поздних источников). Но текстуальная связь с вручением стяга, понимаемого как предмет, позволяет думать, что в данном случае речь идет именно о психологическом воздействии самого знамени.
      Олег бежал к своему городу Мурому. Мстислав последовал за ним. Понимая, что в Муроме ему не укрыться от превосходящих сил племянника, Олег оставил («затворил») в Муроме брата Ярослава, а сам отправился к Рязани.
      Мстислав подошел к Мурому, освободил своих людей, заключил мир с муромцами и пошел к Рязани. Олегу пришлось бежать и оттуда. История повторилась: Мстислав подошел к Рязани, освободил своих людей, которые были перед тем заточены Олегом, и заключил мир с рязанцами. Понимая, что эта игра в догонялки может продолжаться долго, Мстислав обратился к дяде с благородным предложением: «Не бегай никаможе, но послися ко братьи своей с молбою не лишать тебе Русьской земли. А язь послю кь отцю молится о тобе»34.
      Война на уничтожение среди Рюриковичей была не принята. При самых тяжелых межкняжских спорах сохранялось понимание того, что все они члены одного рода и «братья». Христианское воспитание не позволяло им переходить грань убийства. Формально не запрещенные Священным Писанием формы насилия использовались широко: изгнание, заточение, ослепление и пр. Но убийства политических противников были редкостью. Их можно было оправдать только в случае открытого боевого столкновения (как это было в упомянутой выше трагической истории с князем Изяславом). В данном случае, смерь Олега не добавила бы клану Мономашичей политических дивидендов.
      Олег был вынужден согласиться на мир. Яростный противник всяческих компромиссов и коллективных действий, в следующем, 1097 г., он все-таки принял участие в Любеческом съезде. Если бы не твердая позиция Мстислава, которому удалось направить деятельность мятежного дяди в нужное отцу, Владимиру Мономаху, русло, проведение межкняжеского съезда было бы под вопросом.
      В сообщении о Любеческом съезде 1097 г. Мстислав не упомянут в числе основных его участников. Участие в советах было делом старших князей. От лица клана Мономашичей вещал его глава — сам Владимир Всеволодович. Ему принадлежала инициатива, в его замке состоялось собрание. Мстислав обеспечивал силовую поддержку политики отца. Причем, как видим, не бездумно. Мономах воспитал сына способным работать на общее дело без детальных инструкций.
      В это время Мстиславу уже исполнилось двадцать лет. По обычаям того времени он должен был быть женат. Татищев относит свадьбу к 1095 году. Он, впрочем, не указывает источник своих сведений и ошибочно называет его первую жену дочерью посадника35. Но сама по себе дата находится в пределах вероятного: обычно князья вступали в брак лет в пятнадцать-шестнадцать. Первой женой Мстислава, которая, как было сказано, известна по сагам, была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. О том, что жену Мстислава звали Христиной сообщает и Новгородская летопись36.
      События частной жизни князей редко попадали на страницы летописи. В некоторых, увы, редких, случаях недостаток сведений можно восполнить за счет источников иностранного происхождения. Интересные биографические сведения о Мстиславе Великом содержатся в латинском тексте, дошедшем до нас в двух списках — в составе двух сборников, создание которых было связано с монастырем св. Панетелеймона в Кёльне. В научный оборот этот текст был введен Назаренко. Им же осуществлен перевод следующего фрагмента: «Арольд (как было сказано, германским именем Мстислава было Харальд. — В.Д.), король народа Руси, который жив и сейчас, когда мы это пишем, подвергся нападению медведя, распоровшего ему чрево так, что внутренности вывалились на землю, и он лежал почти бездыханным, и не было надежды, что он выживет. Находясь в болотистом лесу и удалившись, не знаю, по какой причине, от своих спутников, он подвергся, как мы уже сказали, нападению медведя и был изувечен свирепым зверем, так как у него не оказалось под рукой оружия и рядом не было никого, кто мог бы прийти на помощь. Прибежавший на его крик, хотя и убил зверя, но помочь королю не смог, ибо было уже слишком поздно. С рыданиями донесли его на руках до ложа, и все ждали, что он испустит дух. Удалив всех, чтобы дать ему покой, одна мать осталась сидеть у постели, помутившись разумом, потому что, понятно, не могла сохранить трезвость мысли при виде таких ран своего сына. И вот, когда в течение нескольких дней, отчаявшись в выздоровлении раненого, ожидали его смерти, так как почти все его телесные чувства были мертвы и он не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг, вдруг предстал ему красивый юноша, приятный на вид и с ясным ликом, который сказал, что он врач. Назвал он и свое имя — Пантелеймон, добавив, что любимый дом его находится в Кёльне. Наконец, он указал и причину, по какой пришел: “Сейчас я явился, заботясь о твоем здравии. Ты будешь здрав, и ныне твое телесное выздоровление уже близко. Я исцелю тебя, и страдание и смерть оставят тебя”. А надо сказать, что мать короля, которая тогда сидела в печали, словно на похоронах, уже давно просила сына, чтобы тот с миром и любовью отпустил ее в Иерусалим. И вот, как только тот, кто лежал все равно, что замертво, услышал в видении эти слова, глаза [его] тотчас же открылись, вернулась память, язык обрел движение, а гортань — звуки, и он, узнав мать, рассказал об увиденном и сказанном ему. Ей же и имя, и заслуги Пантелеймона были уже давно известны, и она, по щедротам своим, еще раньше удостоилась стать сестрою в той святой обители его имени, которая служит Христу в Кёльне. Когда она услышала это, дух ее ожил, и от голоса сына мать встрепенулась и в слезах радости воскликнула громким голосом: “Сей Пантелеймон, которого ты, сын мой, видел, — мой господин! Теперь и я отправлюсь в Иерусалим, потому что ты не станешь [теперь этому] препятствовать, и тебе Господь вернет вскоре здоровье, раз [у тебя] такой заступник”. И что же? В тот же день пришел некий юноша, совершенно схожий с тем, которого король узрел в своем сновидении, и предложил лечение. Применив его, он вернул мертвому — вернее, безнадежно больному — жизнь, а мать с радостью исполнила обет благочестивого паломничества»37.
      По мнению Назаренко, описанный «случай на охоте» мог произойти в промежуток между рождением старшего сына Мстислава — Всеволода и рождением Изяслава, который был крещен в честь св. Пантелеймона. Наиболее вероятной датой исследователь считает 1097— 1099 года. С этой датировкой необходимо согласиться, поскольку из летописного текста в этот период имя Мстислава, столь решительно вышедшего на историческую арену, на некоторое время исчезает!
      Возращение в большую княжескую политику произошло в 1102 году. 20 декабря Мстислав с новгородскими мужами пришел в Киев к великому князю Святополку II Изяславичу. У Святополка была договоренность с отцом Мстислава — Владимиром Мономахом, согласно которой Мстислав должен был уступить Новгород своему троюродному брату — сыну Святополка. Вместо Новгорода Мстиславу предлагалось сесть в г. Владимире.
      Произошедшее в дальнейшем позволяет думать, что такая рокировка на самом деле не входила в планы клана Мономаха. Не зря Мстислав пришел в Киев в сопровождении новгородцев — им отводилась важная роль. Причем, присутствовавшие при встрече дружинники Владимира подчеркнуто дистанцировались от происходившего: «и рекоша мужи Володимери: “Се приела Володимеръ сына своего, да се седять новгородце, да поемыпе сына твоего, вдуть Новугороду, а Мьстиславъ да вдеть Володимерю”».
      Настал час выйти на авансцену новгородскому посольству, которое напомнило великому князю, что Мстислав был дан новгородцам в князья его предшественником — Всеволодом Ярославичем, что они «вскормили» князя для себя и поэтому не намерены менять его на другого. Реплика новгородцев, удостоверившая их непреклонность, была коротка, но эффектна: «Аще ли две голове имееть сынъ твой, то поели Ми».
      Святополк пытался возражать, «многу име прю с ними», но успеха не достиг. Новгородцы вернулись в свой город с желанным им Мстиславом.
      Князь ценил преданность новгородцев. Он рассматривал Новгород не просто как очередную ступень на пути восхождения к киевскому престолу. В 1103 г. Мстиславом была заложена церковь Благовещения на Городище38, а через десять лет, в 1113 г., — Никольский собор на Ярославовом дворе. Архитектура Никольского собора в целом не характерна для XII в., когда основным типом храма стала одноглавая крестово-купольная постройка. Большой пятиглавый собор соперничал по масштабам с храмом Св. Софии, построенным в XI в. по заказу Ярослава Мудрого39. Правнук повторил «архитектурный текст» прадеда, сыгравшего важную роль в истории Новгорода. В 1113 г. отец Мстислава стал киевским князем. Интересно, что в «Степенной книге» описание этих событий объединено в одну главу, озаглавленную «Самодержавие Владимирово»40. Таким образом, закладка церкви выглядит как символический акт, отмечающий победу клана Мономашичей в очередном акте междоусобной войны.
      Кроме того в 1116 г. Мстислав увеличил протяженность городских укреплений: «заложи Новъгородъ болей перваго»41.
      Мстислав возглавлял военные походы новгородцев, выполняя тем самым основную княжескую функцию — военного организатора и вождя. В 1116 г. состоялся его поход с новгородцами на чудь. Поход был удачным: был взят город эстов — Оденпе («Медвежья Голова» в русской летописи)42. Об этом сообщает Новгородская Первая летопись старшего извода. В третьей редакции «Повести временных лет» (которая содержит дополнительные сведения о дате рождения Мстислава) добавлены подробности: «и погость бещисла взяша, и възвратишася въ свояси съ многомъ полономъ»43.
      Русь в это время переживала очередной виток противостояния со степным миром кочевников. Одной из ключевых фигур обороны по-прежнему оставался Владимир Мономах. Он выступил организатором княжеских съездов, главная цель которых заключалась в консолидировании противостояния степной угрозе. Результатом съездов были походы 1103, 1107 и 1111 гг., в ходе которых половцам был нанесен серьезный урон, снизивший остроту проблемы.
      Новгород в силу своего положения не был подвержен непосредственной опасности. Сложно сказать, участвовал ли в этой борьбе Мстислав. Новгородская летопись сообщает о походах, но участие в них новгородцев не уточняется. Летописец именует участников похода «вся братья князи Рускыя земли» (поход 1103 г.)44, или «вся земля просто русская» (поход 1111 г.).
      Как известно, слово «русь» имеет в летописях «широкое» и «узкое» значение. В широком смысле Русью именовали всю территорию, подвластную князьям из династии Рюриковичей. В узком — территорию среднего Поднепровья, с центром в Киеве. В каком же смысле использовал этот термин летописец?
      Во-первых, нужно сказать, что в средневековом Новгороде понятия «русский» и «новгородец» использовались как взаимозаменяемые. Пример этому находим в текстах того же XII в. — в договоре Новгорода с Готским берегом и немецкими городами 1189—1199 гг., заключенном князем Ярославом Владимировичем45.
      Во-вторых, сам факт помещения рассказа о походах в летописи показывает, что новгородцы воспринимали походы как нечто, имеющее к ним отношение. Более того, обращает на себя внимание стилистическая окраска рассказов об этих походах. Новгородский летописец в повествовании о важных победах над степными кочевниками переходит на патетический слог, в целом для него несвойственный и встречающийся в новгородской летописи достаточно редко.
      В-третьих, южный летописец, отводя определяющую роль в организации борьбы Мономаху, подчеркивает, что тот выступал не один, а «съ сынми»46.
      В свете этих соображений, возможно, следует пересмотреть атрибуцию имени «Мстислав» в перечне князей, принимавших участие в походе 1107 года. В Лаврентьевской и Ипатьевской летописях перечень этот имеет следующий вид: «Святополкъ же, и Володимеръ, и Олегь, Святославъ, Мьстиславъ, Вячьславь, Ярополкь идоша на половце»47. По мнению Д.С. Лихачёва, Мстислав, названный в перечне, это современник и тезка героя настоящей статьи — Мстислав, отчество которого нам не известно48. Этого Мстислава летописец характеризует по имени деда: «Игоревъ унукъ».
      Мнение Лихачёва основывалось, очевидно, на том, что в аналогичном перечне, помещенном в статье, рассказывающей о походе 1103 г., упомянут «Мьстиславъ, Игоревъ унукъ»49.
      Однако нужно помнить, что, во-первых, формальное совпадение списков не означает их семантического тождества. Так, например, место Вячеслава Ярополчича, участвовавшего в походе 1103 г. (и умершего в 1104 г.50), занял другой Вячеслав — сын Мономаха51. Во-вторых, для летописца, работавшего под покровительством князя Мстислава, Мстиславом, упоминаемым без уточняющих эпитетов, мог быть, скорее всего, князь-патрон. Другие же Мстиславы, современники Мстислава Великого — Мстислав Святополчич и Мстислав «Игорев внук» — упоминаются с необходимыми в контексте пояснениями. Так или иначе, имена обоих живых на тот момент Мстиславов одинаково могли отразиться в названном перечне.
      В 1113 г. на Руси произошли значительные перемены. Умер великий князь Святополк II Изяславич. После его смерти в Киеве вспыхнуло восстание, ставшее результатом давно назревавшего кризиса52. Горожане разграбили двор тысяцкого Путяты и живших в Киеве евреев53. Кризис был разрешен призванием на киевский стол Владимира Мономаха. Права Мономаха на престол не были бесспорными. Он был сыном младшего из сыновей Ярослава Мудрого, побывавших на киевском столе, — Всеволода. Весьма решительно настроенный сын среднего Ярославича — Олег Святославич Черниговский с формальной точки зрения имел больше прав на престол. Однако ситуация сложилась не в его пользу. Община города Киева стала на сторону Мономаха, пользовавшегося авторитетом как у народа, так и у представителей знати.
      Для Мстислава изменение статуса отца имело важные последствия. В 1117 г. Мономах перевел его из Новгорода в Белгород — то есть, по сути, в Киев (названый Белгород — княжеская резиденция под Киевом, на берегу р. Ирпень). Место Мстислава в Новгороде занял его сын Всеволод. Таким образом, Мономах усилил группировку сил в столице, обеспечивая устойчивость власти. В дальнейшем Владимир и Мстислав упоминались в летописи как единая сила. Когда на город Владимир-Волынский совершил нападение князь Ярослав Святополчич, летописец отметил, что помощь к нему не смогла подойти вовремя. Причем, «Володимеру не поспевшю ис Кыева съ Мстиславомъ сыномъ своимъ»54. Когда же помощь все-таки была оказана, действующими лицами снова оказались отец и сын. В то время Владимир Мономах достиг уже весьма преклонного по древнерусским меркам возраста: ему исполнилось семьдесят лет. Среди князей до столь преклонного возраста доживали немногие. Без помощи Мстислава Владимиру было бы сложно исполнять обязанности правителя в обществе, где от князя ждали личного участия во всех делах, особенно в делах военных.
      В 1125 г. Владимир Мономах скончался. Летописец отмечает его кончину приличествующей случаю хвалебной характеристикой князя. Похороны Мономаха собрали вместе его сыновей и внуков: «плакахуся по немъ вси людие и сынове его Мьстисла, Ярополкъ, Вячьславъ, Георгии, Андреи и внуци его»55. После похорон братья и внуки разошлись, а Мстислав остался на киевском столе. Начало его княжения в Киеве — 20 сентября 1126 года.
      Серьезных соперников в занятии киевского стола у Мстислаба не было. Позиции его были весьма прочны. Среди потомков Мономаха он был старейшим. Его брат Ярослав держал Переяславль, а сын Всеволод был князем Новгорода. Клан Святославичей на тот момент переживал не лучшие времена. Наиболее яркие его представители были уже в могиле, среди крупных владетелей остался лишь Ярослав Святославич (тот самый, который спасался бегством от новгородского воеводы Добрыни). Ярослав сидел в Чернигове, но по личным качествам своим не мог претендовать на престол. Мстислав же, напротив, считался продолжателем дела прославленного отца и пользовался среди горожан и знати большим авторитетом.
      В общем и целом ситуация на Руси, доставшейся в наследство Мстиславу, была спокойной. Насколько вообще может быть спокойной ситуация в стране, находящейся на грани политической раздробленности. Мстиславу приходилось прикладывать изрядные усилия для того, чтобы сохранить шаткое равновесие.
      Узнав о кончине Мономаха, половцы предприняли попытку набега на Русь. С этим Ярославу Владимировичу удалось справиться силами переяславцев.
      Сплоченность и единодушие клана Мономаховичей контрастировали с ситуацией в стане черниговских Святославичей. На черниговского князя Ярослава Святославича напал его племянник, сын Олега «Гориславича» — Всеволод. Племянник прогнал дядю с престола, а дружину его «исече и разъграби»56.
      Поначалу Мстислав намеревался поддержать законного черниговского владетеля — Ярослава. Он пресек попытку Всеволода Ольговича по примеру покойного родителя воспользоваться помощью половцев. Но дальше великий князь столкнулся с дилеммой: Ярослав сбежал в Муром и оттуда слал жалобные просьбы защитить его от разбушевавшегося племянника. Мстислав был связан с Ярославом крестным целованием и поэтому должен был взять на себя борьбу с Всеволодом.
      На другой чаше весов была текущая политическая ситуация: Всеволод прочно устроился в Чернигове. В отношении великого князя и его бояр он проявлял подчеркнутую лояльность: упрашивал самого князя, задаривал подарками его бояр и пр. То есть, всячески показывал, что, сидя в Чернигове, не принесет великому князю никаких неприятностей. Вместе с тем, для того, чтобы выгнать его оттуда пришлось бы развязать масштабную войну, которая неизбежно привела бы к массовым человеческим жертвам.
      Таким образом, Мстислав стоял перед выбором: сохранить ли верность своему слову и при этом пожертвовать жизнями многих людей, либо преступить крестное целование ради предотвращения кровопролития. Аристократическая честь вступала в противоречие с гуманистическим принципом.
      Мстислав обратился за помощью к церкви. Игумен монастыря св. Андрея Григорий, пользовавшийся высоким авторитетом еще у Мономаха, высказался в пользу мира. Собравшийся затем церковный собор тоже встал за сохранение жизней, пообещав взять грех клятвопреступления на себя. Мстислав решился — и прекратил преследование Всеволода. Летописец отмечает, что отказ от данного Ярославу слова лег тяжелым камнем на совесть Мстислава: «и плакася того вся дни живота своего»57. Но решения своего он не изменил.
      Решив проблему черниговского стола, в том же 1127 г. Мстислав взялся за наведение порядка на западных рубежах своих владений — в Полоцкой земле. Там княжили потомки Всеслава Владимировича, составившие отдельную ветвь Рюрикова рода, исключенного из лествичной системы, охватывавшей остальные русские земли.
      Между потомками Ярослава Мудрого и Всеслава Полоцкого существовала давняя вражда. Владимир Мономах писал, что захватил Минск, не оставив в нем «ни челядина, ни скотины»58. Сын его политику продолжил.
      Наступление на Полоцкую землю было задумано как масштабная операция. Мстислав отправил войска «четырьми путьми». Вернее, он наметил четыре первоначальных цели наступления. Первой был город Изяславль. К нему были посланы князья: Вячеслав из Турова, Андрей из Владимира-Волынского, Всеволодок из Городка и Вячеслав Ярославич из Клецка. Второй целью стал город Борисов. Туда были направлены Всеволод Ольгович с братьями. К Друцку отправился сын Ростислав со смолянами и воевода Иван Войтишич с торками59. И, наконец, четвертая цель — город Логожск. Туда с великокняжеским полком был отправлен сын Мстислава — Изяслав. Все отряды пробирались к назначенным им местам атаки порознь, но ударить должны были в один условленный день. Таким образом, вторжение в Полоцкую землю планировалось широким фронтом, между крайними точками которого — городами Йзяславлем и Друцком — было без малого семьсот километров. План сработал, атака увенчалась успехом.
      Полоцкие полки были застигнуты врасплох. Изяслав Мстиславич захватил своего зятя князя Брячислава с логожским полком на пути к отцу последнего — полоцкому князю Давыду Игоревичу. Таким образом, Логожск не имел возможности оказать сопротивление.
      Видя, что Брячислав с логожским отрядом оказались в плену, сдались князю Вячеславу и жители города Изяславля. Они хотели выговорить себе хотя бы относительно приемлемые условия сдачи. Вечером трагичного для них дня они обратились к князю Вячеславу Владимировичу с просьбой не отдавать город на разграбление («на щить»). Тысяцкий князя Андрея Воротислав и тысяцкий Вячеслава Иванко для предотвращения грабежа послали в город отроков. Но с рассветом увидели, что предотвратить разорение не удастся. С трудом удалось отстоять лишь имущество жены Брячислава — дочери Мстислава Великого. Воины возвратились из похода «съ многымъ полономъ»60.
      Видя, что ситуация складывается не в их пользу, жители Полоцка «сътьснувшеси» (И.И. Срезневский предлагал три значения этого слова: разгневаться, встревожиться, смириться61 — все они вполне подходят по смыслу в данном фрагменте) изгнали князя Давыда с сыновьями и призвали Рогволда.
      Судя по тому, что Рогволд после восхождения на полоцкий престол быстро исчез со страниц летописи и не упоминался больше в качестве действующего персонажа, прожил он недолго. Мстиславу приходилось возвращаться к полоцкой проблеме. Великий князь попытался привлечь полоцких князей к борьбе против половцев. Но получил дерзкий ответ: «Бонякови шелоудивомоу во здоровье» (то есть полочане пожелали главному врагу Руси половецкому хану Боняку здоровья). Князь разгневался, но проучить наглецов в то время не смог — война с половцами была в разгаре. Когда же война завершилась — припомнил полочанам их предательство. В 1129 г. он «посла по кривитьстеи князи» и выслал Давыда, Ростислава, Святослава и двух Рогволдовичей в Константинополь, где они пребывали в заточении. Видимо, судьба «кривических» (полоцких) князей сложилась в Константинополе нелегко — спустя семь лет на Русь смогли возвратиться только двое из них62.
      Внешняя политика Мстислава была продолжением политики его отца. Эта преемственность была отмечена летописцем: Мстислав выступает как наследник «пота» Мономаха. «Пот» этот был утерт в борьбе против половцев: «е бо Мьстиславъ великий и наследи отца своего потъ Володимера Мономаха великого. Володимиръ самъ собою постоя на Доноу, и многа пота оутеръ за землю Роускоую, а Мьстиславъ моужи свои посла, загна Половци за Донъ и за Волгу за Гиик, и тако избави Богъ Роускоую землю от поганых»63.
      При этом на внешнюю политику Мстислава наложила отпечаток молодость, проведенная в Новгороде. Новгородские проблемы по-прежнему волновали его. В 1131 г. князь послал сыновей Всеволода, Изяслава и Ростислава на чудь. Поход увенчался успехом. Чудь была побеждена и обложена данью. Из похода были приведены многочисленные пленники. В следующем, 1132 г., Мстислав организовал и возглавил поход на Литву. Поход бы удачный64. Хотя удача его была несколько омрачена тем, что на обратном пути литовцы смогли отомстить русскому войску, перебив много киян, полк которых отстал от великокняжеского отряда и шел отдельно65.
      Брачно-семейные дела Мстислава Великого освещены, по меркам древнерусских источников, весьма подробно. Как было сказано, согласно сагам и новгородской летописи первой женой князя была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. Она скончалась в 1122 году. В то же лето Мстислав женился снова — на дочери новгородского посадника Дмитрия Завидовича66. Имени ее летопись не сообщает, но вслед за Татищевым ее принято называть Любавой. Впрочем, известие Татищева и в этом случае выглядит не вполне надежно. Кроме имени Татищев снабдил свою «Историю» сюжетом, также не имеющим прямых аналогов в летописях и иных источниках. «Единою на вечер, беседуя он с вельможи своими и был весел. Тогда един от его евнух, приступи ему, сказал тихо: “Княже, се ты, ходя, земли чужия воюешь и неприятелей всюду побеждаешь, когда же в доме то или в суде и о разправе государства трудишься, а иногда с приятели твоими, веселясь, время препровождаешь, но не ведаешь, что у княгини твоей делается, Прохор бо Василевич часто со княгинею наедине бывает; если ныне пойдешь, то можешь сам увидеть, яко правду вам доношу”. Мстислав, выслушав, усмехнулся и сказал: “Рабе, не помниши ли, как княгиня Крестина вельми меня любила и мы жили в совершенной любви. И хотя я тогда, как молодой человек, не скупо чужих жен посесчал, но она, ведая то, нимало не оскорблялась и тех жен любовно принимала, показуя им, якобы ничего не знала, и тем наиболее меня к ея любви и почтению обязывала. Ныне же я состарелся, и многие труды и попечения о государстве уже мне о том думать не позволяют, а княгиня, как человек молодой, хочет веселиться и может при том учинить что и непристойное. Мне устеречь уже неудобно, но довольно того, когда о том никто не ведает и не говорят, для того и тебе лучше молчать, если не хочешь безумным быть. И впредь никому о том не говори, чтоб княгиня не уведала и тебя не погубила”. И хотя Мстислав тогда ничего противнаго не показал, но поворотил в безумную евнуху продерзость. Но по некоем времяни тиуна Прохора велел судить за то, якобы в судах не по законам поступал и людей грабил, за что его сослал в Полоцк, где вскоре в заточении умер»67.
      Эта жанровая сценка присутствует в обоих вариантах «Истории» Татищева, как написанной на «древнем наречии», так и в той, которая была подготовлена на современном автору языке. Состояние исторической науки не дает возможности ответить на вопрос, выдумал ли Татищев этот пассаж или добросовестно выписал из какого-нибудь не дошедшего до нас источника68. Можно лишь заметить, что стилистически повествование о семейной жизни князя Мстислава выглядит как произведение «демократической» литературы XVII в. со всеми характерными для нее чертами: развлекательной фабулой, отсутствием серьезного морального содержания, немудреным юмором. Противопоставление старого мужа и молодой жены — один из известных типов построения сюжета «бытовых повестей» XVII в., в которых впервые в русской литературе возникает тема сложностей любви и супружеских отношений69.
      В апреле 1132 г. Мстислав Великий скончался в Киеве. До возраста отца — Владимира Мономаха — ему дожить не удалось. Умер он в 55 лет.
      Первый брак со шведской принцессой Христиной был весьма многодетным. Летопись называет имена сыновей: Всеволода, Изяслава, Ростислава и Святополка70. Среди дочерей Мстислава из русских источников известно имя лишь одной из них — Рогнеды71. Скандинавские дают еще два: Ингибьерг и Маль(м)фрид72. Имена других дочерей летопись не называет, они выступают в летописи под отчеством «Мстиславовна». Известна Мстиславовна — жена Изяславского князя Брячислава Давыдовича и Мстиславовна — жена Всеволода Ольговича. Еще об одной из дочерей летопись сообщает: «Веде на Мьстиславна въ Грекы за царь»73.
      Сын от второго брака с дочерью новгородского посадника появился на свет перед смертью великого князя — в 1132 г. и наречен был Владимиром74. О его рождении и имянаречении летописец счел нужным оставить заметку в годовой статье. В качестве участника политических событий Владимир Мстиславич впервые упоминается в 1147 году75. Сообщает летопись еще об одном сыне Мстислава — Ярополке. Судя по тому, что в компании братьев он впервые появляется только в 1149 г.76, можно предположить, что он тоже был одним из поздних детей Мстислава. Возможно, он оказался младше Владимира и родился уже после смерти великого князя. Поэтому летописец и не стал упоминать об этом рождении.
      Согласно летописи, одна из дочерей Мстислава была замужем за венгерским королем77. Ее имя сообщает латиноязычный источник — дарственная грамота чешской княгини Елизаветы, дочери венгерской королевы, жены чешского князя Фридриха ордену Иоаннитов: «Ego Elisabem, ducis Bonemie Uxor, seauens vestigia Eurosine matris mee...»78 Таким образом, венгерская королева звалась Ефросиньей Мстиславной.
      Польский генеалог Витольд Бжезинский, ссылаясь на мнение Барбары Кржеменской, считает дочерью Мстислава Дурансию (Durancja)79, жену Оты III, князя Оломуца. Кроме того, Бжезинский со ссылкой на «Rodowód pierwszycn Piastów» Казимежа Ясинского, называет дочерью Мстислава жену великопольского князя Мешко III Старого — Евдокию80. Другой видный польский исследователь генеалогии Дариуш Домбровский возможности такой филиации не усматривает. Более того, Евдокия Киевская относится им к числу «мнимых Мстиславичей»81. В качестве возможных Домбровский указывает происхождение Евдокии от Изяслава Давыдовича, Ростислава Мстиславича, Изяслава Мстиславича. Самым вероятным отцом Евдокии он считает Юрия Долгорукого. Однако и построения Домбровского не лишены недочетов, обсуждению которых посвящена критическая рецензия А.В. Горовенко82. Поэтому вопрос о конфигурации родословного древа потомков Мстислава до сих пор остается открытым.
      Умирая, Мстислав оставил великое княжение своему брату Ярополку. Такой шаг соответствовал принципу «лествичного восхождения» и был вполне в духе князя, всю жизнь остававшегося человеком нормы и правила.
      Ярополк, видимо, следуя заветам старшего брата, сделает попытку приблизить его детей, своих старших племянников, Всеволода и Изяслава Мстиславичей, к узловым точкам южной Руси. Он попытался утвердить Всеволода в Переяславле-Южном, но наткнулся на активное сопротивление младшего брата Юрия Владимировича Долгорукого. Между племянниками Мстиславичами и оставшимися младшими дядьями вспыхнула междоусобица, которой не преминули воспользоваться черниговские Ольговичи. Приостановленный сильной рукой Владимира Мономаха распад древнерусского государства после смерти Мстислава Великого стал нарастать с новой силой.
      Примечания
      1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 303.
      2. Там же, т. 37, с. 162.
      3. ТАТИЩЕВ В.Н. История Российская. Т. 2. М. 1963, с. 91, 143.
      4. Там же. Т. 4. М.-Л. 1964, с. 158, 188.
      5. ПСРЛ, т. 2, стб. 190.
      6. ШАХМАТОВ А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. Раннее русское летописание XI— XII вв. СПб. 2003, с. 552-554.
      7. SAXO GRAMMATICUS. Gesta Danorum. Strassburg. 1886, p. 370. В русских реалиях датский хронист разбирался не очень хорошо: этим объясняется путаница с именем «русского короля».
      8. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI — середина XIII в.). Тексты, перевод, комментарий. М. 2000, с. 167.
      9. Там же, с. 177.
      10. ПСРЛ, т. 1, стб. 160.
      11. ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. В кн.: Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 185.
      12. Там же, с. 13.
      13. ШАХМАТОВ А.А. Ук. соч., с. 545.
      14. ПСРЛ, т. 2, стб. 67.
      15. Там же, стб. 199.
      16. Там же, стб. 208.
      17. Там же, т. 3, с. 161.
      18. Там же, с. 470.
      19. Там же, с. 161.
      20. Там же, т. 2, стб. 219.
      21. Там же.
      22. Там же.
      23. Там же, стб. 217.
      24. Там же, стб. 219.
      25. Там же, стб. 220.
      26. Там же.
      27. Там же, стб. 226—227.
      28. Там же, стб. 227.
      29. Поучение Владимира Мономаха. Библиотека литературы Древней Руси (БЛ ДР), т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 473-475.
      30. ПСРЛ, т. 2, стб. 228.
      31. Там же, стб. 229.
      32. Там же.
      33. Там же.
      34. Там же, стб. 230.
      35. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 157.
      36. ПСРЛ, т. 3, с. 21,205.
      37. НАЗАРЕНКО А.В. Неизвестный эпизод из жизни Мстислава Великого. — Отечественная история. 1993, № 2, с. 65—66.
      38. ПСРЛ, т. 3, с. 19.
      39. Новгородским князем в то время был сын Ярослава Владимир. Однако новгородский собор был одним из трех софийских соборов, последовательно построенных в главных политических центрах Руси (Киеве, Новгороде и Полоцке) одной строительной артелью. Из этого можно заключить, что строительство осуществлялось по плану великого князя, а не самостоятельно князьями названных городов.
      40. ПСРЛ, т. 21, с. 187.
      41. Там же, т. 3, с. 204.
      42. Там же, с. 20.
      43. Там же, т. 2, стб. 283.
      44. Там же, т. 3, с. 203.
      45. Договор Новгорода с Готским берегом и немецкими городами. Памятники русского права. М. 1953, с. 126.
      46. ПСРЛ, т. 2, стб. 264—265.
      47. Там же, т. 1, стб. 282; т. 2, стб. 258.
      48. Повесть временных лет. М.-Л. 1950, ч. 2, с. 449.
      49. ПСРЛ, т. 2, стб. 253.
      50. Там же, стб. 256.
      51. ТВОРОГОВ О.В. Повесть временных лет. Комментарии. БЛ ДР, т. 1, XI—XIII века. СПб. 1997, с. 521.
      52. ФРОЯНОВ И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.-СПб. 1995.
      53. ПСРЛ, т. 2, стб. 276.
      54. Там же, стб. 287.
      55. Там же, стб. 289.
      56. Там же, стб. 290.
      57. Там же, стб. 291.
      58. Поучение Владимира Мономаха. БЛ ДР, т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 456—475.
      59. ПСРЛ, т. 2, стб. 292. Впрочем, С.М. Соловьёв считал, что воевода шел к Борисову вместе с Всеволодом Ольговичем. См.: СОЛОВЬЁВ С.М. История России с древнейших времен; ЕГО ЖЕ. Сочинения в 18 кн. М. 1993. Кн. 1, т. 1—2, с. 392. Сомнение в правильности такого чтения вызывает тот факт, что фразы о посылке Ивана и Ростислава выстроены однотипно и соединены союзом «и».
      60. ПСРЛ, т. 2, стб. 292, 293.
      61. СРЕЗНЕВСКИЙ И.И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. III. СПб. 1912, с. 852.
      62. ПСРЛ, т. 2, стб. 303.
      63. Там же, стб. 303—304.
      64. Там же, стб. 294, 301.
      65. Там же, стб. 294.
      66. Там же, т. 3. с. 21, 205.
      67. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 143.
      68. ЖУРАВЕЛЬ А.В. Новый Герострат, или у истоков модерной истории. Сб. РИО. Т. 10 (158). М. 2006, с. 522—544; ТОЛОЧКО А.П. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. М.-Киев. 2005, с. 486.
      69. Ср., например: Притча о старом муже и молодой девице. Русская бытовая повесть XV-XVII вв. М. 1991, с. 226-229.
      70. ПСРЛ, т. 2, стб. 294, 296.
      71. Там же, стб. 529, 531; ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 260.
      72. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. Тексты, перевод, комментарий. Издание второе, в одной книге, исправленное и дополненное. М. 2012, с. 34.
      73. ПСРЛ, т. 2, стб. 286.
      74. Там же, стб. 294.
      75. Там же, стб. 344.
      76. Там же, стб. 378.
      77. Там же, стб. 384.
      78. Цит. по: ГРОТ К. Из истории Угрии и славянства. Варшава. 1889, с. 94—95.
      79. BRZEZIŃSKI W. Pocnodzeme Ludmiły, zony Mieszka Platonogiego. Przyczynek do dziejów czesko-polskicn w drugiej połowie XII w. In: Europa Środkowa i Wschodnia w polityce Piastów. Toruń. 1997, s. 215.
      80. Ibid., s. 219.
      81. ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015, с. 715-725.
      82. ГОРОВЕНКО А. В. Блеск и нищета генеалогии. Рецензия на кн.: ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015. Valla. Т. 2, № 3 (2016), с. 110-134.
    • Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Автор: foliant25
      Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Просмотреть файл PDF, Сканированные страницы + оглавление

      "Хэйхо Кадэн Сё -- Переходящая в роду книга об искусстве меча", полный перевод которой составляет основу этой книги, содержит наблюдения трёх мастеров меча: Камиидзуми Хидэцуна (1508?-1588), Ягю Мунэёси (1529-1606) и Ягю Мунэнори (1571-1646), сына Мунэёси.
      В Приложении содержатся два трактата ("Фудоти Симмё Року -- Тайное писание о непоколебимой мудрости" и "Тайа ки -- Хроники меча Тайа") Такуан Сохо (1573-1645).
      Старояпонский текст оригинала переведён Хироаки Сато (Сато Хироаки) на английский (добавлены предисловие и примечания) и издан в 1985 году, и с этого английского Никитин А. Б. сделал русский перевод.
      Автор foliant25 Добавлен 27.04.2018 Категория Япония
    • Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Автор: foliant25
      PDF, Сканированные страницы + оглавление

      "Хэйхо Кадэн Сё -- Переходящая в роду книга об искусстве меча", полный перевод которой составляет основу этой книги, содержит наблюдения трёх мастеров меча: Камиидзуми Хидэцуна (1508?-1588), Ягю Мунэёси (1529-1606) и Ягю Мунэнори (1571-1646), сына Мунэёси.
      В Приложении содержатся два трактата ("Фудоти Симмё Року -- Тайное писание о непоколебимой мудрости" и "Тайа ки -- Хроники меча Тайа") Такуан Сохо (1573-1645).
      Старояпонский текст оригинала переведён Хироаки Сато (Сато Хироаки) на английский (добавлены предисловие и примечания) и издан в 1985 году, и с этого английского Никитин А. Б. сделал русский перевод.
    • Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Автор: foliant25
      Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Просмотреть файл Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984, PDF Сканированные страницы + OCR + оглавление
      "Настоящий том продолжает публикацию научного перевода первой истории Китая, созданной выдающимся ученым древности Сыма Цянем. В том включено десять глав «Хронологических таблиц», дающих полную, синхронно составленную хронологию правлений всех царств и княжеств Китая в I тысячелетии до н. э."
      В отличии от гуляющего в Сети неполного варианта (без 798-799 стр.) это полный вариант III тома 
      Автор foliant25 Добавлен 30.04.2018 Категория Китай
    • Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Автор: foliant25
      Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984, PDF Сканированные страницы + OCR + оглавление
      "Настоящий том продолжает публикацию научного перевода первой истории Китая, созданной выдающимся ученым древности Сыма Цянем. В том включено десять глав «Хронологических таблиц», дающих полную, синхронно составленную хронологию правлений всех царств и княжеств Китая в I тысячелетии до н. э."
      В отличии от гуляющего в Сети неполного варианта (без 798-799 стр.) это полный вариант III тома