Sign in to follow this  
Followers 0
Saygo

Леонид Майков. Княжна Мария Кантемирова

4 posts in this topic

Леонид МАЙКОВ. КНЯЖНА МАРИЯ КАНТЕМИРОВА*

В 1711 году, при самом начале Прутского похода, молдавский господарь Димитрий Кантемир отдал себя под верховное главенство русского царя, а когда военные действия приняли неблагоприятный для русских оборот, он принужден был покинуть свою родину и навсегда поселился в России.

«Оный господарь человек зело разумный и в советех способный», – записано о Димитрии Кантемире в походном журнале Петра I за 1711 год, вскоре после первой встречи царя с князем. «Человек очень ловкий, умный и пронырливый», - замечает о бывшем господаре французский посланник при русском дворе де Кампредон в 1722 году1. Вообще, все свидетельства современников говорят о блестящих природных способностях князя Димитрия, о проница тельности его ума и привлекательности его обращения; все единогласно называют его человеком в высокой степени просвещенным. В пестром составе петровского двора он являлся личностью совершен но особенною, и это зависело преимущественно от характера его образования.

Румын по происхождению, не забывавший своей национальности, даже писавший книги на румынском языке, князь Димитрий был однако греком по образованию; хотя он знал по-латыни и по-итальянски, однако учился он не в западных школах, а в Константинополе, в существовавшем там греческом училище, где еще со хранялись кое-какие школьные предания старой Византии, искусно соединявшие наставление в истинах православной веры с изучением классических писателей языческой Греции. Об этой школе, первом источнике своего образования, Кантемир хранил благодарное воспоминание. В своей «Истории Османского государства» он рассказывает, что в части Константинополя, называемой Фанар, «существует академия для обучения юношества, основанная греком Манолаки, который этим благородным учреждением возвысил ничтожество своего происхождения. В этой академии преподают на чистом и древнем греческом языке все отрасли философии, а также многие другие науки». Кантемир поименовывает «знаменитых своим благочестием и своими знаниями мужей», состоявших в его время препо давателями в Константинопольской школе, и в числе их называет «отличного грамматика Иакомия» (Иакова), который был его наставником в философии. Рассказ свой Кантемир заключает следующими характерными словами: «Прошу читателя не смотреть на новую Грецию, подобно большинству христиан, с видом презрения; она далеко не служит приютом варварству, и позволительно сказать, что в сей последний век она произвела гениев, которых можно сравнить с мудрецами древних времен»2.

Преклоняясь пред этими представителями греческой образован ности и вращаясь в их среде, Кантемир усвоил себе то гордое самосознание, которое не покидало греков и под турецким игом. Подобно древним эллинам, презиравшим варваров, новые греки даже в период своего порабощения смотрели на турок свысока, благодаря тому, что успели сохранить за собою религиозную самостоятель ность, а верность православию, от которого они не отделяли своей национальности, поддерживала в них и стремление к независимости политической. Родившийся в 1663 году, Кантемир был еще молодым человеком, когда предприятия московского правительства против Турции и ее данника, крымского хана, возбудили надежды на луч шую будущность среди христиан Балканского полуострова. В 1687 году валашский господарь Щербан Кантакузин стал помышлять об изгнании турок из Цареграда, и, как потомок византийских императоров, мечтал сам занять их восстановленный престол. Женатый на дочери Щербана, Димитрий Кантемир не мог не сочувствовать этим стремлениям. Но вскоре их на дежды должны были рушиться. Кантемир однако не изменил этим мечтам об освобождении, и двадцать четыре года спустя, когда Петр объявил войну Турции, Димитрий, в то время уже бывший господарем Молдавии, не усомнился открыто принять его сторону. Новая неудача - на берегах Прута - все-таки не охладила Кантемира, и, проживая в России, он продолжал заявлять свои чаяния: в 1714 году, впервые приехав в Петербург, он сочинил приветственное слово царю, в котором выражал надежду, что при Петровой помощи турецкие христиане снова воспримут прежнюю свободу3. В том же слове Кантемир величал Петра «благочестивейшим из императоров». Позволяя себе этот намек, князь Димитрий как бы выражал желание видеть в русском государе действительного преемника византийских самодержцев. Но практический ум Петра трудно было соблазнить подобными мечтаниями: когда в 1721 году Сенат и Синод просили царя принять императорский титул, он позаботился в ответной речи устранить всякое сопоставление юной России с ветхою «монархией греческою» и высказал желание, чтобы с первою не сталось того же, что произошло с последнею. Тем не менее, Петр не изменил своего расположения к тому, кто первый решился указать ему на титул императора как на справедливое увенчание его заслуг перед отечеством, и Димитрий Кантемир до самой смерти своей в 1723 году оставался в числе доверенных советников и сотрудников преобразователя.

В старинной истории о роде Кантемиров сохранилось несколько любопытных известий о частном быте бывшего господаря: «Князь Димитрий был среднего росту, более сух, нежели толст. Вид имел приятный и речь тихую, ласковую и разумную. Вставал он обыкновенно в пять часов по утру и, выкурив трубку табаку, пил кофе по турецкому обыкновению; напоследок в кабинете своем упражнялся в науках до полудни; сие было часом его обеда.

В столе любимое его кушанье – цыплята, изготовленные с щавелем. Он не пил никогда цельного вина с тех пор, как случилось ему быть больным две недели от излишества оного: сей случай вселил в него омерзение к питию.

Он имел привычку несколько спать после обеда, потом возвращался паки к учению до семи часов. Тогда он входил в домашние свои дела и надзирал над своим семейством. Он ужинал с оным в десять часов и ложился в полночь.

Впоследовании, будучи сделан членом Сената, находил себя обязанным переменить образ жизни...» Таким образом, и по складу своего образования, и по настроению, и по интересам своего ума, и даже по своим привычкам он мало походил на своих русских современников, среди которых ему пришлось кончать свой век.

Естественно, что такие особенности его личности должны были отразиться и на его детях, по крайней мере на тех из них, которые унаследовали от отца его даровитость.

В 1711 году, в то время, когда князь Димитрий оставил Молдавию, его семья состояла из жены Кассандры, двух дочерей - Марии и Смарагды и четырех сыновей - Матвея, Константина, Сергея (Щербана) и Антиоха. Дети были все малолетние и почти погодки.

Старшая из своего поколения, княжна Мария родилась в Яссах 29 апреля 1700 года; еще грудным ребенком она была привезена в Константинополь, где и оставалась при родителях около десяти лет, до назначения отца ее молдавским господарем. В конце 1710 года Кантемир с семейством приехал в Яссы, а 24 июня 1711 года княжне Марии пришлось впервые увидеть Петра и Екатерину, при въезде их в молдавскую столицу, когда господарь со своею семьей вышел им навстречу. Вскоре после того военные действия побудили князя Димитрия из предосторожности отправить жену и детей в русские пределы, и с тех пор княжна Мария уже не по кидала своего нового отечества.

На первое время Кантемир с семьей водворился в Харькове. В 1712 году ему пожалованы были большие имения в Курском, Севском и Московском уездах и двор в самой Москве. Сюда-то и пе реселилось все семейство в 1713 году. Подмосковное село, данное Канте миру, Черная Грязь, находилось на Петербургской дороге и прежде при надлежало любимцу царевны Софии князю В.В. Голицину. Здесь был дом, очевидно, в старинном русском вкусе - деревянный, в один этаж, с отлогими крышами в два ската, с переходами вокруг всего здания и со многими башенками, со всех сторон открытыми и обтянутыми только парусиной. Комнаты, кроме одной, были мелки и низки, с небольшими окошками; повыше других была спальня князя, помещавшаяся в одной из башен; дом был пестро раскрашен и стоял на возвышенности, откуда открывался красивый вид4. Проживая в Москве, князь Димитрий любил сюда ездить не только летом, но и зимою.

Среди всех своих приключений и странствований Кантемир не покидал заботы о тщательном воспитании и образовании детей, и его жена была ему деятельною помощницей в этом деле. По известию истории о роде Кантемиров, княгиня Кассандра «одарена была всеми хорошими своего пола качествами. Изящная красота была меньшим из ее совершенств в сравнении редкого ее благоразумия и великого понятия. Она любила чтение, не оставляя старания о своей фамилии и должного воспитанию своих детей внимания».

По влиянию матери-гречанки дети усвоили себе греческий язык как домашний разговорный, и на том же языке велось их обучение. Еще в бытность Кантемиров в Константинополе среди тамошних греков приискан был для княжен и княжичей учитель, который затем надолго связал свою судьбу с этою семьею.

Анастасий Кондоиди был священник и в то же время состоял тайным агентом у русского резидента при Порте Петра Андреевича Толстого. По всем вероятиям, при посредстве Кондоиди завязались первые сношения между русским дипломатом и Димитрием Кантемиром еще до назначения последнего господарем в Молдавии. В 1709 году, во время похода Карла XII на Украину, деятельность Кондоиди в Цареграде возбудила подозрения турецкого правительства, и он принужден был бежать оттуда: его вывезли из города на подводе, обвязанного, как товарный тюк, «ибо, - рассказывал он впоследствии, - султанской о поимке меня жестокой был указ». Затем Анастасий оказался в Яссах, опять при семье Кантемиров, и в 1711 году последовал за нею в Россию. Есть основания думать, что он не отличался бескорыстием; не подлежит сомнению, что он обладал большим умом и хорошим образованием. Он учился не только в национальной школе, но и в Италии: греки того времени, подобно южнорусам, нередко уходили на запад искать высших наук в католических училищах. Кондоиди не утратил при этом чистоты своего православия, по крайней мере, не был в том заподозрен по возвращении на родину. Один врач из греков, знавший Анастасия в России в 1720-х годах, когда он принял уже монашество с именем Афанасия, оставил пышную характеристику его способностей и познаний. «Не умолчу, - говорит этот современник, - о красе нашей Греции, знаменитейшем архимандрите Афанасии Кондоиди, муже глубоко ученом, с коим могут быть сравниваемы немногие эллинисты, и достойнейшем - пока хоть сколько-нибудь цениться будет ученость. Оставляя в стороне его превосходные умственные способности, получившие развитие в италийских лицеях, замечу лишь, что Кондоиди, как только освободился из-под школьной ферулы и вышел из академической жизни, стал на ходить знания высшим благом и должность преподавания священною. Он так прекрасно исполнял апостольскую обязанность наставника и проповедника в сладкой области обеих философий, что еще в юных летах распространил в Греции славу своего имени. Всюду находил он себе отечество, ибо всюду приносил с собою отеческие доблести; сделался усладою патриархов и предстоятелей Восточной церкви; а потому удостоен был тем, что господарь Молдавии Димитрий Кантемир (коего возлюбили добрые музы, почитали мудрые люди и уважали великие государи) принял его к себе на самых выгодных по времени условиях, главным образом для воспитания своих детей». Менее цветистый отзыв о Кондоиди находим мы у другого его современника, члена Петербургской Академии наук Коля, который, как немец и лютеранин, менее, чем первый свидетель грек, имел поводов к пристрастию. Коль называет Кондоиди «своим другом и покровителем, достойным всякого уважения и почета по своей добродетели, уму, познаниям и обходительности»5. Очевидно, выбор наставника, сделанный Кантемиром, был очень удачен.

Само собою разумеется, что в основу своего преподавания Кондоиди положил обстоятельное ознакомление ученицы с истинами православной веры. Кроме того, он обучал княжну Марию языкам древнегреческому, латинскому и итальянскому, и она познакомилась с ними настолько, что могла свободно читать на них, а по-итальянски даже переписывалась иногда с братом Антиохом, жалея при том, что лишена устной практики в этом языке.

Пользу подобных знаний она вполне ценила; впоследствии она жалела, что не разумеет по-французски и по-немецки, и уже взрослая выражала надежду выучиться по-английски. За изучением языков естественно следовало преподавание словесных наук. Кондоиди был по преимуществу ритор и краснослов; благодаря ему литературные упражнения и забавы нашли себе приют в доме Кантемиров: княжна с удовольствием вспоминала, как однажды, в дни ее юности, Кондоиди произнес похвальное слово над околевшею любимою собакой ее отца, а русский ее учитель перевел это слово на русский язык. Искусством письменного изложения княжна Мария овладела вполне. Сохранилось много ее писем к брату Антиоху, писанных частью по-новогречески, частью по-итальянски; они отличаются замечательною толковостью и стройностью своего склада; княжна легко умела находить меткое выражение, обстоятельно описать какое-нибудь происшествие, отчетливо передать чужую речь или слышанный разговор, кстати привести текст из Священного Писания или народную по словицу. Кроме словесных наук, ей не чужды были знания математические, она умела рисовать и, как можно догадываться, занималась также музыкой.

Таков был, в общих чертах, круг образования княжны Марии; он пополнялся еще изучением русского языка и обширным чтением.

В первые годы своего пребывания в России бывший господарь взял к себе в дом питомца московских славяно-латинских школ Ивана Ильинского. Коренной великорус, ярославский уроженец, он был в Заиконоспасском училище на самом лучшем счету, так что в 1710 году предполагалось даже отправить его за границу для продолжения образования, «однакож князь его не отпустил и сказал, что царское величество приказал ему держать при себе». Ильинский хорошо знал по-латыни, отчасти по-гречески, а в русской и славянской грамоте считался отличным знатоком, то есть твердо изучил грамматику и искусно владел письменною речью. У князя Димитрия этот человек, которого современники называют честным, разумным, праводушным и обходительным, пришелся как раз ко двору, выучился по-румынски, служил князю секретарем по его внутренним сношениям, а детей его обучал русскому языку6. Младший сын господаря, будущий сатирик, узнал от него правила русской грамматики, слог русской прозы и начала русского стихосложения. Познания, приобретенные от Ильинского княжною Марией, едва ли простирались столь далеко, но все же она владела русским языком вполне свободно; пословицы, которые она приводит в письмах к брату, - наши русские; сохранились очень грамотные русские письма ее к Бирону и другим лицам.

Чтение княжна Мария очень любила и знала в нем толк; читала она самые серьезные книги - от Священного Писания, житий святых до сочинений исторического и вообще научного содержания, но не пренебрегала также произведениями изящной словесности древней и новой; что недостаточно понимала сразу, то не ленилась перечесть вновь, обдумывала прочитанное и даже решалась высказывать о том свое мнение. Вообще, от своего образования даровитая и умная княжна взяла все что могла в умственном и нравственном отношении. Воспитанная в строгой набожности, она сохранила чистоту и горячность своего религиозного чувства, но никогда не впадала в ханжество; поддерживая в себе умственные интересы, она не только постоянно расширяла запас своих знаний, но нашла в этой умственной пище противовес светским забавам, который дал ей возможность возвыситься над обыденною житейскою суетой и пошлостью. С годами, как увидим далее, у княжны Марии выработалась своего рода практическая философия, служившая ей ободряющим руководством на жизненном пути.

Княгине Кассандре не суждено было возрастить своих детей и довершить их воспитание: жизнь вдали от родины стала ей в тягость и расстроила ее здоровье; княгиня умерла в Москве на 32-м году от рождения 11 мая 1713 года. С тех пор заботы о семье пали исключительно на отца, и он не жалел на них времени; тем не менее, обстоятельства мало помалу стали отвлекать его от тесного домашнего круга. В конце 1717 года приехал в Москву царь Петр с Екатериной и прожил здесь два с половиной месяца. В эту пору производились усиленные розыски по делу царевича Алексея, и 3 февраля 1718 года последовало в Успенском соборе отречение его от наследства в пользу двухлетнего царевича Петра Петровича. Единственно к этому периоду времени, одному из самых тяжелых в жизни царя, когда его чувства отца и государя подвергались самому жестокому испытанию, может быть приурочено одно историческое показание, относящееся до Димитрия Кантемира. Старинный биограф его свидетельствует, что в бытность царя в Москве князь Димитрий «имел честь часто бывать с ним вместе и от него получать нередкие посещения»6. Что было предметом тогдашних бесед князя с царем - остается неизвестным, но кажется несомненным, что они должны были содействовать их сближению: в записи брауншвейгского резидента Вебера, относящейся к январю 1719 года, мы уже встречаем заметку, что «у его царского величества бывший господарь находится в великом почете»7. По окончании тяжкого семейного дела Петру на смену прежних сотрудников, частью умерших, частью же утративших его доверие, понадобились новые помощники для управления государством. В число их царь наметил Кантемира и стал звать его с семьей в свой «парадиз» на берегу Балтийского моря.

Князю Димитрию, по-видимому, не улыбалось такое переселение; но решительно ослушаться грозного царя было опасно. Чтоб хоть на некоторое время замедлить свой переезд в Петербург, он обратился к посредничеству Екатерины и письмом от 19 марта 1719 года просил ее ходатайствовать пред государем о дозволении ему остаться в Москве ввиду тяжкой болезни его младшей дочери княжны Смарагды, а также ввиду затруднения отправить в Петербург хозяйственные запасы по последнему зимнему пути; если же царю не угодно будет согласиться на эту милость, то Кантемир просил, чтоб ему было по крайней мере позволено прибыть в Петербург одному, оставив семейство в Москве. Решение царя последовало в этом именно смысле. Но когда Кантемир явился в Петербург, здесь случилось происшествие, внезапно изменившее течение его жизни: пятидесятисемилетний князь влюбился в одну из первых придворных красавиц, княжну Анастасию Ивановну Трубецкую. Это была младшая дочь князя Ивана Юрьевича, генерала, взятого в плен под Нарвою и прожившего восемнадцать лет в Швеции. Когда он с семейством возвратился из плена, оказалось, что его дочери, в детстве увезенные за границу и там получившие воспитание, очень выделялись им от своих русских сверстниц даже из высшей знати. Восхищенный красотой и образованием двадцатилетней княжны, Кантемир решился к ней посвататься и без затруднения получил согласие на брак с нею как со стороны ее родителей, так и от царя. В исходе 1719 года князь Димитрий окончательно водворился в Петербурге, а 14 января 1720 года состоялась его свадьба в присутствии царя, царицы, царевен и множества гостей. Свадебные торжества продолжались три дня. По всему вероятию, княжна Мария в них не участвовала; по крайней мере, летом того же года мы видим ее еще в Москве, где она ухаживала за умирающею младшею сестрой и присутствовала при ее кончине 4 июля. Получив о том известие, князь также отправился, с разрешения царя, в Москву, но через несколько времени, ничем более не привязанный к старой столице, возвратился в Петербург; на этот раз вместе с отцом приехала сюда и княжна Мария.

Вторичная женитьба Димитрия Кантемира произвела полный переворот в быту его семейства. Пока оно оставалось в Москве, оно могло держаться вдали от двора и жить в степенной замкнутости. Окруженное многочисленною челядью преимущественно из румынов, оно еще сохраняло патриархальные обычаи своей родины, между тем как образованные домочадцы из греков, вроде учителя Кондоиди или врача Поликалы, всего же более сам князь поддерживали в молодом поколении умственные интересы; только благодаря этой строгой, но спокойной обстановке князь Димитрий мог свободно предаваться учено-литературным трудам9, а княжна Мария успела приобрести редкое по тому времени образование. Но после второго брака Кантемира все это изменилось. Мы не знаем, как на первое время дети княгини Кассандры отнеслись к мачехе, которая была ровесницей старшей из своих падчериц; но, судя по позднейшим обстоятельствам, близких отношений между ними не установилось - по крайней мере впоследствии их не было. Как бы то ни было, в Петербурге ради молодой жены князю Димитрию приходилось вести совсем не тот образ жизни, что в Москве, и, разумеется, к тем же порядкам должна была применяться жившая при отце княжна Мария. Давая бывшему господарю приют в России, Петр не запрещал ему носить его национальную одежду, когда же Кантемир посватался за Трубецкую, нареченный тесть просил его обрить бороду; князь Димитрий сделал больше - венчался «в немецком платье»; это так понравилось царю, что о том было отмечено даже в его походном журнале при упоминании о Кантемировой свадьбе; год спустя, в январе 1721 года, Петр проявил свое расположение к Кантемиру, назначив его сенатором: конечно, он не потерпел бы важного должностного лица в каком-то особом странном наряде. Естественно, что с переездом в Петербург и княжна Мария, по примеру отца, должна была оставить восточную одежду и облечься в роброн и фижмы. Чтобы приучить своих подданных к увеселениям на иностранный лад, Петр заводил ассамблеи, машкерады и буерные катания и требовал, чтобы все званые неуклонно являлись веселиться по его приказу. Как видно из современных известий, Кантемир с женой и дочерью постоянно участвовали в этих собраниях и в свою очередь нередко должны были принимать гостей у себя.

Особенно обильны были всякими празднествами осень и зима 1721- 1722 годов. 30 августа в Ништате был подписан мирный договор, которым заканчивалась с лишком двадцатилетняя борьба между Россией и Швецией.

Цель, поставленная Петром при ее начале, была вполне достигнута. Россия прочно утвердилась на берегах Балтийского моря и, получив первенствующее значение на севере, приобрела вес в общеевропейской политике. Внутреннее переустройство государства, при всех своих недостатках, успешно выдержало пробу, и Петр по праву мог гордиться результатами своего дела.

В таком сознании он решился дать себе несколько недель отдыха и ознаменовать их блестящими торжествами. Праздники начались с 4 сентября благодарственным молебствием и всенародным объявлением о заключении мира.

Затем они приняли тот своеобразный характер, который царь любил давать подобным торжествам. 10-го числа открылся потешный маскерад, продолжавшийся целую неделю. В этот день происходила свадьба князь-папы с вдовою его предместника в этом звании; князь-папою был тогда Петр Иванович Бутурлин, а женили его на Анне Еремеевне Зотовой; старуха целый год не соглашалась на второй брак, но теперь должна была повиноваться воле царя. «Князь-папу женили со многою церемониею», - записывает в своем дневнике Кантемиров секретарь Ильинский. «Свадьба была курьезная, - рассказывает в свою очередь другой очевидец, В.А. Нащокин, - в машкарацком были платье. Государь в том машкараде был в черном бархатном матросском платье и голландская шляпа, а шел с барабаном, изволил бить бой барабанный. В таком же уборе и с барабаном светлейший князь Меншиков шел. Во оной свадьбе вы браны были трое скороходов, весьма претолстые люди: Петр Павлович Шафиров, Иван Федоров сын Бутурлин, Иван Степанов сын Собакин, офицер Семеновского полку. И все убранство было весьма странное: чрез реку шлюпки обвиты были зеленым хвощем; плот, сделанный из бочек и обвитой хвощем же, был буксирован, на котором князь-папа ехал. А подклет молодых был в перемиде, сделанной на площади, что сделана была для торжества счастливого взятья четырех фрегатов (шведских). На берег вышед ездили поезды цугами на медведях, на собаках, на свиньях и ездили по большим улицам, чтоб мог весь народ видеть и веселиться, смотря на курьезные уборы, и что на зверях и на скоте ездят, которые так обучены были, что весьма послушно в запряжке ходили». Третий очевидец, голштинский камер-юнкер Берхгольц, дополняет это описание еще новыми подробностями: «Погуляв, при стечении тысяч на рода, часа два по площади и рассмотрев хорошенько друг друга, все маски в том же порядке отправились в здания сената и коллегий, где за множеством приготовленных столов князь-папа должен был угощать их свадебным обедом. Новобрачный и его молодая, лет шестидесяти, сидели за столом под прекрасными балдахинами, он - с царем и господами кардиналами (потешной коллегии), а она - с дамами. Над головою князь-папы висел серебряный Бахус, сидящий верхом на бочке с водкой, которую тот цедил в свой стакан и пил. В продолжение всего обеда человек, представлявший на маскераде Бахуса, сидел у стола также верхом на винной бочке и страшно принуждал пить папу и кардиналов; он вливал вино в какой-то бочонок, причем они постоянно должны были отвечать ему.

После обеда сначала танцевали; потом царь и царица, в сопровождении множества масок, отвели молодых к брачному ложу. Жених в особенности был невообразимо пьян. Брачная комната находилась в широкой и большой деревянной пирамиде, стоящей перед домом сената. Внутри ее нарочно осветили свечами, а ложе молодых обложили хмелем и обставили кругом бочками, наполненными вином, пивом и водкой. В постели новобрачные, в присутствии царя, должны были еще раз пить водку из особенных курьезных и довольно больших сосудов. Затем их оставили одних....»

В таком же роде продолжались увеселения в следующие ближайшие дни и затем возобновлялись неоднократно в течение октября месяца. В дневнике Берхгольца они описаны с наивною и достойною лучшего применения обстоятельностью; но после приведенных образцов нет уже надобности пересказывать все те сцены дикого и нередко цинического разгула, свидетелем которых, не всегда безучастным, был голштинский камер-юнкер. Приведем только из дневника Ильинского несколько относящихся к этому времени заметок касательно Кантемира и его семейства. По указанию царя группы масок посещали дома знатных людей, которые должны были угощать их; Кантемир еще с половины сентября стал готовиться к такому наезду, но на этот раз посещение не состоялось, так что его секретарь под 18 сентября должен был записать: «Которое кушанье готовлено было про папскую компанию, оным кормили драгун, гребцов и хлопцов, а служили им сами князья». После получения известия о ратификации мирного договора маскерадная потеха возобновилась; под 26-м числом в памятной книжке Ильинского сказано: «Царское величество и господа министры и весь машкарадный монастырь у нас кушали». На сей раз праздники продолжались до воскресенья 29 октября; в этот последний день пир происходил в здании сената, и разгул был так велик, что, по словам Берхгольца, «очень немногим удалось к утру добраться до дому не в совершенном опьянении». В этом последнем собрании маскерада ни княгиня Анастасия Ивановна, ни княжна Мария не участвовали, без сомнения, измученные прежними потехами; от них тяжко становилось и мужчинам; де Кампредон, только что прибывший в то время в Петербург, жаловался в своих депешах в Париж, что он совершенно истомлен беспрестанными празднествами, на которых ему приходится бывать.

Однако Петру, когда он сам был в припадке веселья, не нравилось, если кто-нибудь уклонялся от участия в ассамблеях; заметив отсутствие жены и дочери Кантемира на празднестве в Сенате, он приказал произвести нечто вроде судебно-медицинского следствия. Под 1 ноября в дневнике Ильинского записано: «Павел Иванович Ягужинский с доктором Лаврентием Лаврентьевичем (Блументростом) да с Татищевым (царским денщиком) приезжали осматривать княгиню и княжну: вправду ли не могут (нездоровы), понеже в воскресенье в сенате не были». По счастию, следователи были люди благорасположенные к Кантемиру, и их осмотр кончился, по всему вероятию, вполне благополучно.

На святки Петр с Екатериной, со всем двором и иностранными министрами отправились в Москву. Туда же поехал и князь Димитрий со всем своим семейством. В Москве опять начался ряд праздников, причем главнейшие из них, состоявшие из маскерада и фейерверка, приготовленного при участии самого царя, были приурочены к концу января и началу февраля. Как и в Петербурге, маскерад продолжался целую неделю; несмотря на стужу и метель, потешная коллегия князь-папы и процессия ряженых разъезжали по улицам на судах, поставленных на полозья; царское судно выделывало на суше морские эволюции; судно Кантемира представляло собою турецкий каюк, и в нем, среди многочисленной блестящей свиты, восседал сам князь, переодевавшийся то муфтием, то визирем; как человек, долго живший в Турции и близко знавший тамошние обычаи, он, по словам Берхгольца, отлично исполнял свою роль. И на московских празднествах вино лилось полною рекою. В последний день маскерада мо сковская дамы вздумали посмеяться над петербургскими за их при страстие к крепким напиткам, особенно сильно обнаружившееся в последний день петербургских торжеств; насмешницы были немедленно наказаны: велено было посадить их за особый стол и напоить донельзя. «Петра, - рассказывается в так называемых записках Бассевича, - забавляло общество женщин, оживленных вином; поэтому Екатерина завела у себя перворазрядную любительницу рюмки, заведывавшую у нее угощением напитками и носившую титул обер-шенкши. Когда последней удавалось привести дам в веселое расположение духа, никто из мужчин не смел входить к ним, за исключением царя, который только из особого благоволения дозволял иногда кому-нибудь сопровождать его»10.

Как ни увлекался Петр празднованием давно желанного мира, однако и в зиму 1721-1722 годов не прерывались его деловые занятия. И в Петербурге, и в Москве заседания Сената шли своим чередом, нередко в присутствии самого царя. Ильинский постоянно отмечает в своей памятной книжке о посещении этих заседаний князем Димитрием. Иногда государь заходил и на дом к нему для деловой беседы. Так, под 6 ноября 1721 года Кантемировым секретарем записано следующее: «Императорское величество изволил ужинать у нас с адмиралом (Ф.М. Апраксиным) и с светлейшим князем Меншиковым, а зашли от Петра Андреевича» (Толстого)». Судя по этой записи, можно бы предположить, что появленье царя было для Кантемира неожиданностью; но из депеши де Кампредона (от 1 декабря нового стиля) оказывается, что господарь знал о том заранее и даже предупреждал посланника о желании царя иметь с ним разговор в его, Кантемировом, доме. Де Кампредон приехал позже государя. Петр немедленно отвел его с князем Димитрием в особую комнату и сказал, что «просит сделать ему удовольствие, именно написать королю, чтоб он благоволил приказать тайно принять на какое-нибудь французское судно Кантемирова брата, находящегося в Константинополе, где его жестоко мучат, хотя он ни в чем не повинен и не состоит пленником»; к этому царь прибавил, что князь Димитрий имеет объяснить посланнику подробности братнина дела, которое «желательно сохранить в глубокой тайне».

Захваченный врасплох, де Кампредон не решился дать определенный ответ и попытался было перевести речь на политические дела, но царь отклонил продолжение разговора. Очевидно, вся беседа была затеяна по просьбе Кантемира: царь желал сделать приятное человеку, который пользовался в то время его полным расположением и доверием11.

Труднее, чем с самим царем, Кантемиру было сойтись с его приближенными. Он не мог, конечно, отрицать ни ума, ни дарований во многих из них; но низменный уровень образованности у большинства этих лиц был ему так же ясен, как противна пьяная атмосфера их увеселений. С Меншиковым, например, он поддерживал довольно короткие отношения только потому, что светлейший неуч, впрочем, способный и деловитый, был в большой силе у Петра и Екатерины. Теснее была связь Кантемира с знаменитым поимщиком царевича Алексея П.А. Толстым: они были знакомы друг с другом чуть ли не со времени совместного пребывания в Константинополе (до 1710 года). Много тяжких грехов было на совести у «Петра Андреевича», как его попросту звали в народе; но это был человек очень умный и к тому же отчасти книжный; во время своего долгого пребывания за границей, преимущественно на юге Европы, Толстой кое-чему научился и ко многому пригляделся; он хорошо говорил по итальянски, отличался приятностью обращения и не имел слабости к вину. Сношения с константинопольскими греками привили ему кое-какие понятия, сходные с воззрениями Кантемира: будучи русским резидентом при Порте, он требовал себе места выше французского и других посланников на том основании, что его государь носит титул царя, происходящий от слова кесарь12; это напоминает Кантемирову мысль об усвоении Петру императорского титула. След близких сношений князя Димитрия с Толстым встречается и в дневнике Ильинского; под 27 августа 1721 года там запи сано: «Наш князь с княгинею и княжною запросто кушали у Петра Андреевича Толстого на здешнем (петербургском) дворе».

Кроме русских сановников, Кантемир любил водить знакомство с иностранными дипломатами, аккредитованными при русском дворе: бывал с женой и дочерью на обедах у прусского резидента фон Мардефельда, страстного любителя музыки, и у цесарского интернунция графа Кинского, большого любителя танцев; всего же более дорожил он близостью с французским посланником де Кампредоном, при помощи которого, как мы видели, надеялся высвободить своего младшего брата из турецкой неволи. Вообще наклонность преследовать цели своего личного интереса или честолюбия довольно ясно проглядывает в действиях хитрого господаря, особенно с того момента, когда обстоятельства заставили его расширить круг своих общественных сношений.

В июне 1721 года прибыл в Петербург молодой герцог Голштинский Карл-Фридрих, в надежде, что царь Петр, при заключении мира с Швецией, поддержит его права на наследство шведского престола и отдаст ему руку одной из своих дочерей. Кантемир, по-видимому, мало придавал значения этому принцу и его притязаниям; тем не менее, он счел нелишним сблизиться как с самим герцогом, так и с его министром, графом Бассевичем. 1 июля 1721 года Карл-Фридрих был у князя Димитрия с визитом, затем 17-го числа, по его приглашению, обедал у него со своею свитой, а месяц спустя, 19 августа, явился на именины княжны Марии. После того, как закончились придворные торжества по случаю мира в Петербурге и Москве, герцог снова стал посещать князя Димитрия: 14 февраля 1722 года он был у него в Москве, на небольшом балу, а 27-го - на ассамблее: очевидно, герцог находил особенное удовольствие ездить в этот дом, где умели принять и занять гостей. Он любил повеселиться и еще в Стокгольме знавал княгиню Анастасию Ивановну молодою девицей; при первой же встрече в Петербурге он осыпал ее любезностями и потом продолжал слегка ухаживать за нею; особенно доволен он был, что мог говорить с нею по-немецки и по-шведски, тогда как с мужем ее должен был объясняться только по-латыни; вероятно, к этому же языку прибегал он и в разговорах с княжною Марией. Впрочем, оживленный разговор, особенно с дамами, едва ли составлял тогда необходимую принадлежность общественных собраний, где всего более занимались танцами. Берхгольц жалуется, что русские дамы, мало знающие немецкий язык, не отвечают ничего, кроме «не знаю», а к тем, которые хорошо говорят по-немецки, нет на ассамблеех доступа за вельможами и императорскими камер-юнкерами.

Была, однако, и другая причина, почему русские дамы уклонялись от разговоров с иностранцами: почти инстинктивное нерасположение к ним. Герцогу Голштинскому, и в особенности его свите, пришлось испытать это на балу у Кантемира 14 февраля. «Все дамы, - просто душно признается Берхгольц при описании этого бала, - в особенно сти же хозяйки дома, которые много лет провели за границею и считают себя образованными и умеющими жить, не были настолько вежливы, чтобы пригласить нас танцевать хоть раз, тем более, что мы были им уже не незнакомы и постоянно стояли у них перед глазами. Они охотнее выбирали молодых неотёсанных русских, своих родственников, большею частью унтер-офицеров гвардии, и не стыдились приглашать их и тогда, когда они стояли около и даже позади нас». Обиженный камер-юнкер прибавляет, что дамы не решились бы вести себя таким образом, если бы на балу присутствовали император и императрица. Действительно, ни Петра, ни Екатерины не было в то время в Москве: они уезжали на Олонецкие минеральные воды.

Невнимание русских дам к голштинцам легко объяснимо: голштинская партия в то время обреталась не в авантаже. Более полугода прошло с тех пор, как Карл-Фридрих приехал в Россию, а между тем его положение все еще оставалось не выясненным. По дипломатическому вопросу он потерпел неудачу: шведы согласились в Ништате на русские предложения о мире именно с тем условием, чтобы в трактате не было оговорки в пользу прав герцога Голштинского на шведское наследство. Матримониальные притязания его также оставались без ответа. Правда, Екатерина, озабоченная устройством судьбы своих дочерей, сразу стала на сторону герцога, и верный слуга царицы Меншиков поддерживал ее желания, но сам Петр, после кончины царевича Петра Петровича в 1719 году, еще не решил вопроса о том, кому быть его преемником на русском престоле. Указом, изданным в начале 1722 года, он предоставлял себе право этого выбора и тем самым отнимал у своего внука, сына царевича Алексея, право обязательного наследования. Очевидно, он предпочитал, чтоб его наследие перешло к его потомству от второго брака.

Понятна поэтому осторожность, с какою он относился к избранию супруга для своей дочери, то есть отца будущего императора. Ввиду такого трудного положения вещей становились возможными различные комбинации с целью удовлетворить тревожным заботам императора.

Петр был легко доступен обаянию женщин; в течение своей жизни он не раз испытывал сердечные влечения, иногда очень сильные, но большею частью непродолжительные, так как женщины, ему нравившиеся, не обладали никакими выдающимися достоинствами. Только мариенбургская пленница сумела прочно привязать его к себе и стала его второю супругой. Рождение двух дочерей, а затем привычка многих лет еще более скрепили этот союз.

Но и Екатерине, при всей любви к ней, Петр не всегда оставался верен, так что ей волей-неволей приходилось быть снисходительною в этом отношении. По словам Бассевича, она «смеялась над его частыми любовными приключениями, как Ливия над интрижками Августа; за то и он, рассказывая ей о них, всегда оканчивал словами: «Никто не может сравниться с тобою»13.

Государь страстно желал иметь прямого наследника престола в родном сыне; на этом-то желании, в связи со способностью царя отдаваться внезапным порывам сердца, и был основан расчет, занявший теперь умы некоторых близких к царю лиц.

В зиму 1721-1722 годов, во время празднеств по случаю Ништатского мира, Петр увлекся новою сильною привязанностью, и на этот раз предметом его страсти была личность, совершенно не похожая на женщин, нравившихся ему доселе. То была дочь молдавского господаря14. Была ли красива княжна Мария - мы не знаем: единственный современник, оставивший свидетельство об ее наружности, называет ее «незавидною»; быть может, впрочем, Берхгольцу про сто не нравился ее тип полугречанки. Но, несомненно, княжна обла дала живым умом, а по образованию, по подъему своей мысли стояла высоко среди русских женщин своего времени. Уже одним этим преимуществом она могла привлечь к себе Петра. Предание прибавляет, что и сама она вполне подчинилась обаянию великого человека. Косвенно предание подтверждается тем, что именно в первые месяцы 1722 года, будучи в Москве, она, несмотря на согласие отца, отказала в своей руке князю Ивану Григорьевичу Долгорукову, под тем будто бы предлогом, что сватавшийся «не имеет никакого чину в службе императорского величества». Известие об этом отказе сохранилось в завещательном письме князя Димитрия Кантемира, писанном в сентябре 1722 года на имя царицы Екатерины; понятно, почему оно нашло себе место в этом документе: отцу хотелось дать понять, что для него осталась тайною близость Петра к его дочери. Но поверить такому смыслу этого намека было бы трудно. Есть известие, что посредником в этих сношениях был опытный в интригах П.А. Толстой, старый знакомец Кантемира; он вел дело, конечно, с его ведома: два хитреца поняли пользу взаимной помощи, и таким образом, если не явное согласие, то тайное попущение со стороны честолюбивого князя помогло осуществиться тому, чему он должен был бы воспрепятствовать как отец. Бывший господарь мог ублажать себя надеждой, что страсть Петра к княжне поведет к расторжению царева брака с Екатериной, а затем новое законное супружество соединит русского государя с отраслью византийских кесарей. Весною 1722 года обнаружилось, что княжна беременна; разрешись она младенцем мужского пола, смелые виды ее отца, мо жет быть, значительно приблизились бы к осуществлению: появление на свет сына могло бы побудить Петра сделать тот решительный шаг, от которого удерживало его пока существование дочерей, рожденных ему Екатериной. Таковы, по крайней мере, были, по свидетельству современников, опасения самой царицы.

Между тем Петр готовился к войне с Персией. Как знатоки восточных дел, Толстой и Кантемир были призваны на совет; первый особенно горячо поддерживал предприятие; второму поручено было изготовить манифесты на турецком и персидском языках для распространения среди жителей Восточного Закавказья. Оба они, вместе с адмиралом Апраксиным, были избраны государем, чтобы сопровождать его в поход. В первых числах мая император вместе с Екатериной выехал из Москвы; вслед за ними отправилась вся свита, в том числе Кантемир со всем своим семейством. Весь путь предстояло совершить водою - по Москве-реке, Клязьме, Оке и Волге. На это потребовалось два месяца, и только 5 июля, по достижении Астрахани, неизбежный спутник князя Димитрия Ильинский мог записать в своем дневнике: «Императорское величество с адмиралом и Петром Андреевичем Толстым и с прочими у нас были ввечеру». После двухнедельного отдыха и окончательных сборов Петр, все сопровождаемый Екатериной, вышел в плавание по Каспийскому морю; на западном его берегу, в устье реки Аграхани, была произведена высадка, и затем начались военные действия, из которых самым замечательным было занятие Дербента. Весь поход продолжался два с половиной месяца, в течение которых князь Димитрий почти неотлучно находился при императоре, служа ему, между прочим, переводчиком в сношениях с местными жителями. Три старшие Кантемирова сына сопровождали отца в поход, а младший, четырнадцатилетний Антиох, оставался в Астрахани с мачехой и сестрой. Толстой также следовал за государем.

Пока происходила эта экспедиция, в Астрахани, на государевом рыбном дворе, где было отведено помещение для Кантемирова семейства, совершилось издалека подготовленное темное дело. Княжна Мария преждевременно разрешилась недоношенным младенцем. Есть известие, что эти роды были искусственно ускорены мерами, которые принял Поликала, врач семьи Кантемиров, состоявший также при царицыном дворе, руководил же действиями Поликалы не кто иной, как приятель князя Димитрия П.А. Толстой. Ему не впервой было играть двойственную роль: сближая княжну с Петром, он в то же время хотел быть угодным Екатерине; несчастная княжна оказалась его жертвой, хрупкою игрушкой в его жестких руках. Теперь супруга Петра могла быть покойна; опасность, которой она боялась, была устранена, и Толстой мог расчитывать на благодарность Екатерины; но час для удовлетворения его честолюбия наступил не сразу. 4 октября император возвратился в Астрахань, а 9-го прибыл туда же князь Димитрий. Результаты похода не вполне удовлетворили Петра: войско много потерпело от жары и недостатка в провианте, закавказское население не всегда встречало русских дружелюбно, а соглашение с Персией еще предстояло уладить; если б это не удалось, понадобилась бы новая экспедиция. Вполне доволен был Петр только своею супругой: бодростью, с которою она перенесла все труд ности экспедиции, Екатерина напомнила стареющему государю свое поведение во время несчастного Прутского похода. Кантемир вернулся в Астрахань больной. Он стал хворать с самого начала 1722 года и еще в бытность в Москве не раз принужден был отказываться по болезни от участия не только в маскерадных сборищах, но даже в заседаниях Сената; во время похода, при следовании от Дербента, он совсем разнемогся, так что перед выступлением экспедиции в обратный путь решил даже написать завещание. В Астрахани, среди семьи, князя встретили нерадостные вести: он застал дочь тяжко больною.

Есть основание думать, что обстоятельства, сопровождавшие ее болезнь, остались для него невыясненными; по крайней мере, врач Поликала продолжал находиться при нем. Но уже самый исход княжниной беременности уничтожал все тайные замыслы и надежды князя, и этого было совершенно достаточно, чтоб оконча тельно разрушить его здоровье. 11 октября государь навестил больного, а 26-го числа, в день его именин, снова посетил его и «сидел часа с три», как сказано в памятной книжке Ильинского. Князю, по-видимому, стало несколько легче, и 28-го числа его секретарь мог сделать такую отметку в своей тетради: «Императорское величество с господами министрами у князя нашего обедать и ужинать изволил». Продолжал Кантемир сохранять близкие сношения и с коварным другом своим Толстым: «Петр Андреевич был у нас, и говорили одни меж собою о неких приватных делах», - записано у Ильинского под 3 ноября. Между тем двор готовился к отъезду из Астрахани; под 4 ноября, накануне отбытия императора и его супруги, в том же дневнике отмечено: «Императорское величество изволил с адмиралом и Петром Андреевичем заехать к нам ввечеру, сидел часа с три и совсем простился». Петр умел ценить своих способных сотрудников, если только не сомневался в их преданности; так и Кантемиру он оказывал внимание до последней минуты. При прощании князь Димитрий вручил государю свое завещание. Остается неизвестным, видел ли Петр княжну Марию во время этих своих приездов к ее больному отцу.

Дни князя Димитрия были сочтены: он страдал неизлечимою болезнью - сухоткой (diаbеtes), от которой умерла и его вторая дочь, княжна Смарагда; но пока его крепкий организм еще продолжал бороться с немощью. Однако, после волнений, испытанных в последние дни пребывания Петра в Астрахани, Кантемиру стало хуже, так что 6 ноября он исповедывался у епископа Иоакима, а 7-го причастился; ехать же в Москву Кантемир не решался, пока не установится прочная зимняя дорога; к тому же в семье, кроме него самого, были и еще больные: хворала княгиня Анастасия Ивановна, а княжна Мария еще не вполне оправилась. Наконец, 27 января 1723 года вся Кантемирова семья двинулась в путь целым караваном. Ехать от Астрахани приходилось по пустым степям, «терпя стужу и всякие безпокойства»; остановки для необходимого отдыха были возможны лишь в редких селениях. В половине февраля путешественники достигли только донского городка Клецок15; здесь князь Димитрий почувствовал такую слабость, что вместо дальнейшего следования к Москве решил свернуть для отдыха в свои курские деревни. Из Клецок он написал письмо царице, в котором излагал свои затруднения и просил, чтоб она, как прежде, отвела от него гнев государя. 19 марта Кантемир и его семья достигли Дмитровки и здесь водворились; поездка в Москву была окончательно отменена. Тихое пребывание в любимом имении дало князю возможность продлить свою жизнь на несколько месяцев; он вел деятельную переписку с Петербургом и в то же время занимался хозяйством и сооружением церкви, но в августе 1723 года снова сильно занемог и 21-го числа скончался.

Тело бывшего господаря было отвезено в Москву, для погребения в Никольском Греческом монастыре. Оно совершилось в присутствии вдовы, сыновей и дочери 1 октября, «ввечеру», как сказано в памятной книжке Ильинского.

По смерти князя Димитрия обстоятельства его семьи круто изменились. Человек уже в летах, уважаемый Петром за свои дарования и заслуги, покойный господарь умел создать себе видное и почетное положение в русском обществе и вместе с тем, милостью государя, обеспечить себе хороший достаток. Оставшиеся после князя дети, равно как и его вдова, были все люди молодые; вдова по крайней мере обладала большими родственными связями, тогда как сыновья от первого Кантемирова брака и их сестра, княжна Мария, лишены были и этого преимущества; к тому же они оказывались в русской среде людьми чужеродными. Неудобства этих обстоятельств обнаружились для них вскоре - при определении имущественных отношений между членами семьи.

Князь Димитрий, как мы уже знаем, оставил завещательное письмо на имя царицы Екатерины. В нем, применяясь к закону Петра о маиоратах, он выражал желание, чтоб его недвижимые имения перешли в руки одного из его сыновей. Старшего, не любимого им князя Матвея он совсем устранял от наследства, а из остальных трех называл «лучшим» второго - Константина, но далее признавал «в уме и в науках от всех лучшим, ежели впредь не в хуже переменится», меньшого - Антиоха, в то время еще малолетнего; его-то князь Димитрий, очевидно, и намечал себе в наследники, предоставляя, впрочем, дело окончательного выбора царице, на самом же деле - самому Петру. Княжне Марии, по силе этого завещания, доставались разные, подаренные отцом ей и ее покойной сестре драгоценности, общею ценой тысяч на десять рублей16. Такой же удел приходился и на долю княгини Анастасии Ивановны. По самому свойству условий, означенных завещателем, и в особенности по тому, что князь Димитрий просил не выбирать наследника, пока его сыновья «не опробованы будут в науках и в других инструкциях, которые суть надобны императору и государству», завещание не могло быть приведено в исполнение немедленно. В ожидании, пока это состоится, молодым князьям предстояло продолжать кому службу, кому учение и, как говорилось в старину, искать своей фортуны.

После погребения князя Димитрия его семья осталась жить в Москве. Весною 1724 года сюда прибыл весь двор, и 7 мая совершилось с большим блеском коронование Екатерины императрицею. Она воспользовалась этим случаем, чтобы вознаградить человека, оказавшего ей особенно важные услуги: по ее ходатайству П.А. Толстой в самый день торжества был возведен в графское достоинство. Кажется несомненным, что коронование Екатерины стояло в связи с постоянно тревожившею Петра мыслью о престолонаследии; по смыслу изданного тогда манифеста можно догадываться, что император намеревался, на случай своей смерти, назначить Екатерину своею преемницей, или по крайней мере правительницей государства до тех пор, пока избранные им наследник или наследница не достигнут совершеннолетия. Но несколько месяцев спустя государя постигло великое разочарование, и его намерения должны были измениться: осенью 1724 года вскрылось дело о взятках камергера Монса, фаворита Екатерины, которая вполне поддалась его влиянию. Петр разгневался на свою супругу, и если верить показаниям современников-иностранцев, только увещания Толстого смягчили этот гнев.

Из иностранных источников, сейчас упомянутых, видно также, что в то самое время, как обнаружились бесчестные поступки Екатеринина любимца, возобновились и сношения Петра с княжной Марией Кантемировой и даже сделались очень частыми. Еще в июле 1724 года семья покойного господаря переселилась в Петербург, чтобы хлопотать о решении дела по завещанию князя Димитрия. В первые месяцы по его смерти семья пользовалась его наследством безраздельно; теперь же княгиня Анастасия Ивановна стала требовать у своих пасынков выдела ей законной четвертой части из мужниных недвижимых имений. Но пока Сенат рассматривал это дело, государь захворал, и 28 января 1725 года его не стало. Быть может, при жизни Петра ходатайство княгини Анастасии Ивановны осталось бы без удовлетворения; но после кончины грозного судии Сенат, постановлением от 3 мая 1725 года, решил выдать вдове князя Димитрия требуемую ею долю из его имений.

Таким образом, завещание покойного господаря оказалось нарушенным в одной из главных своих частей. Правда, решение Сената не было приведено в исполнение; тем не менее, однажды допущенное нарушение повело к целому ряду тяжеб между членами Кантемировой семьи.

Пока Сенат обсуждал вопрос о наследстве умершего господаря, княжну Марию снова постигла тяжкая болезнь. Нравственною причиною ее были, очевидно, те треволнения, какие ей пришлось испытать в последние годы.

Внимание Петра, возобновившееся после его разрыва с Екатериной из-за Монса, возродило честолюбивые мечты в сердце княжны; но неожиданная кончина государя нанесла им внезапный решительный удар. Под такими впечатлениями княжна Мария стала готовиться к смерти и написала завещание, которым распределяла свою долю из отцовского наследства между братьями Матвеем, Сергеем и Антиохом. Последний был любимцем сестры, и потому в своем завещательном письме она говорила: «Много я наказала изустно брату моему князю Антиоху, что по мне из оных вещей кому раздать; также и о поминовении души моей прошу, чтобы ему в том дать волю»17. Но, видно, княжна обладала крепкой натурой: мало-помалу она исцелилась от своих недугов.

После смерти Петра, в течение непродолжительного царствования Екатерины I, семья князя Димитрия оставалась жить в Петербурге, стараясь, однако, по-видимому, не обращать на себя внимание двора; вопрос о завещании по-прежнему не разрешался. По воцарении Петра II и после опалы Меншикова двор переехал в Москву, ко торая сделалась резиденцией государя. Туда переведена была гвардия, где служили молодые Кантемиры; поэтому и вся их семья переселилась в древнюю столицу. Переезд двора в Москву имел большое экономическое значение для всей русской знати. Она не любила Петербурга, где жизнь была дорога, где все приходилось покупать на чистые деньги, а удобств не было никаких. «Кому известно хозяйство русского дворянина, - замечает один наблюдательный иностранец, живший в то время в России, - тот легко поймет, что для него пребывание в Петербурге должно было сделаться сущим разорением. Его крупные расходы идут не на дорогие платья и домашнее убранство, не на лакомый стол и заморские вина, а на обильные кушанья и напитки отечественного производства, на содержание множества слуг обоего пола и лошадей. Все это он имеет в Москве или даром, или по очень дешевой цене. Слугам, которые все его крепостные, он обязан давать только съестные припасы, а эти последние, равно как припасы для его собственного стола и корм для лошадей, доставляют ему в изобилии его подмосковные именья. При такой близости крестьяне его занимаются подвозом необходимого без ропота и без ущерба его другим доходам»18. При том неопределенном материальном положении, в каком находилась в ту пору Кантемирова семья, переселение в Москву представляло для нее большие удобства и выгоды, тем более что ей приходилось по-прежнему поддерживать довольно широкие общественные сношения. Каковы они были, об этом дают отчасти понятие заметки князя Антиоха, уцелевшие на принадлежавшем ему экземпляре календаря 1728 года. Кантемиры жили в Москве, в отцовском доме, уезжали иногда в свою подмосковную, принимали гостей и т. п. Под 24 марта отмечено, что княжна Мария ездила к государевой сестре великой княжне Наталье Алексеевне, а под 27 апреля - что владетели Черной Грязи просили государя по сетить их именье19. Посещение это, по-видимому, однако не состоялось. Всего более продолжал беспокоить семью вопрос об отцовском завещании. Еще в последние дни жизни Екатерины I второй из молодых Кантемиров решился на шаг, который мог содействовать окончанию этого дела. В верховном тайном совете, образованном по воцарении Екатерины, одно из самых видных мест занимал князь Димитрий Михайлович Голицын, человек очень умный и просвещенный, пользовавшийся уважением великого Петра, хотя сам, с своей стороны, не всегда одобрял его действия; у этого гордого представителя старой знати была дочь уже не первой молодости (она родилась еще в 1698 году), притом не красивая - «колосс Родосский», как называла ее княжна Мария, и сварливого нрава. Двадцатидвухлетний князь Константин вздумал искать своего счастья, присватавшись к этой неприятной особе: последовало согласие, и 24 мая 1727 года состоялась свадьба Константина Кантемира с княжной Анастасией Дмитриевной20.

Из собственного признания в одном из позднейших писем княжны Марии мы узнаем, что она деятельно хлопотала о заключении этого брака. Но вскоре ей пришлось раскаяться в своем усердии: оказалось, что брак, которым князь Константин приобретал себе для получения маиората содействие одного из первых сановников государства, грозит всем остальным членам Кантемировой семьи бедою - полным лишением благосостояния. Чтоб отвратить приближающееся несчастие, князья Матвей, Сергей и Антиох в июне 1728 года подали государю челобитную относительно отцовского наследства; однако решения на нее не последовало; тогда в августе того же года они снова подали на имя Петра II прошение, в котором ходатайствовали не только о решении по завещанию отца, но и о пожаловании им, как «кадетам», то есть неучастникам в маиорате, тысячи крестьянских дворов, «чтобы, - говорили просители, - было бы нам с сестрою, бедным сиротам, чем пропитаться, хотя с нуждою». Около того же времени, вероятно, по ходатайству вдовы покойного господаря, Сенат подтвердил преж нее свое, все еще остававшееся неисполненным определение об уступке княгине Анастасии Ивановне четвертой части мужниных имений. Между тем не дремал и князь Константин: в декабре того же 1728 года он также подал государю прошение о назначении его единственным наследником отцовских имений согласно воле покойного. И действительно, указом императора Петра II, состоявшимся 13 мая 1729 года по докладу верховного тайного совета, все имения князя Димитрия Кантемира были утверждены за его вторым сыном Константином. На докладе по этому делу не было подписи князя Д.М. Голицына; но его содействие, чтобы направить решение в пользу зятя, не подлежит сомнению. Когда же Константин Кантемир получил в свое владение желанный маиорат, он отказался уступить мачехе определенную ей Сенатом часть спорного недвижимого имущества, да еще возбудил в юстиц-коллегии иск о неправильных притязаниях княгини Анастасии Ивановны21. Все это также делалось не без ведома князя Д.М. Голицына, который не чужд был своекорыстия, а к отцу княгини Кантемировой, князю И.Ю. Трубецкому, питал нерасположение как к человеку недалекому, тщеславному и не по заслугам почтенному22. Но прежде чем разрешились имущественные пререкания в семье Кантемиров, в общем ходе русских дел произошли важные события, изменившие общественное и политическое положение властолюбивого князя Димитрия Михайловича и повлиявшие на дальнейшую судьбу детей и вдовы покойного молдавского господаря.

18 января 1730 года скончался император Петр II, а на другой день в заседании верховного тайного совета состоялось избрание преемницей почившого государя герцогини Курляндской Анны Иоанновны. При этом явилась мысль дать новый строй высшему управлению империи: предполагалось ограничить самодержавную власть. Пока дошла до герцогини весть об ее избрании, и пока Анна Иоанновна ехала из Митавы в Москву, умы собравшихся здесь сановников и шляхетства пребывали в чрезвычайном волнении: составлялись различные проекты государственного устройства, шла борьба между верховниками и шляхетством; но захваченные обстоятельствами врасплох различные группы совещавшихся не могли прийти к соглашению.

Дело ничем еще не было решено к 15 февраля, когда последовал торжественный въезд императрицы в древнюю столицу. Тогда выдвинулась вперед группа лиц, убежденная в необходимости не изменять принципу самодержавия. Явным главой ее стал сенатор князь Алексей Михайлович Черкасский, а тайным руководителем - его многоумный приятель, архиепископ Новгородский Феофан Прокопович. Втайне же сочувствовал им и один из верховников, сказывавшийся больным, А.И. Остерман. Пропаганду мысли, одушевлявшей эту группу, взяли на себя несколько молодых гвардейских офицеров, и в числе их князь Антиох Кантемир, в то время поручик Преображенского полка. Как его брат Константин искал себе фортуны чрез брак в семье родовитого верховника князя Д.М. Голицына, так младший и самый способный из сыновей покойного господаря рассудил проложить себе такую же дорогу участием в политических «конъюнктурах» того тревожного момента, который переживало тогда русское общество.

Князю Антиоху шел в ту пору лишь двадцать второй год; но среди тогдашней русской молодежи он резко выделялся своим основательным и многосторонним образованием. Несмотря на иноземное происхождение, он горячо любил свое новое отечество; конечно, он не мог питать расположения к русской старине, ему неведомой, и к ее обычаям, которые представлялись ему только с отрицательной стороны; но он любил Россию в том виде, как пересоздал ее Петр; всего же более преклонялся он пред самою личностью великого преобразователя, потратившего столько усилий на просвещение русского народа. Он опасался, что с переменой государственного устройства просветительное дело Петра придет в забвение. Когда-то отец князя Антиоха вступал в полемику с Феофаном Прокоповичем: на некоторые вопросы образования они смотрели разно; напротив того, сын господаря искал сближения с этим строгим хранителем Петровского предания; хитрый Феофан искусно взял в руки молодого человека в момент общественных замешательств и направлял его действия. Родственные отношения связывали князя Антиоха с семьею Трубецких, в особенности с двоюродным братом его мачехи, молодым князем Никитой Юрьевичем, на сестре которого, Марье Юрьевне, был женат князь А.М. Черкасский; у последнего была дочь, единственная наследница огромного родительского богатства, девятнадцатилетняя красавица Варвара Алексеевна; княжна Мария Кантемирова уже строила планы женить на ней своего любимого младшего брата.

Таковы были разнообразные причины и побуждения, заставившие князя Антиоха действовать при воцарении Анны Иоанновны так, как он действовал. Князь Черкасский по своему характеру был человек чересчур осторожный и тяжелый на подъем; князь Антиох оказался полезным помощником этого медлителя. 25 февраля шля хетство решилось, так сказать, дать окончательное сражение верховникам в присутствии государыни. Оно явилось в Кремлевский дворец, проникло, под предводительством князя Черкасского, в заседание верховного тайного совета и затем просило государыню дозволить ему пересмотреть как кондиции, предложенные ей верховниками, так и заявления шляхетства. Императрица дала согласие, но с условием, чтобы дело было кончено в тот же день. Между тем как шляхетство удалилось в одну из зал дворца для совещания, находившиеся в аудиенц-зале гвардейские офицеры, собранные отчасти по вызову Антиоха Кантемира, который с этою целью разъезжал по Москве всю предшествующую ночь, стали волноваться; послышалось даже требование смерти верховников. В то же время на совещании шляхетства пошло по рукам прошение о том, чтоб императрица приняла, по примеру предков, самодержавие, чтобы верховный тайный совет был уничтожен, а Сенат восстановлен в своем прежнем значении. Прошение это было составлено Антиохом Кантемиром еще накануне; теперь его покрыли многочисленные подписи. Несколько часов спустя шляхетство, предводимое на сей раз фельдмаршалом Трубецким, представило эту челобитную государыне, пред лицом которой она и была прочтена самим составителем. Анна Иоанновна благосклонно выслушала прошение, а затем велела подать себе кондиции, представленные ей верховниками, и, как сказано в последнем журнале верховного тайного совета, «при всем народе изволила, приняв, изодрать». Вечером того же дня прибывающим в Москве иностранным министрам было сообщено, что императрица восприяла самодержавие.

Таким образом, князь Антиох Кантемир был в некотором роде героем этого дня; своею энергией в критическую минуту он оправдал те надежды, которые возлагали на него его руководители и покровители. Вместе с тем, оправдались и его собственные честолюбивые расчеты: государыня узнала его способности и усердие; от нее теперь зависело дать первым полезное применение и вознаградить за второе. Награда пришла через два месяца: 28 апреля 1730 года, в день коронования императрицы, князю Антиоху Кантемиру, вместе с братьями князьями Матвеем и Сергеем и сестрою княжной Марией, обещано было пожалование четырех тысяч душ. На самом же деле пожалование состоялось только в декабре 1730 года, при чем назначено было 1 030 крестьянских дворов в Нижегородском и Брянском уздах. По расчету оказалось, однако, что Кантемиры «кадеты» получили не все обещанное им количество душ.

На первое время награжденные предпочитали сохранить пожалованные им имения в совместном владении. Что касается в частности княжны Марии, она пользовалась доходами главным образом с богатого, исстари промышленного села Мурашкина, в Нижегородском уезде23. Кроме имений, княжна получила еще другую награду: государыня пожаловала ее фрейлиной к своему двору. Но когда в конце 1731 года императрица решила переселиться в Петербург, княжне Кантемировой позволено было остаться жить в Москве.

Придворная суета уже не манила ее; молодость была на исходе, а прошлое оставило в ее душе более горьких воспоминаний, чем приятных; кроме того, княжна опасалась, что жизнь в Петербурге будет ей не по средствам, особенно в первое время, когда размеры ее доходов не могли быть точно определены, и даже в Москве ей приходилось прибегать к займам. К тому же она купила себе пустырь на Покровке, в приходе Троицы в Грязях, и предприняла постройку здесь каменного дома, поручив ее известному в те времена архитектору итальянцу Трезини (в России его звали просто Трезиным). Конечно, княжна еще могла бы думать о выходе замуж, но, по-видимому, перспектива супружества не слишком привлекала ее; она уже давно привыкла к самостоятельности, и теперь ей хотелось пожить в свою волю, своим хозяйством, возобновив по возможности ту обстановку, в какой она провела свою юность, под покровом своего отца, в той же Москве.

Кроме устройства собственного гнезда, у княжны Марии была теперь еще одна забота - женитьба братьев. Князь Сергей не оказывал к тому никакой склонности; князь Матвей вел жизнь довольно беспутную и знался с подозрительными людьми; от этих-то привычек сестра и хотела его отвлечь женитьбой. Матвею приискана была невеста из хорошего рода - Авдотья Ивановна Салтыкова, дальняя родственница императрицы Анны, мать которой, царица Прасковья Федоровна, тоже была из Салтыковых. По этому поводу княжна Мария писала своему брату Антиоху (в 1733 году): «Жениться на какой-нибудь девице такого рода - будь она даже пожилая или бедная24 - и иметь кого-либо, кто при случае постоял бы за него, гораздо лучше, чем взять за себя какую-нибудь богатую дворянку, да не иметь никакого покровителя». Брак князя Матвея с Салтыковой не состоялся; но приведенные слова княжны особенно характерны как ее твердое убеждение, выражающее ее чисто практический взгляд на супружество. Она руководствовалась им и прежде, когда хлопотала о женитьбе князя Константина, - держалась его и теперь, думая о браке других братьев. Задуманный ею брак князя Антиоха с княжною В.А. Черкасскою, конечно, мог удовлетворить всем требованиям, какие способен был изобрести практический ум заботливой сестры, но осуществить это дело было нелегко; за то, чтоб уладить его, княжна Мария не жалела никаких усилий со своей стороны.

Еще в начале 1720-х годов, будучи ребенком, княжна Варвара Алексеевна25 обращала на себя общее внимание своею миловидностью и живостью, когда появлялась на небольших вечерних собраниях у родственников и принимала участие в танцах. Не раз говорится о том в дневнике усердного летописца тогдашних светских развлечений и забав камер-юнкера Берхгольца. Взрослая, она стала совершенною красавицей, так что ей одной из девиц, приняых ко двору, императрица Анна позволила носить локоны: преимущество, которым пользовались в то время только фрейлины26. Кроме привлекательной наружности, Варвара Алексеевна отличалась, по словам княжны Марии, умом и была хорошо образованна; у ней была гувернантка француженка; училась она также английскому языку. Князь Антиох узнал ее давно: еще в детстве ее возили в дом господаря, вторая жена которого доводилась ей двоюродною теткой. Знакомство это продолжалось и после, в Петербурге и Москве. В одной из своих сатир27 Кантемир вспоминает, что в ранней юности он предавался сочинению любовных песен:

Довольно моих поют песней девицы
Чистые и отроки, коих от денницы
До другой невидимо колет любви жало.

Песни эти не сохранились (или, может быть, уцелели, но без имени автора, в старинных рукописных сборниках); весьма возможно, что юный стихотворец посвящал их княжне Черкасской. По крайней мере, впоследствии (в 1733 году) княжна Мария писала брату, чтоб он не досаждал Варваре Алексеевне своими стихами28. Все это были, однако, шалости очень юных лет. Когда же и он, и она стали взрослыми, а князь А.М. Черкасский сделался одним из первых сановников государства, бедный преображенский поручик оказался неподходящим женихом для самой богатой невесты в России, в особенности в глазах гордой матери, то есть княгини Марии Юрьевны Черкасской. К тому же за Варвару Алексеевну стали свататься другие лица, имевшие более видное общественное положение, чем князь Кантемир. Одним из таких ловцов богатого приданого явился граф Рейнгольд Левенвольде, остзейский немец, приехавший в числе многих ему подобных в Москву вслед за новою императрицей и возведенный ею в звание обер-гофмаршала. Во время коронационных торжеств в апреле и мае 1730 года он успел уже проявить свое уменье руководить придворными празднествами, приобрел известность ловкого светского кавалера и очень нравился дамам. В октябре того же года он сделал предложение княжне Черкасской. Отцу очень не хотелось выдавать дочь за немца, но императрица сама его сватала, и князь принужден был согласиться; обручение состоялось при дворе. Однако несколько месяцев спустя дело расстроилось по неизвестной причине; обрученные возвратили друг другу кольца и подарки. «Этот случай, - пишет английский резидент Рондо, - возбудил всеобщее удивление; многие полагают даже, что он повлечет за собою гибель или князя Черкасского, или графа Левенвольде, который, изменив слову, нанес оскорбление всему роду Черкасских, состоящему через браки в свойстве с ее величеством и со всею русскою знатью»29. Все, однако, обошлось благополучно: Левенвольде пользовался безграничным расположением императрицы, а Черкасский был человек настолько осторожный, что не решился громко роптать на причиненную ему обиду.

В семье Кантемиров, конечно, радовались такому исходу дела. Но малый чин князя Антиоха по-прежнему оставался препятствием к успеху его сватовства. Только в ноябре 1731 года судьба улыбнулась Кантемиру: Остерман, быть может, не без тайной мысли удалить из России способного человека, придумал отправить князя Антиоха резидентом в Лондон. Назначение было почетное, и отказываться от него не следовало; но Кантемиру хотелось помедлить отъездом, и он даже говорил Рондо, что прежде, чем уехать, ему необходимо устроить семейные дела30. Одно из них - раздел пожалованных имений - князю Антиоху удалось привести в исполнение, но другое - женитьбу - пришлось отложить в долгий ящик: с медлителем Черкасским никакие дела не делались скоро. 27 декабря 1731 года окончательно состоялось назначение Кантемира, а четыре дня спустя он уже должен был покинуть Москву в неизвестности, состоится ли его брак с княжною Черкасскою. Хлопотать о том выпадало на долю княжны Марии.

Отъезд любимого брата был очень печальным событием для сестры. В первое время она, впрочем, не ожидала, что его отсутствие будет продолжительным. Как бы то ни было, между ними немедленно завязалась деятельная переписка. К сожалению, она сохранилась с значительными пробелами; например, от 1732 года не уцелело ни одного письма княжны Марии. Со своей стороны, князь Антиох несколько раз писал ей еще с дороги; так, 11 (22) февраля он извещал ее о своем прибытии в Данциг и о том, что еще из Кенигсберга послал ей кое-какие подарки; в числе их было шесть ящиков нюхательного табаку à lа violette. «Из них два кубика передайте Матвею, - писал Антиох, - два оставьте себе, а остальные отошлите тигрице и попросите ее не сердиться на меня за то, что не прислал больше: я не нашел большого количества, а из Голландии вышлю, как ей обещал, целый пуд... Если вам не понравится табак, можете разделить его между Матвеем и тигрицей». Читатель не сразу догадается, кого следует разуметь под прозвищем «тигрицы».

Из дальнейшей переписки оказывается, однако, что оно относится к княжне В.А. Черкасской; стало быть, князь Антиох вспоминал о ней во время своих странствований. В семье Кантемиров выработался условный язык, который сохранялся и в интимных письмах брата и сестры. На этом языке княжна Варвара слыла «тигрицей» - без сомнения, пото му, что ее так же трудно было изловить, как этого дикого зверя. Княжна Мария особенно охотно употребляла такие условные прозвища и любила выдумывать их. Прославившегося своею медлительностью князя А.М. Черкасского она называла не иначе, как «черепахой», а жену своего брата Константина, дочь верховника Голицына, Анастасию Дмитриевну - «Еленой», очевидно, потому, что женитьба на ней внесла раздор в семью Кантемиров: княжна Мария хорошо знала классические предания и помнила, что из-за спартанской Елены возгорелась десятилетняя война, воспетая Гомером.

Между тем как князь Антиох устраивался в Лондоне, знакомился с английскими министрами и вступал в отправление посольских обязанностей при Сент-Джемсском дворе, его сестра была озабочена устройством своего московского житья-бытья. Первое время она чувствовала недостаток в средствах. Она была очень рассчетлива и считала прямым убытком недополучение всего пожалованного ей с братьями количества крестьянских душ.

Вероятно, еще в 1731 году Кантемиры подали челобитье о том в сенат, и чтоб поддержать это официальное ходатайство, княжна Мария сочла нужным написать частное просительное письмо к Бирону; уже в бытность двора в Москве стало всем явно его могущественное значение при государыне, и самые чванные люди из русской знати не брезгали заискивать у него; в письмах к брату княжна Мария не иначе называла Бирона, как «всесильным».

В своем письме к временщику от 11 декабря 1732 года она обстоятельно объясняла свою нужду и затем прибавляла: «Истинно бедно живем, и ежели ваше сиятельство в сем деле не подаст нам руку помощи, понеже иного патрона не имеем, то в крайнее придем убожество. Сие мое покорное прошение сиятельству вашему изложив, уповаю, что по великодушию вашему не буду презренна, и тако благонадежно остаюся вашего сиятельства, яко патрона и благодетеля, покорная услужница, княжна Мария Кантемирова».

Удовлетворение этой просьбы последовало не сразу; но и в то время, когда княжна Мария писала к Бирону, она, конечно, очень преувеличивала затруднительность своего материального положения; вот что писала она брату месяц спустя после письма к «всесильному»: «Если государыня окажет нам милость и пожалует деревни, которых мы просим, то у меня не только не будет долгов, но я буду жить по-барски. А пока я должна за квартиру, не считая ежедневных расходов. Все русские удивляются моему образу жизни и утверждают, что у меня много денег. Если б это было на самом деле так, я воздвигла бы себе каменные палаты. Но все-таки я, благодаря Богу, здорова, имею что есть да пить, имею квартиру; кроме того, у меня строятся два домика. Слуг у меня двадцать человек, а разъезжаю я шестеркой для поддержания своего достоинства». По-видимому, в том же 1733 году хозяйство княжны стало приходить в порядок: дом ее был достроен, и она поселилась в нем.

Старый слуга покойного господаря Антиох Камараш состоял у его дочери домоправителем, а другой управляющий ведал ее доходами с Мурашкинской вотчины. Вообще дом княжны Марии был полон всякого народа; кроме челяди, у нее жил, например, свой врач грек Севаст, обязанностью которого было пускать княжне кровь; как и у покойного князя Димитрия, греки на ходили себе у нее особенное покровительство, и многие из них, приезжая в Москву, ютились под ее кровом. «Мой дом похож на Ноев ковчег», - писала княжна брату в 1733 году; сходство это увеличивалось еще тем, что у хозяйки было множество кошек и собак, которыми она любила тешиться. Впоследствии она купила себе подмосковную, которую назвала Марьиным, и стала проводить в ней лето.

Общественные отношения княжны Марии давно определились; оставалось только поддерживать их. После возвращения двора в Петербург (в самом начале 1732 года) в Москве остались семьи некоторых сановников, в том числе жена князя Черкасского с дочерью. Княжна Кантемирова сохраняла с ними сношения ввиду своих матримониальных планов, остерегаясь, однако, быть навязчивою, «чтобы не прослыть свахою» в глазах матери, как она выражалась. Кроме Черкасских, княжна Мария посещала Трубецких, Строгановых, Салтыковых; но вообще предпочитала сидеть дома. «Я веду тихую уединенную жизнь, - писала она брату (в 1736 году). - Говорят, лучше всего обходиться без общества, чем вращаться в дурном. Я вполне с этим согласна. От людей много умного не услышишь. Разговоры у нас - только сплетни; как где-нибудь покажешься, начинают расспрашивать, затевают целый экзамен. На такой случай не дурно бы иметь при себе полный реестр ответов на всевозможные вопросы. Такого бесплодного любопытства я не люблю».

Домоседство, замкнутая жизнь, в которой она была воспитана отцом, соответствовала серьезному характеру княжны, и если она выезжала, то скорее по делам, чем для развлечения.

В начале 1733 года княжна Мария собралась в Петербург, чтобы хлопотать о додаче пожалованных вотчин. Эту поездку она подробно описала в письмах к князю Антиоху. Она отправилась по зимнему пути, в половине февраля, и остановилась у брата Константина; отношения к нему остальных членов семьи значительно улучшились с тех пор, как им пожалованы были отдельные вотчины и понизился придворный кредит Константинова тестя.

Поездку свою княжна старалась сделать как можно экономнее. «После продолжительного и тяжелого путешествия, - писала она князю Антиоху, - я устроилась в доме брата. Своих расходов у меня нет: я обедаю за его столом, и он же кормит моих слуг». Жену князя Константина княжна Мария сильно недолюбливала за ее ограниченность, сварливость и за то, что она держала мужа под башмаком. «Елена, - припомним, что так прозвала княжна княгиню Анастасию Дмитриевну,- скорее похожа на черта, чем на ангела, и по красоте (как изображают диавола), и по нраву». Придя к такому заключению, княжна Мария писала Антиоху, что отныне хочет заменить прежнее прозвище невестки новым - «Медея», «так как нельзя найти более подходящего имени для означения ее природного характера: ведь Медея может служить типом коварной женщины». Коварство княгини проявлялось, однако, только в ее наивной грубости и неделикатности: она без церемонии забрала себе весь тот пуд табаку, который был прислан князем Антиохом В.А. Черкасской, и даже самой княжне Кантемировой не дала «ни единой понюшки»; эта «коварная Медея» была по-своему даже добрая женщина; она давала своей золовке карету для выездов и однажды сочла нужным подарить ей веер и косынку. Таким вниманием рассчетливая княжна Мария была очень польщена и в конце концов догадалась, что ей надо стать выше семейных дрязг; сатирическая жилка, присущая ей, как и ее младшему брату, взяла в ней верх над раздражением, и она писала князю Антиоху, что все виденное в Константиновом семействе она считает «богатым материалом для повести». На прощанье она тоже сделала подарок княгине «Медее».

Приехавши в Петербург, княжна Мария почла долгом предста виться императрице. «В воскресенье, - писала княжна брату Антиоху 20 марта, - я была у государыни, которая, как мне показалось, милостиво приняла меня и спросила о времени моего приезда. Затем она сказала: «Или скучно на Москве стало?» Я ответила, что приехала, во-первых, чтобы засвидетельствовать ей свое почтение, а во-вторых, чтобы хлопотать о своих делах. Цесаревна Елисавета Петровна приглашала княжну к обеду и просила передать поклон брату. Но всех ласковее была с нею сестра государыни, герцогиня Мекленбургская Екатерина Иоанновна; эта умная и живая особа при первом же пред ставлении княжны удержала ее к обеду, расспрашивала об ее московском житье-бытье, а также о брате-посланнике и приказала отпускать ей придворные экипажи и лошадей для езды цугом. «Герцогиня, - писала княжна, - обошлась со мною очень милостиво. Да сохранит Господь ее здоровье (теперь она больна). Кроме разных вопросов, какие она предложила мне о наших вотчинах и других предметах, а также о том, как я проводила время в Москве, она сказала мне: «Сестрица пожалует и остальные деревни». Я отвечала ей, что, не будь я в большой нужде, я не приезжала бы и не просила новых вотчин спустя один или два года после награждения». Когда герцогиня расхворалась, княжна Мария была в числе тех немногих лиц, которых она допускала к себе. 14 июня 1733 года Екатерина Иоанновна скончалась. «Я считала герцогиню, - писала княжна Антиоху по этому случаю, - всемилостивейшею особой и покровительницей в моих стесненных обстоятельствах. Смею даже сказать, что мы были дружны, так как я получала от нее знаки не только покровительства, но дружбы... Многим, несомненно, придется восхвалять ее доброту и душевные качества. Я из тех лиц, которые никогда не забудут ее; при воспоминании о ней я не в состоянии удержать обильных слез... Я хотела писать вам об ее кончине в прошлую пятницу, но была вне себя и не могла этого сделать». Подобные излияния очень редки в письмах княжны Марии; она во обще была скупа на привязанности, и потому нельзя не верить ее словам в данном случае.

Обласканная членами царской семьи княжна была очень приветливо принята и высшими сановниками; она посещала Бирона и его жену, Остермана, А.И. Ушакова, князя Черкасского; все были с нею очень вежливы, и от всех она слышала обещания оказать содействие ее делу. При свиданиях с Черкасским ее так и подмывало зоговорить о «тигрице» и о надеждах князя Антиоха; она уже наводила на этот счет предварительные справки у князя Н.Ю. Трубецкого, который доводился свояком князю Черкасскому и был дружен с Кантемиром; Трубецкой отвечал ей: «Я предпочел бы князя Антиоха всем, кого нам прочат», но от дальнейшего вмешательства в это дело уклонился.

Завести щекотливый разговор с самим Черкасским княжна все-таки не решилась. Вот в каких словах описывает она свой прощальный визит ему: «Черепаха отнеслась ко мне очень благосклонно и, к удивлению, снизошла до того, что проговорила со мною целых полчаса; ведь, по слухам, она - небольшая охотница до разговоров. Я чуть было не завела с нею речи о тигрице, но потом одумалась и обошла этот предмет из опасения остаться без ответа или поставить ее в затруднение, так как черепаха, не приготовившись, не знала бы что сказать». Княжне все-таки удалось узнать стороною, что князь-черепаха очень хорошо расположен к молодому дипломату.

По странной случайности, между тем как сестра раздумывала о возможности женить брата, у ней у самой явились в Петербурге женихи. По правде сказать, женихи какие-то особенные. Один из них был очень богат, но не знатен. Княжна не называет его по фамилии; но в ее родстве не были бы довольны таким браком; жена князя Константина уже успела ей сказать: «Наша сестра, разве которая голая, пойдет за него, посадского». Сватом являлся князь Никита Трубецкой - быть может, не без тайной мысли уничтожить всякие поползновения князя Антиоха на брак с его племянницей в том случае, если княжна Мария выйдет за этого «посадского». Другой претендент, искавший ее руки, был грузинский царевич Александр Бакарович, сын выехавшего в Россию в 1724 году Карталинского царя Бакара, человек, стало быть, очень знатный, но бедный: он ставил условием, чтоб его будущая жена выучилась по-грузински. Получив эти предложения, княжна не знала, на что ей решиться, и обратилась за советом к князю Антиоху; ответ его неизвестен; но едва ли не прежде, чем он был получен, княжна отказала обоим претендентам.

Между тем слух об ее женихах дошел до императрицы, и Анна Иоанновна заговорила о том, когда княжна Мария явилась к ней откланиваться перед своим отъездом в Москву. «Она приняла меня милостиво, - писала потом сестра брату Антиоху, - и на мою просьбу не лишать нас и вперед своей благосклонности, так как мы, иноземные люди, после Бога только в ней одной можем найти покровительство, сказала, что всегда была к нам милостива и будет впредь относиться точно так же. "Не оставлю вас", - прибавила она и обещала приискать мне жениха, видя, что я сама не решаюсь выходить замуж. Я же хоть и не дала ей никакого ответа, однако почла бы за счастие исполнить желание государыни». Князь Антиох отвечал на этот рассказ сестры следующими словами: «Очень рад за милость, оказанную вам императрицей, и в особенности за жениха; от души желаю, чтобы таковой нашелся».

Обмениваясь такими речами, вполне ли были искренни брат и сестра друг перед другом? Последующие обстоятельства позволяют в этом сомневаться.

Княжна Мария воспользовалась отбытием государыни в Петергоф после погребения герцогини Мекленбургской и в половине июля 1733 года оставила Петербург. Она уехала вполне спокойная насчет успеха своего ходатайства: дело о додаче Кантемирам не полученной ими части пожалованных имений если и не было решено окончательно, то во всяком случае было направлено на верный путь. Княжна могла питать уверенность, что благосостояние ее и ее братьев «кадетов» прочно обеспечено.

По возвращении княжны Марии в Москву, для нее возобновилась та жизнь в домашнем кругу, обиход и обстановку которой мы уже имели случай очертить. Новым элементом в быту княжны стала теперь ее переписка с братом Антиохом. Она не только любила его сильнее, чем остальных братьев, но и сама питала уверенность, что он платил ей тем же; и она не ошибалась: о расположении к ней князя Антиоха свидетельствует человек совершенно ей чуждый, французский биограф сатирика и его ученый парижский приятель аббат Гуаско. «Со своею старшею сестрою, - говорит он, - князь всегда сохранял тесную дружбу. Их склонности были вполне сходные. Она любила словесность. Он часто писал к ней по-гречески и по-итальянски»31. Княжна, в свою очередь, очень дорожила братнею дружбою и в этом отношении охотно противополагала младшого брата другим, которые бывали даже невнимательны к сестре, хотя нередко пользовались ее одолжениями.


Переписка, особенно заграничная, сопровождалась в то время большими затруднениями. Княжна отправляла свои письма к брату через коллегию иностранных дел и тем же путем получала его ответы. Посредником в этих сношениях был некто Иван Павлович Суда, служивший в коллегии сперва переводчиком, а потом секретарем. Итальянец родом или обитальянившийся грек, он, по-видимому, был близок к семье Кантемиров; по крайней мере князь Антиох питал к нему доверие, которого, впрочем, княжна Мария не разделяла; вот что писала она младшему брату об этом посреднике 8 августа 1734 года: «Удивляюсь, что вы так долго ничего не говорите Суде и не пишете графу Остерману, чтоб он приказал ему заплатить вам свой долг. Не довольно ли с него и той прибыли, которую он извлек из этих денег? Вам непременно следует написать о том, да и не слишком доверять людям, что - я знаю - вы часто делаете. Говорила я вам, что он человек нечестный, и писала вам в одном письме, но мне кажется, вы не получили его, так как оно было по слано чрез Суду. Я слыхала даже, что за ним водится грех передавать другим чужие письма, чтобы снискать себе милость и благорасположение. Он - ужасный маккиавеллист. Всем такого рода людям, по русской пословице, один конец: «плутов кончина не добра бывает», или, как говорят французы, «все политики умирают на виселице». Любопытно в этом отзыве воспоминание о Маккиавелли - согласно с ходячим мнением о нем как о хитрейшем и коварнейшем из политиков; в другом, позднейшем письме (от 19 марта 1737 года) княжна сознавалась, что не читала Макиавелли, но «политику понимает и умеет угадывать то, о чем не говорят». Она гордилась своею проницательностью и своим уменьем определять свойства людей. Что касается Суды, то, быть может, он и не был таким плутом, как изображала его княжна, однако в отношении к нему ее суждение оказалось, к сожалению, пророческим: попав в исходе 1730-х годов в кружок Артемия Петровича Волынского, где обсуждались разные необходимые для России преобразования в государственном управлении, он подвергся, вместе с другими членами этого кружка, суровому суду, был обвинен в государственном преступлении и казнен смертью. Как бы то ни было, еще задолго до этих событий недоверие к «ужасному маккиавеллисту» побудило княжну Марию искать способов переписываться с братом помимо иностранной коллегии, и она стала отправлять свои письма просто по почте, несмотря на тогдашнюю дороговизну почтовой платы.

Вскрытие частной корреспонденции было в XVIII веке совершенно обычным делом. Княжна Мария хорошо это знала и потому избегала писать брату о делах внутренней русской политики. По этой части в ее переписке можно указать только на следующее известие, находящееся в письме от 10 июня 1734 года и любопытное, между прочим, по той форме, в какой оно было изложено: «Смоленский губернатор, князь с фамилией черепахи, пел на лире; а теперь под арестом. Как я слышала, это уже всем известно, почему и передаю вам эту весть. Вот что за человек он был. Не следует вам доверять всякому. У меня все лаконически; лишнего не пишу и не говорю, но умный слышит с полслова». В этих иносказательных выражениях княжны Марии заключалось уведомление об участи, постигшей князя Александра Андреевича Черкасского. Это был один из дальних родственников князя-черепахи; при Петре Великом он был отправлен в Голландию учиться корабельному делу, а при Екатерине I состоял камергером при дворе цесаревны Анны Петровны. В 1731 году он был назначен губернатором в Смоленск; здесь он высказывал сочувствие малолетнему сыну герцогини Голштинской и желание видеть его преемником императрицы Анны на русском престоле; об этом было донесено в Петербург; симпатии к прямому потомству Петра были вменены князю в преступление, и в 1735 году он был сослан в Жиганское зимовье32. В 1730 году князь Александр Андреевич принимал участие в совещаниях шляхетства, и, вероятно, в это время познакомился с ним Антиох Кантемир.

Осторожная княжна Мария, намекая на это знакомство, сочла нужным даже в совершенно частном письме дать понять, что она не питает никакого сочувствия к такому подозрительному человеку, каким оказался арестованный Черкасский.

Другие новости, которые княжна Мария сообщала своему брату, были уже совершенно невинного свойства и не могли бы подать повод к каким-либо расследованиям со стороны тайной канцелярии. Так, она извещала князя Антиоха о браках, устраивавшихся в кругу их общих знакомых, или же писала просто о городских происшествиях. Например, в ее письме от 11 декабря 1735 года читается следующее: «Никаких больше нет у меня московских новостей, кроме разве той, что большой колокол уже отлит, но его еще не успели охладить, так что он еще закрыт для взоров проходящих». Это - известный царь-колокол, стоящий ныне в Кремле на гранитном пьедестале подле колокольни Ивана Великого. Он и предназначался для нее взамен старого колокола, который упал и разбился во время пожара 1701 года. Разбитые остатки пролежали у колокольни более тридцати лет, пока из них, с прибавкой нового материала, не был отлит мастерами Иваном и Михаилом Моториными новый колокол в 14 000 пудов; но его не успели еще поднять, как 29 мая 1737 года произошел новый пожар, причем сгорел шатер, покрывающей колокол, и упавшее бревно вы шибло большой кусок у его нижнего края33.

И об этом великом пожаре, истребившем пол-Москвы в ее южной и западной частях, встречается подробное повествование в одном из писем княжны Марии. «От денежной свечки Москва сгорела», - гласит пословица. Народ сохранил в ней память о действительной причине бедствия, постигшого Москву в 1737 году. Из записок майора Данилова видно, что пожар произошел именно от свечи, зажженной перед образом в деревянном чулане при доме родственной Данилову семьи Милославских34. Действие огня было опустошительное; пожар угрожал разорением и княжне Марии, и вот что по этому поводу писала она брату 21 августа 1737 года: «Наша Покровка была объята пламенем отовсюду; наконец, огонь охватил и мой дом, проникнув на чердак, выходивший в сад против дома Долгоруких. В миг вспыхнули и самые дома. Слуги мои вне себя кидались туда-сюда; но я - верьте мне - даже не смутилась и уговаривала их не плакать, так как дом ведь не ихний и, как деревянный, должен был сгореть рано или поздно, а убыток весь понесу я одна. Впрочем, и они порядком-таки поплатились, потому что остались в том лишь, что на них было. После того, как сгорел дом, я поблагодарила господина Трезина за постройку каменного флигеля: вы знаете, что по этому поводу он прожужжал мне уши своими восклицаниями: «Известь и крупный песок!» Благодаря тому я спасла все свое имущество: там хранились у меня все дрогоценности и книги, которые вы мне подарили; спасены и вещи обоих братьев. Только, выходя из дома, я не подумала о том, что в этом флигеле дверь и окна не обмазаны глиной и что рядом с ними находится неоконченная постройка без окон и дверей. Нужно приписать чуду, что они не затлелись; там стояли шкафы и столы брата Сережи. Господь и икона Божией Матери сохранили их невредимыми, несмотря на то, что возле находился подвал, а в нем 500 ведер вина, половина которого принадлежала вам. Этот подвал выгорел дотла. Все, что было в сарае: кареты, коляски мои и братьев, ваши коляска и сани, словом - все, что было в каменных постройках, спасено; зато из мелочей домашнего обихода не уцелело ничего. Весь убыток простирается до 2 000 рублей, кроме дома. Благодарю Всевышнего за все. Не думайте, чтоб я сильно горевала. Но мне жаль брата Сережи, у которого уничтожен огнем хороший, недавно отстроенный дом. Печалит меня также погибель моего сада: теперь придется опять ждать лет пять, пока не вырастет снова красивая и тенистая аллее, какая у меня была там. Во время этого пожара лишилась я милой собачки Перлы и двух кошек, и, верьте мне, я больше сожалела о них, чем о своем доме. Горькими слеза ми оплакала я их роковую кончину».

С замечательною энергией принялась княжна Мария исправлять ущербы, причиненные ее хозяйству этим пожаром. Заняв несколько сот рублей и воспользовавшись кое-какими лежавшими у нее деньгами брата-посланника, она в течение первых двух месяцев после пожара успела выстроить себе новую каменную кладовую, погреб, конюшню и даже деревянный дом. «На постройку дома я истратила сто двадцать рублей - так дороги теперь рабочие и всякие материалы», - сообщала она брату и как бы в оправдание своих расходов подкрепляла свой рассказ пословицей: «Нужда закон изменяет. Жить без дома нельзя; надеюсь, что Господь все устроит».

Хозяйственные способности княжны, ее распорядительность и находчивость в периоды материальных затруднений не подлежат сомнению; по письмам ее видно, что из таких обстоятельств она всегда умела выходить с успехом, не обижая притом и своих крестьян, оброк с которых составлял ее главный доход. В первые годы по вступлении ее с братьями во владение пожалованными имениями эти доходы были еще довольно неопределенны: оброк поступал туго. «Нужно терпеть, - писала она брату в 1734 году 10 июня, - по слову апостола Павла: "аще терпим, с ним и воцаримся". Жаль крестьян - уж третий год у них неурожаи; а если у них нет денег, это отзывается и на нас. Мы теперь очень нуждаемся; поэтому, пожалуйста, не сердитесь, что я, не предупредив вас, взяла столько денег и заплатила подати за братьев. Положение ужасное: нашим людям не дают прохода и сажают их в острог». Те же жалобы и те же сожаления повторяла она и в другом письме того же года, от 8 августа: «Приходится терпеть и сидеть сложа руки. Что делать! Не одни наши мужики так бедны. Я очень рада, что долго прожила в деревне: там расходу меньше, чем в Москве». Обстоятельства княжны однако скоро поправились, и, как мы уже видели, в 1737 году, она без особенных стеснений перенесла и исправила убытки от пожара.

Share this post


Link to post
Share on other sites

А между тем, и в 1737 году, и в предшествующем, дети покойного господаря еще раз подвергались опасности лишиться всего своего благосостояния.

Вдова князя Димитрия, как уже было сказано, осталась не удовлетворенною в своем ходатайстве на счет предоставления ей законной четвертой части мужниных недвижимых имений. В 1736 году она просила императрицу Анну приказать пересмотреть это дело. Иск княгини Анастасии Ивановны относился, собственно говоря, к одному князю Константину, как владельцу маиората; но при допросе, произведенном в особо наряженном «вышнем суде», он подал показание, что до 1729 года все дети покойного господаря владели его имениями совместно, почему и иск мачехи должен быть обращен к ним ко всем. Братья князя Константина не отрицали, что в течение шести лет со смерти отца пользовались доходами с его имений, но, как кадеты, неучастники в маиорате, отказались принять на себя какую-либо долю в удовлетворении требований мачехи. Тем не менее, юстиц-коллегия постановила подвергнуть описи и оценке пожалованные им имения, а доходы с них определила соби рать в казну. Чтобы хлопотать по этому сложному делу, княжне Марии пришлось приехать в Петербург, где она и провела зиму 1736-1737 годов, с ноября по март. Соглашение пасынков и падчерицы с мачехой оказывалось делом очень нелегким. Княгиня Анастасия Ивановна собиралась в то время вступить во второй брак с находившимся в русской службе принцем Гессен-Гомбургским Людвигом-Вильгельмом; возможность этого брака льстила тщеславию вдовы господаря, но знатный жених был кругом в долгах и требовал, чтобы невеста уплатила их еще до свадьбы; ей, стало быть, нужны были большие деньги, и потому-то княгиня проявляла несговорчивость. Она рассчитывала на то, что тесть Константина Кантемира, некогда содействовавший переходу маиората в его руки, старик Д.М. Голицын, находится теперь в опале и, следовательно, не в состоянии защищать интересы зятя. Мало того: при рассмотрении дела в вышнем суде было найдено, что Голицын допустил разного рода неправильности при утверждении маиората за князем Константином; Голицына подвергли допросу и суду, а Константину Кантемиру предстояло лишиться всех своих вотчин, так как сделанные на него начеты превышали самую их стоимость. Та же участь грозила и всем остальным членам Кантемировой семьи, если б иск, предъявленный княгинею Анастасией Ивановной, был признан правильным во всем своем объеме.

Все это не могло не тревожить княжны Марии. По приезде в Петербург она представилась императрице, которая заговорила с нею об ее брате-посланнике. Анна Иоанновна, очевидно, знала, что князь Антиох умел хорошо поставить себя при Сент-Джемсском дворе и между прочим пользовался вниманием королевы Каролины. Государыня похвалила его за любовь к порядку и сказала: «Он хорошо живет». Сообщая эти слова в письме к брату от 30 ноября 1736 года, княжна прибавляла: «Я, поклонившись как следует, поблагодарила государыню. И не мне одной дала она такой отзыв о вас; многим другим случалось его слышать. Это приносит вам честь».

Не все однако петербургские впечатления княжны Марии были на этот раз столь же приятны. Мачеха была с нею ласкова и говорила, что не прочь оказать снисхождение князьям Сергею и Антиоху, но письменно подтвердить это обещание отказалась; князю Матвею она не хотела ничего уступить, а в отношении князя Константина проявила полную беспощадность и грозила отобрать у него все его вотчины в удовлетворение своего иска. Княжна посетила также разных сановных лиц и, разумеется, говорила с ними о тревоживших ее делах, но извлекла мало пользы из этих бесед. Вот что после того 9 января 1737 года писала она брату: «Черепаха никуда не годится; он, с одной стороны, бездеятелен, а с другой - и не имеет влияния. Остальные сановники нейтральны, хотя каждый из них умеет отличать правду от кривды». Все это повергало княжну в грустное настроение, и, сообщая брату о таких прискорбных новостях, она считала нужным дополнить свой рассказ увещаниями не огорчаться ими и переносить невзгоды с терпением Иова. Был, впрочем, в этом письме княжны и другой совет брату, уже чисто житейского свойства, но облеченный в иносказательную форму. «Иногда, - писала княжна, - лебедь доставляет нам своим голосом больше удовольствия, чем ласточка, которая, беспокоя людей своим щебетаньем (как я - сановников), в конце концов совершенно разрушает свое гнездышко... Зачем многословить? Умный поймет с полслова». Другими словами, сестра предлагала брату самому выступить ходатаем по общему делу их семьи.

Как ни умна была княжна Мария, однако на сей раз она обнаружила недостаток проницательности. Придворные люди отмалчивались перед московскою фрейлиной, но твердо памятовали о благоволении государыни к князю Антиоху и хорошо знали, что оно одно может спасти участь семьи Кантемиров. Ввиду того крайнее упорство княгини Анастасии Ивановны в своих, несомненно, преувеличенных требованиях могло обратиться ей же самой во вред; поэтому, чтобы подготовить судебное решение спорного дела в смысле более или менее благоприятном для всех сторон, нужно было прежде всего добиться уступок от княгини. Это очень ясно рассудил князь-черепаха, и вот, еще 21 декабря 1736 года, то есть почти за три недели до того, как княжна Мария написала брату унылое письмо, в котором осуждала безучастие Черкасского, последний решился сам высказать князю Антиоху свои советы.

Почти с самого прибытия в Англию Кантемир стал хлопотать об увеличении своего посольского жалованья; из Петербурга ему постоянно отвечали уклончивыми отговорками, теперь же, в самый разгар процесса между княгинею Анастасией Ивановною и ее пасынками, осторожный князь Алексей Михайлович написал лондонскому посланнику следующее: «О прибавке жалованья хотя несумненное чаяние было, однако же воспрепятствовало тому дело брата вашего с мачехою вашею, по которому вы все обвинены, и на вашу персону положено иску 21 000 с лишком, кроме того, что впредь прибавится, да с того иску пошлины. Однако же во известие ваше доношу, что мачеха с вашей персоны и с князя Сергея ничего брать не намерена, а говорит, что ежели-де он отпишет ко мне да пришлет какую галантерею, то на том-де у нас и сделка будет и крепость, какую-де хочет, дам. Того ради не соизволите ли отписать к ней в почтительных и благоприятных терминах и притом прислать ей из галантереи какую-нибудь ефимков десятка в два или три, а паче такую, какая к уборам женским прилична, из шитых или тканых, что только б курьезно и новомодно было. Дай Боже, чтоб сия тягость с вас благополучно сошла. А о снятии по шлины в покорных терминах извольте через письмо просить обер-камергера и притом напомянуть прошением о прибавке жалованья. Сие прошу изодрать»35. Княгиня Анастасия Ивановна была большая модница: Черкасский ловко придумал подействовать на женскую слабость, чтобы расположить княгиню в пользу Антиоха Кантемира.

Лондонский посланник не замедлил воспользоваться советом своего петербургского благоприятеля: написал мачехе самое почтительное письмо с просьбой пощадить как его самого, так и Сергея с Матвеем, и в то же время поручил Сергею уведомить княгиню, что требуемая галантерея, не то что в двадцать или тридцать ефимков, но гораздо дороже, будет ей выслана «на первом корабле». Это простое средство умилостивить мачеху оказалось очень действительным: тщеславная княгиня в надежде блеснуть новомодным нарядом при дворе, который уже начинал славиться своею роскошью, немедленно смягчилась; с ее согласия производство описи над имуществом Кантемиров-кадетов было приостановлено, а затем и совсем прекращено.

Для княжны Марии все эти обстоятельства были полною неожиданностью; как и кем они были подготовлены - она ни чего о том не знала, пока находилась в Петербурге, и только в исходе марта 1737 года, по возвращении своем в Москву, могла известить брата об устранении грозившей опасности.

Очевидно, сведения доходили до нее не прямым путем. Дружественное участие молчаливого Черкасского оставалось для нее тайною, по-видимому, довольно долго: даже полгода спустя, в конце августа, она все еще продолжала роптать на его бездеятельность и писала брату: «Не могу по нять, чего раздумывает черепаха; вероятно, намерен проявить свою доброту в более удобное время, и процесс, разыгрывающийся у него на глазах, напоминает ему историю о том человеке, который взялся выучить осла говорить в течение тридцати лет»36. Читая эти строки, князь Антиох не мог не подумать, что сестра в данном случае разыгрывает отчасти роль мухи при дорожных; на ее ворчливую выходку этот меланхолик не без скрытой иронии отвечал оптимистическими увещаниями (25 октября 1737 года): «Не огорчайтесь нашими несчастиями, потому что дело достигло той точки, на которой оно не может остановиться, не изменившись к лучшему».

Как бы то ни было, с того момента, когда Кантемир решился последовать совету Черкасского, процесс, возникший вследствие иска вдовы господаря, принял более покойное течение. Разумеется, для его окончания потребовалось еще немало усилий со стороны князя Антиоха. Порой у мачехи возникали новые сомнения и колебания, о которых мало доверявшая ей падчерица спешила извещать брата, и ему не раз еще приходилось возобновлять свои ходатайства, между прочим обращаться за помощью к обер-камергеру, то есть к «всесильному» Бирону (княжна Мария вскоре, из осторожности, перестала давать ему это прозвание). Не подлежит сомнению, что заявления дипломата, услуги которого были памятны государыне, принимались в Петербурге во внимание и в общем оказали благоприятное влияние на исход дела. В конце концов Кантемиры-кадеты не поплатились ничем; только владельцу маиората князю Константину пришлось понести ответственность перед мачехой; но и ему была предоставлена возможность покончить с нею на льготных условиях. Совершенная развязка процесса последовала однако не ранее 1739 года.

Из всего вышеизложенного видно, что, как ни старалась княжна Мария со времени своего водворения в Москве устроить свою жизнь покойно и независимо, это ей не удавалось. Общие материальные нужды семьи Кантемиров дважды заставляли ее предпринимать поездки в Петербург ко двору императрицы Анны; по возвращении из второй поездки, менее удачной, чем первая, пожар 29 мая 1737 года вызвал княжну на новые хлопоты. Едва она устроилась в восстановленном доме, как еще одно неожиданное происшествие опять повергло ее в смущение и тревогу: к княжне присватался новый жених. 10 ноября 1737 года она писала брату: «Вот уже пятый день, как меня беспокоит одно немаловажное обстоятельство. Многие предлагают мне советы, но ваше мнение для меня всех дороже. Вам Бог поможет. Не знаю, слыхали ли вы о некоем Наумове Федоре Васильевиче; он желал бы жениться на мне. Я видела его, говорила с ним и объявила, что без вашего совета ни на что не решусь. Затем на вопрос о приданом и об обычной у них (то есть у русских) «рядной» я почти с гневом отвечала ему, что у меня только и есть, что он видит на мне37; если он тем доволен, то и ладно; если - нет, то мне нечего и писать к вам попусту. Однако он из расположения, ко-торое, по-видимому, питает ко мне, предоставил на мою волю - составлять роспись приданому или не составлять. Я сказала ему только, что, какое бы ни было у меня имущество, движимое или недвижимое, оно навсегда останется моею собственностью, которую я со временем переведу на ваше имя, и что братья наши не будут тому препятствовать... Севаст и Камараш, которые, конечно, любят меня искренно, говорят, что он, во-первых, человек добрый, во-вторых, родовитый, в-третьих, генерал-лейтенант, владеет многими вотчинами и богат. Впрочем, хоть я теперь и бедна, я не желала бы менять свою фамилию ради его богатства и будущности. Если на то Божья воля, мой долг - покориться: «нужда закон изменяет». Он не так стар: ему пятьдесят лет».

Ф.В. Наумов принадлежал к числу тех дельцов-администраторов, которых воспитала суровая служба петровского времени. Он приходился свойственником знаменитому князю Якову Федоровичу Долгорукому, первая жена которого была из рода Наумовых, в молодости состоял при нем адъютантом, потом служил в ревизион- и камер-коллегиях, а в 1726 году был назначен сенатором и в 1728 году, уже в чине тайного советника, посылался в Малороссию для присутствования при избрании гетмана Даниила Апостола.

Во время волнений, сопровождавших вступление на престол императрицы Анны, Наумов принадлежал к одной из шляхетских групп, подававших проекты государственного переустройства, к группе, наиболее склон ной войти в соглашение с верховным тайным советом; поэтому, когда решен был вопрос об уничтожении кондиций и самого совета, Наумов вместе с другими членами своей группы оказался «в великом подозрении и в стыде»; наложенная на него опала выразилась тем, что в 1732 году он был отправлен в заволожскую глушь для устройства Новой Закамской сторожевой линии38. Вероятно, неза долго до своего сватовства возвратился он из этой почетной ссылки, и ему вновь открылась возможность видной службы; действительно, в 1738 году состоялось его назначение петербургским вице-губернатором. В 1737 году Наумов был вдовцом и имел малолетнюю дочь; значительное состояние, которым он обладал, перешло к нему, по крайней мере, отчасти, в силу завещания одного из его родственников, судившегося за казнокрадство, приговоренного к смертной казни, но избавившегося от нее благодаря предстательству Федора Васильевича и по ходатайству князя Я.Ф. Долгорукого39.

Очевидно, Наумов искал руки княжны Марии не по расположению к ней, а по расчету, надеясь, что у нее есть большие связи при чуждом ему Анненском дворе, а может быть, и большие деньги. Сватовство было начато через посредников, и любопытно, что люди, близкие к семье Кантемиров, даже любимец покойного господаря, вывезенный им из Цареграда Антиох Камараш, на глазах которого выросла княжна Мария, желали этого брака.

Надобно думать, что личное объяснение с княжной охладило намерение сватавшегося. По крайней мере в ее дальнейших письмах к брату нет уже речи об этом деле, да и князь Антиох (судя по сохранившимся письмам) ничего не отвечал даже на первое о том уведомление. Короче говоря, с этим сватовством повторялось то же, что с предложениями, сделанными княжне Марии в Петербурге в 1733 году. На исходе четвертого десятка ей нелегко было менять свободу своего одиночества на брак с человеком, сильно помятым жизнью, да еще не бездетным40.

Откровенная переписка с жившим за границею братом не только составляла одну из самых светлых сторон в том уединенном быту, который старалась устроить себе княжна Мария, но вместе с тем служила едва ли не единственною связью, соединявшею стареющую московскую фрейлину с тем, что выходило из круга ее домашних и семейных интересов. Видное место в этой переписке занимают, с одной стороны, отчеты сестры в исполнение братниных поручений, а с другой - сведения о книгах, которые она читала, и отзывы о них. Княжна знала, что, говоря об этих предметах, она в особенности может угодить брату и занять внимание этого умного и просвещенного человека.

Князь Антиох нередко посылал сестре из Лондона, а потом и из Парижа, разные подарки: женские уборы, материи, дорогую посуду, картины, книги и, в свою очередь, просил ее делать закупки в Москве; по большей части они производились не для него лично, а по желанию других лиц. В тридцатых годах прошлого столетия в Англии, несмотря на полуторавековые торговые сношения, еще очень мало знали о России, так что для англичан имели цену даже те поверхностные сведения, какие были собраны о ней графом Франческо Альгаротти. Это был молодой, способный и образованный итальянец, живший в то время в Англии, где он познакомился и с Кантемиром. Из Лондона он отправился «объезжать северные дворы» и летом 1739 года посетил Петербург, «это, - как он счастливо выразился, - огромное окно, недавно прорубленное на севере, и в которое Россия смотрит на Европу». Свои путевые впечатления Альгаротти излагал в письмах к своему английскому приятелю, лорду Гервею. Между прочим, он описывает внешнюю торговлю России и, перечисляя статьи вывоза, обращает особенное внимание на два предмета:
на русские меха и на проникавшие в Россию произведения Китая. Альгаротти напоминает, что Сибирь снабжает Европу превосходными горностаями, соболями, белым волком и чернобурыми лисицами. «Есть, - говорит он, - меха, которые, благодаря своей пушистости, длиности, цвету и блеску, достигают очень высоких цен, невероятных в наших краях; чтобы различать достоинства меха, глаз у русского скорняка так же изощрен, как у английского ювелира - для определения воды брильянта». Затем итальянский путешественник обращает внимание на то, что из всех европейских народов одни русские ведут сухопутную торговлю с Китаем: получают оттуда чай, шелк, ткани, фарфор путем мены и продают их в другие страны за деньги: порядки этой торговли, находившейся тогда в руках русского правительства, он описывает со слов Л. Ланга, неоднократно сопровождавшего наши торговые караваны в Пекин; кроме того, в Петербурге Альгаротти удалось видеть аукцион китайских товаров, производившийся во дворце в присутствии самойимператрицы41. Конечно, сведения, сообщаемые Альгаротти, очень недостаточны: ни мягкая рухлядь, ни тем паче произведения Китая не составляли главных статей русского отпуска; но собранные для английского аристократа сведения эти любопытны, как указания на те вывозимые из России предметы роскоши, которые по своей редкости особенно интересовали в то время высшее английское общество. Для получения их английские леди и пребывавшие в Лондоне иностранные дипломаты обращались к посредничеству русского посланника, и Кантемир охотно брался за это дело. Тут-то и была ему нужна помощь сестры.

Собственно по выписке китайских изделий старания Кантемира оказались малоуспешными: она не могла принять значительные размеры, и присылаемыми из России китайскими вещами он мог воспользоваться почти исключительно для самого себя. Главным образом, Кантемир обращался к сестре с просьбами о доставке ему китайских тканей. Со времен Петра I, когда китайский торг особенно поощрялся, при русском дворе и у богатых людей вошло в обычай обивать стены парадных комнат китайскими узорчатыми материями. В 1722 году значительную партию их вывез из Пекина, по желанию государя, капитан Л.В. Измайлов, отправленный для заключения торгового договора42, и часть этих матерчатых обоев была употреблена на убранство царских дворцов. Кантемиру, когда он устраивался в Лондоне, хотелось применить тот же обычай к отделке своего посольского помещения; но на первый запрос, обращен ный к сестре, он получил малоудовлетворительный ответ. «Требуемых вами обоев, - писала она 5 апреля 1736 года, - нет в Москве ни куска, а караван (из Китая), как мне сообщают, придет не ранее, как через два с лишком года». Тем не менее, после поисков в московском гостином дворе, княжна нашла возможность выслать брату четыре куска вышитых красных и темно-синих обоев китайской работы, по четыре аршина каждый, ценою в триста рублей, но, отправляя их, сочла нужным сказать: «Я знаю, впрочем, что эти обои не будут вам годиться, тем более, что они разных цветов». По всему вероятию, так оно и оказалось; по крайней мере, после смерти князя Антиоха в его имуществе не нашлось таких обоев; весьма возможно, что еще в Лондоне он перепродал их в другие руки. Когда Кантемир был переведен из Англии на дипломатический пост в Париж, он снова обратился к сестре с просьбой о высылке ему китайских обойных материй. «Прошу вас, - писал он ей 1 сентября 1740 года, - поискать в Москве китайских тканей тех цветов, каких оне обыкновенно бывают, то есть красного, желтого и павлиньего, вроде тех, что были у князя Никиты Трубецкого в спальне, или тех, что вы видели в передней у государыни в Москве и в Анненгофе. Если найдутся подобные ткани, то мне хотелось бы знать их ширину и стоимость аршина. Чем скорее ответите мне, тем более обяжете». На этот раз просьба князя Антиоха, по-видимому, была удовлетворена, и в его предсмертном завещании, составленном в Париже, действительно упоминаются «обои красные, зеленые и желтые камчатные», которые он оставил в наследство братьям. Кроме обойных материй, княжна Мария посылала Антиоху одеяло китайской работы из атласа, с вышитыми на нем деревьями и птицами. Наконец, ей случалось отправлять брату чай, до которого он был большой охотник.

Совсем иной характер имело содействие княжны Марии по доставке Антиоху Кантемиру русских мехов. Поручения о том он стал давать сестре со второго же года своего пребывания в Лондоне; его первые просьбы застали княжну Марию в Петербурге, где она проводила весну 1733 года; но в тамошнем гостином дворе не нашлось хороших мехов, и потому по возвращении в Москву княжна писала брату (25 октября): «Не гневайтесь, что я не послала вам синчапок43 на корабле. Вышлю их со временем. Да не хотите ли горностаев? Могу доставить, так как их легче сыскать, чем синчапок». Князь согласился на это предложение, но княжна, вопреки собственному вызову, оказалась в затруднении выполнить его; только 8 августа 1734 года она могла известить брата, что отправила ему три меха: один лисий и две синчапки; об остальных же она сообщала: «Горностаев постараюсь найти, но не так скоро; они теперь попадаются редко, как вы знаете, в России никто не носит их с хвостами». Однако месяц спустя после этого письма добротные горностаи были найдены, и, посылая их, княжна писала брату (18 сентября): «Мех, по моему мнению, хорош, но я нашла его с трудом, после двухмесячных поисков». Княжна не означила на сей раз цены посылаемого меха, так как просила брата принять его в подарок от нее. Но впоследствии она стала высылать меха уже просто по заказам князя Антиоха и, разумеется, за деньги; так, летом 1735 года она отправила из Москвы сразу сто горностаевых шкурок, а летом 1737 года - еще пятьдесят; последние требовались для Кантемирова приятеля, португальского посланника в Лондоне Азеведо; отправляя их, княжна извинялась, что не может доставить их в большем количестве, так как пожар, незадолго перед тем опустошивший Москву, истребил много пушного товара, и цены на него возросли. Для того же Азеведо князь Антиох поручал сестре покупать собольи меха и медвежьи шкуры; они были высланы в Лондон в 1736 году, причем четыре соболя, назначавшиеся для обшивки рукавов на шубу, обошлись в 68 рублей, а восемь медвежьих шкур стоили по 3 рубля 50 копеек каждая. Подобные указания, встречающиеся в письмах княжны Марии, не лишены значения для истории цен в России.

Можно думать, что вообще из сбыта русских мехов в Англию предприимчивая сестра русского посланника сделала небезвыгодную для себя операцию, тем более, что ей открылась возможность получать горностаев для отправки в Лондон из нижегородской вотчины Кантемиров; в то время этот дорогой пушной зверек еще водился в окрестностях Мурашкина, а в самом селе уже существовал скорняжный промысел, процветающий там и поныне44.

Деловая смышленость княжны Марии делала ее способною к подобным чисто практическим занятиям; но в то же время ум ее требовал иной пищи, и среди своих хозяйственных забот она не утрачивала интересов отвлеченных. Княжна с детства любила чтение и в юности могла удовлетворять своей любознательности в отцовской библиотеке, под прямым руководством князя Димитрия. После его кончины младший брат княжны стал ее главным советником по части самообразования. В одном из своих писем к князю Антиоху (от 12 сентября 1734 года) она напомнила ему, как, еще живя в Москве, он переводил для нее отрывки из сочинения Иосифа Флавия «Об Иудейской войне», которое сам читал по-французски. При отъезде за границу брат оставил в ее распоряжении все свои книги, а сам еще на пути в Англию, в Гааге, сделал много книжных приобретений и таким образом положил начало новой своей библиотеке, которую затем продолжал пополнять в течение всей своей дипломатической службы45. И из этого книжного запаса он по временам высылал кое-что своей сестре. С благодарностью принимая эти подарки, княжна в своих письмах к брату обыкновенно помещала перечни полученных книг. Эти-то перечни и знакомят нас до некоторой степени с тем кругом чтения, которым она проба влялась в своем московском уединении.

Мы не знаем состава библиотеки старого Кантемира, но, судя по характеру его образования, имеем основание думать, что княжна Мария находила в ней преимущественно сочинения богословского содержания, например, творения отцов церкви, да разве еще важнейшие произведения древнеклассической литературы. Следы знакомства с теми и другими можно видеть в письмах дочери покойного господаря. Умственные интересы князя Антиоха, который закончил свое учение под руководством петербургских академиков, были и шире, и разнообразнее отцовских; он ближе стоял к умственному движению своего времени. Одним из вопросов, занимавших в ту пору передовые умы, было обсуждение сравнительного достоинства древних и новых писателей. Пока спор ограничивался одною сферой изящной словесности и, стало быть, не выходил из области литературной критики, еще можно было утверждать, что великими писателями классической древности уже достигнуты высшие грани словесного искусства, но как только прения были перенесены на научную почву, дело представилось в ином свете: обращено было внимание на великие открытия в области изучения природы, совершенные в новейшие времена и устремившие человеческую мысль в неведомые древним пределы, - и тогда стало очевидно, что человеческому сознанию предлежит еще бесконечный путь развития. Подобные основные вопросы просвещения не могли не занимать молодого Кантемира, и даже преклоняясь пред древними художниками слова, он не мог в то же время не следить за новым учено-литературным движением. Такому настроению своего ума подчинял он и выбор книг, на которые обращал внимание сестры; он доставлял ей не только древних авторов, но и произведения новой литературы, именно итальянской, так как из новых языков княжне Марии был доступен только итальянский.

Должно однако сказать, что в этом последнем обстоятельстве заключались и свои невыгоды: в то время, как новое просветительное движение сосредоточивалось в английской и французской литературах, итальянская шла за ними позади, и этот характер умственной отсталости или, по крайней мере, несо-временности не мог не отразиться до не которой степени на подборе книг, которые попадали в руки княжны Марии.

«Когда нет ни хороших наставников, ни особенного прилежания, - писала княжна брату 29 июля 1739 года, - чтение должно соответствовать природным способностям». Не подлежит сомнению, что среди своего московского знакомства она не находила собеседников, с которыми могла бы обменяться мыслью по поводу прочитанного; но самое желание ее на сороковом году жизни думать о продолжении своего образования доказывает, как была упорна ее любознательность; если княжна упоминала вместе с тем о недостатке прилежания, то, конечно, из скромности или, вернее сказать, из литературного такта. В том же письме она просила брата выслать ей для чтения «что-нибудь по астрономии и геометрии, доступное ее пониманию». Очевидно, умную княжну занимали вопросы так называемой небесной механики, решение которых сделалось возможным после того, как Ньютон открыл закон всемирного тяготения. Не известно, чем брат удовлетворил на тот раз желание сестры, но нельзя не при помнить, что лишь за два года до того, как она обращалась к нему с вышеуказанною просьбой, даровитый знакомец князя Антиоха граф Альгаротти издал под заглавием «Newtonianismo per le donne» сочинение, прямо посвященное популярному изложению Ньютонова учения; весьма возможно, что именно эту книгу Кантемир препроводил в Москву. По крайней мере, в письме от 26 марта 1744 года сестра уведомляла брата: «Я читаю трактат по космографии, который придется перечитывать много раз, прежде чем я пойму его вполне». Раньше чем выработались точные понятия о строении вселенной, наука обогатилась множеством сведений о самом земном шаре. Открытия Колумба и Васко де Гамы и кругосветное плавание Магеллана послужили началом для целого ряда новых изысканий в обоих полушариях, и интерес к исследованиям этого рода еще поддерживался в начале ХVIII века со всею свежестью юношеской любознательности. Путешествия во вновь открываемые страны, богатые золотом и населенные необыкновенными людьми и животными, раскупались очень шибко; описания подвигов Кортеца и Пизарро в Америке и приключений португальских мореходов в Индийском океане читались с жадностью, и читатели не смущались жестокостью в обращении с туземцами, которая отличала эти экспедиции.

Итальянцы, которые еще в средние века прославились как смелые путешественники в неведомые края, мало участвовали в этих позднейших географических изысканиях, но итальянская литература все же следила за ними и обогащалась описаниями новых стран, которые мало-помалу делались доступны европейцам. В числе книг, читанных княжной Марией, встречаются две, относящиеся до Восточной Индии: одну из них она называет «L'India orientale, descripzione geografica edistorica», a другую - «Le istorie delle Indie orientali»; трудно догадаться, какое именно сочинение следует разуметь под первым заглавием; что же касается второго, то, без сомнения, тут идет речь о труде иезуита Дж.-П. Маффеи, изданном по латыни - «Historiarum Indicarum libri XVI» - в 1588 году и немедленно переведенном на итальянский язык; он был составлен по документам, хранившимся в испанских архивах, и в свое время пользовался большою известностью и уважением. Оригинальными описаниями кругосветных путешествий итальянская литература того времени была еще бедна; однако в конце XVII века одному образованному венецианцу З.-Фр. Джемели-Карери удалось объехать Турцию, Персию и Индостан, обогнуть Индо-Китайский полуостров, посетить Макао и Пекин, через Филиппинские острова проникнуть в Мексику и оттуда через Кубу возвратиться в Европу. В 1699-1700 годах он издал подробное описание своих странствований под заглавием «Giro del mondo» - сочинение несколько сухое по изложению, но замечательное по обилию собранных в нем фактов всякого рода.

Впоследствии оно удостоилось похвал Александра Гумбольдта, а в свое время хотя и подвергалось критике, однако пользовалось большим успехом и выдержало несколько изданий. Одно из них князь Антиох переслал сестре, и 17 марта 1738 года она писала брату, что прочла пять томов «Путешествия вокруг света», в котором описаны нравы и обычаи разных народов. «В последней главе, - прибавляла она, - говорится о жителях Малакки, которые не только едят друг друга, но скушали и пятьдесят голландцев, вздумавших посетить их». В этих словах слышится как бы оттенок иронии - очень осторожной по обычаю княжны, которая любила повторять пословицу: «умный слышит с полслова». Но, читая эти строки, невольно думается: не хотела ли она намекнуть на беззастенчивость европейских колонизаторов, которые и в те времена, как ныне, просвещали дикие племена огнем и мечом и охотились за туземцами, как за дикими зверями.

Всего более, по-видимому, занимали княжну Марию сочинения исторического содержания. В той системе преподавания, по которой она обучалась, не было особого места для уроков истории, и сведения по этой части приходилось приобретать только чтением. Зато, благодаря указаниям брата, княжна могла вести свое историческое чтение в не которой системе: он доставил ей несколько крупных сочинений по истории народов и государств древнего и нового мира и, кроме того, прислал для справок небольшую книжку общего характера. Еще до отъезда своего за границу Кантемир предпринял, «для пользы русского юношества» перевод «Всеобщей истории» Юстина, которого ценил именно за то, что этот автор «сокращенно описал многих земель положение и многих народов обычаи и дела от Нина, первого основателя самодержавств, до Августа Кесаря»46. Без сомнения, и княжна Мария знала этот опыт всемирной истории и пользовалась им для знакомства с общим ходом событий в древнем мире. Но для изучения истории христианского периода еще не существовало подобной книги, и княжне приходилось довольствоваться плохим трудом венецианца Дольони (Dоglioni), впервые изданным в начале XVII века и затем многократно перепечатывавшимся с дополнениями, под заглавием «Соmреndiо dеll’istoria universale delli succsessi del mondo»; но он содержал в себе лишь краткий хронологический перечень исторических фактов, составленный без всякой критики и руководящей идеи, и если Кантемир счел его пригодным для сестры, то, очевидно, лишь за недостатком лучших пособий в том же роде.

В частности, по истории древнего мира князь Антиох предоставил сестре пользоваться непосредственными источниками, то есть древними авторами.

Историческая критика в то время еще только зачиналась, и цельных, самостоятельных трудов по древней истории, написанных новыми писателями, почти не существовало. Известная попытка Роллена составить историю древнего мира была не более как простым, не всегда, впрочем, искусным пересказом древних авторов. Не без удивления замечаем мы, что в числе книг, присланных Кантемиром сестре, нет главных корифеев античной историографии; по всему вероятию, таких историков, как Геродот, Фукидид, Ксенофонт и Плутарх, как Тит Ливий, Саллюстий, Юлий Цезарь и Тацит, княжна Мария читала еще в отцовской библиотеке. Зато брат доставил ей Корнелия Непота, Арриана, Аппиана и Иосифа Флавия. Выбор этих писателей объясняется довольно легко: изображая отдельные моменты из истории древнего мира, они взаимно дополняют друг друга. Корнелий Непот, свидетель упадка республиканских учреждений в Риме, но сам ревностный республиканец, в своем сочинении «О славных полководцах» с воодушевлением рассказывает о доблестях великих мужей Греции, чертами их жизни рисует идеал доброго гражданина и умного вождя и примером их старается возбудить в своих современниках охоту к подвигам на пользу отечества; это нравственное направление вместе с изящною простотой изложения доставило Корнелию Непоту особенно широкую известность в новые времена. Сочинение писателя II века Арриана Никомидийского «О походах Александра» не имеет такого морализующего значения, но уже по самому предмету своему составляет высокопоучительное чтение, ибо повествует о деятельности величайшего из представителей греческой цивилизации, внесшего ее в глубь Азии и почти на всем пространстве древнего мира оставившего яркие следы в народной памяти; богатое фактами и не лишенное литературных достоинств, оно прекрасно воспроизводит поэтический образ македонского героя и еще в древности признавалось лучшим историческим трудом о славном царе. Понятно, что книги такого интереса и достоинства не могли не занять внимания такой любознательной читательницы, как княжна Мария. Менее увлекательным чтением были произведения Аррианова современника грека Аппиана, описавшего войны римлян в Испании, Африке, Сирии, Малой Азии и междоусобия последних времен республики, но все же и они давали княжне обильный запас сведений. Наконец, что касается Иосифа Флавия, то, как мы уже знаем, она имела понятие об его сочинении «Об Иудейской войне» еще до отъезда брата за границу; получив затем от него экземпляр «Giosеfо istoricо»47, она писала ему 12 сентября 1734 года: «Историк Иосиф Флавий очень мне нравится. Думаю, вы помните, что еще в бытность вашу в Москве я просила вас достать мне эту книгу; я предчувствовала, что она окажется занимательною; теперь принимаюсь за ее чтение прежде других книг». Еврей по происхождению, Иосиф Флавий является в своем труде сторонником римской завоевательной политики; его воззрения подвергались осуждению с национально-еврейской точки зрения, но у христианских писателей первых веков Иосиф Флавий был в большом почете, и это, по всему вероятию, было известно княжне Марии; во всяком случае, история падения Иерусалима не могла не возбуждать в ней интереса; к тому же книга еврейского историка написана с талантом и содержит в себе эпизоды романического характера, как, например, рассказ о жене Ирода Великого Мариамне: трогательная судьба этой красавицы, невинно пострадавшей от ревнивых подозрений сво его мужа, должна была вызвать живое сочувствие в сердце княжны Марии.

Таким образом благодаря содействию брата умная девушка получила ряд замечательных сочинений по истории древнего мира, которые действительно служили к обогащению ее познаний. Напротив того, хороших книг по истории новых времен было в ту эпоху еще очень, сравнительно, мало, и подбор их, сделанный Кантемиром для сестры, является ясным тому доказательством. Воспитанный в благоговейном уважении к древности, князь Антиох относился к средним векам с равнодушием, как к периоду темного варварства, который не заслуживает близкого изучения. О начальной истории государств новой Европы он не прислал сестре ни единой книги, и вообще между присланными только одна по своему содержанию прямо касалась средневекового периода, именно «Istoria della реrdita е ridаquista Spagnа», то есть история завоевания Пиринейского полуострова арабами и его освобождения от их владычества; что это была за книга - мы не знаем; заметим только, что под приведенным заглавием нельзя разуметь труд испанского иезуита Марианы, считавшийся в ХVII веке за лучшее сочинение по истории его отечества. Содержание других книг по новой истории, полученных княжной Марией от брата, относится уже к XVI и ХVII столетиям, то есть к тому времени, когда складывалась новая политическая система Европы, продолжавшая свое развитие и в XVIII веке. Очевидно, чтением этих книг князь Антиох желал ввести сестру в понимание современных политических отношений в Европе и главным образом тех пружин, которые дают движение событиям.

Но тогдашняя литература представляла слишком мало к тому способов, и цель, поставленная Кантемиром, едва ли могла быть достигнута. Такие книги, как высланные им сестре «Dеsсrizione d’Italia» Леандра Альберти или «Istoria delle guerre di Ferdinando II е Ferdinando III» графа Гвальдо-Приорато, конечно, не могли служить этому назначению; первое из этих сочинений - почтенный ученый труд, неоднократно перепечатывавшийся в XVI веке, но труд не столько исторический, сколько археологический, сборник местных известий, пригодный разве для справок, а никак не для чтения; что же касается сочинения графа Гвальдо, то и звание автора - историографа Австрийского дома, и самое появление книги в 1640 году, непосредственно вслед за описанными в ней событиями, указывают на ее официозный характер; искать в ней верного изображения событий бесполезно; это лишь реляция о военных действиях 1630 -1639 годов, а не их история. Вообще, из всего книжного запаса, полученного княжной Марией по новой истории, только одно сочинение заслуживает названия настоящего исторического труда, это «Istoria d’Italia» Франческо Гвиччиардини. Читая ее, княжна могла познакомиться с одним из самых типичных произведений новой исторической литературы, явившейся в XVI столетии на смену средневековому летописанию. Человек эпохи Возрождения, Гвиччиардини знает древних и склонен подражать им, но это не мешает ему оставаться итальянцем XVI века. Подобно своему образцу - Фукидиду, он, прежде чем сделаться историком, действовал на государственном поприще; это отзывается и на его труде: политические вопросы исключительно поглощают его внимание. Избрав предметом своего повествования небольшой период времени с первого похода французов за Альпы до смерти папы Климента VII (1494-1534 гг.), он умеет на сложные обстоятельства этой тревожной поры взглянуть как на одно целое и, несмотря на чрезвычайную раздробленность Италии, охватить своим умом судьбы всей страны; он ясно сознает, что именно беспрерывные раздоры между многочисленными владетелями Италии обращают ее в добычу чужеземцев и приближают падение ее политической самостоятельности; он осуждает его виновников, их честолюбие, коварство и пренебрежение к общему благу; но о бедствиях, пороках и злодеяниях своего времени он повествует и рассуждает спокойно, бесстрастно и видит в них естественные, неизбежные проявления природы человека, для которого преследование личной выгоды составляет необходимую потребность. В этом-то равнодушии историка к добру и злу и сказывается самая характерная черта Гвиччиардини как человека своего времени: в нем, как и в друге его Маккиавелли, политик постоянно берет верх над моралистом. Холодная государственная мудрость Гвиччиардини высоко ценилась в свое время, и из его «Истории» извлекались сборники политических сентенций, воспитавших не одно поколение. Быть может, мягкой душе Кантемира и не вполне были сочувственны воззрения Гвиччиардини, тем не менее он склонялся пред их общепризнанным авторитетом; этим всего проще объясняется, почему он счел нужным дать «Историю Италии» в руки сестре. Княжна Мария, как мы знаем, хвалилась тем, что не читала Маккиавелли: но если в то же время она говорила, что «понимает политику», то следует думать, что именно уроки Гвиччиардини оказали на нее влияние в этом отношении. Конечно, как женщина, она стояла в стороне от государственных дел; но и в ее частной деятельности можно заметить следы эгоистического учения, которое проповедывал итальянский историк. Мы уже не раз видели, как искусно она умела обходить подводные камни в море придворных и светских отношений, как умела вовремя помолчать или кстати сказать свое слово и как постоянно и настойчиво преследовала свои личные и семейные выгоды.

Итак, итальянская литература служила для княжны Марии источником образования и умственного развития; там же почерпала она удовлетворение своим художественным потребностям - насколько они были ей присущи.

Брат прислал ей, между прочим, сочинения того из итальянских писателей, который еще в начале XVI века, когда образованные люди старались щеголять изяществом своей латыни, сам, будучи отличным латинистом, выступил защитником родного языка как прямого проводника образования и естественного органа для поэтического творчества: мы разумеем знаменитого гуманиста Пьетро Бембо и его «Prose». При помощи этой книги, в которой в форме дружеских бесед изложены рассуждения автора об итальянском языке, его грамматике и стилистике, княжна Мария могла не только усовершенствоваться в этом языке, но и расширить свои познания в итальянской словесности, между тем как князь Антиох содействовал тому же со своей стороны, препровождая сестре произведения разных итальянских поэтов.

Само собою разумеется, что художественные потребности были развиты у княжны Марии лишь в слабой степени; на поэзию она смотрела не более как на приятную забаву, или, скорее, как на полезное поучение; однако даже при таком взгляде у этой умной женщины обнаруживались свои определенные предпочтения в литературной сфере. Например, она читала так называемые пастушеские драмы - «Аminta» Т. Тассо и «Jе Раstоr fido» Б. Гварини, но в письмах своих не проронила ни слова в похвалу этих слащавых драматических идиллий, хотя, без сомнения, знала, каким успехом, какою славой они пользовались. Читала княжна и стихотворения итальянских лирических поэтов XVI и XVII веков48, писанные большею частью в горацианской манере, и, по-видимому, они ей нравились; по крайней мере, познакомившись с подражателями, она пожелала прочесть и самого Горация и выписала себе через брата собрание его сочинений. Совершенно чужда была княжне религиозная восторженность Тассо, и в письмах ее нет ни малейшего намека на знакомство ее с «Освобожденным Иерусалимом». Напротив того, из сочинений Ариосто она знала не только «Неистового Роланда», это ироническое прославление рыцарской доблести в ряде картин и образов то веселых и привлекательных, то комически-уродливых, - но и его «Сатиры», в которых автор является не строгим обличителем людских пороков, а лишь насмешливым живописцем человеческих слабостей. С «Роландом» впервые познакомил сестру брат Сергей, и она так заинтересова лась поэмой, что просила князя Антиоха прислать экземпляр ее.

Если вообще выбором книг для чтения княжна Мария была обязана главным образом младшему брату, то именно по чисто литературному отделу навстречу его указаниям шли и ее собственные симпатии. Всего яснее это видно из предпочтения, которое княжна оказывала Боккаччо; об его произведениях сохранилось несколько любопытных отзывов в ее письмах. С именем Боккаччо связывается обыкновенно воспоминание о «Декамероне» как о сборнике рассказов большею частью нескромного содержания. В данном случае эту мысль должно прежде всего оставить в стороне. Во-первых, княжна Мария читала не один «Декамерон», но и другие произведения этого писателя; во-вторых, ничто не дает повода думать, что в самом «Декамероне» она искала именно рассказов неприличного свойства, наконец, в-третьих, многое из того, что читателю нашего времени представляется у Боккаччо нарушающим скромность, не казалось таковым ни самому автору, ни его старинным читателям. Напротив того, автор «Декамерона» настаивает на поучительном смысле своих повестей, и, несомненно, княжна присоединялась к такому мнению. И в «Амето» встречаются рассказы откровенного содержания, но господствующая идея произведения устраняет всякое подозрение насчет того, что автор желал позабавить читателя своим цинизмом. Впрочем, сохранившиеся отзывы княжны Марии касаются главным образом двух произведений Боккаччо: «Амето» и «Фьяметта» и только отчасти относятся к «Декамерону».

«Амето» - поэма частью в прозе, частью в терцинах, пастораль, разрешающаяся в аллегорию, основная идея которой есть прославление чистой любви.

Пастух Амето изображен в начале поэмы как простой, неразвитой человек, которому незнакомы высшие духовные стремления; он встречает в роще нескольких нимф, которые рассказывают ему об испытанной ими любви; сам Амето сперва восхи щается только их наружною красотой, но мало-помалу, прислушиваясь к их повестям о себе, начинает стыдиться своих вожделений и догадывается, что виды любви, описанные прекрасными рассказчицами, это ряд высоких добродетелей житейских и богословских. Сознание Амето просветляется, и ему становится понятным, что добродетель, изощренная житейскою любовью, поднимает человека к откровению любви небесной.

Таким образом, поэма проникнута крайним идеализмом. Княжна Мария в своем отзыве отозвалась о ней с некоторою сдержанностью; в письме от 13 августа 1733 года она писала брату Антиоху: «Я читаю теперь книгу, в которой Боккаччо описывает, как Амето, находясь в роще, наткнулся на нимф, просветивших его ум поэзией. Но хотя садик около моего дома тоже напоминает рощу, мне до сих пор не удалось встретить в нем ни одной музы».

Княжна выражается в этих строках не совсем точно: не только поэзией, а возвещенным в рассказах нимф откровением высшей добродетели просвещается Амето. Тем не менее, трудно допустить, чтобы читательница не поняла аллегории, проведенной автором. Вернее думать, что практический ум княжны не мирился с идеализмом Боккаччо: как в своем садике она не встретила ни одной нимфы-добродетели, так, видно, и на своем жизненном пути около себя она не нашла стимулов к подъему своего духа.

Если отзыв княжны Марии об «Амето» отличается оттенком пессимизма, притом довольно низменного свойства, то суждение о «Фьяметте» переходит в другую крайность, уже совершенно неожиданную у княжны, в сентиментальность. «Фьяметта» - небольшой роман в прозе, заключающий в себе любовные признания женщины: она была выдана замуж по расчету и потом полюбила некоторого юношу; пламенная страсть соединила их на время, а затем им при шлось расстаться; любовник уезжает с обещанием вернуться, но не возвращается, между тем как героиня, от лица которой ведется рассказ, испытывает и горе разлуки, и муки ревности, в то же время питая втайне надежду нового свидания. На этом неопределенном моменте во внутренней жизни героини и прерывается ход несложного романического действия, но Фьяметта заключает свои признания еще одною, отчасти лирическою, главой, в которой сравнивает свои сердечные муки с горем, испытанным некогда другими страдалицами любви, и заявляет, что за нею остается преимущество самых жестоких страданий. Прочтя этот роман, княжна нашла его занимательным, но осталась недовольна его окончанием, так как оно - говорила она - содержит в себе «много клевет на женщин». Княжна почувствовала потребность заступиться за них. «По моему мнению, - писала она брату (в том же письме, где читается отзыв об «Амето»), - когда Боккаччо писал это сочинение, он или забыл, что его мать тоже была женщина, или причислил ее к лику святых. Его упреки не совсем справедливы. Тем не менее, я отчасти одобряю его за то, что он учит читателя сознавать свои проступки и воздерживаться от того, что никому не должно быть прощаемо». В изображении душевных состояний своей героини Боккаччо обнаружил много психологической наблюдательности и художественного мастерства, что и дало позднейшей критике право считать «Фьяметту» родоначальницей психологического романа. Но на княжну Марию эта правдивость описаний произвела своеобразное впечатление: она не умела оценить его по до стоинству, потому что встречала в литературе только условность и искусственность; поэтому-то психологическую правду поэтического изображения она называет клеветой и сама, в свою очередь, впадает в сентиментальную морализацию, лишь бы защитить свою точку зрения.

Что касается «Декамерона», то о нем в письмах княжны не сохранилось сколько-нибудь цельного мнения. Только об одной из его новелл (день 2-й, новелла V) упоминает она вскользь в письме к брату от 10 июля 1737 года в следующих словах: «Из книги Боккаччьо советую вам прочесть историю некоего Андреуччио, как он пришел куда-то для покупки лошадей и как избавился от опасности посредством перстня, взятого из гробницы архиепископа. Вы нахо хочетесь вдоволь». Дело идет об одной из самых забавных повестей Боккаччо, взятой, быть может, с действительно случившегося происшествия; но она имеет интерес исключительно бытовой и смехотворный, и отзыв о ней не может дать понятия о том, как вообще судила княжна о столь разнообразном по содержанию сборнике, каким представляется «Декамерон».

В заключение обзора книг, читанных княжной Марией, следует заметить, что при помощи переводов на итальянский язык она имела случай познакомиться и с несколькими произведениями, не принадлежащими к итальянской литературе. Так, еще в отцовской библиотеке она нашла перевод Фенелонова «Телемака», а князь Антиох выслал ей переводы комедии Стиля «Тhе соnsсious lowers» («Искренние любовники») и Мильтонова «Потерянного рая»; последний был сделан итальянским литератором Паоло Ролли, проживавшим в Лондоне, где Кантемир имел случай с ним сблизиться. Но отзывов об этих произведениях английской поэзии не встречается в письмах княжны; что же касается «Телемака», то о нем она писала брату (в письме от 10 июля 1737 года) следующее: «Это весьма поучительная книга для тех, кто читает со смыслом; странно только, что автор не любит войны, которая существует среди смертных от начала веков». И в этом суждении княжна остается верна себе: поучительность книги в ее глазах всегда была важнее, чем ее литературное достоинство. Ум княжны был трезв до сухости, и красоты поэзии встречали только слабый отзыв в ее душе. Как бы то ни было, любовь к чтению составляет одну из характерных черт в нравственной физиономии княжны Марии, и благодаря этой любви она сделалась, вероятно, самою образованною женщиной в России своего времени.

Княжна Мария высоко чтила память своего отца и, оставшись после его смерти старшею представительницею его потомства, признавала себя обязанною блюсти общие семейные интересы и достоинство рода Кантемиров.

Мы уже видели, как деятельно хлопотала она об имущественном обеспечении семьи. Едва ли не еще более усердия проявляла она к устройству женитьбы своих братьев. Она твердо держалась убеждения, что на брак следует смотреть исключительно с точки зрения выгод и приличий; по ее мнению, невесты должны были принести молодым Кантемирам хорошее приданое и - что еще важнее - хорошие связи. Поэтому она в свое время благоприятствовала браку князя Константина с дочерью сильного в ту пору вельможи, князя Д.М. Голицына, а затем, когда последний впал в немилость, крепко досадовала на себя за вмешательство в это дело. При императрице Анне возвысились родственные государыне Салтыковы: тогда княжна вздумала приискать из этого рода невесту для брата Матвея. Но князь Матвей был человек беспутный, и, как нарочно, около того времени, когда княжна наметила ему в невесты тридцатипятилетнюю сестру новгородского губернатора П.И. Салтыкова Авдотью Ивановну, он произвел новое буйство, повергшее княжну Марию в полное сокрушение. Огорчение свое она высказала в письме к брату Антиоху от 18 января 1733 года: «Брат водил знакомство с «Харайкой» (так княжна называла вдову какогото чиновника Неронова) и ротмистром Дубасовым. Однажды он был у нее вместе с Сережей; подпив, они поссорились с Дубасовым из-за этой презренной женщины; наши слуги жестоко изби ли ротмистра, какого-то подпоручика, жившего в той же квартире, и даже его жену. Представьте себе, что ожидало наших братьев по военному артикулу. Однако Бог смиловался над нами, и они отделались дешево. Но я так тогда горевала, что не дай Бог кому-либо, даже врагу... Я так расхворалась, что еле могла двигаться; однако ездила к княгине Марье за Москву-реку в ужасные морозы, и не один, а три раза. Она переговорила с Семеном Андреевичем, и он - дай Бог ему здоровья - все уладил, так что никакого дела не поднялось... Месяц спустя я заплатила поручику двести рублей, а с Дубасовым братья помирились. Слуг наших высекли батожьем за то, что они принимали главное участие в баталии». Нужно объяснить, кто были лица, помогшие княжне Марии выпутать братьев из грозившей им беды. Княгиня Марья - мать предполагаемой невесты Матвея Кантемира, бывшая во втором браке за князем И.С. Куракиным, а Семен Андреевич - тоже родственник невесты, граф Салтыков, тогдашний московский генерал-губернатор. Дубасов и его товарищ, поручик Спешнев, уже успели подать ему челобитье «в бою их ночным временем князь Матвеем да князь Сергием Кантемировыми», но предупрежденный княгинею Куракиной московский градоначальник так направил следствие, что сами буяны были выгорожены, а виновными оказались только действовавшие по их приказу их же крепостные люди, которые одни и подверглись наказанию. В таком виде С.А. Салтыков донес об этом происшествии импе ратрице, которая положила резолюцию: «Понеже они в той ссоре по мирились, того ради оное дело оставить и больше не следовать»49. Решение совершенно в духе того времени, когда в подобных делах знатный человек всегда имел возможность выйти сух из воды, а пла тился за него только простолюдин. И умная княжна Мария, как видно, была не выше таких воззрений. Не менее характерно то, что родственники невесты сами старались замять проступок жениха; тем не менее, женитьба князя Матвеяна А.И. Салтыковой, несмотря на все старания княжны Марии, все-таки не состоялась, и 18 апреля 1733 года княжна писала брату Антиоху: «Мне не удалось устроить брак Матвея, хоть я и старалась услужить ему. Даровому коню в зубы не смотрят, а он все отговаривался тем, что приданое незначительно и невеста не молода. Я с трудом отделалась от ее родственников: вы знаете, что это за люди. Я дала себе зарок не искать более для него невесты; пусть делает, как хочет. Боюсь только, чтобы в конце концов он не женился на Харайке. Меня эта неудача очень опечалила, так как я дала слово брату невесты устроить это дело». Год спустя однако князь Матвей уже по собственному выбору женился на княжне Агр. Як. Лобановой-Ростовской, и княжна Мария была очень тому рада.

Князь Сергей причинял сестре горе другого рода: он вовсе не хотел вступать в брак и возился с любовницами. Кроме того, сестре приходилось платить его долги и тревожиться за него, когда он находился в походах. Он желал выслужиться и в 1735 году прикомандировался волонтером в корпус, отправленный на Рейн под командой генерала Лесси; в военные действия он не попал, но, бу дучи в Германии, сильно нуждался в деньгах и писал сестре, что хлеб ценится у них на вес золота, а квартиры дороги, как се ребро, не говоря уже о порциях и вине. Благоразумная сестра не за медлила ответить ему приличным наставлением: «Хлеб придает бодрости, а вино веселит душу, но без хлеба ни порции, ни вино ни чего не стоят. Видно, и в Германии живут не все Иосифы или Танталы, но есть и подобные нам Козьмы и Дамианы».

Однако, вместе с наставлением сестра послала брату и денег. Позже князь Сергей участвовал в походах Миниха против турок, между прочим был при осаде Очакова, и княжне Марии приходилось тревожиться за жизнь брата по неимению о нем известий, но в конце концов он возвратился с войны цел и невредим, да еще с пленною турчанкой. Пострадать этому беспокойному человеку пришлось только от пьяных ямщиков, которые избили его в Тосне на пути в Петербург в 1740 году. Впрочем, такие происшествия с братьями были, по-видимому, не в диво княжне, и об этом последнем случае она даже не сообщала князю Антиоху.

Неудачный брак князя Константина и несостоявшаяся попытка женить князя Матвея на Салтыковой не охладили матримониального усердия княжны Марии; она только перенесла его на своего младшего любимого брата.

Было уже упомянуто, что еще до отъезда князя Антиоха за границу она желала повенчать его с княжной В.А. Черкасской. На этот раз сестрины соображения о выгодах совпадали с сердечным расположением самих молодых людей. Но Антиоху пришлось оставить Москву и Россию почти внезапно, и притом в полной неизвестности, на долго ли он уезжает. Правда, во второй половине 1732 года это обстоятельство выяснилось: он был облечен в звание чрезвычайного посланника и полномочного министра при Сент-Джемсском дворе. Тем не менее, сестра не теряла надежды на скорое его возвращение в Россию и на возможность осуществить столь желанный для нее брак; поэтому в письмах своих к молодому дипло мату она постоянно возвращалась к этому предмету.

Княжне Марии тем легче было сообщать Антиоху известия о семействе Черкасских, что по отъезде двора из Москвы в январе 1732 года один князь Алексей Михайлович последовал за ним в Петербург, между тем как его жена и дочь остались на жительство в древней столице. Княгиня Марья Юрьевна Черкасская оправдывала перед государыней свое пребывание в Москве постоянными болезнями, а княжне Кантемировой говорила о дороговизне жизни в Петербурге, где все стараются перещеголять друг друга, иные стремятся стать выше ее, и ей нельзя играть первую роль в обществе; этими последними словами она, очевидно, намекала на совместничество своей двою родной сестры, вдовы господаря княгини Анастасии Ивановны, с которою была не в ладах. На самом деле причина, почему княгиня Марья Юрьевна не переселялась вслед за мужем в Петербург, была иная: она заключалась в нерасположении русской знати к Петровскому «парадизу», который стал теперь сущим раем для всяких немцев. Это давно наболевшее чувство оставалось в полной силе во все царствование императрицы Анны. «Русские только и мечтают о житье в Москве и считают себя чужими в Петербурге», - писал в одной из своих депеш 1740 года французский посол маркиз де ла Шетарди, незадолго перед тем прибывший в Россию50. «Из русских дворян нет ни одного, который не желал бы видеть Петербург на дне морском, а завоеванные (Петром Великим) области пошедшими к черту, лишь бы иметь возможность возвратиться в Москву, где, вблизи своих имений, они могла бы жить с большею роскошью и с меньшими издержками», - замечал со своей стороны английский резидент Финч в 1741 году51. Короче сказать, и теперь чувствовалось и втихомолку говорилось то же, что открыто выражалось за несколько лет пред тем, при воцарении Петра II. Чувство это еще более усиливалось теперь под впечатлением тех отношений, в какие стало к русской знати наполненное немцами правительство времен Анны. В феврале 1740 года французскому послу пришлось присутствовать при известной свадьбе князя М.А. Голицына в ледяном доме, и это дикое празднество побудило утонченного дипломата к размышлениям такого рода: «Эта забава вызвана не столько желанием тешиться, сколько несчастною для дворян политикою, которой всегда следовал здешний двор... Посрамление князя Голицына неуместно, так как этим самым презрены службы его предков и тех его родственников, которые теперь состоят на службе. Подоб ными действиями время от времени напоминают знатным людям этого государства, что их происхождение, достояние, звания и награды, которыми их удостоивает государь, никоим образом не охраняют их от малейшей прихоти их властителя, а он, чтобы заставить любить, слушаться и бояться себя, может повергать своих подданных в ничтожество, которое никогда прежде не было им известно»52. Тягость такого порядка вещей сознавалась даже в малоразвитом русском обществе того времени, и кто только мог, старался держаться подальше от опасности: в Москве все-таки жилось полегче и посвободнее, чем на берегах Невы.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Но пренебрежение правительства к родовитым людям вызывало не только пассивный отпор с их стороны; на многих, в особенности на тех, кого увлекало честолюбие или грызла жажда прибытка, систематическое унижение действовало развращающим образом. Тот же француз-наблюдатель писал: «Знатные только по имени, они - рабы в действительности и так свыклись с рабством, что не чувствуют своего положения»53. Таковыми в особенности оказывались люди бесцветные, слабохарактерные, пожалуй, честные настолько, чтобы хоть внутри себя таить недовольство, но совершенно неспособные к протесту и потому впадавшие в уступчивость и угодливость перед грубою силой пришлых иноземцев. К числу таких именно людей принадлежал князь А.М. Черкасский, и его жена, конечно, должна была следовать его примеру. Чтобы покупать себе тот относительный покой, каким она пользовалась в Москве, ей приходилось угождать первой статс-даме императрицы, супруге «всесильного» обер-камергера. Вот, например, что писала княгиня графине Бирон 25 октября 1732 года: «Сиятельнейшая графиня, моя милостивая государыня! Желая ведать о благополучном здравии вашего сиятельства, приняла смелость вас, милостивая государыня, сим покорнейшим утрудить писанием. Что же закоснела несколько времени утрудить ваше сиятельство моим покорным писанием, то истинно от моей болезни. И уже всякими способы доктор меня пользует и на малое время боль в боку прерывает, но по нескольком времени опять по-прежнему приходит, как бывала; хотя доктор и обещает некоторой способ дать, но я уже безнадежна от такой застарелой болезни. При сем вам, моей милостивой государыне, посылаю башмаки, шитые по гродитуру алому, другие тканы; изволь носить на здравие в знак того, чтоб мне в отлучении быть уверенной, что я всегда в вашей милости пребываю. Вашего сиятельства нижайшая и покорная услужница княгиня Марья Черкасская». К этому же письму при писывала и дочь княгини: «При сем я вашему сиятельству отдаю мой нижайший поклон и принимаю смелость послать вашему сиятельству туфли, тканые серебром, и прошу принять и носить на здоровье, и не прогневаться, что такая безделица. Надеючись на вашу к себе милость, нижайше прошу, милостивая государыня, не оставить меня в своей милости, в чем надежна остаюсь вашего сиятельства нижайшая услужница княжна Варвара Черкасская». Послание заключалось новою припиской, опять от матери: «Прошу, моя матушка, отписать, по каким цветам прикажете вышить башмаки, что я себе за великое счастие прииму, чем бы могла вам услужить». В другом письме, от 30 октября 1732 года, княгиня Марья Юрьевна благодарила жену обер-камергера «за неизреченные его сиятельства, вашего графа, также и за ваши, государыни моей, милости... а паче за предстательство ваше у ее императорского величества»54.

Предстательство это понадобилось вот зачем: «Княгиня Марья Юрьевна просила, дабы ей позволить жить в Головинских палатах того ради, что к ним близко живет доктор, и для ее пользования ездить туда ему способ нее».

Докладывал эту просьбу императрице Анне Бирон, и она, согласно его представлению, предписала С.А. Салтыкову 10 февраля 1732 года: «Велите оные палаты очистить и ей (княгине Черкасской) объявить, чтоб переехала»55. Вообще Салтыков, которого сын был женат на сестре княгини Марьи Юрьевны, неоднократно служил посредником в сношениях государыни с княгиней и княжной Черкасскими; через него она пересылала им поклоны, поздравления и выражения благодарности за их письма; через него же было сообщено княжне Варваре, что императрица жалует ей калмычку для услуг56. Анна интересовалась даже - конечно, по-своему - занятиями княжны Черкасской; однажды в 1738 году приехала в Петербург жена управителя дворцового села Дединова, простая женщина; государыня спрашивала ее: «Скажи-тко, стреляют ли дамы в Москве?».

«Видела я, государыня, - отвечала та, - князь Алексей Михайлович учит княжну стрелять из окна, а поставлена мишень на заборе». «Попадает ли она?» «Иное, матушка, попадает, а иное кривенько». «А птиц стреляет ли?» «Видела, государыня, посадили голубя близко мишени, и застрелила в крыло, и голубь ходил на кривобок, а в другой раз уже пристрелила»57. Из всех подобных мелочей можно заключать, что жена и дочь тяжеловесного кабинет-министра пользовались большим расположением императрицы; но все это внимание приобреталось и поддерживалось не иначе, как лестью и послугами со стороны Черкасских пред могущественным фаворитом обер-камергером и его женой.

Между княжной Марией и княгиней Черкасскою истинной близости не было; княжна сознавала свое умственное превосходство над нею и иногда высказывала о ней довольно строгие суждения. В 1733 году, по возвращении из Петербурга, княжна писала брату: «В четверг княгиня Черкасская пригласила меня к себе и прислала за мною карету, так как мои лошади еще в деревне... Она была очень польщена приветом, который государыня велела мне передать ей, и мне сдается, что она нарочно собрала при мне порядочное количество гостей, чтобы все слышали, что я скажу ей от имени государыни.

Я угодила княгине тем, что в присутствии всех передала приветствие. Когда вышел Семен Андреевич, она и ему объявила о том же, и, верно, целый месяц будет твердить об этой монаршей милости. Говорят, что женщины тщеславны; княгиня превосходит всех в этом отношении». В 1730-1731 годах, когда впервые возникла мысль о браке между Антиохом Кантемиром и княжной Варварой, ее мать отнеслась к этому проекту холодно; ревнивая сестра опасалась, что то же повторится и теперь. Недовольная матерью, она, напротив того, питала искреннее расположение к дочери-«тигрице»: часто хвалила ее в письмах к брату и, между прочим, в том письме, из которого сейчас приведен отрывок, говорила о ней: «Мой разговор с тигрицей имел характер как бы письма ее к вам. Зная, что вы любите ее как достойную девушку, я сама привязалась к ней и молю Бога, чтоб она, моя теперешняя приятельница, сделалась в будущем моею невесткой». Однако, в бытность свою в Петербурге княжна Мария не решилась просить у самого Черкасского руки его дочери для брата и могла лишь убедиться в том, что у отца нет ей никакого жениха на примете. Он даже находил, что дочери еще нужно продолжать свое образование. «Дай Бог, - писала сестра брату из Петербурга 20 марта 1733 года, чтобы дочь черепахи не засиделась в девицах: время летит и не возвращается. Но немцев вам нечего бояться, так как Миних в опале... Если явится какой-нибудь иноземец, черепаха, пожалуй, спятит с ума, а пока он в здравом рассудке». По-видимому, у Кантемира возникало опасение, как бы дочь богача-князя не стали снова прочить за жениха вроде графа Левенвольде, например, за только что приехавшого из-за границы сына фельдмаршала Миниха; но князь Антиох не знал, что сам Миних был в то время не в ладах с Бироном, следовательно, не мог рассчитывать на особен ное внимание к себе со стороны государыни58. На это-то и намекали слова сестры.

Не решаясь вступать в непосредственные переговоры с родителями тигрицы, княжна предпочитала действовать чрез посредников и желала запастись верными справками прежде, чем самой предпринять решительный шаг. Но попытки, сделанные ею в этом смысле в Петербурге, оказались безуспешными. Между тем месяцы проходили за месяцами, а дело сватовства не двигалось вперед. В начале 1734 года князь Антиох указал сестре надежного, по его мнению, помощника в лице жившего в Москве барона С.Г. Строганова; но княжне этот выбор был не совсем по душе, и 10 июня того же года она писала брату: «До сих пор я не находила удобной минуты переговорить со Строгановым; постараюсь или его прислать к княгине за решительным ответом, или приищу другого посредника для этого дела. Очень стремлюсь осуществить ваши желания, и если не найду подходящего чело века, сама объяснюсь с матерью, хотя вполне убеждена, что она с презрением назовет меня свахой; если же она позволит себе сказать что-нибудь обидное про вас, я не стерплю». До таких крайностей дело, однако, не дошло, ибо княжна воздержалась от прямого объяснения с княгиней Черкасскою, быть может, опасаясь полного разрыва. Мало того: ее давнее предубеждение против Марьи Юрьевны стало смягчаться. Этому повороту обстоятельств содействовал врач Севаст, живший у княжны Кантемировой и лечивший у Черкасских.

Известия по вопросу о сватовстве, приносимые им из Головинского дворца, имели вообще ободрительный характер: из его слов княжна Мария могла выводить заключение, что со стороны матери нельзя ожидать сопротивления.

Кроме того, до княжны Марии дошел слух, будто бы тигрица говорит: «Я выйду за князя Кантемира, и ни мать, ни отец не удержат меня от этого». Все это укрепляло сестру дипломата в уверенности, что ее надежды и желания действительно близятся к осуществлению. 15 июля 1734 года она написала брату следующее: «Не могу настаивать на том, чтобы вы просились в отпуск в Россию прежде, чем будете награждены достойным образом за вашу службу. Но если бы вы приехали, тигрица вышла бы за вас». «Ее мать, - продолжала княжна в веселом тоне, - посылает вам поклон и велит сказать, что вы слишком спесивы, не написали ей ни строки с самого отъезда, а сама она не станет вам писать первая, хоть вы и министр». В следующем письме, от 8 августа, сестра опять сообщала брату утешительные известия: «Если судить по любви, которую оказывают мне Черкасские, оне почти согласны на предложение; напишите только матери несколько любезностей в отдельном письме». Но в том же письме княжны Марии заключались и другие строки, тревожного свойства: «Мать, однако, не будет в состоянии ничего сделать, если сам черепаха не даст своего согласия».

Действительно, в средине 1734 года брак князя Антиоха с княжной Варварой мог считаться в Москве совсем налаженным. Княгиня Марья Юрьевна окончательно склонилась в его пользу - если не из особенного расположения к Кантемиру, то уступая желанию дочери и принимая в расчет, что она была на возрасте: красивой тигрице шел уже двадцать четвертый год. Княжна Мария была того убеждения, что если бы брак дочери зависел только от матери, «тигрица давно была бы выдана за какого-нибудь льва или, лучше сказать, «золотого осла». Но произнести последнее слово в этом деле предстояло не матери, а отцу. По сведениям, которые имела княжна Мария, и князь Алексей Михайлович питал к ее брату несомненное расположение; сам человек довольно просвещенный, приятель Феофана Прокоповича и В.Н. Татищева, Черкасский не мог не отдавать справедливости блестящим дарованиям и обширному образованию молодого дипломата; оценив его еще юношей, он сохранял к нему добрые отношения в течение его заграничной службы.

Но осторожный кабинет-министр был не только медлитель - по характеру своему он был человек мнительный, и остановиться на каком-либо определенном решении всегда составляло для него мучительно трудную задачу. Так оказывалось и в настоящем случае. Зная и без формального предложения намерения князя Антиоха, Черкасский взвешивал выгоды и невыгоды предполагаемого брачного союза, обдумывал, как бы не воз будить против себя неудовольствия при дворе неосторожным решением, и - не высказывался.

Это упорное молчание сфинкса стало преградой, преодолеть которую не могло ничто.

В таком неопределенном положении дело протянулось еще два года. Княжна Мария пережила их в беспрерывном волнении, тем более, что рядом с неразъяснявшимся брачным вопросом с 1736 года поднялся опять процесс о Кантемировском наследстве. Княгиня и княжна Черкасские тоже оставались в тревожной неизвестности, и только сам нареченный жених ожидал ответа князя-черепахи относительно спокойно. Великая сила времени уже успела сделать над ним свое беспощадное дело: продолжительное отдаление от Москвы, заботы дипломатической службы, заграничная жизнь с ее разнообразными интересами, новые знакомства и привязанности, наконец, постоянная хворость Кантемира - все это охладило его прежний юношеский пыл и дало новое направление его желаниям.

Между тем, княжна Мария не переставала звать брата в Россию. В начале 1736 года она с особенною уверенностью ожидала его возвращения и уже писала ему, что выедет в Петербург к нему на встречу. Но из переписки нашего дипломата, насколько она известна, вовсе не видно, чтоб он возбуждал в это время вопрос о своем отозвании из Лондона. Быть может, тут работало только воображение любящей сестры, но в письме от 1 марта 1736 года она выражала брату удивление, почему князь Черкасский не старается о скорейшем вызове его из Англии, «тогда как это входит в его личные интересы».

Весьма вероятно, однако, что именно по этой причине чересчур осмотрительный сановник воздержался бы от подобных стараний. В том же письме княжна еще раз повторяла брату, что уверена в согласии княгини Черкасской на брак и даже брала ее под свою защиту: «Не думайте, чтоб она была дурная или тщеславная женщина; если она не собралась написать вам в течение полутора года, то лишь потому, что стыдится написать хотя бы две строчки».

Литературная известность Кантемира, очевидно, внушала страх нелитературной барыне. Единственное объяснение, какое можно дать возродившимся у княжны Марии надеждам на возвращение князя Антиоха в Россию в 1736 году, заключается в том, что в это время шла война между Россией и Турцией, предпринятая с целью загладить неудачи Прутского похода Петра Великого, и что при успешном исходе этой борьбы родина Кантемиров, Молдавия, могла отойти под покровительство России; в таком случае - надеялась княжна - ее младший брат будет назначен правителем этой области. В семье Кантемиров твердо помнили обещание, данное Петром покойному господарю в таком смысле59. Не сомненно, что князь Антиох, верный своим родовым преданиям, сочувствовал возгоревшейся войне и желал поражения угнетателям своей родной земли. Действительно, первый крупный успех русских войск - взятие крепости Азова (20 мая 1736 года), которую Петр принужден был возвратить туркам по Прутскому договору, - вызвал патриотическое воодушевление в дипломате-стихотворце, и он написал по этому случаю «похвальную песнь», которую в исходе того же года отослал в Петербург к князю Черкасскому с просьбою представить государыне60. Тем не менее, едва ли князь Антиох простирал свои надежды и мечты так же далеко, как его сестра. Как бы то ни было, 29 июля 1736 года она написала ему следующие строки, по которым можно судить о ее тогдашнем возбужденном настроении: «Мы прожили только половину нашей жизни; что будет дальше, зависит от воли и милосердия Господня. Может быть, когда-нибудь мы увидим наше прежнее отечество и мирно доживем свой век, каждый как бы ему хотелось. Но мне кажется, что тот, кто становится владыкою целой страны, должен принять на себя все тягости правления. Таким образом, если вам будет суждено сделаться господарем нашей родины, вы должны будете проститься с уединенною жизнью философа». От этих прозрачных намеков на злобу дня, льстивших ее честолюбию, княжна Мария ловко переходила к выводу, который касался излюбленной темы ее бесед с братом, - к его женитьбе. «Не думаю, - продолжала она, - чтобы жениться значило навязать себе камень на шею: сужу по первому человеку и множеству других. Нужно только, чтобы жена была добрая, а не походила бы на Ксантиппу, жену философа Сократа, которая вместо ответа облила его с головы до ног. Мужчины дурно отзываются о женщинах, а женщины - о мужчинах. Мало ли у нас прекрасных девушек?

Надобно только, чтобы по возвращении в Россию вы нашли себе подругу по сердцу, а совсем отказываться от брака - совершенно безрассудно. Тигрица больше всех годится вам в жены и - наде юсь - подождет вас».

Ясно, что эта филиппика была ответом на какое-то письмо князя Антиоха, излагавшее соображения, против которых сестра сочла нужным протестовать. Но такого письма не сохранилось, и мы можем только догадываться о его содержании. Надо думать, что Кантемир выражал в нем равнодушие к своим прежним брачным планам и вообще высказывал намеренье остаться холостяком, так как супружество кажется ему несовместимым с наклонностью его к созерцательной жизни. Таким «философом» сестра еще не знала князя Антиоха, и действительно, он не был таков шесть лет тому назад, когда влюбленным юношей покидал Россию. Сестре было известно, что в Лондоне у брата появилась какая-то приятельница, но на эту связь, которой Антиох от нее не скрывал, она смотрела очень снисходительно, в полной уверенности, что она будет легко разорвана, как только Кантемир подымется в обратный путь. Но княжна не подозревала, что может измениться самый образ мыслей брата, а именно это-то и случилось в той обстановке, в которую бросила его судьба. Кантемир не был склонен искать богатства или почестей, и даже когда вступал на дипломати ческое поприще, меньше думал о блестящей будущности, открывав шейся пред ним, чем о возможности продолжать за границей свое образование. Он ревностно исполнял свои посольские обязанности, а в часы досуга искал общества просвещенных людей, много читал, знакомился с произведениями искусства и размышлял. Плодом этих размышлений у него выработалось известное миросозерцание, которое он и выразил в своей VI сатире - «Об истинном блаженстве». Она была написана только в начале 1738 года, но, разумеется, высказанные в ней мысли уже не были тогда для автора свежею новостью.

Тот в сей жизни лишь блажен, кто малым доволен,
В тишине знает прожить, от суетных волен
Мыслей, что мучат других, и топчет надежну
Стезю добродетели к концу неизбежну.
Малый свой дом, на своем построенный поле,
Кое дает нужное умеренной воле,
Не скудный, не лишний корм и средню забаву,
Где б с другом с другим я мог, по моему нраву
Выбранным, в лишни часы прогнать скуки бремя,
Где б, от шуму отдален, прочее все время
Провожать меж мертвыми греки и латины,
Исследуя всех вещей действа и причины,
Учася знать образцом других, что полезно,
Что вредно в нравах, что в них гнусно иль любезно:
Желания все мои крайни составляет....
Добродетель лучшая есть наша украса;
Тишина ума под ней, и своя мне воля
Всего дрогоценнее. Кому богатств доля
Пала и славы, тех трех благ может лишиться,
Хотя бы крайней гибели и мог ущититься.

Вот главные мысли этого стихотворения, конечно, не особенно новые и оригинальные, много раз высказывавшиеся другими поэтами и не поэтами, но чрезвычайно характерные для Кантемира; под пером этого мирного и нечестолюбивого человека они имеют всю цену искренности и задушевности: в своем частном быту, в интимной жизни он - как видно из рассказа его друга аббата Гуаско - действительно старался по возможности приблизиться к идеалу, начертан ному в приведенных стихах. Понятно, что при таком стремлении он должен был задавать себе вопрос: может ли он сохранить верность своему идеалу, если расстанется с холостою жизнью, в ко торой умел достигнуть счастия хоть до некоторой степени, и вступит в брак? И в тех исключительных обстоятельствах, в каких он находился, давно разобщенный со средой, куда вернула бы его женитьба, он почувствовал сомнение и стал склоняться к ответу отрицательному. Тот же друг-биограф сообщает, что впоследствии Кантемир сам ему признавался, как его смущала мысль вступить в родство с одним из важнейших сановников государства; по мнению князя Антиоха, брак такого рода не согласовался бы с тою тишиною жизни и ума, которая составляла для него потребность, и неизбежно вовлек бы его в государственные дела, тогда как он желал вполне пре даться развитию наук и искусства в своем отечестве61.

Само собою разумеется, что княжна Мария не разделяла подобных воззрений брата и даже не была в состоянии стать на братнину точку зрения. При всем своем уме и образовании она в житейских делах все-таки руководилась исключительно так называемыми практическими соображениями. Возражения князя Антиоха против ее брачных затей она объясняла, конечно, каким-нибудь случайным, минутным его настроением, которое нельзя принимать в деловые расчеты. По этому и после своей филиппики она продолжала твердить брату о возможности женитьбы на княжне Черкасской. Князь Антиох большею частию отмалчивался на ее настояния или советовал ей отказаться от дальнейших попыток добиться окончательного ответа от Черкасских; к прежнему предмету своих горячих желаний он стал теперь почти равнодушен. Но сестра не хотела слушать увещаний брата. Весною 1738 года князь Алексей Михайлович приезжал в Москву; видевшись с ним и объясняясь по делам наследства, княжна Мария не воспользовалась однако случаем посватать брата, и только в конце того же года возобновила брачные переговоры, причем повела их опять-таки не сама, а через какое-то третье лицо. Ясного ответа опять не последовало. Когда узнал о том князь Антиох, у него зародилось опасение, как бы поведение сестры относительно Черкасских не получило характера навязчивости; не известно, высказал ли он ей свое неудовольствие, или же она сама догадалась о том, только в начале 1739 года, в письмах своих к брату, она несколько раз принималась объяснять свое поведение. «Что касается тигрицы, я вижу, что сделала ошибку», - сознавалась она в письме от 18 января, а в следующем, от 12 февраля, старалась оправдать себя, и притом довольно неловко: «Как Бог свят скажу вам: никакого предложения я не делала и никакого дурного ответа не получала. Виновата лишь тем, что, имев удобный случай и время, я не представила предложения, как и вы мне пишете. Я очень недовольна своим промахом; но я полагала тогда, что князь может сам исполнить свое намерение (то есть дать свое согласие) и без моего вмешательства. Дай Бог, чтобы он как можно скорее надоумился и исполнил бы ваше желание». Но, очевидно, дело не слаживалось, а расстроивалось: ожидая, что сам медлитель пойдет навстречу ее желаниям, княжна запуталась в тонкостях своей политики и своими руками разрушила то, что так долго и усердно подготовляла. Она, видимо, старилась и утрачивала ту живость и чуткость ума, которые были в ней так привлекательны в молодые годы. С этих пор - судя по сохранившейся переписке - ее участие в брачном проекте Кантемира стало только пассивным и молчаливым, и сам лишь князь Антиох в своих письмах вспоминал иногда о тигрице.

Между тем изменилось служебное положение Кантемира, да и в России совершился ряд событий, оказавших влияние на его судьбу. Еще в апреле 1738 года последовало его назначение чрезвычайным посланником при Версальском дворе, и в сентябре он прибыл в Париж, но оказался вынужденным сохранять здесь инкогнито и долго не имел возможности представить свои верительные грамоты Людовику XV, так как оставался не выясненным вопрос о том, в каком звании - посланника или посла - будет назначен представитель Франции к русскому двору. В Петербурге находили, что Кантемир поспешил выехать из Англии, и были недовольны его пребыванием в Париже «без официального характера». Как видно из письма княжны Марии к брату от 4 декабря 1738 года, слух о том дошел и до нее через княгиню Черкасскую, и нет сомнения, что этот дипломатический промах князя Антиоха, в сущности довольно ничтожный, был принят также в соображение робким медлителем, князем-черепахой, когда он обдумывал многотрудный вопрос: благо разумно ли будет отдать дочь за Кантемира. На самом деле, однако, это обстоятельство не имело дурных последствий для дипломата-писателя, и в 1739 году он даже был возведен в звание посла.

Еще до назначения к Версальскому двору Кантемир имел понятие о Париже, так как еще в 1736 году ездил туда лечить свои больные глаза. В эту первую поездку Париж показался ему скучным и мрачным, а парижское общество - слишком пустым. Так писал он тогда и сестре, и своим лондонским приятелям. «Единственная выгода, вынесенная мною из этой поездки, заключается в том, что я разочаровался в высоком представлении, какое имел до сих пор об этом городе и его обитателях», - говорил Кантемир в письме к Замбони, моденскому резиденту в Лондоне, от 18 августа 1736 года. Не изменились впечатления князя Антиоха и два года спустя, когда он совсем переселился в столицу Франции. «После шести дней путешествия и десятичасового плавания по морю при удивительно благоприятном ветре, - писал он в сентябре 1738 года другому итальянскому дипломату, жившему в Лондоне, кавалеру Озорио, - я наконец прибыл в центр удовольствий, но не нахожу их здесь и, вероятно, долго не найду, так как расстался с друзьями»62. Эта фраза несколько походит на комплимент: приятные и полезные знакомства Кантемир вскоре сумел приобрести и в Париже; тем не менее, смысл сказанного оставался в сущности верным; даже после полуторогодового пребывания в Париже наш дипломат не мог свыкнуться с тамошнею жизнью и не находил себе полного удовлетворения в ее условиях; 5 апреля 1740 года он писал сестре: «Свет так устроен, что в нем нигде не встретишь полного благополучия: то, чего мы желаем всего более, сделав шись нашим достоянием, причиняет нам неудовольствие. Мне всегда хотелось пожить когда-нибудь в Париже; теперь я там и не дождусь часа, когда буду в состоянии выбраться оттуда».

А между тем Кантемиру очень нравилась его дипломатическая служба, и по крайней мере в то время он не имел ни желания, ни даже возможности покинуть ее. «По правде сказать, - признавался он сестре в другом письме (от 1 сентября), - жизнь посла самая приятная, какую только можно вести; поэтому я не расстался бы с нею, если бы только не желал видеться с вами и с братьями, и если бы не на ходился постоянно в денежных затруднениях, так как жалованье мое недостаточно, да и высылается оно очень туго. Впрочем, и этому можно будет помочь со временем. Я уже привык не огорчаться тем, что может быть изменено: у меня теперь своя прекрасная философия, избавляющая меня от многих забот». В этих словах ясно слышится голос автора сатиры «Об истинном блаженстве», и в ней можно прочесть такую сентенцию:

Мудрая малым прожить природа нас учит
В довольстве, коль лакомство разум наш не мучит.

Любопытно, что в том же письме от 5 апреля, в котором Кантемир говорит о своем желании оставить столицу Франции, он касается также старого вопроса - о женитьбе. Упомянув о своем разочаровании от Парижа, который когда-то манил его к себе, он прибавляет: «Пожалуй, то же самое случилось бы с тигрицей, если б она стала моею женой; поэтому я не особенно досадую на препятствия, воздвигаемые черепахой». Итак, даже после семилетних бесплодных переговоров Кантемир еще не вполне отступался от брака с княжной Черкасскою, но теперь он говорил об этом уже без всякого увлечения. Со своей стороны сестра писала брату, что, по ее мнению, нерешительность князя-черепахи более всего вредит ему самому, и князь Антиох соглашался с таким заключением: «Время старит тигрицу, а черепаху глубже погружает в расстройство и долги». Кантемиры почему-то полагали, что выдача дочери замуж может поправить финансовое положение Черкасских, которое действительно было не блестящим, несмотря на их огромное богатство. Несколько месяцев спустя князь Антиох счел нужным еще раз возвратиться к брачному вопросу в своей переписке; по-видимому, он был на это вызван упреком сестры, которая напомнила ему прежние его рассуждения о приятностях одинокой созерцательной жизни. «Что касается жены, - писал Кантемир 7 ноября, - я не думаю, чтобы брак не согласовался с философией, напротив того, полагаю, что философ должен быть женатым, дабы плотские похоти не смущали его, - и потому я предпочел бы не быть одиноким. Но как это нелегко осуществить, то пусть так и будет. Нет человеческого желания, которое нельзя было бы побороть, коль скоро того требует разум». В частности, о княжне Черкасской и особенно об ее матери Кантемир отзывался на этот раз со строгостью, какой не замечалось у него прежде: «О тигрице больше не думаю; мне донельзя надоели постоянные праздные толки о ней, особенно когда вижу, что ее мать ждет кого-нибудь из сынов Юпитера, чтобы выбрать себе зятя, достойного ее непомерного тщеславия. Жалею только бедную девушку, что она так печально проводит свои лучшие годы. Молодость, как вы говорите, не возвращается, а ее молодость почти миновала. Пройдет еще несколько лет, и она станет старою девой, которая всегда найдет себе мужа, но он пожелает жениться не на ней, а на ее богатстве. Это, впрочем, не наше дело; мне досадно, что вы, прогадав удобное время, находитесь теперь в затруднительном положении». На бесплодные старания сестры князь Антиох стал наконец смотреть не без иронии.

17 октября 1740 года скончалась в Петербурге императрица Анна. Последовавшее затем регентство герцога Курляндского дало Кантемиру случай доказать свою политическую проницательность и в то же время окончательно уронило в его глазах авторитет князя Черкасского, которого он привык уважать с молодых лет. Кантемир всегда пользовался вниманием Бирона, но не имел случая узнать его близко; живя с 1732 года за границей, он не был личным, непосредственным свидетелем того порядка вещей, который водворился в России в период Биронова могущества и заклеймлен в народной памяти его именем. Княжна Мария, в понятной осторожности, воздерживалась сообщать брату печальные подробности о русских делах; других надежных корреспондентов у него не было, и все известия из России, особенно о ее внутреннем положении, доходили до него только случайным путем молвы или через иностранные газеты и кое-какие пам флеты в роде «Lettrеs Моsсоvitеs» графа Локателли, против которых, впрочем, Кантемир должен был напечатать возражение63. Тем не менее, он хорошо понимал, что за время была бироновщина, и когда в Париже получено было известие о предсмертном манифесте императрицы Анны, которым герцог Курляндский назначался регентом Российской империи, Кантемир сообразил, что его управление не будет долго терпимо. Поэтому свое поздравительное письмо Бирону князь Антиох послал не прямо в его руки, а в пакете на имя одного из своих петербургских друзей, с просьбой представить приветствие по назначению, если регентство еще существует, - в противном же случае предать письмо огню.

Расчет Кантемира оказался верным: когда его поздравление достигло Петербурга, Бирон был уже арестован64, и 10 ноября 1740 года новый манифест от имени императора-младенца возвестил, что правительницей государства назначена мать Иоанна Антоновича, Анна Леопольдовна, принявшая титул великой княгини.

Кантемир долго не знал подробностей о всех этих событиях. После уведомления о кончине императрицы и о назначении регентства он получил только известие о новом перевороте, о возведении Миниха в должность первого министра, а Черкасского - в звание великого канцлера и о наградах важнейшим лицам, вошедшим в состав нового правительства. Княжна Мария также послала брату список этих новых назначений, но он ей отвечал 15 января 1741 года: «При сланный вами список лиц, получивших высшие должности, я уже имел несколько времени тому назад, но из него не могу понять, кто будет занимать вторые места возле первых. Догадываюсь, что принц Бевернский, графы Миних и Остерман и князь Черкасский будут самыми влиятельными, но мне хотелось бы также знать, кто будет около них». Князь Черкасский также писал Кантемиру вскоре после низвержения Бирона, но извещал только о немедленном препровождении не досланных ему денег, да просил о заказе в Париже каких-то лент, конечно, для жены или дочери; в другом письме Черкасский давал Кантемиру обещание похлопотать о вызове его в Россию.

Однако эти письма подействовали на нашего дипломата ободрительно; обрадованный поданною ему надеждой покинуть Париж и возвратиться, хоть на время, в отечество, он высказал сестре (в письме от 15 января) предположение, что «черепаха теперь скорее согласится уступить тигрицу, да и матушка сама будет меньше противиться. Я и ее не оставляю без внимания, - прибавлял он, - и постоянно пишу ей, хотя ответов не получаю». По первым сведениям о перевороте 9-10 ноября князь Антиох, по-видимому, заключал, что князь Алексей Михайлович принял деятельное участие в низвержении регента; новое повышение Черкасского давало повод к такой догадке. Но вскоре Кантемир узнал совсем иное: не немцы, а русские члены кабинета помогли Бирону возвыситься; Черкасский с А.П. Бестужевым-Рюминым первые гласно высказали желание видеть его на регентстве в случае кончины императрицы Анны. Известие о таком недостойном поступке привело Кантемира в негодование. «Не могу понять, - писал он сестре 12 марта, - как это черепаха пустился летать вместе с Икаром. Такому благоразумному человеку не следовало бы забывать свой долг пред царствующим домом». С Икаром, который, по античному преданию, вздумал подняться к солнцу на восковых крыльях, а оно их растопило, Кантемир сравнивал Бестужева потому, что последний, как фаворит Бирона, тотчас по его падении поплатился за при верженность к нему, был отставлен из кабинет-министров и подвергся аресту и ссылке; но от «благоразумного человека» Кантемир, очевидно, не ожидал такого унижения пред немецким проходимцем. Обращаясь затем к своим личным связям с Черкасским, князь Антиох в том же письме замечал: «Если черепаха спятил с ума, то благодарю Бога, что Он охранил меня от его семейства; придется жалеть о нем, как об утраченном благоприятеле, так как я - враг всем, кто не служит нашему государю верой и правдой. Третьего дня я получил от черепахи письмо, из чего заключаю, что он еще не попал в ловушку. Никогда в жизни не писал он мне столько писем, как в нынешнее время; несмотря на то, я отвечаю ему ко ротко, ибо сказанное слово - серебро, а не сказанное - золото». Теперь Кантемиру стало ясно, что князь-черепаха способен заботиться только о своей выгоде, а затем готов плыть по течению, и честный дипломат потерял всякое доверие к канцлеру, которого не мог уважать.

Князю Антиоху трудно было ладить с двуличневою политикой Версальского двора, и это являлось одною из причин, почему он желал своего отозвания из Парижа; но еще более хотел он возвратиться в Россию ради устройства своих домашних хозяйственных дел: Кантемирам-кадетам грозил новый процесс.

Всегда внимательная к материальному благосостоянию своей семьи, княжна Мария в конце 1740 года уведомила князя Антиоха, что их брат Константин, обладатель Кантемировского маиората, задумал продать все имения, входившие в его состав; князь Константин был бездетен, и в случае его смерти братья и сестра имели право ему наследовать, между тем как капитал, полученный от продажи маиората, обладатель последнего мог завещать своей жене, той самой «Медее», которую так недолюбливала княжна Мария. В интересах Кантемиров-кадетов было остановить эту продажу, но привести это в исполнение было возможно только силою высшей власти. Чтобы направить дело на такой путь, княжна Мария намеревалась съездить в начале 1741 года в Петербург. Князь Антиох находил эту поездку не бесполезною, но, судя по прежним примерам, не слишком верил в успех ходатайств сестры и предпочитал взять их на себя. Он начал с того, что написал ряд просительных писем к петербургским сановникам, а затем сам надеялся получить разрешение на приезд в Петербург, в чем - как мы уже видели - обещал ему поддержку Черкасский. Но поездка княжны Марии не состоялась: ей как-то трудно было двинуться из Москвы; на письма же свои князь Антиох не получал ответов.

Черкасский также, по своему обыкновению, не исполнил обещания. В Петербурге признавали присутствие русского посла в Париже необходимым в виду дипломатических усложнений вместо дозволения приехать в Россию, Кантемира постарались удовлетворить наградой: ему был пожалован чин тайного советника и дано двадцать тысяч рублей в уплату долгов, в которые он вошел на устройство в Париже празднества по случаю объявления Анны Леопольдовны правительницей. Впрочем, несколько времени спустя князь Константин сам отказался от предположенной им продажи имений, и самое дело о Кантемировском маиорате приняло несколько иной оборот. Неустойчивость тогдашнего правительства и частые перемены в его личном составе должны были оказывать несомненное влияние на ход подобных дел.

Едва минул год со дня низвержения Бирона, как в Петербурге совершился новый переворот, возведший на русский престол дочь Петра Великого (25 ноября 1741 года). С воцарением Елисаветы Петровны долго накипавшее негодование русских против господства иноземцев нашло себе наконец удовлетворение: немного разбирали, кто виноват, кто прав, за кем, рядом с преступлениями, есть и действительные заслуги; в чаду победы радовались только, что немцы, занимавшие важнейшие должности в государстве, подвергнуты теперь беспощадному суду и суровому наказанию; мало сожалели и о тех, впрочем, очень немногих русских, которые пострадали вместе с иноземцами за свою приверженность к павшему правительству. Иностранным дипломатам, свидетелям глухого недовольства русских против бироновщины, казалось, что когда оно наконец прорвется, то совсем оттолкнет Россию от Западной Европы и снова погрузит ее в старую московскую косность. Этого не случилось: правительство Елисаветы Петровны заявляло, что желает восстановить истинное Петровское предание и намерено соблюдать выгоды и достоинство России в сфере внешней политики, а во внутреннем управлении давать ход русским людям без предпочтения иноземцев, но и пользуясь последними в случае надобности. Общество охотно приняло такую программу, и его сочувствием обеспечилась прочность и устойчивость правительства.

Для семьи Кантемиров новая перемена представляла свои выгоды и невыгоды. Дети одного из даровитейших сотрудников великого государя могли рассчитывать на расположение его дочери. Княжна Мария была известна Елисавете Петровне с давних пор и даже в тяжелое для цесаревны Аннинское царствование пользовалась ее вниманием; но князь Антиох находился по своей службе в слишком близкой связи с сановниками того времени, попавшими теперь в опалу или под суд; это обстоятельство могло оказать неблагоприятное влияние на положение самого видного из представителей семьи покойного господаря. Новое правительство, естественно, должно было вызвать к деятельности новых людей, но по обстоятельствам не могло пренебречь и кое-кем из прежних государственных деятелей: давно привыкший ко всяким переменам и равнодушно их переносивший старик Черкасский сохранил за собою важное, но в его руках невлиятельное звание великого канцлера; рядом с ним возвысились теперь его свояк князь Н.Ю. Трубецкой, занимавший должность генерал-прокурора, и А.П. Бестужев-Рюмин, возвращенный из ссылки и назначенный вице-канцлером. Но на содействие князя-черепахи Кантемир, наученный многими опытами, не хотел более опираться, а на благорасположение хитрого Бестужева не имел основания рассчитывать; что же касается Трубецкого, то в молодости князь Антиох считал его своим другом, переписывался с ним из-за границы, посвящал ему стихи и верил в его «тихие, честные нравы и чистую совесть»65; но придворная жизнь давно обратила этого умного и образованного честолюбца в холодного эгоиста, и Кантемир, хотя не знал о такой перемене, начинал думать, что забыт своим старым приятелем. Таким образом, благоразумие указывало нашему дипломату на необходимость пробрести новые связи в Петербурге и, главное, найти себе благорасположенных людей среди нового двора. «С нетерпением, - писал князь Антиох сестре 4 января 1742 года, - жду от вас сведений о новом составе нашего двора и министерства, чтобы знать, как себя держать и к кому обра щаться, в особенности для устройства нашего общего дела. Я по-прежнему думаю, что вы поступили бы весьма хорошо, если бы съездили в Петербург, так как вы знаете расположение к вам ее императорского величества, которым можно бы воспользоваться. Но, судя по слухам, ее величество собирается прибыть в Москву для коронования. В таком случае, ваша поездка была бы излишнею». Действительно, в Москве трудно было знать подробности новых придворных отношений. Княжна Мария это хорошо понимала и сама находила, что ей следует представиться новой государыне. Но не успела она собраться в путь, как стало известно, что в конце зимы двор переедет из Петербурга в Москву. Княжна решилась ожидать его прибытия. В течение февраля месяца совершилось это переселение, а 28-го числа и сама государыня торжественно вступила в древнюю столицу.

С приездом петербуржцев княжне Марии открылась возможность собрать те сведения, которых требовал от нее брат. Всего легче могла она это сделать при помощи своих родственников Трубецких, которые стояли тогда к государыне очень близко. Еще при правительнице Анне лучшим другом цесаревны Елисаветы считалась вдова князя Димитрия Кантемира Анастасия Ивановна, вышедшая потом за принца Гессен-Гомбургского; на ее отца, князя И.Ю. Трубецкого, и на других ее родных, как на самых надежных своих сторонников, указывала цесаревна маркизу Шетарди задолго до переворота 25 ноября. В самых событиях этой достопамятной ночи Трубецкие не принимали прямого участия, но как только переворот совершился, на них возлагаются самые доверенные поручения государыни и сыпятся награды: побочный сын Ивана Юрьевича И.И. Бецкий служит посредником в сношениях воцарившейся Елисаветы с французским послом и затем ведет протоколы следственной комиссии над Остерманом, Минихом и др.; князь Никита Юрьевич, племянник князя Ивана, постоянно призывается государыней на совет, а его, Никиты, сыну князю Петру поручается известить иностранных дипломатов, пребывающих в Петербурге, о последовавшей перемене правительства; самой принцессе Анастасии пожалован орден св. Екатерины, ее мужу принцу Людвигу-Вильгельму и старшим из Трубецких даны новые должности, зва-ния и почетные награды66. В близких отношениях к Трубецким находился один из главных участников переворота 25 ноября, доверенный лейб-медик Елисаветы И.-Г. Лесток. К этому-то любезному и влиятельному при дворе человеку княжна Мария и обратилась за покровительством и в то же время указала на него князю Антиоху, который не замедлил вступить с ним в переписку67. «Лестока я называю графом, - писал князь сестре 1 октября 1742 года, - потому что газеты дали ему этот титул; на будущее время беру его назад. Прошу вас поблагодарить его за настоящие и обещанные хлопоты».

Княжна Мария искала покровителей для успешного проведения своих просьб. Они касались, разумеется, имущественных дел. Выше было упомянуто о намерении Константина Кантемира продать свой маиорат и о желании Кантемиров-кадетов остановить эту продажу. К этому делу и относилась первая просьба княжны; отказ самого князя Константина от продажи сделал ее излишнею. Но княжна не успокоилась; изобретательность ее в ходатайствах была неистощима; ввиду коронации Елисаветы ей вздумалось снова возбудить вопрос, все еще остававшийся не вполне решенным, о додаче Кантемирам-кадетам крестьянских дворов, пожалованных им императрицей Анной; по этому делу княжна подала чело битную, которая, впрочем, залежалась у кабинет-секретаря И.А. Черкасова и, как следовало ожидать, не получила движения. Кроме Лестока, княжна Мария нашла доступ к другому близкому к императрице человеку, вновь пожалованному камергеру Михаилу Илларионовичу Воронцову, о чем также уведомила брата. Князь Антиох уже имел случай сноситься с ним официально по своим посольским обязанностями, посредничество сестры упростило характер этих сношений, а мягкая натура Воронцова еще более тому способствовала; с половины 1742 года между ним и Кантемиром установилась деятельная переписка, которою дипломат искусно пользовался, чтобы излагать своему влиятельному корреспонденту разные свои нужды и затруднения. Князю Антиоху хотелось выяснить, может ли он рассчитывать остаться в Париже или будет отозван, может ли надеяться на получение ордена св. Андрее, подобно маркизу Шетарди, может ли получить дозволение съездить на минеральные воды и т. п. Воронцов по возможности удовлетворял просьбы посла, только не мог доставить ему ордена. Со своей стороны и Кантемир исполнял кое-какие поручения Воронцова в Париже68.

Торжество коронования императрицы Елисаветы происходило 25 апреля 1742 года, а празднества по этому случаю продолжались до 7 июня. В качестве фрейлины княжна Мария должна была присутствовать на многих из них, особенно на приеме 26 апреля, когда принадлежавшие ко двору особы женского пола приносили поздравления государыне, восседавшей на троне в аудиенц-зале потешного двора. Кроме того, еще до коронационных торжеств княжна Мария имела случай представиться государыне, причем подала свою неуместную челобитную о додаче крестьянских дворов. В интимном женском кругу императрицы княжна также позаботилась приобрести кое-какие знакомства, которые находила полезными; в особенности чувствовала она себя обязанною перед М. Андр. Румянцовою, женою известного генерала и матерью задунайского героя, и перед доверенною камерюнгферой импера-трицы, итальянкой Иоанной69. О знакомстве с ними княжна тоже сочла нужным написать брату; князь Антиох понял намек и догадался, что этих лиц нужно отблагодарить подарками: камерюнгфере он прислал золотую табакерку, а другую такую же табакерку, только «еще красивее», предназначил Румянцовой вместе с парижскими духами, о присылке которых просила эта дама. Наконец, в числе лиц, о знакомстве с которыми княжна Мария сообщала брату, нужно упомянуть еще генерал-майора Ф.С. Вишневского; он был близкий человек к фавориту Елисаветы А.Г. Разумовскому, которого когда-то и пристроил ко двору цесаревны 70. Этот Вишневский передал княжне Марии какой-то лестный отзыв о Кантемире, сделанный в его присутствии государыней. По этому поводу князь Антиох писал сестре (4 ноября 1742 года): «Весьма благодарен, что вы пишете мне о разговоре, переданном вам г. Вишневским, так как все мои желания состоят в том, чтобы заслужить благоволение всемилостивейшей государыни. Сведения, подобные этому, прошу вас сообщать мне поточнее; я буду вам очень за них обязан и прошу вас не переставать писать мне о них. Поклонитесь от меня г. Вишневскому, которому я чрезвычайно благодарен». Очевидно, князь Антиох не всегда бывал доволен характером известий, которые сообщала ему сестра, и едва ли не подозревал, что она придает им свое личное освещение. Догадка эта подтверждается письмом Константина Кантемира к Антиоху (от 3 мая 1743 года); он тоже писал брату о петербургских придворных отношениях и дал о них гораздо более ясное понятие, чем княжна Мария, в следующих словах: «Не знаю, что написать вам о прид ворных лицах, кто из них пользуется большим влиянием, так как их счастие, по-видимому, переменчиво. Теперь первенствует Алексей Григорьевич Разумовский, за ним следует Воронцов: оба они - самые влиятельные лица. На их стороне, как кажется, находится князь Никита Юрьевич Трубецкой, который, надо полагать, обделывает делишки чрез посредство сената. Лесток, видимо, немного стушевался, равно как и Шувалов... Вишневский никакой роли не играет, а лишь старается кого-нибудь провести и получить за то подарок».

Среди новых лиц, которые получили значение при дворе, князь Черкасский оставался какою-то бледною тенью прошлого; и в прежнее время он не умел приобрести авторитета, а теперь находили, что он утратил и то слабое значение, каким пользовался прежде. Расстался с ним и князь Антиох, но, надобно сказать к чести последнего, расстался по своим личным причинам, а не потому, что Черкасский потерял всякое значение. Даже напоминания о тигрице, которые изредка позволяла себе сестра, уже не производили впечатления на прежнего поклонника красавицы. «Черепаха всегда останется черепахой, - писал князь Антиох 1 октября 1742 года, - и я ничего от него не ожидаю; тигрицу уступаю кому угодно; по правде сказать, мне теперь все равно». То же самое повторял он и в следующем письме от 4 ноября того же года: «Если мое возвращение нужно только для того, чтобы гоняться за тигрицей, то, уверяю вас, - это будет напрасным: я уже совершенно не в состоянии жениться... Было бы хорошо сообщить о том черепахе, а то я буду сочтен за врага, если он когда-нибудь вспомнит снова обо мне; вот почему я и встретиться с ним желал бы не раньше, как через год. Говоря проще, я рассчитываю провести жизнь одиноким, чтобы не сделаться хвостом какой-нибудь кометы, и прожить свой век мирно, вдали от бурь и зависти». Прочитав эти строки, княжна Мария наконец поняла, что решение брата - совершенно бесповоротное, и что на всех блестящих проектах, так долго ее занимавших и волновавших, остается только поставить крест; на обороте братнина письма она собственноручно отметила: «пишет, что отказывается от тигрицы, и велит сообщить о том черепахе». Но содержание письма уже не могло быть передано старому медлителю: князь Черкасский скончался в Москве в тот самый день, когда князь Антиох писал в Париже вышеприведенные строки.

Шесть месяцев спустя, в апреле 1743 года, княжна Варвара Алексеевна была обвенчана с камергером графом Петром Борисовичем Шереметевым.

Кантемир чувствовал себя не в состоянии жениться, потому что его здоровье было совершенно расстроено. Крепостью его он никогда не отличался, а с 1740 года он стал хворать почти беспрерывно; неоднократно предпринимал он поездки в Ахен, в Пломбиер, но минеральные воды не помогали ему, и вообще болезни его не поддавались никакому лечению. Слабость его постоянно увели чивалась, и он жаловался, что у него не хватает сил даже на переезд из Парижа в Версаль. Путешествие в Россию казалось ему неодолимою трудностью, а между тем ему все-таки хотелось возвратиться в отечество, но не с тем, чтобы продолжать службу и «стремиться выше, ближе к солнцу, где восковые крылья таят, и откуда легко полететь вниз головою на дно морское», а единственно для того, чтоб устроить, наконец, свои хозяйственные дела и провести остаток жизни в покое.

Хозяйственные дела семейства Кантемиров действительно нужда лись в упорядочении. Детям покойного господаря словно на роду было написано вести бесконечные тяжбы, которые возникали у них беспрерывно одна за другою. Княжна Мария полагала, что она только отстаивала законные права семьи, когда, по своей деятельной натуре, давала ход всем подобным делам, а между тем, руководимая какими-то приказными искусниками, она все более и более втягивалась в при казную волокиту и наконец, под старость, совсем наполнила этим занятием праздность своего существования. Так как в 1742 году, после празднеств коронования, двор зажился в Москве, то князь Антиох советовал сестре воспользоваться этим обстоятельством для личного ходатайства по накопившимся в ее руках делам. Но княжна не успела или не сумела сделать это до самого декабря, когда двор выехал в Петербург.

Поэтому весной 1743 года ей самой пришлось отправиться туда же, тем более, что к числу Кантемировских тяжеб прибавились в это время еще две новые. На крестьянских дворах, пожалованных Кантемирам-кадетам, числилась значительная недоимка, накопившаяся еще до этого пожалования, да притом со многих дворов население сбежало; поэтому в марте 1743 года. Кантемиры-кадеты подали в Сенат прошение о сложении недоимки. Полного удовлетворения они не получили; но все же уплата денег была отсрочена впредь до издания генерального указа, который признан был необходимым ввиду поступления в Сенат многих прошений, подобных Кантемировскому.

Это был едва ли не единственный результат хлопот княжны Марии в бытность ее в Петербурге в 1743 году. Пред наступлением осени она вернулась в Москву, в самый разгар другой тяжбы, в которую она теперь и погрузилась.

Тяжба эта касалась рокового вопроса о Кантемировском маиорате. Отказавшись от намерения продать его, князь Константин вздумал ходатайствовать о выдаче ему подтвердительной грамоты на обладание отцовским наследством. Князь Антиох писал сестре, что, по его мнению, «ради домашнего мира и душевного спокойствия» и наконец «во избежание лишнего скандала» не следовало бы мешать брату в его неуместном ходатайстве; но княжна Мария, а за нею и князья Сергей с Матвеем были иного мнения и находили, что действия князя Константина нельзя оставлять без протеста с их стороны. Уступая их желанию, князь Антиох должен был подать прошение на
высочайшее имя, с заявлением своих прав на маиорат, сам же намеревался, вступив во владение отцовским наследством, разделить его между всеми своими братьями и сестрой. Прошение князя Антиоха было подано императрице через М.И. Воронцова; государыня предложила разделить имение покойного господаря на две равные части и одну из них оставить за Константином Кантемиром, а другую предоставить братьям-кадетам и сестре. Князь Антиох готов был согласиться на такое окончание тяжбы, но княжна Мария, посоветовавшись «с искуснейшими в делах приказных», нашла нужным возразить против данного совета. Как ни казалось дипломату неудобным это противоречие, он, чтобы не обидеть сестры, вынужден был изменить свое решение и, скрепя сердце, снова писал о том Воронцову. В этих переговорах прошла вся вторая половина 1743 года. Между тем болезнь, давно мучившая Кантемира, развилась до такой степени, что он увидел невозможность продолжать свою дипломатическую службу; он уже просил сестру подготовить ему помещение в Москве и присмотреть для покупки под московную, но прежде, чем вернуться в Россию, он намеревался укрепить свои силы, проведя несколько месяцев в теплом итальянском климате.

Очевидно, надежда поправить свое здоровье еще не покидала Кантемира; размеры своей болезни он заботливо скрывал от сестры, и она еще не подозревала ничего об его слабости, когда в начале января 1744 года писала ему, что намеревается продать свои земли брату Сергею, а себе оставит лишь небольшой клочек, чтобы построить тут монастырь и постричься в нем. Раздосадованный этим известием, больной отвечал сестре письмом на русском языке, в котором сперва делал распоряжения на случай своего прибытия из Италии в Москву, а затем говорил: «О том вас прилежно прошу, чтоб мне никогда не упоминать о монастыре и пострижении вашем; я чернецов весьма гнушаюсь и никогда не стерплю, чтоб вы вступили в такой гнус ной чин, или буде то противно моей воли учините, то я в век уже больше вас не увижу. Я желаю, чтоб по приезде моем в отечестве вы прожили всю жизнь со мною и вдоме моем были хозяйкою, чтоб сбирали и потчивали гостей, одним словом, чтоб были мне увеселением и спомощницей». Сестра поспешала успокоить брата. «Когда вы вернетесь в Москву, - отвечала она на братнин выговор, - я готова хозяйничать в вашем доме и принимать ваших гостей, но от своего намерения все-таки не отказываюсь». Эти строки были уже последними, которые больному суждено было получить от сестры - в начале февраля 1744 года; в конце того же месяца он отправил ей коро тенькое письмо с уве-домлением, что ему становится лучше с улучшением погоды в Париже; но тут же стояли и другие зловещие строки: «Это еще более убеждает меня, что только теплый климат может меня вылечить, и я более, чем когда-либо, вижу необходи мость ехать в Италию». Только из этих строк княжна Мария догадалась об опасности, в которой находился брат. Пользуясь пребыванием двора в Москве, она поспешила во дворец, чтоб узнать, состоялось ли увольнение брата в Италию, и уведомила, что сама туда приедет за ним ухаживать. «Если я долее останусь в неизвестности относительно вас, - писала она Антиоху 12 апреля, - то непременно заболею и умру прежде времени: я и без того расстроила себе здоровье от постоянных тревог и волнений... Не странно ли, что я не боюсь такого дальнего пути, тогда как меня пугает поездка в Петербург? Да, но поездка в Петербург связана для меня с разными неприятностями, а собираясь в Италию, я готова пренебречь всякими неудобствами в надежде на свидание с дорогим братом». Надежда оказалась однако напрасною: когда княжна Мария писала вышеприведенные строки, князя Антиоха уже не было в живых: он скончался в Париже еще 31 марта; вскрытие его тела показало, что причиной его смерти была водянка в груди. До княжны Марии известие о кончине любимого брата дошло не ранее, как в исходе апреля 1744 года.

Смерть князя Антиоха была жестоким ударом для сестры. Как ни изменился с годами ее характер, сделавшись более тяжелым, более властным, но любовь ее к брату осталась все такою же пламенною, как в раннюю пору ее жизни, в то время, когда ей пришлось заменить ему преждевременно скончавшуюся мать и впервые окружить его юность своими попечениями. Еще с тех пор умная сестра стала гордиться блестящими дарованиями своего любимца, а впоследствии с такою же ревнивою гордостью продолжала смотреть на его общественные успехи. Когда брат стал взрослым, сестра нашла в нем себе друга, и притом единственного, так как ни свойства ее характера, ни еще более обстоятельства ее жизни не располагали ее к короткости с чужими людьми, а в остальных своих братьях она слишком хорошо знала недостатки их натуры и видела очень мало достоинств. Не выйдя замуж, она не узнала и семейного счастья; таким образом даже в свои зрелые годы княжна Мария только на одном Антиохе могла сосредоточить свои привязанности, и только ему одному могла поверять свои радости и свое горе. Если к сказанному прибавить, что со смертью князя Антиоха княжна Мария лишилась единственного человека, который умел питать ее умственные интересы, то следует признать, что с этою утратой она теряла почти все, что еще скрашивало ее одинокую жизнь. Княжна Мария пережила брата на тринадцать лет, но от этого периода ее существования осталось так мало памятников и живых следов, что явным образом со смертью любимого брата оскудело самое содержание ее жизни.

В первое время по кончине Антиоха Кантемира княжна Мария была погружена в заботы о перевезении его тела в Россию и об исполнении завещания, которое он написал недели за три до своей смерти. Перевезти тело князя Антиоха оказалось делом дорогим и сложным. Братья пытались уклониться от расходов и хлопот по этому предмету, но княжна Мария выразила готовность принять все траты на себя. Впоследствии однако некоторую часть расходов приняли на себя и князья Матвей и Сергей. Тело князя Антиоха было доставлено в Петербург морем только в сентябре 1745 года и затем, перевезенное в Москву, было предано земле в нижней церкви Никольского Греческого монастыря, рядом с могилой отца. По воле покойного погребение было совершено ночью, без всяких церемоний. Княжна пожелала почтить память любимого брата добрым делом: зная, что в Париже находилась в нужде одна молодая особа, с которою князь Антиох находился в близких отношениях, княжна послала ей от себя денежное вспомоществование.

Приведение в исполнение завещания князя Антиоха обошлось не без значительных затруднений. Назначенные наследниками князья Матвей, Сергей и княжна Мария вступали друг с другом в споры, которые приходилось разрешать тяжебным порядком. Сестре, по воле завещателя, предстояло получить принадлежавшие ему серебряные сервизы, оцененные в 9000 руб. По привозе этих вещей в Петербург они были сданы на хранение князя Константина Канте мира, который не соглашался отдавать их сестре. Князь Константин умер в январе 1747 года, но и после того, в течение нескольких лет, она не могла вступить в обладание своим наследством. Между тем в московском доме княжны Марии произошел пожар, почти вплоть истребивший его. У нее не было средств выстроиться вновь; поэтому она обратилась к М.И. Воронцову с просьбой содейство вать выдаче ей сервизов, которые она намеревалась продать, а деньги употребить на постройку. Удовлетворение этой просьбы последовало не ранее 1752 года. Таким образом, при всем уменьи княжны Марии жить расчетливо и хозяйственно, денежные затруднения преследовали ее до поздних лет ее жизни и вызывали ее на новые тяжбы. По всему вероятию, это и было причиною, почему она не исполнила обета, данного ею еще в молодости, принять монашество.

С 1743 года княжна уже не ездила в Петербург; во уважение к ее болезненности фрейлинское звание было с нее сложено; княжна постоянно жила в Москве и только летние месяцы проводила в своей подмосковной Марьине.

В августе 1757 года княжна Мария решила составить завещание. Первым его пунктом было выставлено желание, чтобы в Марьине был построен женский монастырь; этим распоряжением княжна как бы желала исправить то, что не исполнила данного ею обета; точно определен был штат монастыря и назначены средства на его сооружение и содержание. Если же на основание монастыря не последовало бы разрешения, то часть определенной на него суммы назначалась на раздачу бедным, а остальные деньги, равно как все движимое и недвижимое имущество, предоставлялись братьям и другим родственникам. Похоронить свое тело княжна завещала в том же Марьине, и с тою же простотой, как погребено было тело князя Антиоха. Княжна уже хворала в то время, когда писала эти строки, а месяц спустя после того, 9 сентября 1757 года, ее не стало, и не медленно затем началось нарушение ее предсмертных распоряжений: тело ее было предано земле не в ее любимом Марьине, а в том же Никольском Греческом монастыре, который служил уже усыпальницей для ее отца и матери, брата и сестры. Не состоялось также и основание женской обители в Марьине; наследники не настаивали на исполнении этого пункта завещания, потому что сопровождавшая его оговорка давала им возможность уклониться от того. В жизни своей княжне Марии суждено было испытать немало разочарований, и ряд их заключился только несоблюдением ее предсмертной воли.

Share this post


Link to post
Share on other sites

*) Главными источниками при составлении этой статьи служили нам следующие:

1) письма княжны Марии к ее брату, князю Антиоху Кантемиру, хранящиеся в Московском архиве министерства юстиции; подлинники этих писем писаны на новогреческом и итальянском языках; мы пользовались русским рукописным их переводом, доставленным нам И.И. Шимком, который на основании тех же писем и других документов о роде Кантемиров, сохраняемых в том же архиве, составил весьма любопытную книгу: «Новые данные к биографии князя А.Д. Кантемира и его ближайших родственников» (СПб., 1891);

2) письма князя Димитрия Кантемира к императрице Екатерине I и некоторые другие неизданные документы, хранящиеся в Государственном архиве в Санкт-Петербурге и сообщенные нам в копиях профессором Варшавского университета В.Н. Александренком;

3) дневник Ивана Юрьевича Ильинского, секретаря князя Димитрия Кантемира, за 1721–1725 годы, списанный нами с подлинника, который хранится в библиотеке Московского главного архива министерства иностранных дел;

4) История о жизни и деяниях молдавского господаря князя Константина Кантемира, сочиненная профессором Беером, с российским переводом и с приложением родословия князей Кантемиров. М., 1783 (перевод и приложения - труд Н.Н. Бантыша-Каменского, издание Н.И. Новикова);

5) Дневник камер-юнкера Берхгольца, веденный им в России с 1721 по 1725 год. Перевод И. Аммона. 4 части. М., 1857-1860.

Считаем долгом выразить И.И. Шимку и В.Н. Александренку нашу глубокую признательность за их любопытные сообщения.

В заглавии статьи фамилия княжны Марии означена нами в том виде, в каком она сама ее подписывала.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Походный журнал 1711 года. С. 49; Сборник Имп. Русск. Историч. Общества. Т. ХLIХ. С. 114.
2. Histoire de l'empire Ottoman, par Demetrius Cantemir, prince de Moldavie. Traduite par m. de Joncquières. Pans. MDСCXLIII. Т. 1. Рp. 114 et 115.
3. Слово это было произнесено малолетним сыном князя Димитрия Щер-баном 14 марта на греческом языке и тогда же напечатано в переводе на русский и латинский.
4. Это описание Кантемирова дома заимствовано из дневника Берхгольца, но он, очевидно, по недоразумению, называет его построенным «на китайский манер».
5. Сведения о Кондоиди см. в сочинении И.А. Чистовича о Феофане Прокоповиче, в письме М. Схенда Фанербека под заглавием «Рrаеsеns Russiае litterariae status» (в Аctа рhysicо-mеdiса Асаdеmiае Саesаrеае Lеороldinо-Саrоlinае, 1727) и в V. Р. Коhlii, Intrоductio in historiam literariam Slavorum. Аltonaviае 1729. Р. 26.
6. Об Ильинском см. Пекарского «Наука и литература при Петре». Т. I. С. 233 и 236; Материалы для истории Императорской Академии наук (записка Г.-Ф. Миллера). Т. VI. С. 103; Сочинения Тредьяковского. Т. I. С. 777 (издание Смирдина).
7. Время означенных свиданий Кантемира с царем определяется точным указанием «Истории о роде Кантемиров» на место, где они происхо дили, то есть на Москву. По возвращении из-за границы Петр впервые отправился туда 15 декабря 1717 года, а прибыл обратно в Петербург 23 марта 1718 года; затем он не ездил в Москву до конца 1721 года, когда Кантемир уже прочно основался в Петербурге.
8. Dаs vеränderte Russland. Frankfurt. 1744. I-еr Тh. S. 334.
9. В первые именно годы своего пребывания в России Димитрий Кантемир написал самые крупные из своих сочинений, между прочим «Историю Османского государства».
10. Записки о России при Петре Великом, извлеченные из бумаг графа Бас-севича. Перевод И. Аммона. М., 1866. С. 103 и 104.
11. Сборник Имп. Русск. Историч. Общества. Т. ХL. С. 369-371.
12. Мémоirе historique sur l’аmbаssаdе dе Frаnсе à Соnstаntinорlе, раr lе mаrquis dе Воnnас. Рublié аvес un рréсis de ses negotiations à lа Роrtе Оttоmаnе pаr Сh. Sсhеfer. Раris. МDСССХСVI. Р. 121.
13. Записки о России при Петре Великом. С. 104.
14. Современные известия об отношениях Петра к княжне Марии Кантемировой находятся в депешах де Кампредона (Сборник Имп. Русск. Историч. Общества. Т. ХLIХ. С. 114 и 352) и в записке цесарского дипломатического агента (Büsching's Magazin für die neue Historie und Geographie, 13. XI); позднейшие - в Anecdotes Шерера (Londres. 1792). Т. IV и в Memoires du prince Pierre Dolgorouki. Généve. 1867. Ср. также Архив князя Куракина. Т. I. С. 93 и Сказания о роде князей Трубецких. С. 183.
15. Ныне Клецкая станица, близ Дона, в Усть-Медведицком округе.
16. В завещании князя Димитрия эти дрогоценности оценены в 30 000 р., но в завещании, сделанном княжной Марией в 1725 году (см. о нем ниже), прямо указана ошибочность этой оценки, и она понижена до 10 000 р.
17. Московский архив министерства юстиции, дела юстиц-коллегии, вязка № 2491. Д. 24. Сообщением этого документа, а равно и некоторых других, упоминаемых ниже, мы обязаны директору означенного архива Д.Я. Самоквасову, за что считаем долгом выразить ему нашу искреннюю признательность.
18. Слова секретаря прусского посольства И.-Г. Фокеродта в E. Herrmanns Zeitgenössiche Berichte zur Geschichte Russlands. Leipzig, 1872. С. 98.
19. Сочинения князя А.Д. Кантемира. Издание И.А. Ефремова. Т. II. С. 344-349.
20. В генеалогических трудах князя Н.Н. Голицына брак этот отнесен не-верно к 1724 году; точная дата его указана в книге Н. Н. Бантыша Каменского о роде князей Кантемиров.
21. Сборник Имп. Русск. Историч. Общества. Т. ХСIV. С. 600-607; Корсаков Д.А. Из жизни русских деятелей XVIII века. С. 230-232.
22. 25 февраля 1728 года князь И.Ю. Трубецкой был возведен в звание генерал-фельдмаршала, хотя его военные заслуги были очень незна чительны.
23. Ныне в Княгининском уезде Нижегородской губернии.
24. А.И. Салтыкова родилась в 1697 году.
25. Она родилась в 1711 году.
26. Жизнь графа Б.П. Шереметева. Российское сочинение (Ф.Г. Миллера). СПб., 1808. С. 197. Княжна В.А. Черкасская никогда и впоследствии не получала фрейлинского звания.
27. Сатира IV по второй редакции, стихи 151-162.
28. А.И. Терещенко в своем «Опыте обозрения жизни сановников, управлявших иностранными делами в России» (Т. II. С. 302), сообщает, что к княжне В.А. Черкасской и к ее матери относятся несколько злых намеков в VII сатире Кантемира. Не знаем, насколько это справедливо; но во всяком случае указание Терещенка не может быть поставлено в связь с приведенными в тексте нашей статьи словами из письма княжны Марии: VII сатира написана в 1739 году, на шесть лет позже письма. Княжна Мария намекает на какие-нибудь ранние произведения брата - если не на его любовные песни, то, может быть, на сатиру II, первая редакция которой относится к началу 1731 года и имеет название «На зависть и гордость дворян злонравных». Некоторые намеки этой сатиры могли бы относиться к тщеславному князю И.Ю. Трубецкому, родному дяде княгини М. Ю. Черкасской и двоюродному деду ее дочери.
29. Сборник Имп. Р. Истор. Общества. Т. LХVI. С. 253 и 313, ср. С.М. Соловьева «История России». Т. XIX (М., 1869). С. 330.
30. Сборник Имп. Р. Истор. Общества. Т. LХVI. С. 398.
31. Satyres du prince Cantemir, traduites du russe, avec l’histoire de sa vie. Londres. MDCCL. Р. CIXX.
32. Корсаков Д.А. Воцарение императрицы Анны Иоанновны. Стб. 215; Памятники новой русской истории. Т. I. С. 194-306; Русский Архив. 1871. С. 035-070.
33. Русский Архив. 1896. Ч. I. С. 100; Россия и русский двор в первой по-ловине XVIII века. Записки и замечания графа Эрнста Миниха. СПб., 1891.
С. 30.
34. Записки артиллерии маиора М.В. Данилова. М., 1842. С. 64.
35. Подлинник этого письма хранится в государственном архиве. Копия с него, вместе с другими, доставлена профессором Варшавского уни верситета В.Н. Александренком во II отделение Академии наук, которое печатает ныне переписку князя А.Д. Кантемира. Из того же сборника извлечены еще некоторые приводимые ниже данные, относящиеся к излагаемому делу.
36. Княжна намекает на известную восточную сказку, один из вариантов которой был переведен М.А. Гамазовым и напечатан в «Записках Восточн. Отделения Имп. Русск. Археолог. Общества». Т. V; только по этому варианту срок выучки осла не тридцатилетний, а пятилетний. Содержание сказки видно из разговора некоего Мехмеда со своею женой; приводим этот разговор, составляющий заключение сказки:
«Мне этого осла халиф отдал в науку.
Взялся в пять лет я научить
Осла царева говорить!»
- «Спасибо за услугу! -
Жена кричит забавнику супругу.
- Ты спятил, кажется, с ума!..»
Мехмед в ответ: «Мне, царь и то сказал,
Что, если я солгал,
И говорить осла заставить не сумею,
То с головой проститься я имею.
Но ты подумай только об одном,
Что в пять-то эти лет все может стать вверх дном:
Иль окачурюсь я, ослов учитель,
Иль дуду даст сам повелитель,
Иль околеет ученик;
А между тем... ведь срок велик:
Пусть думают, что я ослов учу и школю,
-На царском-то осле я покатаюсь вволю!»
37. Очевидно, княжна, принимая искателя ее руки, надела на себя драгоценности, завещанные ей отцом.
38. На реке Кинели, в нынешней Самарской губернии, которая в первой половине XVIII века была еще пустынною местностью, без всякого почти русского населения.
39. Сведения о Ф.В. Наумове см. в Русском Архиве 1885 года. Кн. I. С. 383 и Кн. II. С. 230, 232 и 289; в Русской Старине 1874 г. Т. IX. С. 185, и 1878 г. Т. ХХIII. С. 743; в Сборнике Имп. Русск. Истор. Общества. Тт. 55, 56, 63, 69, 79, 84 и 94; в Памятниках нов. русск. истории. Т. II. Отд. 2. С. 209; в сочинении Д.А. Корсакова: Воцарение императрицы Анны Иоанновны. С. 234 и в сочинении П.Н. Петрова: История С.-Петербурга. С. 350. По возвращении в Петербург в 1738 году Нау мов сделался верным слугой новых сановников; в 1739 году состоял членом комиссии, судившей князей Долгоруких, а в 1740 году участвовал в расследовании дела Волынского; при правительнице Анне Леопольдовне он был назначен генерал-полицмейстером и снова сенатором, а умер в 1760 году. Женат он был на дочери сенатора Михаила Михайловича Самарина; из его детей от этого брака достигла совершеннолетия только одна дочь Анна, бывшая за князем Андреем Михайловичем Белосельским-Белозерским; она унаследовала от отца богатую Киясовскую вотчину в Коломенском уезде, о которой см. записки А.Т. Болотова. Т. II. Ст. 363 и след.
40. Получив отказ от княжны Марии, Ф.В. Наумов не оставил, однако, мысли о браке: в 1740 году он уже был женат, и вторая его жена, Мария Николаевна, поминается в числе участниц в погребальной процессии императрицы Анны (Внутренний быт Русского государства 1740-1741 годов. Кн. I. С. 476). Детей от второго брака Ф.В. Наумова не известно.
41. Ореrе dеl соntе Аlgаrоtti. Т. V. In Livorno. МDССLХIV. Рр. 67, 74 -78.
42. Дневник камер-юнкера Берхгольца. Ч. II. С. 111-118.
43. Синчапкой княжна Мария называет беличий мех; это обруселая форма
слова синджаб, общего языкам арабскому, персидскому и турец кому и означающего белку, беличью шкурку, беличий мех.
44. Русский Архив 1875 г. Т. I. С. 116-120; Нижегородский Сборник, издаваемый А.С. Гацисским. Т. IX. С. 227-288.
45. После смерти Антиоха Кантемира в Париже в 1744 году была составлена опись его библиотеки, и в ней оказалось 847 сочинений и до 1000 томов; опись эта напечатана в брошюре проф. В.Н. Александренка: К биографии князя А.Д. Кантемира. Варшава, 1896 (отдельный оттиск из Записок Императорского Варшавского университета).
46. Кантемир довел сей перевод до окончания, но труд его остался неизданным; ныне рукопись этого перевода принадлежит В.Г. Дружинину, который напечатал ее описание и Кантемирово предисловие к Юстину в своей статье «Три неизвестные произведения князя Антиоха Кантемира» (Журнал Министерства Народного Просвещения 1887 г. № 12).
47. По всему вероятию, все эти древние авторы были высланы княжне братом в итальянских переводах.
48. В XVII и XVIII веках неоднократно издавались сборники произведений итальянских лириков, обыкновенно носившие заглавие: «Rime dе'рiu illustri poeti italiani». Один из таких сборников был в руках княжны Марии, как видно из ее писем.
49. Книга записная имянным письмам и указам императриц Анны Иоанновны и Елисаветы Петровны С.А. Салтыкову 1732-1742 годов. Чтения в Моск. Общ. истории и древн. росс. 1878. Кн. I. С. 97 и 98.
50. Сборник Имп. Русск. Истор. Общества. Т. 86. С. 573.
51. Там же. Т. 91. С. 107 и 108.
52. Сборник Импер. Русск. Истор. Общества. Т. 86. С. 226 и 227.
53. Там же. С. 337.
54. Исторические бумаги XVIII века. Русская Беседа. 1860. Кн. II. Отд. 2. С. 187 и 188.
55. Чтения в Моск. Обществе истории и древностей Росс. 1878. Кн. 1. С. 6.
56. Там же. С. 62, 77, 102, 107, 109 и 110.
57. Сборник II отдел. Имп. Акад. Наук. Т. IX. Исторические бумаги, со-бранные К.И. Арсеньевым. С. 135.
58. Об этой размолвке Миниха с Бироном, виновником которой был Левен-вольде, см. записки Миниха-сына: Россия и русский двор в пер вой половине XVIII века. СПб., 1891. С. 32-35.
59. Satyres du prince Cantemir, traduites du russe, avec l’histoire de sa vie. Londres. MDCCL. Pp. LХVI et LХVII.
60. Об этом, доселе не найденном стихотворении Кантемира, упоми нается в переписке его с Черкасским, относящейся к декабрю 1736 - январю 1737 г. и сообщенной в Академию Наук профессором В. Н. Александренком.
61. Satyres du prince Cantemir, traduites du russe, avec l’histoire de sa vie. Londres. MDCCL. Рp. LХХХ et LХХХI.
62. Письма Кантемира к Замбони и Озорио известны нам из сообщений, присланных в Академию Наук профессором В. Н. Александренком.
63. См. статью проф. В.Н. Александренка «Переписка барона М. А. Корфа с князем М.А. Оболенским по поводу "Московских писем"» в Журнале Министерства Народного Просвещения 1892 г. № 2.
64. Satyres du prince Cantemir, traduites du russe, avec l’histoire de sa vie. Pp. LХIХ et LХХ.
65. Сочинения Кантемира. Т. I. С. 321. Заметим, кстати, что и Трубецкой в молодости «не худые стихи составлял», как свидетельствует Кантемир в примечаниях к своей VII сатире (Там же. С. 160).
66. Сборник Имп. Рус. Истор. Общества. Т. 96. С. 348, 633-637, 648-657, 669 и 677.
67. Письма Кантемира к Лестоку известны нам из сообщений профес сора В.Н. Александренка в Академию Наук.
68. Письма Кантемира к М.И. Воронцову напечатаны в I томе «Архива князя Воронцова».
69. Об этой Иоанне см.: Неblig. Russische Günstlige. Pp. 213 и 249.
70. О Вишневском см. в труде А.А. Васильчикова «Семейство Разумовских». Т. I. С. 3 и 4.

Источник: Майков Л. Княжна Мария Кантемирова // Русская старина, 1897. Т. 89. № 1. С. 49-69; № 3. С. 401-417; Т. 90. № 6. С. 425-451; Т. 91. № 8. С. 225-253.

Share this post


Link to post
Share on other sites
Guest
This topic is now closed to further replies.
Sign in to follow this  
Followers 0

  • Similar Content

    • "Тобол" - факты и вымыслы
      By Чжан Гэда
      Разбор фильма "Тобол" (2019) на предмет соответствия исторической реальности.
    • "Тобол" - факты и вымыслы
      By Чжан Гэда
      "Тобол" - факты и вымыслы
      Просмотреть файл Разбор фильма "Тобол" (2019) на предмет соответствия исторической реальности.
      Автор Чжан Гэда Добавлен 08.01.2022 Категория Сибирь
    • Алпеев О.Е. Деятельность организационно-мобилизационных органов Советской России по созданию РККА в годы Гражданской войны (1917-1922 гг.) // Гражданская война в России (1918–1922 гг.). СПб.: Алетейя, 2020. С. 273-292.
      By Военкомуезд
      О. Е. АЛПЕЕВ

      ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ОРГАНИЗАЦИОННО-МОБИЛИЗАЦИОННЫХ ОРГАНОВ СОВЕТСКОЙ РОССИИ ПО СОЗДАНИЮ РККА В ГОДЫ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ (1917–1922 гг.)

      Аннотация. Статья посвящена деятельности организационно-мобилизационных органов Советской России по созданию РККА в 1917–1922 гг. Рассматривается структура этих органов, показываются основные направления их работы, раскрывается их значение для победы большевиков в Гражданской войне.

      Ключевые слова: Красная армия, военное строительство, мобилизация, Гражданская война. /273/

      Одними из главных причин победы большевиков в Гражданской войне являлись их успехи в военном строительстве, позволившие создать массовую регулярную армию, превосходящую вооруженные силы противников. Значительную роль в этом сыграли организационно-мобилизационные подразделения центральных органов военного управления – Всероссийского главного штаба (Всероглавштаба, ВГШ) и Полевого штаба Революционного военного совета Республики (РВСР). Задача строительства новой армии была исключительно сложной и трудной. Ее приходилось решать в обстановке хозяйственной разрухи в стране, в условиях начавшейся Гражданской войны и иностранной военной интервенции. Первые мероприятия большевистского правительства, направленные на создание новых вооруженных сил, осуществлялись организационно-мобилизационными структурами старой армии – прежде всего отделом по устройству и службе войск и мобилизационным отделом Главного управления Генерального штаба (ГУГШ). Его начальником с ноября 1917 г. и вплоть до ликвидации в мае 1918 г. являлся генерал-лейтенант Н. М. Потапов.

      В вопросах военного строительства изначально большевики опирались на программные положения К. Маркса и Ф. Энгельса о сломе буржуазной государственной машины и о замене постоянной армии «вооруженным народом», пролетарской милицией. Основываясь на марксистско-ленинских взглядах, к 21 декабря1917 г. (3 января 1918 г.) в ГУГШ разработали проект ближайших практических мер по реорганизации армии и усилению флота. Он предусматривал оставление на фронте 100 пехотных дивизий, пополненных до штатов военного времени; вывод в глубокий тыл ненужных для борьбы в ближайшее время частей и тыловых учреждений; подготовку базы в Московском или Казанском военном округе, где предполагалось сосредоточить интендантские, артиллерийские, инженерные, санитарные и прочие склады, мастерские и заведения. Что касается создания новой армии, то в ГУГШ предложили организовать 36 дивизий милиционного типа из солдат-добровольцев по 10 тыс. человек [1]. Но этот проект не был реализован: тревожная обстановка на фронте вынудила советское правительство изменить свои планы и отказаться от милиционного строительства /274/

      1. Кляцкин С. М. На защите Октября: организация регулярной армии и милиционное строительство в Советской Республике. 1917–1920. М., 1965. С. 79.

      в пользу создания новой постоянной армии, организованной на началах добровольчества.

      Создание регулярной армии Советского государства было объявлено Советом народных комиссаров (СНК) в Декрете об организации Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА) от 15 (28) января 1918 г.

      Новая армия формировалась на добровольческой основе, причем указывалось, что «в Красную армию поступает каждый, кто готов отдать свои силы, свою жизнь для защиты завоеваний Октябрьской революции, власти Советов и социализма» [1].

      Необходимость организации принципиально новых вооруженных сил потребовала от военно-политического руководства страны встать на путь реорганизации организационно-мобилизационных структур. Формирование социалистической армии было возложено на Всероссийскую коллегию по организации и управлению РККА при Народном комиссариате по военным делам, декрет о создании которой был принят также 15 (28) января 1918 г. [2] Коллегия стала прообразом первого организационно-мобилизационного органа Советского государства, отвечавшим за формирование массовой регулярной армии. На нее возлагались следующие задачи: «исправление и согласование деятельности местных областных и правовых организаций по формированию, учет вновь формируемых боевых единиц, руководство формированием и обучением, обеспечение новой армии вооружением и снабжением, санитарно-медицинская помощь, финансовое заведывание, выработка новых уставов инструкций и т. д.» [3]. Во главе коллегии находились видные военные работники большевистской партии – члены коллегии Наркомвоена Н. В. Крыленко, К. А. Мехоношин, Н. И. Подвойский, В. А. Трифонов и И. Ю. Юренев. В составе коллегии предполагалось сформировать восемь отделов: организационно-агитационный, формирования и обучения, мобилизационный, вооружения, снабжения, транспортный, санитарный и финансовый [4]. /275/

      1. Первые декреты Советской власти: Сборник факсимильно воспроизведенных документов. М., 1987. С. 189.
      2. Российский государственный военный архив (далее – РГВА). Ф. 2. Оп. 1. Д. 45. Л. 1.
      3. Там же.
      4. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 101.

      Параллельно с Всероссийской коллегией продолжали функционировать организационно-мобилизационные структуры ГУГШ, которые в основном были задействованы для решения задач по демобилизации армии, сохранению ее материальной базы, и в некоторых случаях его отдельные специалисты использовались для проработки вопросов строительства новой, социалистической армии рабоче-крестьянского государства [1].

      Всеросколлегия и организационно-мобилизационные подразделения ГУГШ стали в начальный период создания РККА проводниками взглядов военно-политического руководства страны на строительство вооруженных сил. В марте 1918 г. Высший военный совет (ВВС) – центральный орган оперативного управления войсками подготовил общий план реорганизации вооруженных сил Советской Республики. Основы этого плана были изложены военным руководителем ВВС, генерал-лейтенантом старой армии М. Д. Бонч-Бруевичем в докладной записке на имя председателя СНК В. И. Ленина, представленной 15 марта 1918 г. [2] Вырабатывая этот план, ВВС придерживался принятого советским правительством курса на организацию постоянной Красной армии и одновременное развертывание милиционного строительства. ВВС предложил сформировать армию общей численностью не менее 1,5 млн человек. В целях подготовки пополнения для армии предлагалось обучение населения военному делу (Всевобуч). Армия должна была состоять из трех частей: действующей армии, гарнизонных войск и учебных частей (для Всевобуча). Этот план получил одобрение советского правительства и был положен в основу военного строительства.

      В соответствии с планом ВВС к середине апреля сотрудники соответствующих отделов Всероссийской коллегии по организации и формированию РККА и специалисты ГУГШ разработали штаты пехотной дивизии, и 20 апреля 1918 г. они были объявлены приказом Наркомвоена № 294 [3]. В мае последовали некоторые дополнения к штатам [4]. 26 апреля приказом Наркомвоена № 308 были утверждены штаты кавалерийских, артиллерийских, авиационных и инженерных соединений, /276/

      1. Морозов Г. А. История создания и развития Главного организационно-мобилизационного управления Генерального штаба Вооруженных Сил Российской Федерации (ГОМУ ГШ ВС РФ). Рукопись. С. 5–6.
      2. РГВА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 461. Л. 7–10.
      3. Там же. Ф. 3. Оп. 1. Д. 44. Л. 71–80 об.
      4. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 179–180.

      частей и подразделений, военно-медицинских и военно-ветеринарных учреждений – всего 25 штатов [1].

      Согласно принятым штатам, пехотная дивизия должна была создаваться как общевойсковое соединение, включавшее в свой состав все рода войск: пехоту, кавалерию, артиллерию, войска связи, инженерные войска, авиацию и тыловые части. Пехотная дивизия должна была иметь три стрелковые бригады (в каждой по два стрелковых полка по 2866 человек), артиллерийскую бригаду в составе пяти артиллерийских дивизионов (трех легких, мортирного и полевого тяжелого артиллерийского дивизиона) и позиционной батареи для стрельбы по воздушным целям – всего 1732 человека, кавалерийский полк – 872 человека, батальон связи – 967 человек, инженерный батальон – 1366 человек, воздухоплавательный отряд – 269 человек, авиационную группу – 139 человек и тыловые учреждения. Всего в дивизии должны были состоять 26 972 человека; предусматривалось иметь боевого элемента 14 220 человек (8802 штыка и 480 шашек). Дивизия вооружалась 288 пулеметами и 68 орудиями. Лошадей в пехотной дивизии должно было быть 10 048 [2].

      Также сотрудники организационно-мобилизационных структур разработали новую систему органов местного военного управления. 31 марта ВВС издал приказ № 23 о введении взамен ранее существовавшей и временно сохраненной после установления советской власти военно-окружной системы новой и об учреждении в европейской части России шести военных округов с подчинением их непосредственно наркому по военным делам. Декретом СНК от 8 апреля в военных округах, губерниях, уездах и волостях были учреждены соответствующие комиссариаты по военным делам (военкоматы), и принято Положение о них. Декрет СНК от 4 мая 1918 г. увеличил число военных округов до 113. Также работники организационно-мобилизационных подразделений разработали штаты окружных, губернских, уездных и волостных комиссариатов по военным делам, объявленные приказами Наркомвоена от 20 апреля за № 2954 и 2965. /277/

      1. РГВА. Ф. 3. Оп. 1. Д. 44. Л. 93–130.
      2. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 180.
      3. Гражданская война в СССР: в 2х т. Т. 1. М., 1980. С. 141.
      4. РГВА. Ф. 3. Оп. 1. Д. 44. Л. 81–88 об.
      5. Там же. Л. 89–92 об.

      Первые советские апрельско-майские штаты пехотной дивизии были рассчитаны на добровольческий принцип комплектования армии, когда нельзя было обеспечить регулярное пополнение войск. Именно исходя из этих штатов ВВС при участии Всеросколлегии подготовил план формирования и развертывания Красной армии. 19 апреля 1918 г. этот план был утвержден коллегией Наркомвоена, а 21 апреля 1918 г. представлен СНК. В отличие от мартовского проекта ВВС, предполагалось создать постоянную армию меньшей численности – 1 млн человек. Считалось возможным сформировать 38–40 пехотных дивизий первой очереди, а также начать формирование второочередных дивизий, которые должны были составить стратегический резерв. Этот план был одобрен В. И. Лениным, и в мае было уточнено количество формируемых дивизий. В течение 1918 г. намечалось создать 88 пехотных дивизий, 28 из них должны были развернуться в западной пограничной полосе и ближайшем ее тыле. Кроме того, намечалось формирование трех кавалерийских дивизий. Из-за нехватки личного состава дивизии предполагалось формировать на половину штатного состава – в пехотных ротах вместо 144 штыков должны были состоять 72.

      После утверждения плана ВВС Всеросколлегия приступила к его реализации. В течение весны 1918 г. ее сотрудники осуществляли прием и отправку в формируемые войсковые части ответственных организаторов и инструкторов. Так, например, по состоянию на 9 апреля в распоряжении Коллегии находились 53 инструктора, три записались в этот день, из них 22 были отправлены тогда же в войска [1]. Также сотрудники Всеросколлегии проводили регистрацию создающихся боевых единиц, проводили разъяснительную работу с делегациями от войск, издавали ежедневные сводки о ходе работ по формированию, организовывали снабжение вооружением, военной техникой и боеприпасами войск Восточного фронта, где после начала мятежа Чехословацкого корпуса сложилась сложная обстановка [2]. Благодаря организационной работе Всеросколлегии к 20 апреля во всех шести военных округах РСФСР насчитывались 157 947 бойцов и командиров Красной армии [3]. /278/

      1. РГВА. Ф. 2. Оп. 1. Д. 57. Л. 22.
      2. Там же. Л. 25 об., 38–39 об.
      3. РГВА. Ф. 2. Оп. 1. Д. 58. Л. 74.

      Еще 55 950 человек находились на Кавказе, в Сибири, Туркестане и южных губерниях бывшей Российской империи [1].

      Развернувшаяся в широких масштабах Гражданская война и военная интервенция изменили планы военного строительства, принятые в апреле 1918 г. Учитывая возросшую военную опасность и немногочисленность Красной армии, а также необходимость срочного создания мощных вооруженных сил, способных противостоять многочисленным врагам, советское правительство было вынуждено отказаться от дальнейшего строительства Красной армии на основе добровольческого принципа и ввести всеобщую воинскую обязанность. 29 мая 1918 г. ВЦИК принял постановление «О принудительном наборе в Рабоче-крестьянскую Красную армию» рабочих и беднейших крестьян [2]. Этот принцип комплектования был закреплен в Конституции (Основном законе) РСФСР, провозгласившей защиту социалистического отечества первейшей обязанностью граждан и предоставившей право защищать революцию с оружием в руках только трудящимся [3]. 12 июня 1918 г. правительство объявило первый призыв рабочих и трудящихся крестьян пяти возрастов (1897–1893 гг.) в 51 уезде Приволжского, Уральского и Западно-Сибирского военных округов, где начались военные действия против войск Чехословацкого корпуса [4]. В октябре 1918 г. план ВВС по созданию миллионной армии был пересмотрен большевистским руководством, которое потребовало от военного ведомства Республики приступить к развертыванию сухопутных войск численностью в 3 млн человек [5].

      В сложившихся условиях результаты работы Всероссийской коллегии по организации и управлению РККА, направленной главным образом на агитацию и вербовку добровольцев, уже не удовлетворяли возросшие потребности армии [6]. Переориентация военного строительства на развертывание многочисленных вооруженных сил привела к тому, что 8 мая 1918 г. приказом Наркомвоена № 339 на основе ликви-/279/

      1. Там же. Л. 62.
      2. Декреты Советской власти. Т. II. М., 1957. С. 334−335.
      3. Там же. С. 553−554.
      4. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 195.
      5. Там же. С. 225.
      6. Войтиков С. С. Высшие кадры Красной армии 1917–1921 гг. М., 2010. С. 67.

      дируемых Всеросколлегии, ГУГШ, Главного штаба, Главного комиссариата учебных заведений и управления по реформированию армии был создан Всероссийский главный штаб (Всероглавштаб, ВГШ) [1]. Утвержденным 24 мая 1918 г. штатом ВГШ предусматривалось создание в нем управления по организации армии и мобилизационного отдела в его составе [2]. По «Положению об управлении по организации армии ВГШ» на него возлагались следующие задачи:

      «а) разработка плана вербовки добровольцев и их запаса;

      б) устройство быта войск и семейств военнослужащих;

      в) удовлетворение культурно-просветительских потребностей армии;

      г) осведомление местных учреждений о проектируемых и проводимых в нем мероприятиях общеорганизационного характера по воссозданию вооруженной силы;

      д) вопросы по организации войск как в главных подразделениях по роду оружия и службы, так и в каждой из основных частей;

      е) составление дислокации армии;

      ж) вопросы по службе, занятиям и образованию войск;

      з) общие распоряжения по укомплектованию в мирное время всех частей армии как военно-обязанными, так и добровольцами и по призывам в учебные сборы;

      и) все вопросы по подготовке армии к мобилизации, по производству самой мобилизации и по переходу армии в состав мирного времени;

      к) вопросы по снабжению армии лошадьми и по выполнению населением военно-конской повинности» [3].

      Управление по организации армии по штату состояло из трех отделов: общеорганизационного (35 человек), по устройству и боевой подготовке войск (66 человек) и мобилизационного (46 человек). Входивший вначале в состав управления отдел укомплектования конским составом вскоре был выведен из состава управления и передан в Центральное управление снабжения. Возглавил управление по организации /280/

      1. Сборник приказов Народного комиссариата по военным делам за 1918 г. № 229–429. Б. м., 1918. Без пагинации.
      2. РГВА. Ф. 11. Оп. 8. Д. 10. Д. 75–77.
      3. Там же. Ф. 11. Оп. 5. Д. 48. Л. 124.

      армии опытный генштабист, бывший генерал-майор А. М. Мочульский. В 1917–1918 гг. он был начальником отдела по устройству и службе войск ГУГШ.

      Мочульский был назначен на новый пост, имея задание от «Национального центра» – подпольной антибольшевистской организации саботировать военное строительство в Советской России, но он стал верой и правдой служить новой власти. Тем не менее в 1920 г. он был исключен со службы и арестован, а в апреле 1921 г. расстрелян. После ареста Мочульского управление возглавил бывший подполковник А. А. Душкевич.

      Комиссаром управления стал Е. В. Мочалов, молодой человек 24 лет, по профессии – слесарь. Отношения между ним и Мочульским с самого начала совместной работы установились крайне непростые, что объяснялось подозрительностью большевика ко всем военным специалистам [1].

      Основными должностями в управлении являлись должности начальников отделов, их помощников, начальников отделений, старших и младших делопроизводителей. Их замещали бывшие офицеры, многие из которых служили в ГУГШ. Во главе мобилизационного отдела встал выдающийся генштабист, будущий начальник Штаба РККА, генерал-майор старой армии П. П. Лебедев [2]. Временно исправляющим должность начальника отдела по устройству и боевой подготовке войск был назначен бывший генерал-майор А. О. Зундблад. Опытом и высоким профессионализмом отличались прочие сотрудники управления – Е. О. де Монфор, А. М. Маврин, В. А. Косяков, К. К. Черный, У. И. фон Самсон-Гиммельшерна, Вик. И. Моторный и др. [3]

      Отличительной чертой раннего этапа строительства советских вооруженных сил являлось создание параллельных органов военного управления, что затрудняло их слаженную работу. 20 июня 1918 г. параллельно с ВГШ был сформирован штаб ВВС, в состав которого также вошло организационное управление с функциями совершенствования /281/

      1. Взгляд сквозь время: 100-летию Организационного управления Главного организационно-мобилизационного управления Генерального штаба Вооруженных Сил Российской Федерации посвящается. М., 2018. С. 85.
      2. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 48. Л. 243.
      3. Взгляд сквозь время. С. 77–78.

      структуры вооруженных сил, их развития, укомплектования. С 6 сентября 1918 г. этот штаб был преобразован в штаб РВСР, а 2 октября 1918 г. его переименовали в Полевой штаб РВСР, в составе которого существовало организационное управление, с 1 ноября 1918 г. получившее наименование административно-учетного управления [1]. Оно занималось разработкой общих вопросов по организации, формированию и укомплектованию вооруженных сил, вело сбор и обобщение сведений о численности и степени обеспеченности армии и флота. Его возглавил генштабист старой русской армии, бывший полковник В. В. Далер (Даллер).

      Негативное влияние параллелизма на работу по организационному строительству новой армии и необходимость ее сосредоточения в одном органе хорошо осознавались военно-политическим руководством страны [2]. С целью ликвидации параллелизма в функциях ряда структур ВГШ и Полевого штаба в конце октября 1918 г. была проведена реорганизация ВГШ, в частности в нем из организационного управления были исключены общеорганизационный отдел и учетный подотдел, а на их базе и мобилизационного отдела создано мобилизационное управление (приказ РВС № 142 от 24 октября 1918 г.) [3]. Необходимость со здания нового управления вызывалась необходимостью централизации руководства призывом в условиях перехода к комплектованию РККА на основании всеобщей воинской обязанности. Главной задачей этого структурного подразделения, согласно «Положению о мобилизационном управлении ВГШ», стало проведение работ «по мобилизации армии и пополнению ее личным составом в военное время, а также по разработке принципиальных вопросов обязательной военной службы (устав военной службы) и по организации местных учреждений по военной повинности» [4]. Руководство им по преемственности осуществлял П. П. Лебедев.

      Управление по организации армии ВГШ с 13 ноября 1918 г. было переведено на новый штат (приказ РВСР № 217/33), и на него (в связи с передачей оперативного управления в Полевой штаб) возложен ряд /282/

      1. РГВА. Ф. 6. Оп. 4. Д. 1081. Л. 36.
      2. Морозов Г. А. Указ. соч. С. 8.
      3. РГВА. Ф. 4. Оп. 12. Д. 3. Л. 187.
      4. Там же. Ф. 11. Оп. 8. Д. 10. Л. 55.

      дополнительных задач: учет лиц, окончивших Академию Генерального штаба; устройство тыла и инженерная оборона страны; сбор и обобщение сведений о вооруженных силах зарубежных стран; организация боевой подготовки ро дов войск; обеспечение руководства шифросвязью и разработка шифров; сбор и хранение архивных документов, то есть, по существу, оно стало заниматься больше вопросами, выходящими за рамки организационно-штатной работы [1]. Весь комплекс мобилизационных проблем и комплектования армии решался в мобилизационном управлении, состоявшем из двух отделов – мобилизационного и обязательной военной службы. В управлении несли службу 76 сотрудников [2].

      В последующем организационно-мобилизационные органы с учетом возраставших задач по строительству новой армии постоянно совершенствовали свою структуру, уточняли функции и деление функций между ВГШ, Полевым штабом и другими центральными органами управления РККА. Так, например, в 1920 г. из оргуправления был исключен отчетно-организационный отдел, вместо него был создан отчетный отдел, также были упразднены военно-исторический отдел и отделение по службе Генерального штаба, а мобилизационное управление было передано в Полевой штаб.

      На заключительном этапе Гражданской войны, когда широкомасштабные военные действия прекратились, состоялась централизация управления вооруженными силами путем объединения ВГШ и Полевого штаба РВСР в единый Штаб РККА (приказ РВСР от 10 февраля 1921 г. № 336/41) [3]. В нем сосредоточилась вся деятельность по руководству организационно-мобилизационной работой в РККА – организация вооруженных сил, подготовка и проведение мобилизации, комплектование армии. За эту работу отвечал 2-й помощник начальника Штаба, в ведении которого находились организационное и мобилизационное управления. Эту должность занимал бывший Генерального штаба полковник В. Е. Гарф [4].

      Несмотря на дублирование друг другом своих функций, организационно-мобилизационные подразделения ВГШ и Полевого штаба /287/

      1. Там же. Ф. 4. Оп. 3. Д. 27. Л. 111 об. – 116.
      2. Там же. Ф. 11. Оп. 8. Д. 133. Л. 3–4.
      3. Там же. Ф. 4. Оп. 3. Д. 1674. Л. 46–46 об.
      4. Взгляд сквозь время. С. 87.

      РВСР успешно справлялись с задачами по созданию массовой современной армии. Их руководителям приходилось решать многочисленные проблемы, связанные с организацией деятельности вверенных им органов, а также осуществлять координацию работы местных мобилизационно-организационных структур. Важной задачей, вставшей перед ними, являлось создание приемлемых бытовых условий для работы подчиненных, что вызывалось сосредоточением всех центральных органов военного управления РСФСР в Москве и Московской губернии. Так, руководству управления по организации армии приходилось заниматься поиском жилья для сотрудников в шаговой доступности от его местоположения по адресу Штатный переулок, дом 26 (в районе Пречистенки) [1], снабжением писчебумажными принадлежностями [2], печатными машинками [3] и верхней одеждой, в которой нуждался даже военком управления Е. В. Мочалов [4]. В борьбе за «обустройство быта» управления и подчинявшихся ему организационно-мобилизационных структурных подразделений территориальных военкоматов порой доходило до абсурда: 24 октября Мочалов докладывал во Всероссийское бюро военных комиссаров: «Направляю Вам настоящую анкету, в которой военком [5] указывает, что у них ощущается потребность в юмористических журналах». Комиссару не оставалось ничего другого, как с глубочайшим сарказмом отметить: «В других изданиях, по-видимому, не ощущают. Следует их немного развеселить» [6]. Отсутствие нормальных рабочих и бытовых условий усугублялось перегруженностью работников организационно-мобилизационных органов. Об этом свидетельствовал сам Мочалов, который 28 сентября 1918 г. докладывал комиссару ВГШ: «Работая ежедневно 12–16 часов в сутки, а весьма часто и более, я все-таки не в состоянии физически успевать в полной мере выполнять всей работы, лежащей на мне» [7]. /284/

      1. См.: РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 48. Л. 298, 301–301 об., 306–307.
      2. Там же. Л. 147.
      3. Там же. Л. 313.
      4. Там же. Л. 305.
      5. Видимо, имелся в виду военный комиссар одного из территориальных военкоматов.
      6. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 48. Л. 273.
      7. Там же. Ф. 11. Оп. 5. Д. 49. Л. 43.

      Важнейшей задачей, которую решали организационно-мобилизационные структуры РККА в 1918–1920 гг., стало развертывание многочисленных сухопутных войск. Приказом ВВС № 37 от 5 мая 1918 г. предписывалось начать переформирование войск завесы – созданных в марте полурегулярных частей прикрытия западных границ Советской Республики от возможного вторжения австро-германских войск, в полноценные пехотные дивизии [1]. 31 мая в соответствии с мартовским планом развития РККА этот приказ был уточнен ВВС, который постановил развернуть 28 внеочередных пехотных дивизий, из которых 21 формировали войска завесы, а еще семь – военные округа [2]. Летом 1918 г. предложенная схема развертывания РККА была уточнена управлением по организации армии ВГШ, который с одобрения ВВС приступил к формированию 58 пехотных и трех кавалерийских дивизий [3].

      С целью искоренения всех недостатков в организационной работе к 11 сентября 1918 г. мобилизационный отдел управления по организации армии подготовил подробные «Указания по формированию войск», подписанные П. П. Лебедевым. Они строго регламентировали деятельность местных военных комиссариатов в этой области и устанавливали порядок предоставления отчетности о ходе работ по формированию во Всероглавштаб [4].

      Благодаря деятельности сотрудников управления по организации армии количество соединений Красной армии в годы Гражданской войны неуклонно возрастало: если в октябре 1918 г. красные могли выставить 30 боеготовых стрелковых дивизий [5], то в сентябре 1919 г. – уже 62. В начале 1919 г. имелись только три кавалерийские дивизии, а в конце 1920 г. – уже 22 [6]. Рост числа соединений позволил перейти к формированию оперативных и оперативно-стратегических объединений – армий и фронтов. Всего в ходе Гражданской войны было образовано /285/

      1. Там же. Ф. 3. Оп. 1. Л. 44. Л. 49–50.
      2. Там же. Л. 154–154 об.
      3. РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 333. Л. 3–4 об.
      4. Там же. Л. 11–14.
      5. 11 октября 1918 г. пехотные части и соединения была переименованы в стрелковые.
      6. Ганин А. В. Семь «почему» российской Гражданской войны. М., 2018. С. 406.

      12 фронтов, 22 общевойсковые и две конные армии, из них на различных фронтах одновременно действовали от 9–10 до 15–18 армий.

      Переход к массовой армии, комплектующейся на основании всеобщей воинской обязанности, потребовал от организационно-мобилизационных структур РККА пересмотра штатов частей и соединений. Преследуя цель создания сильных стрелковых бригад, способных вести самостоятельные боевые действия, сотрудники управления по организации армии ВГШ осенью 1918 г. разработали новые штаты стрелковой дивизии, призванные заменить апрельско-майские штаты. В бригаде намечалось иметь вместо двух три стрелковых полка, саперную роту, роту связи, перевязочный пункт, военно-санитарный транспорт, продовольственный транспорт и полевой продовольственный склад. Увеличивалось и управление бригады, которое вместо 13 человек должно было состоять из 153. На время боя из дивизии бригаде придавались артиллерия, кавалерия, инженерные войска, средства связи и тыловые учреждения. Таким образом, бригада превращалась в общевойсковое соединение, включающее все рода войск. Одна стрелковая дивизия должна была состоять из трех бригад. По проекту ВГШ дивизия насчитывала 57 659 человек, из них 17 503 штыка и шашки (кавалерия сводилась в дивизион), 470 пулеметов, 116 орудий, сведенных в девять артиллерийских дивизионов и одну отдельную конно-артиллерийскую батарею, и 21 642 лошади. В дивизию входили также инженерный батальон, батальон связи, автоброневой, воздухоплавательный и авиационный отряды, а также учреждения обслуживания. По численности и огневой мощи она должна была превзойти армейский корпус дореволюционной армии. Новые штаты стрелковой дивизии были введены приказом РВСР № 220/34 от 13 ноября 1918 г. [1]

      Стрелковая дивизия по новым штатам оказалась чрезвычайно громоздкой и тяжеловесной. Основным недостатком новой организации стало резкое увеличение небоевого состава в дивизии –соотношение бойцов и нестроевых по штату № 220/34 составляло 1 : 2,29. Она не отвечала экономическим возможностям страны и маневренному характеру Гражданской войны. Поэтому хотя формирование дивизий и проходило по штату № 220/34, фактически ни в 1918 г., ни в последую-/286/

      1. См. подробнее: Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 338–342.

      щие годы ни одна из дивизий Красной армии не имела установленной приказом численности личного состава и вооружения. Так, например, на Западном и Юго-Западном фронтах в апреле 1919 г. численность стрелковых дивизий колебалась от 7–8 тыс., как исключение, до 25–30 тыс. человек [1].

      С целью повышения маневренности, ударной и огневой мощи стрелковой дивизии ее штатная численность к 1920 г. была сокращена до 36 263 человек, а 22 июня 1919 г. приказом РВСР в состав дивизии введен кавполк. В 1921 г. были введены оперативно-тактические соединения – стрелковые корпуса, а годом позже ликвидировано бригадное звено в дивизиях [2].

      Вслед за штатами стрелковой дивизии управление по организации армии ВГШ разработало штаты управления кавалерийской дивизии (две кавбригады, конно-артиллерийские дивизион и батарея) и кавалерийского полка (четыре эскадрона), которые был утверждены приказом № 460 РВСР от 26 декабря 1918 г. Общая численность кавдивизии по штату, введенному приказом № 460 РВСР от 26 декабря 1918 г., составляла 9451 человек (4125 шашек), 21 пулемет и 12 орудий. 10 марта 1919 г. приказом РВСР введен новый штат кавдивизии, которая стала включать две бригады двухполкового состава, четырехбатарейный конно-артиллерийский дивизион, а вместо отдельной батареи – эскадрон связи, конно-саперный эскадрон и др. [3] В среднем в кавдивизии насчитывалось по 3500–4500 шашек, 200 пулеметов, 12 орудий и 3000–6000 лошадей.

      Другим важным направлением деятельности организационно-мобилизационных органов Красной армии стала подготовка и проведение мобилизаций населения и комплектование войск.

      Уже после объявления первой мобилизации в РККА рабочих и крестьян 51 уезда РСФСР, 14 июня 1918 г. Наркомвоен ввел в действие «Наставление о порядке приема на военную службу рабочих и крестьян некоторых уездов Приволжского, Приуральского и Западно-Сибирского военных округов, подлежащих призыву на основании декрета СНК от 12 июня 1918 г.», ставшее основным документом об обязательной /287/

      1. Гражданская война в СССР: в 2х т. Т. 1. М., 1980. С. 295.
      2. Берхин И. Б. Военная реформа в СССР (1924–1925 гг.). М., 1958. С. 183.
      3. Советские Вооруженные Силы. История строительства. М., 1978. С. 97.

      военной службе в годы Гражданской войны [1]. Это наставление являлось плодом кропотливой работы сотрудников мобилизационного отдела управления по организации армии. С учетом опыта первой мобилизации председатель РВСР Л. Д. Троцкий подписал 30 сентября 1918 г. «Соображения о призыве 20-летних в РККА», развивавшее основные положения «Наставления…» и также составленное П. П. Лебедевым и его сотрудниками [2].

      В условиях перехода к призыву мобилизационный отдел, а впоследствии мобилизационное управление, видел своей основной задачей контроль и координацию деятельности территориальных военкоматов. В циркулярном письме от 22 июля 1918 г. П. П. Лебедев потребовал от них, чтобы «все губернские, уездные и волостные комиссариаты по военным делам были обеспечены достаточным кадром соответственных работников, которые в свою очередь должны быть вполне ознакомлены с лежащими на них обязанностями по выполнению предстоящего призыва; без соблюдения этих условий не может быть с успехом выполнена мобилизация. Кроме того, необходимо заранее озаботиться оборудованием сборных пунктов и обеспечением продовольствием призываемых. Неисполнение этого может вызвать сильное неудовольствие среди призываемых и повести к нежелательны осложнениям всего хода мобилизации.

      Сверх того, подлежащим военно-окружным комиссариатам и военным руководителям участков со своей стороны надлежит, в предвидении предстоящего призыва, озаботиться принятием всех необходимых мер по формированию кадров указанных выше дивизий (шесть пехотных дивизий. – Прим. авт.), дабы принимаемые на службу рабочие без промедления были распределены между частями войск и в последних сразу попали в условия достаточно организованной части» [3]. Контроль за ходом мобилизации в губернских и уездных военкоматах осуществлялся при помощи командируемых туда сотрудников [4]. Деятельность Лебедева и его работников привела к тому, что уже к 1 декабря 1918 г. в шести европейских военных округах удалось мобилизовать 123 367 бывших унтер-офицеров, 450 140 рабочих и крестьян, 9250 моряков [5]. /288/

      1. См.: РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 20. Л. 1–12 об.
      2. Там же. Л. 31–31 об.
      3. РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 379. Л. 4 об.
      4. Там же. Л. 5.
      5. Там же. Л. 350.

      Благодаря хорошо отлаженной сотрудниками управления мобилизационной работе РККА в годы Гражданской войны не испытывала недостатка в укомплектованиях. Согласно «Отчету о деятельности мобилизационного управления ВГШ с 25 октября 1917 г. по 5 августа 1920 г.» в наиболее напряженный период военных действий – с 15 мая по 1 октября 1919 г. в действующую армию было направлено 585 тыс. пополнений, или в среднем около 130 тыс. человек в месяц [1]. Подготовка пополнений осуществлялась в запасных частях, за формирование которых также отвечало мобилизационное управление – к августу 1920 г. в ведении ВГШ находились шесть запасных полков и 149 запасных батальонов, насчитывавших около 250 тыс. человек [2]. Еще 53 батальона числились во фронтовом подчинении (данные на 6 августа 1919 г.) [3]. Всего за полтора года, с 11 сентября 1918 по 26 июня 1920 г., были осуществлены 27 обязательных призывов, в ходе которых в армию были мобилизованы 3 866 009 граждан [4].

      Кроме комплектования армии рядовыми бойцами, мобилизационный отдел (управление) осуществлял подготовку и руководство призывом командного состава – бывших генералов, офицеров и военных чиновников старой русской армии, получивших название «военные специалисты». 29 июля 1918 г. В. И. Ленин подписал декрет СНК о первом призыве в Красную армию военных специалистов, родившихся в 1892–1897 гг. Этот призыв не носил общереспубликанского характера и проводился лишь в Москве, Петрограде, семи губерниях и 51 уезде Приволжского, Уральского и Западно-Сибирского военных округов [5]. 14 ноября 1918 г. было издано постановление РВСР (объявлено в приказе РВСР № 228 от 14 ноября 1918 г.) о призыве на действительную военную службу всех бывших офицеров, не достигших к 1 января 1918 г. 40-летнего возраста, а 23 ноября был издан приказ РВСР № 275 о призыве с 25 ноября по 15 декабря на военную службу всех бывших обер-офицеров до 50 лет, штаб-офицеров до 55 лет и генералов до /289/

      1. РГВА. Ф. 11. Оп. 8. Д. 35. Л. 5. об.
      2. Там же. Л. 9, 11.
      3. Там же. Л. 8 об.
      4. РГВА. Ф. 7. Оп. 7. Д. 440. Л. 188, 216.
      5. Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республики Советов 1917–1920 гг. М., 1988. С. 107.

      60 лет [1]. Всего через ряды РККА в годы Гражданской войны прошли, по различным данным, от 75 000 до 100 000 бывших генералов, офицеров и военных чиновников [2].

      Важной стороной деятельности организационно-мобилизационных органов РККА стало комплектование войск конским составом. До февраля 1919 г. лошади приобретались военными округами у населения самостоятельно – всего было закуплено 233 тыс. лошадей. После февраля 1919 г. было решено перейти к централизованной мобилизации конского состава, сочетая ее с добровольной покупкой. Это дало армии еще 277,5 тыс. лошадей (по состоянию на август 1920 г.) [3].

      Наконец, в самом завершении Гражданской войны и в связи с началом демобилизации армии Штаб РККА приступил к разработке первого мобилизационного плана на случай новой войны. Начало этому было положено в сентябре 1922 г. [4] Тяжелое социально-экономическое состояние страны неизбежно влияло на советское мобилизационное планирование, поэтому первые мобпланы СССР не были обеспечены людскими и материальными ресурсами. По разработанному мобилизационному расписанию предполагалось развернуть в случае войны 58 стрелковых дивизий в дополнение к 49 существовавшим в мирное время [5]. Численность армии военного времени достигала 3626 тыс. человек [6].

      В силу невыполнимости первого мобилизационного плана, после завершения его разработки в августе 1923 г., было решено подготовить сокращенные варианты перевода вооруженных сил на военное положение, по которым ряд частей и соединений выступали в поход со значительным некомплектом личного состава7. Они получили наименования «Вариант Б» (численность отмобилизованной армии – 2000 тыс. человек), «Вариант Б1» (2095 тыс. человек) и «Вариант Б2» (2517 тыс. человек). Полному развертыванию присвоили наименование

      1. Ганин А. В. Повседневная жизнь генштабистов при Ленине и Троцком. М., 2016. С. 61–62.
      2. Там же. С. 70–71.
      3. РГВА. Ф. 11. Оп. 8. Д. 5. Л. 25–27.
      4. Там же. Ф. 7. Оп. 6. Д. 1238. Л. 2.
      5. Там же. Д. 1273. Л. 337.
      6. Там же. Д. 1292. Л. 217.
      7. Там же. Л. 1.

      «Вариант А» [1]. Но и эти паллиативные варианты мобилизационного расписания тоже оказались невыполнимыми на практике. Необеспеченность советских мобилизационных планов людскими и материальными ресурсами и стремление разрабатывать их «на перспективу», в отличие от часто оперировавших устаревшими данными мобрасписаний царской России, не удалось преодолеть вплоть до Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.

      Несмотря на огромные трудности, новизну встававших задач, необходимость их выполнения в кратчайшие сроки, организационно-мобилизационными органами в 1918–1920 гг. были в основном успешно решены такие крупные проблемы, как разработка структур и штатов центральных и местных органов военного управления; разработка типовых штатов штабов, соединений, воинских частей и военных учреждений; осуществление непрерывного пополнения армии личным составом и создание массовой армии [2]. Во многом благодаря деятельности организационно-мобилизационных структур РККА к концу Гражданской войны вооруженные силы Советской Республики представляли собой могучую регулярную военную организацию. В своем составе РККА имела все рода войск: пехоту, конницу, артиллерию, технические войска. К 1 января 1921 г. пехота Красной армии состояла из 85 стрелковых дивизий и 39 отдельных стрелковых бригад. В кавалерии насчитывалось 27 кавалерийских дивизий и семь отдельных кавалерийских бригад. Артиллерия состояла из 464 артиллерийских дивизионов. Всего по переписи РККА, состоявшейся 28 августа 1920 г., в ней числилось 2 892 066 человек [3].

      Поставленная на должную высоту организационно-мобилизационная работа в Красной армии стала залогом победы Советской Республики в Гражданской войне 1917–1922 гг. Противники большевиков из Белого лагеря не смогли создать сопоставимую с советской систему организационно-мобилизационных органов и наладить их функционирование.

      1. Там же. Л. 217.
      2. Морозов Г. А. Указ. соч. С. 9.
      3. Асташов А. Б. Социальный состав Красной армии и Флота по переписи 1920 г. // Вестник РГГУ. Серия «Исторические науки»: Историография, источниковедение, методы исторического исследования. 2010. № 7 (50)/10. С. 111.

      В годы Гражданской войны были заложены основы организационно-мобилизационного аппарата вооруженных сил Советского государства, которому предстояло подготовить Красную армию к еще более тяжелым испытаниям Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Немаловажно, что строительство этих органов осуществлялось на прочной базе, доставшейся в наследство Советской России от старой армии. Также в этом периоде впервые проявились и негативные черты организационно-мобилизационной работы в РККА – существование параллельных управленческих структур и подготовка заведомо необеспеченной ресурсами мобилизации. /292/

      Гражданская война в России (1918–1922 гг.) / отв. ред. Л. С. Белоусов, С. В. Девятов. – СПб.: Алетейя, 2020. С. 273-292.
    • Грищенко А.Н. «Красный генерал» и «черные тучи»: комкор Б.М. Думенко и убийство комиссара В.Н. Микеладзе в 1920 году // Феномен красной конницы в Гражданской войне. М.: АИРО-ХХ1, 2021. С. 204-232.
      By Военкомуезд
      «Красный генерал» и «черные тучи»: комкор Б.М. Думенко и убийство комиссара В.Н. Микеладзе в 1920 году

      А. Н. Грищенко (Новочеркасск Ростовской области)

      В мае 2020 года исполнилось 100 лет со дня расстрела Бориса Мокеевича Думенко - одного из организаторов краснопартизанских отрядов на Дону, создателя и руководителя кавалерийских частей и соединений Красной армии в 1918 - 1920 годах. Личность красного командира не является центральной темой изучения современными специалистами по истории гражданской войны, во всяком случае, о нем написано и опубликовано меньше, нежели о руководителях и участниках «белого» движения. В связи с этим автор попытался проследить траекторию жизненного пути Б. М. Думенко, изучить обстоятельства суда над ним и его соратниками, поводом для ареста которых послужило убийство комиссара конного корпуса В. Н. Микеладзе.

      В посвященном личности красного комкора сборнике воспоминаний и документов сообщается, что «Борис Мокеевич Думенко родился 15 августа 1888 г. в степном хуторе Казачий Хомутец Веселовского района Ростовской области, в семье безземельного крестьянина-иногороднего» [1]. Однако в изученной автором «Метрической книге Успенской церкви хутора Веселый станицы Багаевская о рождении, бракосочетании и смерти за 1888 год» под номером 115 имеется запись о крещении младенца по имени Борис, рожденного 23 июля (ст. ст.) и крещенного 24 июля 1888 г. О родителях младенца сообщается: «Харьковской губернии Ахтырского уезда (название волости не читается, похоже на «Кожеровской», но такой волости в Ахтырском уезде не было - авт.) /204/ волости крестьянин Мокий Анисимович Дума и законная жена его Татьяна Павлова, оба православные». Восприемниками крещаемого были: «Кузнецовской волости крестьянин Кирилл Павлов Опаренко и дочь крестьянина девица Екатерина Анисимова Дума» [2]. Фамилия Дума со временем стала Думенко, видимо, как производное - «думенки, т. е. дети Думы». Но речь идет именно о родителях Б. М. Думенко. Семья иногороднего крестьянина Мокия Думы была многодетной: сын Борис и дочь Ирина (Арина), двойняшки Илларион и Полина. Жена Мокия умерла в результате тяжелых родов, дети росли с мачехой. Младший брат Илларион впоследствии служил в красноармейском полку под началом брата. Борис Думенко с малых лет пас скот, работал у коннозаводчика Королькова в Сальском округе. Окончил приходское училище.

      Борис Думенко рано женился, его жена казачка Марфа Петровна Думенко (7-1918) была арестована вместе с дочерью Марией, отцом и мачехой Б.М. Думенко летом 1918 г. и заключена в тюрьму в станице Каменской. Дома Думенко и его отца в хуторе Казачий Хомутец были сожжены. От Марфы Петровны требовали написать письмо мужу с просьбой обменять семью на плененных его отрядом офицеров. Ничего не добившись, красновские казаки зарубили беременную жену Думенко, после чего он прибавил в название руководимого им полка слово «карательный». Вторая жена Анастасия Александровна Думенко надолго пережила супруга.

      В 1908 г. Б. М. Думенко начал действительную службу, в 1911 - 1912 гг. служил в Одессе, где закончил унтер-офицерскую команду. В 1912 - 1914 гг. служил в составе 9-й конной артиллерийской батареи. Участник Первой мировой войны, имел звание вахмистра, был награжден Георгиевскими наградами.

      В декабре 1917 г. Б. М. Думенко демобилизовался и вернулся домой. Он пользовался авторитетом среди односельчан и поддержал большевиков. Весной 1918 г. в хуторе Веселый создал и возглавил партизанский отряд из крестьян и казаков, выступавших против войскового атамана П. Н. Краснова. Отряд получил название 1-й Донской отряд по борьбе с контрреволюцией. Сподвижниками Думенко в 1918 - 1920 гг. были его подчиненные и сослуживцы С. М. Буденный, Г. С. Маслаков, братья И. П. и Н. П. Колесовы, К. Ф. Булаткин, Г. К. Шевкоплясов, Д.П. Жлоба, О. И. Городовиков.

      Любопытную характеристику личности Думенко представил в июле 1919 года в ростовском журнале «Донская волна» бежавший из «красного» Царицына белогвардейский агент полковник А. Л. Носович [3]. Публиковавшийся под псевдонимом А. Черноморцев в рубрике «Вожди красных» Носович привел яркие оценки тех лиц, с которыми ему /205/ довелось работать в Царицыне: Егорова, Думенко, Жлобы и Гая. Назвав Думенко бывшим вахмистром кавалерийского эскадрона, автор отметил: «резкий, требовательный в своих отношениях к солдатам в старое время, он остался таковым и теперь. Но как человеку своей среды, красноармейцы, весьма требовательные в манере обращаться с ними к своему начальству из бывших офицеров, совершенно легко и безобидно для своего самолюбия сносили грубости, резкости, и, зачастую, привычные для Думенко - старого вахмистра основательные зуботычины, которыми Думенко не только преисправно наделял простых рядовых бойцов, но отечески благословлял и свой командный состав».

      Носовичу довелось слушать выступления Думенко на митингах и различных совещаниях, и он отметил отсутствие ораторских способностей и крайне невыразительную речь красного командира, но при этом научившийся не только командовать, но и подчиняться Думенко готов был выполнить поставленный перед ним приказ вышестоящего командования, что и являлось залогом его военных успехов. Носович констатировал, что «Думенко в среде большевистских вождей - далеко незаурядная личность, один из немногих самородных талантов, вышедших из среды простого народа, но, к глубокому сожалению, приложивших свои силы не к созиданию народного величия, а к его разрушению» [4].

      В июле 1920 года в Турции увидела свет брошюра под названием «Думенко и Буденный. Роль, значение и тактические приемы конницы в русской гражданской войне». Ее автором был выпускник Николаевской академии Генерального штаба, начальник штаба 4-го Донского корпуса генерал-лейтенанта К. К. Мамантова во время конного рейда по тылам Южного фронта красных в августе - сентябре 1919 года, в феврале 1919 - марте 1920 года начальник штаба Донской армии генерал-лейтенант А. К. Кельчевский. В условиях войны Советской России с Польшей автор брошюры счел нужным поделиться с «военной читающей публикой» сведениями о том, в чем заключался секрет военных успехов 1-й Конной армии. Обобщая стратегию и тактику ведения войны с красной конницей, А. К. Кельчевский признал, что «вахмистр Думенко и его ученик рядовой Буденный два крупных самородка. Они не только поняли сущность и психологию конного боя, но они внесли некоторые и притом существенные поправки в приемы и способы ведения этого боя» [5]. Безусловное признание военного таланта со стороны бывшего противника свидетельствовало о вкладе руководимых Б. М. Думенко и С. М. Буденным кавалерийских соединений в разгром Донской армии.

      В рядах Красной армии Думенко стремительно прошел путь от командира партизанского отряда до командира кавалерийского корпуса. /206/ В конце мая 1918 г. действовавший в Сальском округе отряд Думенко численностью в 700 штыков при 2 орудиях и 5 пулеметах вошел в состав Южной колонны советских войск. В приказе №1 Революционных войск Южной колонны от 4 июня 1918 г. сообщалось о формировании 3-го Сводного крестьянского социалистического полка и о назначении Думенко командиром 2-го батальона. И июня 1918 г. на основании приказа №15 командира 3-го сводного полка Г. К. Шевкоплясова Думенко начал формировать из партизанских отрядов 1 кавалерийский эскадрон. По приказу №2 начальника 1-й сводной дивизии революционных войск 3-й колонны Северного Кавказа И.И. Болоцкого от 25 июня 1918 г. Думенко сформировал и возглавил кавалерийский дивизион в составе 3-го крестьянско-казачьего социалистического полка. 10 июля 1918 г. Думенко сформировал 1-й Донской крестьянский социалистический карательный кавалерийский полк [6]. В августе 1918 г. полк Думенко участвовал в обороне Царицына от Донской армии П. Н. Краснова.

      24 сентября 1918 г. по приказу Военного совета СКВО №97 1-й крестьянский социалистический карательный полк был преобразован в 1-ю Донскую советскую кавалерийскую бригаду Южного фронта и награжден Почетным Красным Знаменем ВЦИК. Помощником комбрига Думенко был назначен С. М. Буденный. 10 ноября 1918 г. кавалерийская бригада Думенко прорвала оборону белых войск и наголову разгромила 46-й и 2-й Волжский пехотные полки противника под станицей Гнилоаксайской и станцией Аксай в районе Абганерово. В Царицын были отправлены несколько вагонов пленных, трофеи бригады: 2 орудия, 11 пулеметов, 2 тысячи винтовок, свыше 100 повозок с 300 тысячами патронов и свыше 1500 снарядов. Более 300 человек белых погибло, свыше 700 попало в плен. За этот бой командование 10-й армии Южного фронта 27 ноября 1918 г. ходатайствовало перед РВСР о награждении Думенко и Буденного орденом Красного Знамени. Думенко был награжден Почетным революционным оружием - шашкой Златоустовской стали с гравировкой: «Храброму командиру Думенко за Гнилоаксайскую». 28 ноября 1918 г. по приказу №62 по 10-й армии Южного фронта путем объединения кавалерии 1-й Стальной дивизии Д. П. Жлобы и 1-й кавалерийской бригады Думенко была сформирована Сводная кавалерийская дивизия 10-й армии во главе с Думенко. За время войны Думенко дважды был награжден золотыми часами [7].

      2 марта 1919 г. за боевые заслуги начальник особой кавалерийской дивизии 10-й армии Южного фронта Думенко вместе с командирами бригад Буденным и Булаткиным, командиром кавалерийского полка Маслаковым был награжден орденом Красного Знамени (приказ РВСР №26) [8]. В приказе отмечалась выдающаяся роль дивизии Думенко в обороне Царицына: был совершен 400-верстный рейд по тылам белых, /207/ в результате которого разбиты 23 полка противника, из них 4 пеших полностью взяты в плен, захвачены 48 орудий, более 100 пулеметов и другое военное имущество. В итоге 10-я армия перешла в наступление и очистила от белых территорию до реки Дон и Владикавказской железной дороги. Вероятно, именно с момента награждения Б. М. Думенко орденом Красного Знамени начала формироваться его слава «первой шашки Республики». По одним данным, так его назвал в момент награждения наркомвоенмор и председатель РВС Республики Л. Д. Троцкий, но чаще эти слова приписывают будущему маршалу, а в первой половине 1919 года командующему 10-й армией Южного фронта А. И. Егорову. Но как бы то ни было, в этих словах содержалось признание несомненных военных заслуг Б. М. Думенко и возглавляемой им дивизии.

      24 марта 1919 г. начдив Думенко был назначен помощником начальника штаба 10-й армии по кавалерийской части. По предложению Думенко 4-я и новосозданная 6-я Ставропольская кавалерийская дивизия были сведены в отдельный конный корпус [9].

      В апреле - мае 1919 г. корпус Думенко воевал с белогвардейскими частями на Маныче, реке Сал в районе станицы Великокняжеской. Успехи возглавляемой Думенко дивизии в боях с Донской армией были замечены и оценены руководством страны. 4 апреля 1919 года председатель Совнаркома В. И. Ленин направил в Царицын командующему 10-й армией А. И. Егорову и в копии в Великокняжескую начальнику дивизии Думенко телеграмму: «Передайте мой привет герою 10 армии товарищу Думенко и его отважной кавалерии, покрывшей себя славой при освобождении Великокняжеской от цепей контрреволюции. Уверен, что подавление красновских и деникинских контрреволюционеров будет доведено до конца» [10].

      25 мая 1919 г. в районе хутора Плетнева Думенко был тяжело ранен и надолго выбыл из строя. В командование корпусом вступил С. М. Буденный. В июне - июле 1919 г. Думенко находился на излечении в Саратовской госпитальной хирургической клинике, где его оперировал известный хирург профессор С. И. Спасокукоцкий. У Думенко было удалено правое легкое и три ребра, плохо действовала рука. Согласно медицинскому заключению, для восстановления полной трудоспособности ему требовалось не менее двух лет.

      В начале сентября 1919 г. Думенко вернулся к месту службы. 14 сентября 1919 г. по приказу командующего 10-й армией Л. Л. Клюева Думенко было поручено сформировать Конно-Сводный корпус 10-й армии Южного фронта на базе кавбригады Жлобы и кавбригад 37-й и 38-й дивизий. 19 декабря 1919 г. Думенко вступил в РКП(б), партийный билет №1119.

      Осенью - зимой 1919 г. корпус, с 13 декабря 1919 г. по 22 февраля 1920 г. находившийся в оперативном подчинении 9-й армии Юго-/208/-Восточного (с 16 января 1920 г. - Кавказского) фронта, громил белогвардейские Донские корпуса, вышел в район Павловска - Богучара, продвинулся на юг и захватил Миллерово, Лихую, Александровск-Грушевск (Шахты). Наконец, 7 января 1920 г. корпус взял столицу белого казачества Новочеркасск. В январе - феврале 1920 года конный корпус Думенко вел тяжелые бои с частями Донской армии в районе реки Маныч. По причине несогласованности действий между командованием Конно-Сводного корпуса 9-й армии и 1-й Конной армии, понесенных потерь и гибели артиллерии, красной кавалерий не удалось с ходу форсировать Маныч и довершить разгром противника.

      Гибель Б. М. Думенко и его соратников связана с убийством комиссара конного корпуса В. Н. Микеладзе. Составить представление о царивших в конном корпусе Думенко настроениях и обстоятельствах гибели комиссара можно из очерка члена РВС Юго-Восточного (с января 1920 года - Кавказского) фронта И. Т. Смилги «Ликвидация Думенко». Впервые этот очерк был опубликован в 1923 году в брошюре И. Т. Смилги «Военные очерки». Автор отдает должное Думенко как кавалерийскому военачальнику, признает его неоспоримые военные заслуги: «Думенко является одним из довольно видных деятелей Красной Армии. В первый период его деятельности, в 18-м и начале 19-го года, у него имеются несомненные крупные заслуги в борьбе Красной Армии против Деникина. Несмотря на полное отсутствие военного образования (он был не то рядовым, не то вахмистром), Думенко имел несомненные природные способности в военном деле. Целый ряд его конных операций был удачным и победоносным. Его способности к маневру и к короткому удару признавало даже белое командование в своих донесениях. Думенко был на месте во главе небольших конных групп, примерно дивизии. Попытка поставить его во главе конного корпуса кончилась неудачей. Корпусное соединение оказалось для его способностей чрезмерным. Его последний поход от Хопра до Новочеркасска ничего интересного в смысле ведения операций большими кавалерийскими массами не представляет». По мнению Смилги, по своей «идеологии» Думенко относился к «плеяде Мироновых, Григорьевых, Махно и прочих, которые в 19-м году пытались вести борьбу и против белых, и против красных». Назвав Григорьева «разбойником чистой воды», Смилга полагал, что Думенко выказал все данные стать таким же разбойником, а из четырех названным лиц «Думенко был, бесспорно, самым глупым и неразвитым». По свидетельству И. Т. Смилги, штаб Юго-Восточного фронта «имел массу неприятностей» со стороны конного корпуса Б. М. Думенко из-за его ложных донесений, прямого неисполнения приказов, отсутствия необходимой отчетности и должного порядка в ведении корпусного хозяйства. В штабе фронта имелись сведения, что растущая слава Буденного как военачальника дей-/209/-ствовала на Думенко «разлагающе». Автор очерка отметил, что поступавшие в штаб 9-й армии, которому непосредственно подчинялся конный корпус Думенко, донесения свидетельствовали о «полном разложении штаба корпуса, о пьянстве, антисемитизме, насилиях над женщинами, убийствах и т. д. и т. п.». Мероприятия Кавказского фронта и 9-й армии по внедрению строгого порядка и дисциплины в корпусе были негативно восприняты комкором, который, по мнению Смилги, чувствовал, что партизанским нравам и привычкам наступает конец [11].

      Примеры «партизанщины» в конном корпусе Думенко приводил хорошо знавший Думенко С. М. Буденный, в 1918 - 1919 годах бывший его заместителем в различных кавалерийских частях и соединениях. В своих мемуарах он описал случай, имевший место в первых числах февраля 1920 года. Бойцы сторожевого охранения 11-й кавалерийской дивизии 1-й Конной армии ночью обнаружили раздетого, обмороженного и тяжело раненного человека, пробиравшегося к хутору Федулову. Раненого доставили в полевой штаб Конармии и доложили об этом С. М. Буденному и К. Е. Ворошилову. Им оказался коммунист Кравцов, служивший в Конармии и недавно назначенный начальником связи в конный корпус Думенко.

      По рассказу Кравцова, в корпусе Думенко тайно действовала какая-то банда: «хватает ночью активных коммунистов, расстреливает и трупы бросает в прорубь на Маныче». Кравцов, едва прибыв в корпус и не успев войти в курс дела, ночью был схвачен и вместе с другими коммунистами уведен на Маныч. Убийцы долго водили жертв по льду Маныча, разыскивая прорубь, но по причине снегопада прорубь занесло, и найти ее не удалось. Тогда убийцы раздели коммунистов до нижнего белья, дали по ним залп и, сочтя всех убитыми, ушли. Кравцов получил три пулевых ранения и случайно остался жив. «Среди погибших от рук бандитов - комиссар корпуса Миколадзе», - сообщил Кравцов. Он также добавил, что штаб корпуса Думенко укомплектован бывшими офицерами, - либо бывшими пленными, либо присланными из главного штаба Красной армии, «и упорно идет слух, что Думенко намерен увести корпус к белым и только ждет для этого подходящего момента». Буденный сообщает, что было принято решение о немедленном аресте Думенко, и утром следующего дня с отрядом в 50 конармейцев с двумя пулеметными тачанками он отправился в хутор Верхне-Соленый для ареста штаба конного корпуса. Но штаб корпуса переехал в станицу Константиновскую 1-го Донского округа, и арестовать Думенко и его соратников Буденный не смог. По возвращении обратно штабом Конармии была послано донесение Реввоенсовету Кавказского фронта о предательстве в корпусе Думенко. «Дальнейшие события не позволили нам до конца разобраться в этом деле», - заключает рассказ о Думенко Буденный [12]. /210/

      После реабилитации Ф. К. Миронова в 1960 году и Б. М. Думенко в 1964 году увидели свет статьи, очерки и художественные произведения историков и литераторов об их участии в гражданской войне [13], авторы которых, по мнению С. М. Буденного, «стремятся представить их советской общественности только в розовом свете, как безупречных борцов за Советскую власть», пытаются во чтобы то ни стало «обелить и возвеличить Миронова и Думенко» [14]. Признавая, что «Думенко нельзя было отказать ни в личной храбрости, ни в знании военного дела» и отмечая его несомненные военные заслуги, С. М. Буденный вместе с тем констатировал, что Думенко, как и Миронов, многими своими действиями «выражал политические колебания и неустойчивость средних слоев крестьянства. Из-за своей политической незрелости он нередко допускал серьезные политические ошибки». Это выражалось в частом игнорировании Думенко приказов вышестоящего командования, открытом выступлении с подстрекательскими заявлениями против коммунистической партии, незаконных реквизициях, попустительстве и поощрении антисемитизма, грабежей, пьянства и насилия. По свидетельству С. М. Буденного, Б. М. Думенко не терпел присутствия в войсках комиссаров, всячески препятствовал проведению с красноармейцами партийно-политической работы, восстанавливал против военных комиссаров «политически отсталую часть бойцов».

      Автор статьи в подтверждение своих заявлений привел почерпнутые из архива Советской армии и архива Октябрьской революции выдержки из донесений армейских политработников с описаниями настроений и порядков в руководимых Б. М. Думенко кавалерийских частях. Так, исполнявший обязанности политкомиссара Сводной кавалерийской дивизии С. Питашко 29 декабря 1918 года сообщал политотделу 10-й армии, что разъяренные поджигательской речью Думенко бойцы готовы были учинить расправу с политкомиссарами, но насилие было предотвращено. Политический комиссар 1-й Сводной кавалерийской дивизии В. Новицкий 14 марта 1919 года докладывал /212/ Думенко в командование дивизий она стала неузнаваемой. «Начались грабежи по всему пути следования. Причина их - начдив: он дал право чеченцам забирать все ценное, как-то: золото, серебро и другие более ценные вещи... У начдива пять подвод, в том числе два экипажа, груженные разными вещами, конечно, реквизированными... В последнее объяснение, которое было между мной и начдивом, он заявил, что всех политкомов арестует и расстреляет. На заданный мной вопрос: «Желает ли он признать за политкомами те директивы, которые им даны Реввоенсоветом армии», начдив самым категорическим образом ответил, что не признает». В дальнейшем подобное поведение кавалеристов Думенко только усилилось. С. М. Буденный сообщает, что осенью 1919 года переход Сводного конного корпуса из Калача к Новочеркасску сопровождался грабежами и насилием. Особенно широкий размах они приняли при освобождении Новочеркасска в январе 1920 года. Причем Думенко не только не считал нужным бороться с этими случаями, но препятствовал арестам грабителей и сам дебоширил. О царившем в корпусе Думенко неблагополучии было хорошо известно в армии. Прибывший для наведения порядка в Новочеркасск член РВС 9-й армии Н. А. Анисимов, ознакомившись на месте с обстановкой сообщал: «Думенко определенный Махно. Не сегодня, так завтра он постарается повернуть штыки... Считаю необходимым немедленно арестовать его...».

      По свидетельству С. М. Буденного, далеко не все подчиненные Б. М. Думенко командиры принимали создавшийся в корпусе порядок. Против подобного поведения комкора и сотрудников его штаба выступали два из трех командиров бригад (М. Ф. Лысенко и Д. П. Жлоба), все бригадные комиссары, политкомы полков, начальники политического /213/ и особого отделов конного корпуса, военкомы соседних стрелковых соединений. Прибывший в январе 1920 года на должность военного комиссара корпуса В. Н. Микеладзе сообщал в реввоенсовет 9-й армии: «Положение политработников угрожающее, грозят покончить с ними». В корпусе совершались покушения на жизнь комиссаров. Относительно убийства В. Н. Микеладзе С. М. Буденный сообщает, что тот был зверски убит недалеко от штаба корпуса через восемь дней после объявления в приказе о его назначении комиссаром, причем Б. М. Думенко четыре дня не интересовался судьбой комиссара, а подозревавшийся в его убийстве красноармеец Салин бежал при загадочных обстоятельствах. Подобное поведение Б. М. Думенко и царившие в конном корпусе порядки не могли не вызывать обеспокоенность реввоенсоветов и командования 9-й армии и Кавказского фронта. Командование фронта приняло решение о снятии Б. М. Думенко с должности командующего конным корпусом, о чем Г. К. Орджоникидзе 17 февраля 1920 года сообщал В. И. Ленину [15].

      Многое из написанного С. М. Буденным о личности Б. М. Думенко и ситуации в Сводном конном корпусе находит документальное подтверждение. В очерке И. Т. Смилги «Ликвидация Думенко» приведены копии различных документов о положении дел в корпусе Думенко. Собственно, член РВС Кавказского фронта И. Т. Смилга сыграл ключевую роль в аресте Б. М. Думенко и его ближайших соратников в феврале 1920 года. Основанием для ареста этих лиц стал направленный в РВС Кавказского фронта доклад члена РВС 9-й армии А. Г. Белобородова от 15 февраля 1920 года о положении дел в Сводном конном корпусе. Автор доклада сообщал, что 12 января 1920 года его, А. Г. Белобородова, вызвал к прямому проводу находившийся в Новочеркасске член РВС 9-й армии Н. А. Анисимов, сообщивший, что Думенко «ведет себя вызывающе, по-махновски, под угрозой разгона местной Советской организации требует вина, не признает Реввоенсовета и т. д.». Анисимов предложил немедленно арестовать Думенко, опасаясь, что в результате промедления можно ожидать его вооруженного выступления. То же самое 11 января Анисимов сообщал в телеграмме в РВС Юго-Восточного фронта. Но усилиями частей 21-й дивизии и 1-й партизанской бригады разгул пьянства в Новочеркасске удалось прекратить и «вопрос о ликвидации Думенко утратил несколько свою остроту».

      С целью уяснения командованием Кавказского фронта общей ситуации в конном корпусе А. Г. Белобородов в своем докладе приводит характеристики ближайших соратников комкора Б. М. Думенко и освещает отношения его с подчиненными. Ближайшими сподвижниками Думенко являлись:

      «1. Начоперод Блехерт - бывший офицер, месяца 3-4 тому назад командированный из Москвы. По отзывам всех встречавшихся и знаю-/214/-щих его, личность чрезвычайно подозрительная. По своему умственному развитию стоит выше остальных лиц, окружающих Думенко, и имеет на него безусловное влияние. Блехерта называют вдохновителем всех безобразий и преступлений, творимых штабом корпуса.

      2. Шевкоплясов, бывший начдив-37, посланный 10-й армией на должность комбрига пешей, которую хотел формировать Думенко. Личность малозаметная вообще, но в компании Думенко играет роль выполнителя всех затей Думенко.

      3. Колпаков, состоящий для поручений при комкоре. Грубый и нахальный тип, играющий одинаковую с Шевкоплясовым роль. При приезде т. Микеладзе Колпаков вел себя вызывающе и оскорбил т. Микеладзе (рапорт т. Микеладзе, найденный в бумагах т. Анисимова (Н. А. Анисимов (1892 - 1920), с июля 1919 г. по январь 1920 г. член РВС 9-й армии Юго-Восточного фронта, 24 января 1920 года умер от тифа - авт.), в копии прилагаю. Лист 10).

      4. Наштаб Абрамов. Очень острожный человек, работающий давно в Красной армии, известен некоторым строевым начальникам наших дивизий, характеризующим его как человека надежного. Личность по всем данным слабовольная и подпавшая под влияние остальных.

      5. Носов, комендант штакора. По всем отзывам явно преступный тип: Носова называют виновником покушения на комиссара связи т. Захарова. Носов вел двуличную политику, называя себя коммунистом, пользовался доверием т. Анисимова и, очевидно, передавал Думенко все, что узнавал от т. Анисимова. Весь корпус называет его организатором убийства т. Микеладзе».

      «Вся эта компания во главе с Думенко снискала себе общую ненависть всех политработников корпуса и лучшей части командного состава » - резюмировал А. Г. Белобородов. Отношения между комкором Думенко и командирами 1-й (Д. П. Жлоба) и 3-й (М. Ф. Лысенко) бригад автор доклада назвал натянутыми. После убийства Микеладзе Жлоба заявил, что готов арестовать весь штаб конного корпуса, если получит соответствующее предписание Реввоенсовета, такую же готовность изъявил Лысенко. А. Г. Белобородов сообщал, что штаб конного корпуса не скрывал своего резко негативного отношения к Советской власти. Начальник снабжения корпуса Лебедев передавал, что Думенко вопрошал его: «Неужели ты до сих пор не убедился, что Советская власть - это сволочь?», тому же Лебедеву он говорил, что «За мою голову Деникин дает миллион, а если я перейду к нему, то он даст мне десять миллионов». В заключение доклада А. Г. Белобородов констатировал: «Штаб корпуса является очагом антисемитской агитации в частях корпуса. Ругать жидов и комиссаров и демонстрировать пренебрежение к Советской власти является самым излюбленным занятием штабных». По этой причине он считал совершенно недопустимым /215/ оставлять безнаказанным убийство В. Н. Микеладзе и другие преступления комкора и штаба конного корпуса [16].

      К докладу А. Г. Белобородова в качестве приложений были представлены заключение чрезвычайной следственной комиссии от 10 февраля 1920 года с результатами расследования обстоятельств гибели комиссара В. Н. Микеладзе, копия доклада В. Н. Микеладзе члену РВС 9-й армии Н. А. Анисимову и копия заявления политического комиссара 2-й Горской кавалерийской бригады Пескарева в политотдел конного корпуса.

      Недатированное заявление Пескарева, судя по контексту и содержанию, было написано в декабре 1919 или январе 1920 года. Его автор сообщал, что он три месяца находился во 2-й Горской кавбригаде, жил вместе с полевым штабом бригады и во время частых посещений штаба Думенко, Абрамовым и Блехертом вел с ними беседы на политические темы и очень хорошо уяснил себе «политические физиономии» как сотрудников штаба бригады, так и полевого штаба конного корпуса. По мнению Пескарева, все они, за исключением очень осторожного в выражениях Абрамова, «ярые противники коммунистического строя и коммунистической партии и большой руки антисемиты». Думенко и Блехерт заявляли, что коммунисты ничего не могут дать рабочим и крестьянам, и что в скором времени «народится» новая партия, под которой они понимали себя, которая «будет бить и Деникина и коммунистов». Пескарев со ссылкой на начальника снабжения 2-й бригады корпуса Кравченко привел следующий эпизод реакции комкора на выговор за неисполнение последним приказа командования Юго-Восточного фронта: Б. М. Думенко сорвал с себя орден Красного Знамени и с ругательством бросил его в угол, сказав при этом: «от жида Троцкого получил, с которым мне все равно придется воевать». «Ненависть и клевета на коммунистов и комиссаров - вот отличительная черта этой компании, которая к тому же не прочь и пограбить и понасиловать», - констатировал Пескарев. Он сообщал, что во время стоянки в слободе Дегтево Донской области в плен были взяты две сестры милосердия противника, которых, со слов бывшего командира взвода ординарцев конного корпуса Жорникова, всю ночь насиловала компания Думенко, и которые на следующее утро были расстреляны. Собственно, Жорников был изгнан из корпуса за то, что не смог «угодить их развратным требованиям». Он сообщил, что в упомянутой слободе соратники Думенко искали спрятавшуюся пятнадцатилетнуюю дочь квартирной хозяйки «с целью насилия», но, не найдя ее, изнасиловали молодую женщину - сестру хозяйки [17].

      О царивших в штабе конного корпуса порядках сообщал в середине января 1920 года в РВС 9-й армии и В. Н. Микеладзе. Назначенный политотделом Юго-Восточного фронта и утвержденный политотделом /216/ 9-й армии комиссаром конного корпуса, он прибыл 10 января 1920 года в штаб корпуса и первое, что он увидел, были «две намалеванные кокотки». На вопросы Микеладзе к сотрудникам штаба о местонахождении Думенко, начальника политотдела корпуса Ананьина и просьбу о предоставлении ему ординарца был получен ответ «в самой грубой форме»: ему толком не ответили, ординарца не дали сославшись на их отсутствие, и вообще предложили убраться из штаба. Замечание комиссара об отсутствии при штабе корпуса ординарцев вывело из себя Колпакова, и между ним и Микеладзе произошел примечательный диалог:

      - Колпаков сорвался на крик: «Прошу не указывать! Мы сами знаем, что делаем!»,

      - Микеладзе: «Виноват, но я имею право указывать вам не только как комиссар, но и как коммунист».

      - Колпаков: «Пошел вон отсюда, сволочь!»

      - Микеладзе сообщает, что пытался сохранить хладнокровие: «Послушайте, не забывайте, что кричите на представителя Советской власти».

      - Колпаков: «Наплевать мне на Советскую власть». Присутствовавший при разговоре другой сотрудник штаба крикнул: «Мы не боимся, у нас танки».

      В. Н. Микеладзе ничего не оставалось, как уйти из штаба корпуса. На следующий день начальник политотдела Ананьин сообщил комиссару, что Думенко приказал своим людям «снять с меня “котелок” (т. е. голову), если я вновь приду в штаб». Комиссар не отреагировал на угрозу и вместе с Ананьиным 12 января явился в штаб, но не был принят Думенко, 13 января Микеладзе ответили, что комкора нет. «Не делая никакого вывода, ибо все вполне ясно, довожу это до вашего сведения», - заключал свой доклад комиссар [18].

      А. Г. Белобородов в своем докладе отметил, что комиссару не сразу, но все-таки удалось встретиться с командиром корпуса. Так, 16 января Микеладзе сообщил, что Думенко не допускает его к исполнению своих обязанностей, на что Белобородов предложил комиссару решительно потребовать от комкора допущения комиссара к работе. Вместе с тем, Белобородов отдал директиву всем политработникам корпуса быть наготове и при первом же попытке выступления против власти или открытия фронта противнику «перестрелять, жертвуя собой, всех главарей и зачинщиков». Из разговора с Микеладзе 24 января Белобородов выяснил, что комиссару удалось добиться встречи с Думенко и приступить к работе. Автор доклада привел слова Микеладзе: «Удалось несколько раз серьезно переговорить с комкором. Идет навстречу некоторым моим предложениям, дает на подпись все приказы». Однако Белобородов расценил это лишь как ловкий ход для усыпления бдительности комиссара, чтобы потом можно было его легче «убрать» [19]. /217/

      2 февраля 1920 года комиссар 2-го Сводного конного корпуса 9-й армии Кавказского фронта В. Н. Микеладзе был убит. 4 февраля на основании приказа по войскам 9-й армии № 40/а за подписью командарма-9 А. Степина, члена РВС А. Белобородова и начштаба-9 Алексеева была создана чрезвычайная следственная комиссия в составе политкомиссара 21-й дивизии А. Лиде (председатель), политкомиссара 2-й Горской кавбригады конного корпуса Пескарева, начальника политотдела 36-й дивизии Злауготниса и начальника особого отдела конного корпуса Карташева. Комиссия была наделена широкими правами в организации расследования совершенного убийства: производить допросы всех без исключения лиц, показания которых могли быть важны для дела; проводить обыски, выемки и изучение необходимых документов; арестовывать в интересах следствия необходимых лиц. Приказ давал право комиссии в зависимости от результатов следствия арестовать и направить в штаб армии со следственным материалом непосредственных виновников убийства, а также пособников, подстрекателей и укрывателей для предания их суду [20].

      Уже 10 февраля 1920 года чрезвычайная следственная комиссия представила в РВС 9-й армии заключение об обстоятельствах убийства комиссара В.Н. Микеладзе и предполагаемом убийце. Комиссия установила, что 2 февраля комиссар вместе с полевым штабом конного корпуса прибыл в хутор Манычско-Балабинский. Из штаба корпуса комиссар с личным ординарцем намеревался ехать на сменных лошадях к комбригу-1 Жлобе. Но в штабе корпуса Микеладзе предоставили только одну лошадь, по этой причине ординарец комиссара остался в штабе корпуса дожидаться его возвращения. Следствие установило, что вместе с Микеладзе отправился ординарец штаба корпуса. «Отъехав версты полторы от хут. Манычско-Балабинский по направлению в хут. Солоный (Соленый - авт.), сопровождавший товарища Микеладзе ординарец в балке произвел из браунинга выстрел в голову едущему вместе с ним военкому Микеладзе. ... После преступного выстрела сопровождавший военкома ординарец докончил его жизнь, нанеся собственной Микеладзе шашкой три удара по голове». Комиссия на основании свидетельских показаний пыталась установить личность сопровождавшего Микеладзе лица, который оказался убийцей. Свидетели из полевого штаба конного корпуса во главе с Думенко «отделываются полным незнанием» того, как и с кем поехал Микеладзе, но «определенно отрицают», что его сопровождал ординарец штаба корпуса. По свидетельству же личного ординарца корпусного комиссара Фоменко, Микеладзе в роковой для себя путь отправился именно со штабным ординарцем. Утром 3 февраля Фоменко справлялся в штабе корпуса, не вернулся ли Микеладзе, но получил ответ лично от Думенко, что /218/ военком и посланный с ним ординарец еще не вернулись. Красноармейцы Сухоруков и Коваленко подтвердили, что Микеладзе выехал из штаба корпуса вдвоем с ординарцем на лошади темной масти.

      Показания второй группы свидетелей (ординарец Фоменко, красноармейцы Сухоруков и Коваленко) следственная комиссия посчитала наиболее правдоподобными, основательно полагая невозможным, чтобы никто из сотрудников штаба корпуса не знал и не поинтересовался, как и с кем выехал комиссар Микеладзе, имевший при себе срочный оперативный приказ. Ответ командира корпуса ординарцу Фоменко «определенно и ясно» говорил о том, что Думенко и его штаб не только знали это, но и сами отправили с Микеладзе штабного ординарца. Комиссия полагала, что штаб корпуса сознательно скрывал убийцу, и предлагала искать его и его подстрекателей в штабе корпуса. Собранный комиссией материал о политических настроениях в конном корпусе зафиксировал, что Думенко и его штаб вели борьбу против большевиков и комиссаров и старались путем «гнусной клеветы и грубой демагогии» скомпрометировать их перед красноармейской массой. Комиссия пришла к однозначному выводу: «Комкор Думенко и его штабные чины своей деятельностью спекулируют на животных инстинктах массы, пытаясь завоевать себе популярность и поддержку тем, что дают полную волю и поощрение грабежам, пьянству и насилию. Злейшими их врагами является каждый политработник, пытающийся превратить разнузданную и дикую массу в регулярную дисциплинированную и сознательную боевую единицу». На основании всего сказанного чрезвычайная следственная комиссия определила, что убийцей комиссара Микеладзе был неизвестный ординарец штаба конного корпуса, а его подстрекателями и прямыми укрывателями являлись комкор Думенко и его штаб, которых предлагалось немедленно арестовать [21].

      Получив от члена РВС 9-й армии А. Г. Белобородова упоминавшийся доклад о положении дел в конном корпусе Думенко в связи с убийством Микеладзе, И. Т. Смилга 18 февраля 1920 года отдал приказ о его аресте, поручив это дело РВС 9-й армии. Приказ требовал «в случае неповиновения и отказа сдаться добровольно, применить вооруженную силу и смести виновников с лица земли». Штаб конного корпуса был арестован командиром 1-й бригады Д. П. Жлобой без единого выстрела [22]. Думенко и сотрудники его штаба были арестованы в ночь с 23 на 24 февраля 1920 года. Командиром конного корпуса был назначен Жлоба, начальником штаба Качалов.

      Началось следствие с допросами обвиняемых и показаниями свидетелей. Одним из первых историков проанализировал судебный процесс над Б. М. Думенко и его соратниками В. Д. Поликарпов. В ответ на письмо С. М. Буденного, опубликованное в феврале 1970 года в /219/ журнале «Вопросы истории КПСС», он подготовил ответное письмо с возражениями маршалу. Датированное 30 марта 1970 года письмо В. Д. Поликарпова сразу опубликовано не было по причинам политико-идеологической конъюнктуры. Как выяснил автор письма, его не «рекомендовали » печатать по указанию K. И. Брежнева, причем генсек лично ознакомился с письмом С. М. Буденного и дал указание напечатать его. У генсека появились серьезные возражения против публикации ответа В. Д. Поликарпова, он заявил: «Кому интересно знать те неточности или ошибки, которые допустил маршал? - поставил он вопрос. - Двум-трем историкам, которые роются в архивах. А массовый читатель прочитал мемуары Буденного, нашел там много интересного, политически правильного, и он получил идейную, патриотическую зарядку. Зачем же его теперь сбивать с толку? От этого будет только вред нашему делу. И потом: вы не подумали, какую эта ваша статья нанесет травму Семену Михайловичу: его возраст, здоровье, заслуги перед Родиной должны удержать и нас и вас от этого. Вот почему ее и не стали печатать» [23]. Ответ В. Д. Поликарпова на письмо С. М. Буденного увидел свет на страницах журнала «Дон» только спустя 18 лет, в ноябре 1988 года, в год, когда на Дону широко отмечалось 100-летие со дня рождения Б. М. Думенко в условиях оживления общественно-политической атмосферы и пересмотра многих стереотипов. Письмо В. Д. Поликарпова было опубликовано с предисловием известного донского историка, доктора исторических наук, профессора Ростовского государственного университета А. И. Козлова [24].

      В. Д. Поликарпов изучил материалы судебно-следственного дела Думенко и его соратников. Он, в частности, разобрал вопрос с пресловутыми «черными тучами», о которых упоминал в своем письме С. М. Буденный, подчеркивая, что под этими словами Думенко подразумевал политработников и коммунистов. Подробности этого разговора командарм 1-й Конной собственноручно изложил 29 марта 1920 года по предложению следователя военного трибунала Кавказского фронта Тегелешкина. В.Д. Поликарпов установил, что Думенко действительно говорил с Буденным о «черных тучах», под которыми подразумевал недобитого противника, и именно так его первоначально понял Буденный. Из показаний членов РВС 1-й Конной К. Е. Ворошилова и Е. А. Щаденко явствует, что они слова Думенко истолковали как готовность комкора выступить против власти и склонить к этому Буденного. Расценив именно так слова о «черных тучах», они оба «старались навести на мысль» Буденного о готовности Думенко к мятежу против власти. После ареста Думенко и Буденный фразу о «черных тучах» истолковывал именно в таком контексте. По мнению В. Д. Поликарпова, в вынесении приговора Думенко показания Буденного, Ворошилова и Щаденко /220/ сыграли немалую роль. Обвинение представляли член РВС 9-й армии А. Г. Белобородов и заместитель председателя РВТ Кавказского фронта Колбановский. На стороне защиты выступал по собственной инициативе бывший член РВС 10-й армии, председатель Донисполкома и член ВЦИК А. А. Знаменский, знавший Думенко по совместной службе в 10-й армии. Защиту Думенко и его соратников осуществляли адвокаты Бышевский и Шик [25].

      В чем обвиняли Думенко и его соратников? Обвинение насчитывало десяток пунктов. В приговоре трибунала Думенко и его соратники обвинялись в проведении юдофобской и антисоветской политики, в том, что они ругали «центральную советскую власть» и называли руководителей красной армии «жидами», не признавали комиссаров и противодействовали политической работе в корпусе, стремились подорвать авторитет комиссаров и советской власти среди бойцов корпуса. Не проводили решительно положения о регулярной Красной армии, но напротив своими действиями поддерживали и развивали «дух партизанщины». Не всегда точно и беспрекословно исполняли приказы командования, не боролись с достаточной энергией с грабежами, незаконными конфискациями, реквизициями и насилием над населением, «пьянствовали сами и поощряли пьянство среди подчиненных», что в итоге «выродилось в определенный бандитизм» разъедавший военную мощь конного корпуса. Препятствовали работе реввоентрибунала и особого отдела конного корпуса. «В целях ограждения себя от политического контроля удаляли лиц, не разделявших их бандитские и антисоветские наклонности». Наконец, подсудимые организовали убийство военного комиссара конного корпуса В. Н. Микеладзе [26]. Каждое из этих обвинений было достаточно серьезным и требовало основательной доказательной базы, так как могло грозить подсудимым самым суровым наказанием.

      Рассмотрение этого резонансного дела в РВТ Кавказского фронта велось предвзято и неквалифицированно. Его результат был предрешен заранее, и приговор мог быть только обвинительным и суровым. Все обвинение строилось исключительно на материалах предварительного следствия, которые требовали дополнительного анализа, невозможного при отсутствии свидетелей в суде. В основу обвинения были положены показания Буденного, Ворошилова, Щаденко, политработников корпуса и других свидетелей, не скрывавших своего враждебного отношения к подсудимым. Обвинитель Колбановский прямо заявил: «Мне не нужны никакие свидетели, ибо политкомы, Буденный дали показания, собственноручно написанные, и если Ворошилов написал что-либо, то отвечает за свои слова» [27]. Следствию не удалось опросить этих свидетелей, более того, руководство РВТ республики /221/ требовало ускорить следствие. Так, 28 марта 1920 года председатель РВТ Кавказского фронта Зорин телеграфировал в РВТ республики, что необходимо вновь допросить Буденного, Жлобу и ряд политработников, на что заместитель председателя РВТ республики дал указание Зорину «не увлекаться слишком подробным выяснением всех деталей, обстоятельств и преступлений. Если существенные черты выяснены - закончить следствие, ибо дело имеет высоко общественное значение; со временем это теряется». 3 апреля Зорин телеграфировал Жлобе просьбу направить для допроса только тех лиц, которые могут дать сведения «о противосоветской деятельности Думенко и его штаба» [28]. Председателем
      выездной сессии РВТ республики, направленной для суда над Думенко и его соратниками, являлся Розенберг.

      Сторона защиты находилась в очевидно не равных условиях. Адвокаты в своих речах отмечали искусственный характер процесса, надуманность выдвигаемых обвинений, требовали вызова в суд и допроса свидетелей. Адвокат Бышевский констатировал: «...Процесс протекает исключительно в тяжелых условиях. Живых свидетелей нет. Никто не явился. Нет Буденного, нет Ворошилова, нет Жлобы. Перед нами мертвый материал: письменные свидетельские показания». На просьбу Знаменского о вызове свидетелей в суд Розенберг заявил: «Суд постановляет продолжать дело без свидетелей». Бышевский в ходе заседания признавал, что следствие по делу было неполным и недостаточным, а при такой торопливости проведения следствия нельзя было ожидать раскрытия существа дела. Тактика защиты была выстроена на последовательном опровержении выдвигаемых обвинений, указании на отсутствие сколько-нибудь серьезной доказательной базы, требовании рассмотрения фактов, собранных в ходе следствия. Знаменский требовал от обвинения оперировать конкретными фактами: «Для того, чтобы бросить такие обвинения человеку, нужно иметь более конкретные данные, нужно свои слова закрепить какими-нибудь фактами. И вот, не имея фактических данных, не имея прямых доказательств, обвинитель строит свои выводы на каких-то предположениях». Сторона обвинения, игнорируя это требование, рассуждала общими фразами о значении борьбы с контрреволюцией, партизанщиной и необходимости укрепления дисциплины в условиях продолжавшейся гражданской войны, настаивала на якобы имевшемся в конном корпусе развале [29].

      Подсудимые и адвокаты доказывали несостоятельность и надуманность предъявляемых обвинений. В частности, касательно обвинения в юдофобии Думенко заявлял: «Я никакой антисемитской пропаганды не вел, никакой агитации антикоммунистической в моих частях не было, и нигде я не участвовал ни в какой пропаганде против жидов и т.д. Если лично ругал жидов, ругал коммунистов, то до сего времени не /222/ знал, что это - государственное преступление... Когда сбросили Николая, то говорили, что каждый может говорить то, что он хочет...». Думенко отрицал, что называл Троцкого «жидом». На вопрос Зорина: «Не говорили ли вы, что жиды засели в тылу и пишут приказы?», Думенко возразил: «Я этого не говорил. Когда мне на митинге был задан вопрос, почему с нами нет евреев, я сказал, что они не способны служить в коннице». А. В. Крушельницкий отметил любопытный факт: защитниками подсудимых выступали приглашенные Знаменским присяжные поверенные Исай Израилевич Шик и Иосиф Иосифович Бышевский, которые, будучи профессионалами, оспаривали обвинение в антисемитизме. «Если подсудимые ругали коммунистов, называли евреев жидами и разделяли кавалерийский предрассудок, что еврей не способен сидеть на коне и должен служить в пехоте, то все это - не государственное преступление...» - заявлял Шик. Бышевский поддержал коллегу: «Говорят, что Думенко антисемит и вел юдофобскую пропаганду в своем корпусе, и фактов не представляют. Где этому обвинению доказательства? Он бранился, правда, обидными для национального самолюбия словами, но в слова эти никогда не вкладывал человеконенавистнического и погромного смысла. Где на его пути победного шествия были погромы? Да не ему ли и созданной им коннице суд обязан тем, что теперь спокойно в Ростове судит его, Думенко, и его штаб?» [30].

      Судебные слушания по делу Думенко и членов его штаба проходили в Ростове 5-6 мая 1920 года, и выездная сессия РВТ под председательством Розенберга вынесла ожидаемо суровый приговор: Б. М. Думенко, М. Н. Абрамов, И. Ф. Блехерт, М. Г. Колпаков были приговорены к расстрелу. 11 мая приговор был приведен в исполнение, тела расстрелянных были тайно погребены в общей могиле на территории старого кладбища Ростова-на-Дону [31].

      В материалах о реабилитации Думенко и его соратников отмечено, что свидетельские показания в ходе судебного заседания не проверялись, хотя именно они были положены в обоснование приговора, и что обвинения против осужденных носили «характер общий и фактами не подтвердились». При реабилитации на основании изучения материалов судебного дела и дополнительных материалов, привлеченных при проверке дела, было установлено, что уголовное дело против Думенко и сотрудников штаба конного корпуса возникло «в результате интриг на почве антагонизма» между Думенко и частью политработников корпуса, а именно бывшим политкомом корпуса Ананьиным, военкомом бригады Пискаревым и другими, а также с командирами бригад Жлобой и Лысенко, распространявшими клеветническую порочащую информацию о Думенко и выступавшими на предварительном следствии в качестве основных свидетелей. Причину этого конфликта Думенко /223/ объяснял тем, что он требовал от политработников быть на позициях, а не находиться в тылу. При рассмотрении материалов дела в 1960-х годах не было установлено ни одного факта удаления из корпуса кого-либо из политработников. Отсутствовали факты пьянства Думенко, сам же он на суде заявил что непьющий. К делу были приобщены материалы о незаконных действиях отдельных командиров корпуса по отношению к населению (Колпаков ударил плетью председателя сельского ревкома за сокрытие подвод, Носов и Ямковой насильно изымали вещи у населения, проводили незаконные реквизиции и т.д.), но эти факты, по мнению военной прокуратуры, не давали оснований для сделанного судом заключения, так как из материалов дела следовало, что Думенко «проводил борьбу с бесчинствами по отношению к населению». Несостоятельным оказалось обвинение Думенко и в том, что он препятствовал работе реввоентрибунала и особого отдела, доказательств этого обвинения в деле нет. Трибунал не принял во внимание допрошенных по ходатайству защиты в качестве свидетелей начальника политотдела фронта Балашова и военкома путей сообщений Клеменкова, показания которых опровергали собранные следствием материалы о враждебном отношении Думенко к политработникам и «зажиме» политработы в конном корпусе. Рассмотрев материалы уголовного дела и дополнительной проверки, Военная коллегия Верховного суда СССР признала протест Генерального прокурора СССР правильным и обоснованным. «В деле отсутствуют объективные доказательства вины Думенко и других осужденных в заговоре против Советской власти и совершения других преступлений», - констатировалось в заключении Военной коллегии. На заседании 27 августа 1964 года Военная коллегия Верховного суда СССР приняла определение ЖЗН-0667/64, которым постановила отменить приговор выездной сессии РВТ республики от 5-6 мая 1920 года в отношении Б. М. Думенко и других осужденных за отсутствием состава преступления [32].

      Не подлежит сомнению, что судебный процесс над Думенко и его соратниками проходил с очевидными вопиющими нарушениями процессуальных норм на этапе следствия и судебного разбирательства. Суровый приговор трибунала был предопределен, принимая во внимание, что обвинение было построено на свидетельских показаниях недоброжелателей Думенко, следствие велось очень поверхностно, а выездная сессия РВТ была настроена откровенно предвзято к подсудимым и очевидно не пыталась установить истину. В. Д. Поликарпов еще в 1970 году задавался вопросом: как же получилось, что Думенко и сотрудники его штаба были приговорены к расстрелу? Он полагал, что тогда произошла судебная ошибка, случившаяся в тяжелых условиях гражданской войны, в период, когда советское судопроизводство пе-/224/-реживало стадию формированию и становления. Он утверждал, что в деле Думенко явственно проявилась линия сторонников «левых загибов», позицию которых в ноябре 1918 года сформулировал заместитель председателя ВЧК М. Я. Лацис. Он адресовал чекистам известное высказывание о ненужности поиска улик при рассмотрении дел о восстаниях против советской власти и необходимости выяснения классовой принадлежности обвиняемого, его происхождения, образования и профессии. Именно эти позиции должны были решать его судьбу. Якобы «левые» навязывали такую линию поведения советским карательным органам, что и нашло свое выражение в суде над Думенко и его соратниками [33].

      Думается, что в ситуации с Думенко дело вовсе не в происках «левых», а в том, что его «ликвидации» хотели многие недоброжелатели. Так, своего рода общим местом в публикациях о Думенко стал тезис о том, что снятия его с должности командира корпуса и предания суду добивался нарком по военным и морским делам Л. Д. Троцкий, который болезненно отреагировал на слова комкора о «жидах» в руководстве Красной армией и советском правительстве. Но документальных доказательств этого пока не обнаружено, во всяком случае, не опубликовано. Косвенным свидетельством причастности Троцкого к аресту Думенко и сотрудников его штаба может являться представление РВС 9-й армии А. Г. Белобородова к ордену Красного Знамени за операцию по аресту комкора. Представление содержит любопытный фрагмент об обстоятельствах ареста Думенко: «Ввиду того, что имя Думенко было слишком известно для республики, тов. Троцкий не решался на арест Думенко, награжденного орденом Красного Знамени. Это было еще до убийства Микеладзе. Убийство тов. Микеладзе не оставляло тени сомнения в контрреволюционной организации в штакоре. Тогда тов. Белобородов по поручению тов. Троцкого едет в середине февраля в конкорпус, где и производит арест всего штакора во главе с Думенко. При аресте штакора тов. Белобородовым было проявлено много личной храбрости и неустрашимости» [34]. Этот документ был опубликован Г. Губановым еще в 1988 году, но до сего времени не получил должного осмысления. Версия о причастности Троцкого, отличавшегося очень не простым характером и решившим наказать строптивого комкора за его нелестные высказывания, которые «доброхоты» могли донести до наркомвоенмора еще и в превратно истолкованном виде, не лишена некоторых оснований, но настоятельно требует детального непредвзятого исследования.

      Впрочем, у Думенко хватало недоброжелателей и без Троцкого. Его смещения с должности комкора жаждал Белобородов. Собственно, именно на основании доклада Белобородова Смилга принял роковое /225/ для Думенко решение о его аресте по подозрению в убийстве Микеладзе. Сам же Смилга откровенно писал впоследствии о своем желании «ликвидировать» Думенко, что ему в итоге и удалось. Смещения Думенко желали некоторые политработники и сотрудники особого отдела конного корпуса, командиры бригад Жлоба и Лысенко, давшие против комкора и сотрудников его штаба порочащие показания. О конфликте комкора с ними прямо сказано в определении о реабилитации Думенко и его соратников. Жлоба в итоге получил должность командира конного корпуса, о чем давно помышлял.

      Внесли свою лепту в исход суда над Думенко упоминавшиеся показания Буденного, Ворошилова и Щаденко о «черных тучах», интерпретированные в нужном для следствия смысле. Насколько они были определяющими в решении суда и как повлияли на приговор, сказать сложно, но эта фраза и ее смысл муссировались в ходе судебных слушаний. Любопытно, что К. Е. Ворошилов в газетной статье, посвященной 50-летию Первой Конной армии, среди прочих командующих не конармейскими кавалерийскими частями периода Гражданской войны, упомянул имена Ф. К. Миронова и Б. М. Думенко [35]. По свидетельству В. Д. Поликарпова, в связи с упоминанием в статье Миронова и Думенко маршал говорил сотруднику «Известий»: «Нам нужно очистить совесть» [36]. Значит, ему было о чем подумать на исходе жизни? Номер газеты со статьей Ворошилова вышел в свет 19 ноября 1969 года, а 2 декабря маршал скончался. А маршал С. М. Буденный, судя по тексту первого тома его мемуаров и упоминавшемуся письму 1970 года, не изменил своего резко отрицательного отношения к Миронову и Думенко до самой смерти в 1973 году...

      Представляется, что отстранение Думенко от должности, его арест вместе со всем штабом, суд и расстрел подсудимых стали возможны в результате совместных усилий многих недоброжелателей комкора на разных уровнях власти: от корпусных подчиненных Думенко до наркома по военным и морским делам. Но если роль Троцкого в деле Думенко до конца не выяснена, хотя и подразумевается, то непосредственное участие остальных в судьбе Думенко и его соратников очевидно. Едва ли Троцкий ничего не знал о заключении и судебном процессе над Думенко, с конца февраля по 11 мая 1920 года находившимся в ростовской тюрьме. По разным причинам Думенко оказался неугоден очень многим, суд над ним и его расстрел вместе с подчиненными вполне устроили его недоброжелателей.

      Бориса Думенко и его соратников реабилитировали в 1964 году по причине отсутствия «состава преступления», Военная коллегия Верховного Суда СССР признала подсудимых невиновными. Но возникает вопрос: кто же все-таки убил комиссара Микеладзе поздним вече-/226/-ром 2 февраля 1920 года в непосредственной близости от полевого штаба конного корпуса Думенко? Личность убийцы сто лет назад не установили и самого его не нашли, хотя были разные подозрения. И вывод чрезвычайной следственной комиссии о невозможности «незнания» в штабе, как и с кем едет Микеладзе с оперативным приказом, так и остался без объяснения. Нет никаких оснований ставить под сомнение цитировавшийся выше рапорт Микеладзе с живописным описанием его появления в штабе конного корпуса и беседы с Колпаковым. Рапорт был написан в середине января 1920 года, за 2 недели до убийства комиссара. В нем Микеладзе сообщает, что Думенко приказал своим подчиненным лишить комиссара головы при его появлении в штабе. Правда, Микеладзе при этом ссылается на начальника политотдела корпуса Ананьина, с которым у комкора были очень натянутые отношения. Следствие установило, что после выстрела в Микеладзе его добивали ударами шашки по голове. Снимали «котелок», как приказывал Думенко? И кто мог поехать из полевого штаба конного корпуса с комиссаром в расположенную неподалеку бригаду Жлобы? Почему для личного ординарца комиссара не нашлось лошади, тогда как сопровождавший Микеладзе поехал с ним верхом? Ординарец комиссара Фоменко в своих показаниях сообщил, что с ним отправился штабной ординарец, которого потом так и не смогли найти. Или не захотели найти?

      При реабилитации Думенко и его соратников в 1964 году отмечалось, что многие инкриминируемые им факты на суде не были доказаны, а значит, следствие провело свою работу очень поверхностно. Но это вовсе не означает, что ничего этого не было. Представляется, что корпус Думенко вряд ли мог служить образцом строгой армейской дисциплины и неукоснительного соблюдения армейских уставов. Да и могло ли быть иначе в соединении, костяк которого составляли бывшие партизанские отряды иногородних крестьян и казаков образца 1918 года? В корпусе, скорее всего, имели место и резкое неприятие политработников, коммунистов и особистов, и нарушения армейской дисциплины, и неисполнения приказов вышестоящего командования, и незаконные реквизиции, и пьянство, и насилие над населением, и проявление антисемитизма, т.е. та самая «партизанщина», которая, конечно, не могла быть терпима в регулярной армии. Едва ли нужно идеализировать конников Думенко и изображать их святыми. Однако все это нисколько не мешало коннице Думенко эффективно бить белогвардейские части и соединения, освобождать населенные пункты и получать заслуженные высокие награды от советской власти. Известны телеграммы В. И. Ленина и командования Красной армии 1918 - 1919 годов, адресованные возглавлявшимся Думенко частям. Что же касается проявлений «партизанщины» и «бандитизма», то тем же самым сильно грешила 1-я Конная армия, - ничуть не в меньшей, если не в большей степени. /227/ За конным корпусом Думенко, во всяком случае, не отмечены кровавые еврейские погромы и полное разложение, чем прославилась на польском фронте осенью 1920 года Конармия [37].

      И обстановка в штабе конного корпуса Думенко вполне могла быть такой, как ее изобразили в своих рапортах командованию Микеладзе и Белобородов. Чувствовавший себя безраздельным хозяином в корпусе Думенко мог позволить себе командовать и действовать по своему усмотрению, а сидевшие в тылу комиссары, политработники и особисты являлись для него попросту бездельниками, место которых на фронте, а не в штабе. Если это допущение верно, то тогда можно предположить, что кто-либо из близкого окружения Думенко, зная его отношение к комиссарам, действительно мог убить Микеладзе неподалеку от полевого штаба корпуса. Например, ординарец или красноармеец, которые едва ли были расположены к комиссарам и коммунистам, - если допустить, что в корпусе действительно существовал дух «партизанщины». Вряд ли Думенко лично отдавал подобный приказ, это мог сделать кто-либо из его ближайшего окружения, да и кто-либо из штабных ординарцев, услышав слова командира, по собственной инициативе мог убить комиссара. Но это все только предположение автора, едва ли по прошествии ста лет можно установить личность убийцы комиссара Микеладзе. Справедливости ради необходимо отметить, что в определении ВК ВС СССР о реабилитации Думенко и его соратников указано, что прибывший 10 января 1920 года в корпус Микеладзе «установил с комкором Думенко деловой и политический контакт» и поддерживал его намерение провести организационные мероприятия в отношении некоторой части «непригодных политкомов и работников особого отдела корпуса» [38], т. е. Думенко попросту собирался удалить таковых из корпуса, и встретил в этом поддержку комиссара. Надо полагать, между комкором и комиссаром начали выстраиваться рабочие отношения, но гибель Микеладзе прекратила их. Обстоятельства гибели Думенко, связанные с убийством комиссара Микеладзе, нуждаются в дальнейшем обстоятельном объективном исследовании на основе изучении материалов судебно-следственного дела 1920 года.

      Для полноты представления о личности Думенко нельзя не упомянуть еще два свидетельства о нем. При аресте Думенко циркулировали слухи, что ему вменялось в вину желание перейти со всем корпусом на сторону генерала А. И. Деникина. Любопытные сведения об этом содержатся в воспоминаниях белогвардейского офицера И. Г. Савченко, который привел беседу двух красноармейских командиров о процессе над Думенко и свидетельства о намерении комкора соединиться с белыми частями [39]. Едва ли такое намерение могло возникнуть у успешно громившего белогвардейские части Думенко. Однако подобный слух /228/ мог отражать пожелания белых офицеров иметь такого командира в своей армии.

      После публикации в начале 1965 года документальной повести Ю. В. Трифонова «Отблеск костра» ее автору приходили критические письма тех, кто был не согласен с оценкой деятельности В. А. Трифонова в период Гражданской войны. Письма содержали обвинения В. А. Трифонова в троцкизме, его прямой причастности к «делу» Б. М. Думенко. В частности, генерал Б. К. Колчигин выступил против оценки Миронова и Думенко в повести и прямо заявил: «Очевидно, что и Думенко восстал бы вместе с Маслаком (Г. С. Маслаков - авт.). Печально, что реабилитаторы спутали эпохи, ибо мимоходом установили неправосудие в эпохе Советской славы времен В. И. Ленина. Это большая травма для советского воспитания...» [40]. Представляется, что данное утверждение не являлось небезосновательным и откровенно надуманным. Начальника дивизии Бориса Думенко и командира полка Григория Маслакова, действительно поднявшего вооруженный мятеж в 1-й Конной армии в феврале 1921 года, связывали месяцы совместной службы в 1918 — 1919 годах. Два царских вахмистра Первой мировой войны, отличавшиеся крутым нравом, лихие бесстрашные рубаки, они пользовались заслуженным авторитетом у своих бойцов, и хотя оба вступили в РКП(б), не считали нужным скрывать своего резко отрицательного отношения к находившимся по большей части в тылу политработникам. Арест и расстрел Думенко тяжело переживались Маслаковым и стали одной из причин его мятежа. В этой связи можно только предполагать, как бы повел себя комкор Думенко, проживи он хотя бы год и наблюдая последствия политики «военного коммунизма» для жителей донских волостей и станиц. Участвовал бы Думенко в подавлении мятежа Маслакова или поддержал бы его вооруженное выступление? Об этом можно строить догадки, но очевидно, что он вряд ли бы остался безучастным наблюдателем происходивших на Дону в 1921 году событий.

      Изучив вопрос о личности и судьбе Б. М. Думенко, можно заключить, что в общественном сознании сложилось определенное стереотипное восприятие командира Сводного конного корпуса как трагической фигуры, павшей жертвой интриг недоброжелателей и посмертно реабилитированной. Красный комкор стал героем нескольких различных публикаций историков (Т. А. Иллерицкая, С. Ф. Найда, В. Д. Поликарпов, И. И. Дедов), писателей (Ю. В. Трифонов, В. В. Карпенко, О. Михайлов, П. Д. Назаренко), журналистов (Г. Губанов), документалистов (Ю. Г. Калугин), донских краеведов (И. Г. Войтов, А. С. Пчелинцев), в которых создан явно апологетический образ «красного генерала». Наиболее весомый вклад в изучение личности Б. М. Думенко, его места и роли в деле создания красной кавалерии на Юге России в 1918 - 1919 годах внес донской историк И. И. Дедов (1937-2011). В /229/ 1980-е годы он приложил немало усилий для восстановления в истории Гражданской войны имени красного комкора. В конце 1980-х годов по инициативе И. И. Дедова были проведены региональные конференции по истории Гражданской войны: «Красная кавалерия на защите Октября» (Новочеркасск, май 1988 г.) и «Гражданская война на Юге Республики» (Новочеркасск, сентябрь 1989 г.), изданы сборники материалов конференций. В 1989 г. И. И. Дедов опубликовал до сих пор не утратившую научной ценности монографию «В сабельных походах», посвященную созданию красной кавалерии и ее роли в разгроме белых армий на Юге России [41]. В мае 2010 г. он инициировал конференцию, посвященную 90-летию гибели красного комкора с изданием сборника тезисов, в том же году опубликовал книгу с воспоминаниями и документами о Думенко. Готовившаяся им обобщающая монография о Б. М. Думенко так и не увидела свет. В 1988 году на Дону широко отмечался столетний юбилей Б. М. Думенко, его именем названы улицы в Ростове-на-Дону, Новочеркасске, Волгодонске и Краснодаре, были созданы и открыты мемориальные комплексы в хуторах Казачий Хомутец и слободе Большая Мартыновка Ростовской области. В Ростове-на-Дону в 1980-е годы существовали добровольные объединения «думенковцев» и «мироновцев», занимавшиеся изучением биографий красных командиров.

      В то же время, с обличениями Думенко выступал маршал С. М. Буденный, генерал Б. К. Колчигин, ветераны Сводного конного корпуса, которые возражали против его реабилитации, приводили аргументы о недостойном поведении Думенко и его соратников, полагали, что они были осуждены и расстреляны в 1920 году совершенно справедливо. Данная позиция не пользовалась популярностью, ее сторонники находились в явном меньшинстве.

      Полной ясности в этом вопросе нет и по прошествии ста лет после гибели Думенко и его соратников. Очевидно, сейчас можно разобраться в этом вопросе без «гнева и пристрастия», отказаться одновременно и от откровенной апологетики, и от уничтожающей критики красного комкора, а исследовать его личность в контексте той предельно сложной, противоречивой и кровавой эпохи, в которой довелось жить и умереть донскому крестьянскому вожаку, ставшему крупным кавалерийским военачальником.

      П р и м е ч а н и я
      1. Дедов И. И. Первая шашка Республики // Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны. Кн.1. Сердце в атаке. Воспоминания и документы. Составитель и научный ред. И. И. Дедов. Волгодонск, 2010. С. 12.
      2. Государственный архив Ростовской области (ТАРО). Ф. 803. Оп. 2. Д. 1703. Л. 183об.-184. /230/
      3. Подробнее о нем см.: Ганин А. В. Бывший генерал А. Л. Носович и белое подполье в Красной армии в 1918 г. // Журнал российских и восточноевропейских исследований. 2017. №2(9). С. 6-34; он же. Анатолий Носович: «Я мог сдать Царицын белым...» Противостояние белых подпольщиков и И. В. Сталина в штабе Северо-Кавказского военного округа // Родина. 2017. №7. С. 118-121.
      4. Черноморцев А. Вожди красных // Донская волна. 1919. №27(55). С. 14, 15.
      5. Кельчевский А. К. Думенко и Буденный. Роль, значение и тактические приемы конницы в русской гражданской войне. Константинополь, 1920. С. 10.
      6. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 46, 47, 72, 135-136.
      7. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 163-164, 178-180.
      8. Наш край. Из истории Советского Дона. Документы. Октябрь 1917-1965. Ростов н/Д, 1968. С. 74-75; Сборник лиц, награжденных орденом Красного Знамени и Почетным революционным оружием. М., 1926. С. 72.
      9. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 191, 231-232, 245.
      10. Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т.50. М., 1970. С. 274.
      11. Смилга И. Т. Ликвидация Думенко // Военно-исторический журнал. 1992. №4-5. С. 76-77.
      12. Буденный С. М. Пройденный путь. Т.1. М., 1958. С. 406.
      13. Гольцев В. Командарм Миронов // Неделя. 1961. №22. 3 июня; Иллерицкая Т. А. Пора восстановить истину // Военно-исторический журнал. 1964. №12. С. 83-85; Трифонов Ю. В. Отблеск костра // Знамя. 1965. №2,3; Поликарпов В. Д. Комкор возвращается в строй // Неделя. 1965. №8. 14-20 февраля; Найда С. Ф. О комкоре Сводного конного корпуса Б. М. Думенко // Военно-исторический журнал. 1965. №9. С. 113-120; Карпенко В. В. Красный генерал // Волга. 1967. №5,6,7; Михайлов О. Дума про красного генерала // Литературная газета. 1967. №49. 5 декабря. С. 4; Душенькин В. В. Вторая Конная. М., 1968.
      14. Буденный С. М. Против искажения исторической правды // Вопросы истории КПСС. 1970. №2. С. 109, 114.
      15. Там же. С. 112-113.
      16. Смилга И. Т. Ликвидация Думенко... С. 79-80.
      17. Там же. С. 83.
      18. Там же. С. 82.
      19. Там же. С. 79.
      20. Там же. С. 78.
      21. Там же. С. 80-82.
      22. Там же. С. 77-78.
      23. Цит. по: Шитов А. П. Время Юрия Трифонова: человек в истории и история в человеке (1925 - 1981). М., 2011. С. 468.
      24. Поликарпов В. Д. Трагедия комкора Думенко // Дон. 1988. №11. С. 142-148.
      25. Там же. С. 145-146.
      26. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 544-545.
      27. Поликарпов В. Д. Трагедия комкора Думенко... С. 146.
      28. Красный генерал. Документы - против искажения правды о Б. М. Думенко. Публикация Губанова // Молот. 1988. 27 августа. №197(19986). С. 3.
      29. Поликарпов В. Д. Трагедия комкора Думенко... С. 147-148.
      30. Цит. по: рецензия А. В. Крушельницкого на: Будницкий О. В. Российские евреи между красными и белыми (1917 - 1920). М.: РОССПЭН, 2006. - 551 С. // Новый исторический вестник. 2007. №1(15). С. 256-257.
      31. Калугин Ю. Тайна расстрела Думенко: признания бежавшего из могилы // Новый исторический вестник. 2008. №2(18). С. 124 - 134. /231/
      32. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 546-548.
      33. Поликарпов В. Д. Трагедия комкора Думенко... С. 146-147.
      34. Цит. по: Красный генерал. Документы - против искажения правды о Б. М. Думенко. Публикация Г. Губанова // Молот. 1988. 27 августа. № 197(19986). С. 3.
      35. Ворошилов К. Конница революции // Известия. 1969. 19 ноября. №273(16278). С. 3.
      36. Поликарпов В. Д. Трагедия комкора Думенко... С. 148.
      37. Присяжный Н. С. Первая Конная армия на польском фронте в 1920 году. Ростов н/Д, 1992; Генис В. Л. Первая Конная армия: за кулисами славы // Вопросы истории. 1994. №12. С. 64-77; Будницкий О. В. Конармия // Знание - сила. 2007. №9. С. 45-53.
      38. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 546.
      39. Савченко И. Г. В красном стане: Записки офицера; Зеленая Кубань: Из записок повстанца / вступ. ст. А. В. Посадского. М.: 2016. С. 185-186, 189-190.
      40. Шитов А. П. Время Юрия Трифонова... С. 464,465.
      41. Дедов И. И. В сабельных походах. (Создание красной кавалерии на Дону и ее роль в разгроме контрреволюции на Юге России в 1918-1920 тт.). Ростов н/Д, 1989.

      Феномен красной конницы в Гражданской войне. М.: АИРО-ХХ1, 2021. С. 204-232.
    • Венков А.В. Красные донские казаки северных округов Дона // Феномен красной конницы в Гражданской войне. М.: АИРО-ХХ1, 2021. С. 146-166.
      By Военкомуезд
      Красные донские казаки северных округов Дона

      А. В. Венков (Ростов-на-Дону)

      Проблема участия в гражданской войне красного казачества не раз поднималась в отечественной историографии. В целом проблема участия казаков в гражданской войне имела довольно политизированный характер, поскольку не вписывалась в господствующие в СССР доктрины о классовой борьбе и противопоставляла большевикам довольно значительную часть трудящегося населения. В последние годы советской власти ряд исследователей завышал количество казаков, вставших на сторону советов. Тенденция эта продолжалась и в постсоветский период. Последним всплеском стал труд Л. И. Футорянского [1], в котором казачьими были объявлены целые дивизии и корпуса Красной армии, а некоторые полки посчитаны дважды и трижды. Бывали случаи, когда казачьими объявляли все конные красногвардейские части на Дону в 1918 году. Г. Л. Воскобойников и Д. К. Прилепский назвали конкретную цифру - 4.935 человек [2]. Однако до сих пор нет конкретного представления о количестве казаков в рядах Красной армии в годы гражданской войны.

      Задача данной работы выявить количество и «качество» советских донских казачьих воинских формирований на Севере Дона, т. е. в Хоперском, Усть-Медведицком и Верхне-Донском округах.

      Особенностью начального этапа гражданской войны на Дону было то, что большевики использовали распропагандированные ими казачьи полки, а белые эти полки старались расформировать и делали ставку на партизанские отряды из офицеров и учащейся молодежи. Единственным исключением стал 7-й Донской казачий войскового атамана Денисова полк, который воевал против большевиков, затем объявил себя «революционным» и стал гарнизоном Новочеркасска и, наконец, всем составом в апреле 1918 года перешел к белым и получил в Донской армии № 96. /146/

      Революционные казачьи полки, выступившие в январе 1918 года против Каледина (27-й и 44-й Донские казачьи), быстро разложились и разошлись по домам. На их основе был создан и в феврале 1918 года дошел до Новочеркасска Северный революционный отряд войскового старшины H. М. Голубова - по 60-80 человек от 27, 28, 44 и Атаманского полков, 1 орудие 12 батареи и 2 орудия 13 батареи [3]. Однако после победы казачьего восстания в апреле - мае 1918 года отряд Голубова оказался в рядах белой Донской армии и получил название «48-й Луганский казачий полк».

      Восстание было достаточно массовым, и к лету 1918 года восставшие казаки выставили 106 полков, не считая батарей, отдельных сотен и команд бронепоездов [4]. Сразу же была создана Донская армия, имеющая к середине 1918 года авиацию, бронесилы и флотилию.

      На севере Дона особых классовых и сословных противоречий не было, и когда в апреле - мае на Нижнем Дону началось восстание, казаки северных округов колебались, склонялись к нейтралитету. Ушедший в эмиграцию атаман Усть-Медведицкого округа П. Скачков впоследствии писал: «В станицах и хуторах левого берега Дона шли бесконечные споры о том, нужно ли участвовать в борьбе и чью принять сторону... Некоторые хутора выбрасывали белые флаги, заявляя этим свою «нейтральность», другие делились на две группы - «нейтральных» и «восставших», и, наконец, были хутора, делившиеся на резко обособленные три группы: «мироновцев», «кадет» и «нейтральных»...» [5]. В такой ситуации большую роль играл субъективный фактор: кто первый казаков мобилизует - белые или красные.

      Но попытки создать местные казачьи формирования не встречали поддержки в верхах военного ведомства большевиков. 22 апреля 1918 года на заседании ВЦИК наркомвоен Троцкий, говоря о комплектовании Красной армии, о казаках сказал так: «Все эти заскорузлые тёмные элементы ненавидят пролетариат и революцию. Мы не могли бы их включить в армию иначе, как путем репрессий. Есть темные элементы эти на Дону, в Оренбурге... было бы безумием группы Каледина и Дутова включать в армию...» [6].

      Как писал известный исследователь гражданской войны H. Е. Какурин, «шевеление донских казаков в своём районе не представляло пока непосредственной опасности для революции. Донское казачество в своей массе вовсе не стремилось к походу на Москву, и в нём всё-таки сильны были тенденции к возможно мирному улаживанию спорных вопросов с советской властью» [7].

      Тем не менее, борьба за казачество - сначала за удержание его на позициях нейтралитета, а потом и за привлечение его на сторону Советской власти - продолжалась. Во-первых, этим занималось создан-/147/-ное в марте 1918 года и существовавшее до сентября того же года Донское советское правительство, во-вторых, военные структуры Советской власти, в-третьих, советские казачьи структуры, в частности, созданный из революционно настроенных казаков Казачий комитет, а затем Казачий отдел ВЦИК.

      Зеленый свет был дан декретом СНК от 1 июня 1918 г., в котором подчеркивалась необходимость «немедленно приступить к формированию казачьих частей Красной Армии, принимая во внимание все бытовые и военные особенности казаков» [8].

      Формирование частей и до, и после опубликования декрета параллельно шло по инициативе снизу. И здесь большую роль сыграли казачьи полки, стоявшие ранее гарнизонами в городах Центральной России, в Москве и в Саратове.

      Большую ставку большевики делали на возрождение 1-го Донского казачьего полка, который в мирное время стоял в Москве, а весь 1917 год провел в Петрограде, где подвергся мощнейшей агитации.

      Во второй половине апреля, как только на Нижнем Дону началось восстание, а большевиками была объявлена мобилизация против германского наступления, в окружной станице Хоперского округа Урюпинской собрались 200 революционно настроенных казаков 1-го Донского полка во главе с Иваном Оленевым, хорунжим станицы Акишевской.

      9 мая 1918 года, после того, как стало известно, что германские войска вступили в Ростов, в станице Михайловской станичный Совет вынес резолюцию: «в связи с тем, что Красная армия не соответствует своему назначению, постановили: произвести мобилизацию в ст. Михайловской тех годов, которые укажет Окружной исполнительный комитет. Копия передана священнику 1-го Донского казачьего советского полка отцу Александру Карнаеву на предмет доклада центральной Советской власти о порядке сформирования вновь 1-го Донского казачьего полка» [9].

      Сначала в Урюпинской из казаков удалось создать пеший полк во главе с Потаповым Степаном, казаком станицы Петровской [10]. Получив от Донского советского правительства на мобилизацию 1 миллион рублей, отряд Потапова в июне довели до 459 штыков, 38 сабель [11].

      Особенностью Хоперского округа было то, что экономически он был тесно связан не столько с Ростовом и Новочеркасском, сколько с городами Воронежской и Саратовской губерний. Казачий отдел ВЦИК отмечал, что «в станице Михайловской Хоперского округа все богатые казаки находились в рядах Красной армии, а беднота на противоположной стороне» [12].

      Фактически в это время большевиков поддержало все полковое звено - три полка (1-й, 18-й и 35-й), формировавшиеся в станице Урюпинской. Казаки 35-го Донского полка (возраст от 30 до 34 лет), при-/148/-быв с фронта, поддерживали связь с 18-м Донским полком, вместе свергли старую власть, затем при приближении белых войск объявили призыв добровольцев - «чтоб желающие поступить в отряд явились. Через полмесяца собрались 600 человек, создан отряд Степана Разина», который затем был переименован в 3-й казачий полк [13]. Таким образом, 1-й Донской казачий полк из казаков срочной службы оказался в рядах 14-й стрелковой дивизии красных, а 3-й имени Степана Разина казачий полк из казаков 2-й и 3-й очереди (27-34 лет) - в 16-й стрелковой дивизии (впоследствии имени Киквидзе).

      Не менее интересно шел процесс организации красных казачьих полков в Усть-Медведицком округе. Большую роль здесь сыграл местный уроженец, войсковой старшина (подполковник) Ф. К. Миронов, который был назначен большевиками военным комиссаром этого округа.

      В начале мая в слободе Михайловке Усть-Медведицкого округа Миронов собрал добровольцев, чтобы противостоять казачьему восстанию, набралось всего 263 человека, из них - 59 казаков из пятнадцати станиц Усть-Медведицкого округа и 4 казака из Хопёрского, остальные - иногородние и крестьяне [14]. За месяц, к 12 июня, Михайловский гарнизон вырос до 1514 человек; казаки были собраны в 1-ю пешую сотню - 107 штыков, в конно-летучий отряд - 40 сабель; кроме того, числилось «мобилизованных казаков на батарее - 21, пленных - 79» [15]; последних Миронов все это время агитировал перейти на сторону красных.

      Белым в Усть-Медведицком округе удалось отмобилизовать двенадцать конных и две пешие сотни, но «скомпонованные сотни в большом количестве были составлены из элемента, склонного к ведению войны митингами и делегациями» [16].

      Невзирая на сложившуюся расстановку сил, Ф. К. Миронов затушевывал классовую борьбу среди самого казачества и стремился объединить всех казаков в борьбе против помещиков. Это было трудно, так как помещичьей земли на Севере Дона было немного. В письме к военруку Северо-Кавказского военного округа А. Е. Снесареву Миронов объяснял свою позицию так: «Цель моя такова: контрреволюцию задушить местными силами, ибо пришлым элементам, не понимающих бытовых условий казачества, ... этого не сделать» [17].

      В июне 1918 года, когда собрался окружной съезд советов, у Миронова под ружьем было 17 рот из местных крестьян и иногородних и 2 казачьи сотни [18].

      Съезд «именем братьев, павших в Галиции и Восточной Пруссии», призвал (в который уже раз) казаков к мобилизации. Но призывы не подкреплялись ни деньгами, ни оружием. «Царицынские власти» мо-/149/-билизацию не поддержали, и мобилизуемые заявили, что «большая часть призываемых казаков выступить за свой счёт положительно не может, а потому мобилизацию временно приостанавливаем...» [19].

      В конце июня начались летние полевые работы, и настал период «мирной передышки». Атаман Краснов, опасаясь массового дезертирства, отпустил часть белых казаков на полевые работы. Красноармейцы местных формирований, как и мобилизованные белые, стремились на свои поля.

      Вновь обрели силу агитация и пропаганда, изредка прерываемые налетами казаков или крестьян, стремящихся прорваться в свою станицу или волость и начать уборочную. «Характерными являются многократные перебежки казаков целыми группами на конях и с оружием от нас к ним и от них опять к нам» [20], сообщали политработники. 9 июля 1918 они доложили, что на Хопре за последнее время среди красных появились 500 перебежчиков из белой Донской армии [21].

      13-14 июля Миронов, имея отряд в четыреста штыков с одним орудием, внезапно начал наступление прямо на Усть-Медведицкую. Все белые отряды, не имея представления о силах Миронова и боясь быть отрезанными от Дона, бежали. Левый берег Дона - от устья Хопра до Котлубани - был очищен от белых казаков.

      Усть-Медведицкую Миронов не взял и начал отступление с боями. 17 июля на помощь Усть-Медведицкому округу подошли посланные атаманом Красновым войска генерала Фицхелаурова - шесть низовых и донецких полков.

      Рейд Миронова на Усть-Медведицкую и подход низовых белоказачьих полков оказали воздействие на население округа. Дезертиры, особенно из бедноты, стали возвращаться в советские отряды. Многие фронтовики, ранее уклонявшиеся от мобилизаций, пошли к Миронову сами, так как мобилизацию начали подошедшие белые. Так, 17 июля шестнадцать офицеров приехали в станицу Кепинскую, где на следующий день назначили сбор, а ночью Михаил Федосеевич Блинов, урядник 3-го Донского полка, собрал 35 своих однополчан и перебил этих офицеров.

      18 июля фронтовики во главе с Блиновым пошли искать себе «сотоварищей по духу и идее». В станице Сергиевской к Блинову присоединились тридцать три фронтовика во главе с казаком Ветровым. По пути к Миронову отряд разросся до сотни [22]. Эти казаки и стали костяком возникшей осенью 1918 года знаменитой мироновской красной казачьей конницы. К Миронову они присоединились 21 июля, и советская военная сводка сразу отметила это, увеличив силы примерно в три раза - на Усть-Медведицком направлении на сторону красных перешли триста казаков [23]. /150/

      В верхах Красной армии на Дону и Северном Кавказе в это время шли перестановки. Оборону Дона и Северного Кавказа в свои руки взял Чрезвычайный комиссар на Юге России по продовольствию И. В. Сталин, назначенный 19 июля Председателем Военного Совета СКВО.

      Узнав о смене власти в СКВО, Миронов сразу же обратился к Сталину с письмом, в котором предсказывал ход военных действий и требовал проведения мобилизации в Красную армию в ближайших губерниях. И в этом же письме сообщил, что на его сторону перешел полк казаков [24]. Возможно, он хотел произвести хорошее впечатление или переломить предубеждение против казаков вообще (а оно было присуще большинству большевистского руководства). Во всяком случае, ни сборник «Боевой путь блиновцев» [25], ни иные документы факт перехода целого полка белых казаков к красным в тот период не подтверждают.

      Боевое расписание войск, переформированных в бригаду, показывает, что у Миронова было три пеших сотни казаков и четырнадцать рот из местных крестьян и иногородних [26]:

      Эти войска не были стойким контингентом. Вот как описывал войска Миронова один из красных командиров: «Отряды тов. Миронова, казацкого войскового старшины, прекрасного организатора, но часто теряющегося от вечно колеблющихся его полуказацких, полухохлацких частей, митингующих, оглядывающихся то на большевиков, то на Краснова, с кучкой провокаторов в своей среде, ласково напевающих казацкой половине о родственности с кадетскими (казацкими) бандами. 
      Дивизия пополнялась вновь мобилизованными, неуравновешенными, нестойкими, недовольными мобилизацией... Вера в вождя неустойчивая, раскачиваемая провокаторскими элементами при отсутствии суровой дисциплины и твердой руки» [27]. И позже, когда на базе крестьянско-казачьей бригады Миронова была создана 23-я стрелковая дивизия Красной Армии, политработники характеризовали её так: «23-я дивизия формировалась здесь на Дону из местного элемента самостоятельно и до настоящего момента носит анархо-авантюристический характер, особенно командный состав, и очень важную роль играют родство, кумовство и сватовство...» [28].

      В конце августа Миронов был выбит с территории Донской области. Уходил он вверх по речке Медведице. Красных казаков осталась у него одна сотня, «а остальные казаки, не желая отступать в Саратовскую губернию, под натиском белых разбежались по своим хуторам и станицам» [29].

      В сентябре и начале октября ситуация на Севере Дона стабилизировалась. Несколько штурмов Царицына белыми были отбиты. Красная армия продемонстрировала свою силу, и казачья беднота хлынула к /151/ Миронову. К сентябрю мироновская конница увеличилась, достигла численности полка и в честь первых организаторов получила наименование «32-й Донской казачий революционный конный полк» [30].

      Командный состав был выборным. Выборы состоялись на полковом собрании 27 сентября 1918 г. Командиром полка выбрали Е. Мироничева, бывшего подхорунжего 15-го Донского полка. «Бойцы добровольно записались по сотням, кто в какую хотел» [31]. Командиры сотен тоже были выборными.

      Политработники, составлявшие описание боевого пути этого полка в 1930 году по горячим следам, отметили, что штатного политаппарата не было. Отмечалось, что ряд приказов по полку пестрит параграфами об исключении из списков полка «бежавших в кадеты» и о зачислении «перебежчиков от кадет». Тем не менее, к полку «присоединялось все наиболее революционно-стойкое, и отсеивался враждебный и случайный элемент» [32]. Дисциплина поддерживалась системой наказаний, которых не было и в царской армии: за грабеж в первый раз виновные судились сотенным товарищеским судом (к чему приговаривались - не указывается), во второй - к розгам, от 10 до 25 ударов, в третий раз - приговаривались к расстрелу с постановления сотни (возможно, расстрел заменялся теми же розгами) [33].

      7 октября 1918 года многочисленные казаки-перебежчики, поощряемые самим Мироновым, на «общем собрании» около селения Рудня постановили создать еще один полк и назвать его «15-м Донским казачьим революционными конным полком». Полк развернули по штатам царской армии в 6 сотен. Известно, что 15-й и 32-й Донские казачьи полки царской армии набирались в одних и тех же станицах Усть-Медведицкого округа - Арчадинской, Етеревской, Раздорской-на-Медведице, Сергиевской, Малодельской, Березовской, Островской Усть-Медведицкого округа [34]. Только в 15-м полку казаки несли срочную службу в составе 1-й Донской дивизии в Польше, а в 32-й казаки в возрасте от 26 до 30 лет призывались во время войны.

      Представление о казаках того же 32-го полка можно получить из анкет «сочувствующих» (проходящих кандидатский стаж для поступления в РКП(б)), составленных в мае 1919 года. Мы имеем анкеты 22 казаков и 2 иногородних. То есть полк не был на 100% казачьим. Казаки по происхождению из Березовской станицы - 9, Етеревской - 2, хутора Калач - 2, Островской станицы - 3, из Кепинской, Раздорской-на-Медведице, Туровской, Распопинской станиц - по 1. То есть, из Усть-Медведицкого округа, но не обязательно из зоны формирования 15-го или 32-го полка. Лишь 12 из них призывались при царе в 15-й полк. Командир 1-й сотни Черноусов Василий Акимович - с Нижнего Дона, из Кочетовской станицы. В германскую войну он - взводный командир 8-го /152/ Донского полка, председатель сотенного комитета, с 10 января 1918 г. в Донском ревкоме у Подтелкова, в войсках Миронова с 1 июля 1918 года. В Красной армии и в партии большевиков - «по политическому убеждению» [35]. Все казаки - участники Мировой войны, на позициях не были двое - служили в запасных сотнях. По роду занятий подавляющее большинство - хлеборобы, лишь 1 торговец и 1 работал на торфяных болотах во Владимирской губернии. Свое имущественное положение указали 6 человек: у 2 достаток «ниже среднего», у 4 - «средний». С образованием дело обстояло неплохо - 8 человек указали приходскую школу, 1 - хуторское училище, 3 написали в графе «образование» - «домашнее», 6 человек образования не имели, остальные графу «образование » не заполнили. То есть, 12 казаков (больше половины) были грамотны.

      Подавляющее большинство «сочувствующих» - добровольцы. Однако мотивы поступления в полк разные. По мобилизации в полку оказался один - взводный командир Кудинов Иван Федулович из станицы Кепинской. Младший урядник Романов Алексей Иванович, станицы Распопинской, пришел в отряд Миронова 24 мая 1918 года, потому что белые производили мобилизацию, а он «не захотел служить кадетам». Так же ответил взводный Ковалев Профирий, станицы Островской: «Не хотел быть в рядах Краснова, добровольно перешел в ряды красных». Два казака из хутора Калач (оба члены партии со 2 марта 1917 года) написали: «чувство сострадания к пролетариату»; командир 4-й сотни Харламов Зот, станицы Березовской: «Сознал, что для рабочего люда лучше»; казак Рябухин Кондрат: «нам надоело подчиняться золотым погонам, они нас вечно угнетали»; связиста Макушкина Якова «побудила старая ига», а взводного Горелова Акима побудила «контрреволюция кадет» [36].

      По времени поступления в отряд к Миронову - тоже разброс: в мае 1918 года - 1, в июле - 4, в августе - 3, в сентябре - 10, в октябре - 2. Таким образом, наибольший приток казаков - в сентябре 1918 года, что, собственно, и позволило сформировать полк.

      10 октября 1918 года два сформированных конных полка свели в бригаду и объединили с Усть-Медведицкой бригадой Миронова, создав тем самым Усть-Медведицкую дивизию. Казачья бригада из ветеранов Мировой войны в умелых руках бывшего казачьего офицера стала грозным орудием против белых на Севере Дона.

      Революция в Германии и зимнее 1918 - 1919 гг. наступление Южного фронта вдохновили красных казаков. Тем более, что в ноябре 1918 года было опубликовано обращение РКП(б) «Пробудись трудовой Дон!» со словами: «Слово и дело за вами, трудовые донцы!» [37].

      Прекрасно показали себя и хоперские казаки бывшего 1 -го Донского полка царской армии, сохранившие свой полковой номер. 3 декабря /153/ 1918 политком докладывал, что 1-й Донской революционный казачий полк «находится все время на линии огня, организовать ячейку нет возможности. Все сочувствующие» [38].

      Много хоперских казаков-бедняков, не имеющих лошадей, добровольно вступили в советские стрелковые части. 124-й стрелковый полк на 50% состоял из добровольцев [39].

      2 февраля 1919 года комиссар 14-й стрелковой дивизии Рожков писал: «В особенности подчеркиваю сознание стрелков 124 полка, которые в большинстве состоят из казаков Хоперского округа, среди которых имеются добровольцы 40 лет возраста, ведя беспрерывную борьбу в течение 8 месяцев в районе своих хуторов с красновскими войсками, а по освобождении таковых, не имея свидания с родными ни одного дня, безропотно выполнили приказ о переброске в другой район» [40].

      Кроме 124-го полка, молодые казаки Хоперского округа в феврале 1919 г. вступали в 121-й Московский полк [41].

      Тогда же, зимой, полки мироновской конной бригады сменили нумерацию. 15-й Донской казачий полк получил № 1, 32-й Донской казачий - № 2.

      4 января политкомиссар 23-й стрелковой дивизии (бывшей Усть-Медведицкой) докладывал: «настроение казаков с нашей стороны выше всякой похвалы, как львы дерутся красные казаки» [42].

      На 24 декабря 1918 г. в 23 стрелковой дивизии числился 1101 кавалерист [43].

      На 16 января 1919 г. составлен список командного состава 23-й стрелковой дивизии, которая в это время стремительно двигалась на юг. Командир конной бригады в нем не назван. Командир 1-го кавалерийского полка - Мордовии, бывший подхорунжий, вахмистр 3-го Донского полка, временно командир 1 -го кавалерийского полка - Чикамасов, бывший подхорунжий, вахмистр 3-го Донского полка. Командир 2-го конного полка Мироничев Емельян, бывший подхорунжий и взводный командир 15-го Донского полка [44].

      Сравнивая сводки о личном составе этих казачьих полков, мы можем увидеть рост или сокращение их состава и определить тому причины.

      На 18 января 1919 года кавалеристов в дивизии - 1188 [45]. Налицо рост личного состава, так как дивизия вступила на территорию своего округа и пополняется добровольцами.

      На 22 января - 1150: в 1-м полку - 519 и во 2-м - 631 [46]. Положение сохраняется.

      На 1 февраля - 1400: в 1-м полку - 746 и во 2-м - 654 [47]. Это казаки заняли свою окружную станицу и сразу же пополнились добровольцами и пленными. /154/

      На 15 февраля - 1100: в 1-м полку - 414 и во 2-м - 686 [48]. Полки прошли свой округ, и многие отстали, чтобы отдохнуть в своих семьях. Впрочем, дело не только в отдыхе. Казак-коммунист В. Ларин докладывал о создании советского аппарата на казачьих землях: «Аппарат строился из преданных «советских казаков», пробывших в рядах Красной армии ряд месяцев, к сожалению только не хватало на все хутора...» [49]. «Советские казаки... в массе оставались в рядах войск» [50], и мы это видим на примере 2-го Донского полка, состав которого увеличился.

      С 15 марта дивизия наступала уже без Миронова. Постановлением РВСР от 15 марта 1919 г. Миронову было предложно сформировать советскую казачью дивизию [51]. Но из-за резких изменений в казачьей политике этого не случилось, и Миронов был послан на Западный фронт заместителем командующего 16-й армией.

      Мироновская конница продолжала наступление. В это время кавалерийские полки Южного фронта переименовываются в кавалерийские дивизионы. 1-й Донской казачий полк отныне - 8-й дивизион, 2-й Донской полк - 7-й.

      На 1 марта 8-й дивизион - 414, 7-й дивизион - 581, 9-й дивизион [52]. Откуда взялся 9-й дивизион, и почему о нем нет точных сведений? Ответ можно найти в телеграмме в Реввоенсовет Южного фронта от 17 февраля: «При 23 с.д. есть сотня из пленных казаков. Возбуждается вопрос даже о формировании полков ввиду большого количества из числа пленных и перебежчиков казаков [, которые] заявляют их желание служить в советских войсках». Резолюция: «Никого не зачислять. Добровольцев в комиссариат вне полосы фронта, пленных в тыл, сотню расформировать. РВС Южфронта Ходоровский, Гиттис, Колегаев» [53].

      Отношение к пленным изменилось. В апреле 1919 г. для пленных казаков в Тамбове построили 20 бараков на 2,5 тыс. человек. В селе Спасское Рязанской губернии 2 барака - на 400 чел., в Кашире - бараки на 4000 [54].

      Но пока резолюция РВС фронта превратилась в конкретные приказы, 9-й дивизион из пленных успели набрать.

      На 10 марта 8-й дивизион - 561, 7-й дивизион - 433, 9-й дивизион - 421 [55]. Конница 23-й стрелковой дивизии выросла до 1415 сабель.

      Но через месяц мы видим резкое сокращение - на 10 апреля 7-й дивизион - 514, 8-й дивизион - 158 [56]. Дивизион из пленных расформировали, а сама 23-я дивизия понесла большие потери в боях с Гундоровским полком белых и при неудачном форсировании Донца.

      Впрочем, далеко не все пленные и перебежчики отправились в лагеря. 27 апреля 1919 г. политкомы 23-й дивизии докладывали, что 8-й кавалерийский дивизион (бывший 1-й Донской полк) состоит из пере-/155/-бежчиков-казаков, настроение отличное, 5 коммунистов, 16 сочувствующих [57].

      В апреле 1919 года была очередная попытка советских войск форсировать Донец. 23-й дивизии противостояли набранные из учащейся молодежи партизанские отряды, взявшие себе наименования первых отрядов партизан, ставших легендарными.

      1(14) апреля партизаны вступили в бой с частями 9-й советской армии у хуторов Мечетный - Чекунов, были стычки конных частей. Красные, предчувствуя прорыв, перебросили на плацдарм конницу для преследования. 2(15)-го чернецовцы выдержали 12-часовой бой и удержали позиции.

      На следующий день партизаны повели наступление на хутор Чекунов из-за речки Лихой. Наступали три батальона - семилетовцы, дудаковцы и чернецовцы. Из хутора Чекунова красные поднялись в контратаку. Небольшой отряд красной кавалерии (80 сабель отдельного дивизиона Колесова и 60 сабель усть-медведицких казаков Блинова - все, что смогли переправить в половодье) ударил по семилетовцам с фланга. Те сначала из-за лампас приняли конницу за свою, но потом открыли огонь в упор. Казаки Блинова были отбиты, зато Колесов со своими людьми прорвался сквозь цепь, с тыла атаковал батарею, захватил ее и стал с трофеями пробиваться обратно. Дудаковцы повернули ряды, чтобы спасать орудия. Три атаки красной конницы Колесова были отбиты огнем цепей. Навстречу Колесову с фронта атаковал Блинов, приведший в порядок свой отряд. Дудаковцы отбивались во все стороны и даже не дали увезти партизанские орудия. Красные, понеся потери, отошли за Донец. Здесь мы видим в деле нового лидера красных усть-медведицких казаков Михаила Федосеевича Блинова, бывшего урядника 3-го Донского полка царской армии, который с 60 казаками бросается на три батальона.

      Силы большевиков на Дону и Донце с начала зимнего наступления резко сократились. 8-я армия под Луганском сократилась до 12 тысяч. 20-тысячная 9-я армия, состоявшая из трех дивизий, растянулась на 200 километров по фронту [58]. 10-я армия, более многочисленная растянулась на 340 километров. Причиной сокращения численности войск были эпидемии. Весной 1919 года тиф вывел из строя 40-50 % личного состава 9-й армии [59].

      К середине мая мироновской коннице вернули наименования и номера полков. На 15 мая один из полков мироновской конной бригады - 2-й - состоял из 409 сабель, другой - побывавший на плацдарме под Репной - из 119 [60]. Командование признавало: «В полку стала сказываться усталость от непрерывных боев. Началась деморализация, побеги из полка, переход на сторону врагов. Заколебалась вера в победу» [61]. /156/ Дисциплина в войсках изначально была не на высоте. Сами красные отмечали в донецких станицах «разгромы магазинов, грабежи, самочинные обыски, творимые красноармейцами» [62].

      Тогда же, в мае 1919 года, началось отступление Южного фронта с Донца и Маныча на север. В это же время объявляется новый источник пополнения красных казачьих полков и не только казачьих.

      В тылу Южного фронта с 10 марта 1919 года шло Верхне-Донское (Вешенское) казачье восстание, вызванное политикой расказачивания.

      Против повстанцев среди других войск были посланы красные хоперские казаки - 3-й имени Степана Разина полк, переименованный в 5-й дивизион (на начало мая 1919 г. 27 «инструкторов», 373 сабли, 3 пулемета) [63].

      Политработники экспедиционных войск сообщали 19 апреля 1919 г.: «5-й дивизион - ни политкома, ни политических работников, но все красноармейцы знают, что поднятое восстание должно быть подавлено. В политическом отношении бессознательны» [64]. Однако известно, что командир дивизиона в первых числах мая 1919 г. дважды срывал наступление на повстанцев, ссылаясь на отсутствие патронов [65], и именно в это время повстанцы начали переговоры с советскими частями. Судя по всему, поведение командира красных казаков было не случайным.

      Помимо 5-го дивизиона, против вёшенских повстанцев выставили свои отряды казаки соседних хоперских станиц.

      Специально для подавления восстания большевиками был сформирован Федосеевский (по названию станицы) казачий полк. Объявлено было, что «полк будет распущен, когда будут уничтожены вёшенские бандиты» [66]. Приказ № 1 по Федосеевскому революционному полку вышел 2 апреля 1919 года. Командиром полка был назначен Ф. Абрамов, помощником командира - Щедров, адъютантом полка - Каехтин. Комиссаром полка был назначен Митрофан Патрин. Командирами сотен стали: Бочков Козьма, Буданов Иван, Кузнечиков Тихон, Потапов Федор, Сиволобов Михаил.

      Командирам сотен было предложено самим назначить себе помощников и взводных. «Как провиант, так и фураж брать у жителей под расписки и таковые предоставлять в штаб полка» [67].

      При поступлении в полк казаки должны были взять у хуторского комиссара удостоверения о политической благонадежности. Объявлялось: если получивший удостоверение изменит, комиссар и его семья будут уничтожены. Так же на удостоверении должны были расписаться три благонадежных лица и тоже отвечать в случае измены [68].

      Оружие (винтовки и орудие) в полк было доставлено из 5-го Заамурского конного полка, который тоже участвовал в подавлении восстания и считался лучшим полком 9-й армии. /157/

      С 20 апреля полк стал называться «Федосеевский Красный имени Ленина полк».

      Количество бойцов [69]:
      1 -я сотня     77
      2-я сотня      97
      3-я сотня      64
      4-я сотня      111
      5-я сотня      79

      Вскоре 5-я сотня была расформирована, казаки влиты во 2 и 3 сотни.

      Из всех федосеевских красных казаков повстанцы отметили почему-то одного Щедрова, помощника командира полка - «казак-сволочь - Щедров хутора Попова станицы Федосеевской как подлая гнида и Иуда предал своих братьев, взбаламутил казаков ленинской агитацией и перешел на сторону красной банды, сформировал 3 эскадрона хоперских казаков и был хорошо вооружен» [70].

      Видимо, Щедров действительно был инициатором формирования полка, а Ф. Абрамов, известный красный казак, в прошлом офицер, прибыл уже «на готовое».

      Полк участвовал в боях с повстанцами с 5 апреля 1919 г.

      Другие хоперские части, сформированные драться с повстанцами, носили названия своих станиц, но были и не менее громкие названия в честь коммунистических вождей: Казачий отряд им. Карла Маркса - 40 пеших, 74 конных, 1 пулемет; Бузулуцкая сотня - 156 конных, 1 пулемет; Кумылженская сотня - 66 конных; Слащевская сотня - 71 конный, 1 пулемет [71].

      В политотделе 9 армии считали: «Эти казачьи формирования можно даже назвать батальонами смерти, так как они с бандитами могут драться только насмерть, ни те, ни другие в плен не берут. Такие казаки представляют великолепный боевой материал» [72]. Действительно, казаки-добровольцы усердно приглашались в Заамурский полк, «где все выдадут» [73].

      Однако с 18 апреля начались побеги красных казаков к повстанцам. Личный состав полка постоянно сокращался. 9 мая - 197 сабель, 2 пулемета; 4 июня - 108 сабель. Комсостав был сменен. В июне полком командовал Щедров Емельян при политкоме Упмале Карле.

      В ответ по экспедиционным войскам вышел приказ № 9 от 3 мая, запрещающий принимать в ряды войск добровольцев из местных жителей [74].

      17 мая член РВС Южного фронта Сокольников писал комиссару Хоперского округа Ларину: «Измена некоторых эскадронов хоперцев показывает, что формирование добровольческих дружин, находив-/158/-шихся всецело в вашей ответственности, проводилось без всей предписываемой вам осторожности и фильтровки». Ненадежных предписывалось разоружить [75].

      В мае 1919 года, когда началось наступление белых, советское командование отмобилизовало 5 тысяч хоперских казаков, чтобы их после не мобилизовали белые. Описывая настроения этих мобилизованных, политработники сообщали: «при отправке они были уверены, что идут на Колчака», чтобы избежать перехода работники Хоперского округа предполагали использовать [их] на Западе, на Востоке тоже есть казаки (психологическое состояние - безразличие) [76].

      Однако посланные на Западный фронт казаки в августе 1919 года частично ушли к полякам [77], частично были зачислены в Донской кавалерийский корпус Ф. К. Миронова и вместе с ним взбунтовались [78].

      Казачьи части, боровшиеся с повстанцами, уходили с Красной армией вместе с семьями. Так, при отступлении с красными ушли 200 семей из станицы Федосеевской [79]. Отряд им. Карла Маркса был влит в 5-й Заамурский конный полк.

      Хоперские казачьи сотни были включены в состав 36-й стрелковой дивизии и впоследствии сведены в Хоперский полк. Политкомы считали, что настроение в полку очень хорошее [80].

      Зато «...весьма напряженным было состояние частей 23 кавбригады, укомплектованной донцами, в связи с оставлением Донской области» [81]. Но постепенно количество красных казаков Мироновской бригады, отступившей с Донца, стало расти: на 1 июля 1919 г. - 982 сабли, на 15 августа 1919 г. - 1263 сабли, на 15 сентября 1919 г. - 1431 сабля [82].

      В августе, когда Красная армия начала новое наступление на Дон, из кавалерийских бригад 14-й, 23-й и 36-й стрелковых дивизий была создана конная группа под командованием М. Ф. Блинова, но бригады сохранили свой состав и свою нумерацию. В результате Августовского наступления Красной армии фронт остановился на линии верхнего течения Дона. Большевики вновь заняли Хоперский округ и большую часть Усть-Медведицкого.

      На сентябрь 1919 г. в 9-й армии кавалерию составляли 14 кавбригада - 1-й Донской, 2-й и 5-й Заамурский полки - командир А. И. Бочаров; 23-я кавбригада - 1-й, 2-й, 3-й Донские полки - командир С. П. Крюков, 36-я кавбригада - 1-й Камышинский, 2-й Хоперский, 3-й Саратовский полки - командир В.П. Лысенко [83].

      15 сентября 1919 года состоялось известное заседание РВСР о создании конницы [84]. И примерно в это же время донская казачья конница генерала П. И. Коновалова начала стремительное наступление, повторно вытесняя большевиков с территории Дона. Если 4-й Донской корпус генерала Мамонтова в это время выходил из рейда в районе /159/ Воронежа, то 2-й Донской корпус Коновалова шел как раз по территории Хоперского округа.

      Коннице Мамонтова, а затем и коннице Коновалова активно противостояла конная группа 9-й армии под командованием М. Блинова, в эту группу входила и описываемая нами усть-медведицкая красная казачья конница. В боях красные казаки несли потери. Так, 4 октября 1919 г. «казачья бригада была прижата к реке Усмань Воронежской губернии, спаслись, кто у переправы и у кого быстрые кони» [85].

      После боев под Новохоперском личный состав бригад резко сократился. На 15 октября 1919 г. в 14 бригаде - 425 сабель, в 23-й бригаде - 779 сабель, в 36 бригаде - 133 сабли [86]. Как видим, лучше других сохранилась усть-медведицкая конница.

      28 октября погиб командир 3-го Донского революционного казачьего полка 23-й кавбригады Е. Ф. Быкадоров, чье имя впоследствии было присвоено 1-му (15-му) Донскому полку этой бригады. Двумя другими полками бригады в это время командовали Зубков и Вахрамеев. Бригадой командовал Акимов.

      31 октября после тяжелейших боев конная группа насчитывала всего 400 сабель. Но в полевом штабе РККА считалось, что она еще вполне боеспособна, на 1 ноября у Блинова в штабных документах числилось 898 сабель [87].

      17 ноября 1919 года не выходившая из боев конная группа была переименована в «кавалерийскую дивизию 9-й армии» под командованием того же М.Ф. Блинова, который к тому времени стал кавалером Ордена Красного Знамени (июнь 1919 года, № 22).

      22 ноября 1919 года Блинов был смертельно ранен около Бутурлиновки на территории Воронежской губернии. Командуемая им кавалерия после жестоких боев в конце ноября насчитывала всего 200 сабель, подошедшее 30 ноября пополнение из 350 кубанцев [88] позволило довести личный состав новообразованной кавалерийской дивизии до численности полка.

      После смерти Блинова дивизию принял И. И. Брониковский, комиссаром дивизии с 7 ноября 1919 г. был И. А. Рожков.

      К концу 1919 г. РВСР в контексте решений о создании конницы решил проинспектировать наличные казачьи части. 6 ноября Ивану Каширину, бывшему офицеру Оренбургского казачьего войска была направлена бумага: «Предлагаю Вам с получением сего отправиться в район Юго-Восточного фронта для выяснения хода формирования казачьих войсковых частей и их фактического состояния. Каменев, Гусев, Лебедев» [89].

      Казачий отдел ВЦИК рекомендовал казаков брать в армию на общих основаниях, «та сотня или две сотни мобилизованных одной станицы /160/ будут только тогда реальной военной силой, когда одностаничники не будут распылены в разных частях» [90].

      Людские ресурсы на Дону были исчерпаны. Так, 1 ноября 1919 Иловлинский станичный ревком сообщал: «Все граждане мужского пола до 40 лет забраны в ряды Красной армии, а по 52 года взято кадетами» [91]. И авторы истории кавалерийской дивизии имени Блинова писали, что во время решающего наступления Красной армии в конце 1919 года «пополнения людей проводились, главным образом, за счет добровольцев из казаков и, зачастую даже, бывших белых» [92]. Казаками пополняли не только казачьи полки, но и такие как Заамурский, Камышинский, Саратовский.

      Кавалерийская дивизия 9-й армии очень быстро восстановила и штатный состав и боеспособность. В декабре у Усть-Хоперской дивизия разбила 4 конных полка белых и взяла 400 пленных. Затем участвовала в боях на Маныче и в Егорлыцком сражении. С 4 февраля 1920 года командовать дивизией стал ее комиссар И. А. Рожков, на комиссарскую должность с 10 февраля вступил С. С. Друян.

      27 февраля 1920 года дивизии были присвоены №2 и почетное название «имени Блинова». Это имя дивизия гордо пронесла все межвоенные годы и годы Великой Отечественной войны. Она первой из всех кавалерийских дивизий РККА стала гвардейской и закончила Великую Отечественную войну как 1-я гвардейская кавалерийская Ставропольская ордена Ленина, Краснознаменная, орденов Суворова и Богдана Хмельницкого дивизия имени т. Блинова.

      6 марта 1920 года в дивизии провели реорганизацию, доводя ее до штатов шестиполковой кавалерийской дивизии. 1-й Донской казачий полк бывшей 14-й бригады, созданный в 1919 году 3-й Донской полк из 23-й бригады и 2-й Хоперский полк были расформированы.

      В дивизии в это время насчитывалось 1400 коммунистов в 22 ячейках.

      Временно дивизию включили в состав Конной армии, но когда буденовцы были посланы на фронт против поляков, 2-ю кавалерийскую дивизию оставили для борьбы с Махно. 24 мая 1920 года ее бросили против Врангеля.

      2-я кавалерийская дивизия имени Блинова одной из первых встретила части генерала Врангеля, которые начали высадку в Таврии и переход через Перекоп.

      8-9 июня 1920 г., маневрируя и сдерживая натиск белых, 1-й Донской казачий полк («быкадоровцы») уничтожил волчий батальон Шкуро.

      В бою красные казаки изрубили 200 белых калмыков и 200 взяли в плен [93]. И лишь когда Врангель ввел в дело танки, «части дивизии в беспорядке вылетают в поле и начинают отход» [94].

      12-15 июня дивизия по тылам развернувшихся в Таврии белых идет в рейд на Перекоп. 12 июня красные казаки изрубили пока еще /161/ спешенные белые Калединский и Баклановский полки (потери белых - 800 убитых) и ушли на соединение с 13 армией [95].

      28 июня 1920 г. командиром 2-й кавалерийской дивизии был назначен известный «революционный матрос» П. Е. Дыбенко, а саму дивизию включили в состав 1-го конного корпуса Жлобы. Это был бывший конно-сводный корпус расстрелянного к тому времени Б. М. Думенко, пополненный пленными казаками. На 1 июня 1920 года он насчитывал 7153 сабли. [96]

      Корпус Жлобы пытался прорваться в тыл Русской армии Врангеля, чтобы способствовать наступлению главных сил Красной армии на этом фронте. Но из-за некомпетентности корпусного командования белые смогли окружить красную кавалерию пехотой. «Корпус Жлобы был рассеян и только 2-я кавалерийская дивизия вышла из окружения более или менее организованно» [97]. Впрочем, уточнялось: «Вышедшая из окружения с наименьшими потерями более организованно 2-я кавалерийская дивизия имени Блинова потеряла обозы, всю артиллерию и много бойцов» [98].

      4-26 июля 1920 г. дивизия находилась в резерве. С 17 июля вместо «революционного матроса» Дыбенко по просьбе бойцов во главе дивизии вновь был поставлен И.А. Рожков.

      В последующих боях командир 2 кавалерийской бригады дивизии Крюков (бригаду составляли усть-медведицкие красные казаки) был награжден орденом Красного Знамени за бой в колонии Розенталь, где его бойцы разбили Дроздовский полк и взяли 200 пленных.

      16 июля 1920 г. уцелевшие части корпуса Жлобы были переформированы во 2-ю конную армию. 6 сентября 1920 г. к радости красных казаков командование армией принял Ф. К. Миронов.

      5 октября 1920 года произошло переименование полков дивизии:

      5-й Заамурский - 5-й Заамурский
      2-й кавалерийский - 6-й
      1-й Донской - 7-й Быкадоровский
      2-й Донской - 8-й Таманский
      1 -й Камышинский - 9-й Камышинский
      3-й Саратовский - 10-й Саратовский.

      В октябре 1920 г. начались победоносные бои 2-й конной армии. Врангелевская конница под командованием генерала Н. Г. Бабиева форсировала Днепр и пыталась расширить плацдарм для переправы других частей Русской армии и начала наступления в сторону польских войск.

      В октябре в боях на правом берегу Днепра с конницей Бабиева был убит комиссар 2 бригады 2-й кавалерийской дивизии Семен Михайлович Унтерслак [99]. /162/

      Конница Бабиева была разбита. 2-я конная армия вместе с другими частями фронта перешла в наступление на Русскую армию П. Н. Врангеля. Во время стремительного движения к Перекопу 29 октября 1920 г. погиб командир 2-й кавалерийской дивизии И. А. Рожков. Командование принял В. Я. Качалов. После боев на подступах к Перекопу, когда красные и белые ударные силы фактически ополовинили друг друга, 2-я конная армия, поддерживая красную пехоту, ворвалась в Крым, отбила контратаки белой конницы генерала Барбовича и преследовала противника до самой его погрузки на пароходы.

      Фронты гражданской войны на Юге формально были ликвидированы, но блиновцы и вместе с ними красные усть-медведицкие казаки продолжали бои против войск Махно и других атаманов.

      6 декабря 1920 г. 2-я конная армия была переформирована во 2-й конный корпус.

      После тяжелых боев специальная инспекция проверила корпус и проанализировала состояние красной кавалерии. Наряду с небрежным отношением к оружию и лошадям (исключение составлял лишь 5-й Заамурский полк), инспекция отметила негативное влияние массового включения в кавалерию казаков: «Кроме того, широкою волною влилось красное казачество, поведшее «свою линию», в чем главный тормоз на пути нашей конницы к регулярству» [100].

      2-я кавалерийская дивизия была охарактеризована кратко, но емко - «Главный контингент дивизии - донские и частью кубанские казаки - как боевой материал отличный, но мало склонный к регулярству... Во всех отношениях стоит в корпусе выше других» [101].

      П р и м е ч а н и я
      1. Футорянский Л. И. Казачество России в огне Гражданской войны (1918-1920 гг.). Оренбург: ГОУ ОГУ, 2003. - 474 С.
      2. Воскобойников Г. Л., Прилепский Д. К. Борьба партии за трудовое казачество. 1917-1920. Грозный. 1980. С. 39.
      3. Венков А. В. Антибольшевистское движение на Юге России на начальном этапе гражданской войны. Ростов-на-Дону: Логос, 1995. С. 96.
      4. Пащинский В. Большой Войсковой Круг 1918 года Всевеликого Войска Донского (Алфавитный
      список депутатов, цифры о них и диаграммы). [Новочеркасск. 1918]
      5. Донская летопись. Т. I. Белград, 1923. С. 277.
      6. Протоколы заседаний ВЦИК 4-го созыва. М., 1920. С. 190.
      7. Какурин Н. Е. Как сражалась революция. Т.1.: 1917-1918 гг. М., 1990. С. 213.
      8. Ружейников И. Среди казаков // Известия ВЦИК. 1918. №144. 11 июля. С. 2.
      9. Копия протокола заседания Михайловского станичного Совета // Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 1235. Оп. 81. Д. 1. Л. 11.
      10. Черничкин С. Н. В боях и походах / Помнят степи донские. Ростов-на-Дону, 1967. С. 245. /163/
      11. Болдырев Ю. Ф. Из истории создания советских отрядов крестьянской и казачьей бедноты на северном Дону (март - август 1918 г.) // Историко-краеведческие записки. Вып. IV. Волгоград. Нижне-Волжское кн. изд-во, 1977. С. 30, 31.
      12. Доклад о положении на Верхнем Дону. ГАРФ. Ф.1235. Оп.84. Д.9.
      13. ГАРФ. Ф.1235. Оп. 84. Д. 7. Л. 273-273об.
      14. Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 1304. Оп. 1. Д. 481. Л. 15.
      15. Там же. Л. 59.
      16. Донская летопись. Т. 1. Белград, 1923. С. 277.
      17. Письмо Ф. К. Миронова военруку СКВО. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 477. Л. 243.
      18. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 481. Л. 127.
      19. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 431. Л. 94.
      20. Переписка Секретариата ЦК РСДРП(б) с местными партийными организациями. Сб. док-тов / Ред. Г. Д. Обичкин и др. Август - октябрь 1918 г. М., 1969. С. 444.
      21. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 81. Д. 2. Л. 265.
      22. Боевой путь блиновцев: история боев и походов 5-й Ставропольской им. тов. Блинова кавалерийской дивизии. Ставрополь, 1930. С. 32.
      23. Известия ВЦИК. 1918. 24 июля (№ 155).
      24. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 493. Л. 61.
      25. Боевой путь блиновцев: история боёв и походов 5-й Ставропольской им. тов. Блинова кавалерийской дивизии. Ставрополь, 1930.
      26. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 113. Л. 4-4об.
      27. Бабин Е. На Дону / Правда. 1918. 24 авг.
      28. РГВА. Ф. 192. Оп. 1. Д. 50. Л. 26-26об.
      29. Голиков Г. Е. 23-я стрелковая / В боях за Царицын. Сталинград, 1959. С. 219.
      30. Венков А. В. Красные донские казаки в 1918 году // Вестник ВолГУ. Серия 4. История. Регионоведение. Международные отношения. 2019. Т.24. №4. С. 77.
      31. Боевой путь блиновцев... С. 36.
      32. Там же.
      33. Там же.
      34. Венков А. В. Донская армия. Организационная структура и командный состав 1917—1920 гг. Вып. 1. Ростов-на-Дону: изд-во ЮНЦ РАН, 2014. С. 12.
      35. Венков А. В. Красные донские казаки в 1918 году... С. 77.
      36. Там же. С. 78.
      37. Борьба за власть Советов на Дону. Ростов-на-Дону. 1957. С. 383.
      38. РГВА. Ф. 100. Оп. 2. Д. 11. Л. 77.
      39. РГВА. Ф. 192. Оп. 1. Д. 24. Л. 111об.
      40. РГВА. Ф. 100. Оп. 2. Д. 108. Л. 21-22.
      41. Москвичи на фронтах гражданской войны. М., 1960. С. 226.
      42. РГВА. Ф. 100. Оп. 3. Д. 44. Л. 170.
      43. РГВА. Ф. 104. Оп. 1. Д. 114. Л. 33.
      44. РГВА. Ф. 104. Оп. 1. Д. 114. Л. 87об. - 88.
      45. Там же. Л. 95.
      46. Там же. Л. 111.
      47. Там же. Л. 117.
      48. Там же. Л. 162.
      49. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 82. Д. 15. Л. 321об.
      50. Там же. Л. 322.
      51. РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 188. Л. 21. /164/
      52. РГВА. Ф. 104. Оп. 1. Д. 114. Л. 285.
      53. РГВА. Ф. 964. Оп. 1. Д. 22. Л. 46-46об.
      54. РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 184. Л. 506.
      55. РГВА. Ф. 104. Оп. 1. Д. 114. Л. 299.
      56. Там же. Л. 352.
      57. РГВА. Ф. 192. Оп. 1. Д. 24. Л. 481.
      58. Мерецков К. А. На службе народу. М., 1971. С. 36.
      59. Липецкий С. В. Ленинское руководство обороной страны (1917 - 1920). М., 1979. С. 188.
      60. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 112. Л. 436.
      61. Боевой путь блиновцев... С. 31.
      62. РГВА. Ф. 191. Оп. 1. Д. 33. Л. 11-12.
      63. РГВА. Ф. 100. Оп. 3. Д. 478.
      64. РГВА. Ф. 192. Оп. 1. Д. 24. Л. 247.
      65. РГВА. Ф. 191. Оп. 1. Д. 33. Л. 102.
      66. РГВА. Ф. 8584. Оп. 1. Д. 1. Л. 6.
      67. РГВА. Ф. 8584. Оп. 1. Д. 1. Л. 1-2.
      68. Там же.
      69. Там же. Л. 2. 70
      70. Кочетов Е. Ф. Донские казаки. Летопись для потомков // Донские казаки в борьбе с большевиками. Альманах (3). 2010. С. 193.
      71. РГВА. Ф. 100. Оп. 3. Д. 478.
      72. РГВА. Ф. 192. Оп. 2. Д. 217. Л. 8об.
      73. РГВА. Ф. 8584. Оп. 1. Д. 1. Л. 7.
      74. РГВА. Ф. 1398. Оп. 1. Д. 718. Л. 6.
      75. РГВА. Ф. 100. Оп. 3. Д. 192. Л. 179-179об.
      76. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 82. Д. 15. Л. 324.
      77. Венков А. В. Донские казаки на польском фронте в 1919 году // Вестник ВолГУ. Серия История. Регионоведение. Международные отношения. 2017. Т.22. №6.
      78. Венков А. В. Мятеж Донского казачьего корпуса Миронова: хронология событий // Смутные времена в России начала XVII и начала XX столетий: природа и уроки: международная научная конференция (2018; Волгоград): [материалы] / - Волгоград: изд-во Волгоградского института управления - филиала ФГБОУ ВО РАНХиГС, 2018.
      79. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 82. Д. 15. Л. 325об.
      80. РГВА. Ф. 100. Оп. 2. Д. 146. Л. 35об.
      81. Боевой путь блиновцев.. .С.52.
      82. Директивы командования фронтов Красной армии. Т.4. М., 1978. С. 75.
      83. РГВА. Ф. 6. Оп. 6. Д. 26. Л. 119. (См. также: Душенькин В.В. 2-я конная. М., 1968. С. 30).
      84. РГВА. Ф. 6. Оп. 6. Д. 28. Л. 2.
      85. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 84. Д.7. Л. 272.
      86. Директивы командования фронтов Красной армии. Т.4. М., 1978. С. 77
      87. Директивы командования фронтов Красной армии. Т.4. М. 1978. С. 109.
      88. Боевой путь блиновцев... С. 61.
      89. РГВА. Ф. 6. Оп.6. Д.26. Л. 194.
      90. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 82. Д. 4. Л. 101.
      91. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 50. Л. 17.
      92. Боевой путь блиновцев... С. 64.
      93. Боевой путь блиновцев... С. 82. /165/
      94. Боевой путь блиновцев... С. 83.
      95. Боевой путь блиновцев... С. 84.
      96. РГВА. Ф.6. Оп.6. Д.47. Л. 1-12.
      97. Городовиков О. И. Воспоминания. Элиста, 1969. С. 161.
      98. Боевой путь блиновцев... С. 86.
      99. Лушенькин В. В. Указ. соч. С. 156.
      100. РГВА. Ф. 6. Оп. 6. Д. 55. Л. 317об.
      101. РГВА. Ф. 6. Оп. 6. Д. 55. Л. 358-358об.

      Феномен красной конницы в Гражданской войне. М.: АИРО-ХХ1, 2021. С. 146-166.