3 сообщения в этой теме

Н.И. Басовская. Диалог короля и сословий на закате Средневековья: Карл V Мудрый

Статья посвящена проблеме зарождения национального самосознания во Франции в эпоху позднего Средневековья. Одним из проявлений этого процесса стал нетрадиционный диалог королевской власти в лице короля Карла V с непривилегированными сословиями страны.

Карл V (род. 1337, король 1364–1380 гг.) – правитель Франции с неслучайным прозвищем «Мудрый». Прозвище, данное ему народом Франции, отражает, как все подобные народные метафоры, нечто весьма существенное для понимания личности этого монарха. Он находился у власти в переходную эпоху, образно и точно названную Й. Хейзингой «осенью Средневековья». Как у всякой осени, у нее была «золотая пора» – время, когда внутренние кризисные явления в жизни общества неизвестны участникам событий, но... проявляются в их поведении.

В предшествующий период западноевропейской истории, который можно назвать веком рыцарства и рыцарственности, мудрость не являлась наиболее ценимым качеством правителя, о чем и свидетельствуют тогдашние прозвища, например Ричард I Львиное Сердце или Людовик IX Святой. Выше всего ценился меч, разящий врагов, и особенно «неверных». А вот вторая половина «осеннего» XIV в. предложила альтернативную оценку королевских качеств в виде мудрости Карла V.

В ее основу, на мой взгляд, легло то, что современниками вовсе не осознавалось и не формировалось – а именно начавшийся при Карле V диалог короля и сословий, прежде всего горожан.

Известно, что в личности и поведении Карла V проявлялись весьма необычные для Средневековья свойства1. Например, этот король не выходил на поле брани и турниры, передав высшие военные полномочия Бертрану Дюгеклену – безвестному рыцарю из Бретани. Практически незнатный человек (да еще из считавшейся полудикой Бретани) – на должности коннетабля, чаще всего занимаемой принцами крови, родственниками короля. Это казалось невозможным, но назначение состоялось, что представляет собой, на мой взгляд, некое «послание» высшей французской знати, сознание которой всецело определялось нормами классического Средневековья, когда понятие знатности ставилось несравненно выше любых деловых качеств. Неким существенным дополнением к этому косвенному «посланию» была хорошо известная «книжность» короля, который собрал лучшую для своего времени библиотеку (около 900 томов), тратил большие средства на приобретение старинных рукописей, проявляя совершенно нетипичные для высшего сословия этой эпохи качества.

Однако если его диалог с высшим сословием, носителем вековых традиций Средневековья, имел косвенный, скрытый в глубине поступков характер, то обращения короля к непривилегированным представителям тогдашнего французского общества были прямыми и открытыми. И это диалог с меняющимся временем и самим собой.

Представляется интересным рассмотреть логику движения Карла V к этому диалогу, важнейшему и показательному для эпохи «осени Средневековья».


Charles_V_le_Sage.png

576px-Charles_V_et_Jeanne_de_Bourbon.jpg
Карл V Мудрый и Жанна де Бурбон
800px-G%C3%A9n%C3%A9alogie_Charles_V.svg

Adoubement1.jpg

John_the_Good_king_of_Fra_ordering_the_a
Иоанн Добрый арестовывает Карла Злого. Как в сказке... Миниатюра из Хроники Фруассара

Retour_en_angleterre_de_Jean_II.jpg
Иоанн Добрый под конвоем англичан

Jacquerie_meaux.jpg
Восстание в Париже

Paix_entre_Charles_de_Navarre_et_Charles
Примирение между Карлом V и Карлом Злым

423px-Traite_de_Bretigny_ru.svg.png
Синее - владения короля Франции, желтое - Карла Злого, красное - короля Англии, белое - территории, отошедшие к Англии по договору в Бретиньи

Cocherel.jpg
Битва при Кошереле между Карлом V и Карлом Злым

Charles_de_Navarre_et_Charles_V_1371.jpg
Очередное примирение и оммаж Карла Злого


Личная и политическая биография Карла V неотделима от истории первой половины Столетней войны. Он родился в 1337 г., т. е. в год объявления знаменитого западноевропейского политического конфликта в абсолютно средневековом контексте борьбы двух королевских домов – Плантагенетов и Валуа. Английский король Эдуард III объявил правившего в этот момент деда Карла V, Филиппа VI, узурпатором, а себя – законным правителем Франции. Отец Карла V Иоанн II Добрый (1350–1364) был вторым коронованным представителем рода Валуа на французском престоле2. В его отчаянных усилиях, направленных на укрепление классических рыцарских ценностей (например, создание Ордена Звезды, основанного на явном подражании легендарному королю Артуру и рыцарям круглого стола), мне видится стремление усилить и украсить неуверенное положение первых Валуа. Опора Иоанна II на объективно уходящие в прошлое идеалы рыцарства должна была привести его деятельность к естественной неудаче, глубина которой оказалась в реальности подлинным крахом: страшное военное поражение 1356 г. при Путье, английский плен короля Франции, катастрофический экономический и политический кризис во французском королевстве.

Выход из трагической ситуации, возникшей в стране после битвы при Пуатье, пришлось искать и находить Карлу V, сначала в статусе дофина-регента, а затем – французского короля.

Детство и юность дофина Карла закончились 19 сентября 1356 г. на поле сражения с войском наследника английского престола Эдуарда Черного Принца. Девятнадцатилетний Карл покинул поле боя по приказу отца Иоанна II, который как истинный рыцарь сам отступить не мог и оказался вместе с младшим сыном Филиппом в английском плену.

Жизненный опыт дофина к этому моменту некоторым образом мог подготовить его к успешным поискам выхода из абсолютно трагической ситуации, сложившейся во французском королевстве. Лишившийся матери в двенадцатилетнем возрасте и непригодный к участию в активной рыцарской деятельности отца (хилый, тщедушный мальчик)3, принц Карл обратился к чтению книг.

Рубеж XIII–XIV вв. был отмечен в Западной Европе возрождающимся интересом к литературному наследию античности и появлением авторов, как бы соединявших в своем творчестве латинские мотивы и духовные ценности Средневековья4. Особое внимание дофина привлекало получившее известность во Франции сочинение Жана де Жуанвиля «История Людовика Святого», написанное в конце XIII в.5 Можно предположить, что юный дофин вглядывался в нарисованный автором портрет идеального государя с вниманием и пытливостью, свойственными людям-книжникам любой эпохи.

Отмечу также, что в свои девятнадцать лет будущий Карл V уже давно не был ребенком и даже незрелым юношей. И дело не только в том, что в эпоху Средневековья взрослость в принципе приходила к человеку раньше, чем в последующие времена. Дофина рано женили на его кузине Жанне де Бурбон. В год свадьбы (1350 г.) ему было тринадцать лет, а ко времени битвы при Пуатье у супругов появились первые из их будущих десяти детей.

Итак, после Пуатье Франция фактически потеряла армию, так как не подчиненные единому командованию (в отличие от войска английского короля) рыцарские отряды покинули поле боя, оставив на нем Иоанна II. Вновь призвать их на основе устаревшего средневекового вассалитета король не мог, так как находился в плену у англичан. Рыцарскому сословию Франции был, кроме того, нанесен очень серьезный моральный удар: твердо присвоив себе славу лучших воинов, они не только потерпели страшное поражение и понесли большие потери (не менее 2500 человек), но и подорвали свой авторитет во Франции. Статус рыцаря как представителя привилегированного сословия предполагал безусловное уважение к нему со стороны «простецов». После Пуатье очевидно что-то пошатнулось в этой важнейшей составляющей средневекового мироустройства. Хронисты сообщают о крайнем неуважении и даже презрении, проявленном горожанами по отношению к рыцарским отрядам, проходившим по французским городам и городкам после позорного поражения. Как плохих актеров в античном театре, горожане забрасывали их тухлыми овощами и фруктами6.

Какая-то часть французской знати открыто изменила своему королю, приняв сторону претендента на корону короля Наварры Карла по прозвищу Злой. Иоанн II еще до Пуатье приказал заточить его в знаменитый замок Шато-Гайяр как человека, опасного для престола. Теперь в обстановке политического кризиса его сторонники с оружием в руках выступили с требованием освобождения Карла Наваррского.

В этой обстановке будущий Карл V в статусе дофина созвал Генеральные штаты в очевидной надежде привычно затребовать дополнительных субсидий для выкупа короля. В ответ Штаты выдвинули определенные условия, которые известны из текста знаменитого «Великого мартовского ордонанса», подписанного дофином 3 марта 1357 г. Документ, реально ограничивавший королевскую власть во Франции и содержавший по существу, план серьезных преобразований системы суда и управления, не был результатом диалога между королевской властью в лице дофина Карла и сословиями, прежде всего горожанами. Это вовсе не тот диалог, о котором было сказано в начале статьи, «тот диалог» еще должен родиться и знаменовать собой начало принципиальных изменений во взаимоотношениях королевской власти и непривилегированных сословий.

А пока это был результат прямого давления на дофина Карла, оказанного оппозицией горожан во главе с купеческим старшиной Парижа Этьеном Марселем. Реакция будущего Карла V Мудрого на попытки ограничить королевскую власть была вполне традиционно королевской. Представители городской оппозиции были для него обыкновенными бунтовщиками, пытавшимися подорвать многовековые устои бытия.

Через несколько месяцев, летом 1357 г., дофин попытался отменить Ордонанс7. Это ускорило начало Парижского восстания под руководством Этьена Марселя8. А 22 февраля 1358 г. восставшие парижане дали дофину урок насилия в несостоявшемся диалоге с сословиями: два маршала дофина были убиты восставшими на глазах бессильного и безвластного на тот момент правителя непосредственно в его дворце. Какой здесь возможен диалог?

14 марта 1358 г. дофин Карл принял титул регента, а 25 марта бежал из Парижа.

В мае 1358 г. начался страшный бунт крестьян на северо-востоке Франции, известный под названием Жакерии. С ноября 1357 г. бежавший из заточения Карл Злой развернул борьбу против дофина на юго-западе. В Париже до июля 1358 г. продолжили бунтовать горожане во главе с Этьеном Марселем.

Было бы странно, если бы англичане не воспользовались такой благоприятной обстановкой для попытки добиться окончательного успеха во Франции. Лето 1358 – осень 1359 г. стали временем особенно масштабных опустошений во Франции. Англичане в союзе с наваррцами разграбили и обескровили Нормандию, Пикардию, Бретань, опустошили территории вокруг Парижа, прошли грабительскими рейдами по французскому юго-западу.

В этой поистине трагической ситуации началось то, что можно назвать сопротивлением населения Франции и даже началом освободительного движения, апогеем которого примерно спустя полстолетия станет появление исторической фигуры Жанны д’Арк.

Мне уже доводилось анализировать эту сторону истории Столетней войны, выделять и оценивать этапы освободительного движения, состав его участников и т. п.9 Однако в контексте данной статьи хотелось бы подчеркнуть тот факт, что у истоков массового сопротивления завоевателям-англичанам стоял дофин Карл, ставший в 1364 г. французским королем.

Выше было показано, что его попытки диалога с Генеральными штатами и городской верхушкой Парижа в лице Этьена Марселя окончились полной и вполне естественной неудачей. И все же нашлось нечто общее, что сблизило позиции Карла и большей части его подданных. Интуитивно, а скорее просто от полного отчаяния дофин начал обращаться к своим подданным с призывами оказать сопротивление захватчикам. В том самом 1358 г., когда он бежал из бунтующего Парижа, Карл подписал воззвание «ко всем добрым городам» Пикардии и Вермандуа за помощью «для сопротивления наваррцам, которые опустошают французское королевство». Известный хронист Ж. Фруассар сообщает, что «добрые города были рады сделать это»10. Итак, в Париже бунт, а некие «добрые города» – на стороне дофина. Причину этого понять не так уж сложно: во Франции растет сила сопротивления захватчикам, начинающаяся с элементарной самообороны. При этом люди знают, что дофин отверг Лондонский договор, подписанный пленником-королем Иоанном II, согласно которому под английскую власть должны были отойти огромные территории во Франции. И это объективно сближает их позиции.

Поразительным представляется то, что дофином Карлом в скором времени были «замечены» даже французские крестьяне.

С одной стороны, какая-то их часть приняла участие в Жакерии – темном кровавом бунте, где восставшие были готовы истребить всех дворян, но не отказались при этом от знамени с королевским гербом. С другой – они же, крестьяне, начали создавать отряды самообороны, обращаясь к дофину за разрешением использовать крепости или заброшенные обители в качестве базы для их партизанских действий11. Создается впечатление, что дофин Карл наконец «услышал» обращенный к нему призыв анонимного автора знаменитой «Жалобной песни о битве при Пуатье». В этом произведении, которые мы сегодня могли бы определить как художественно-публицистическое, содержался призыв к юному дофину «повести за собой на войну Жака-Простака – уж он не бросится бежать ради сохранения своей жизни»12.

Отмечу, что неизвестный автор совсем не обязательно имел в виду под прозвищем Жак-Простак только французских крестьян.

В хрониках XIV в. есть сведения о том, что этой презрительной формулой французские дворяне и завоеватели-англичане определяли не только крестьян, но и горожан13. Факты из истории крепнущего сопротивления свидетельствуют о том, что оно сближало сословия в общем противостоянии захватчикам. Так, в 1360 г. в Нормандии, по сообщению анонимного автора «Хроники первых четырех Валуа», нормандские рыцари действовали против захватчиков совместно с городским ополчением из Руана и крестьянами окрестных деревень. При осаде захваченного англичанами города Бутанкура крестьяне обеспечили воинам проход в город, соорудив настил над рвом, который они завалили деревьями14.

Некий элемент сближения со своими подданными на основе противостояния врагам королевства был, по всей видимости, интуитивно найден дофином Карлом в совершенно безвыходной ситуации конца 1350-х годов. Обретя после смерти Иоанна II всю полноту власти, Карл V не отступил от этой позиции, продолжая исполнять роль вдохновителя массового сопротивления завоевателям. Это в середине – конце 60-х гг. отразили официальные распоряжения и обращения к подданным, подписанные молодым королем15 (Карл получил корону в возрасте 26 лет). В документах, связанных с войной, Карл V неизменно подчеркивал ее тяготы для населения Франции. Так, назначая в 1364 г. Бертрана Дюгеклена на его первый крупный военный пост («капитан-генерал Нормандии») король отметил, что его главная задача – борьба с наваррцами, которые «вторглись в герцогство Нормандию и причинили большой ущерб нашим подданным»16. Замечу, король говорит не о притязаниях Карла Злого на французскую корону (т. е. на его трон, который он только что получил). Он говорит о чем-то более существенном для своих страдающих от войны подданных. Хронист Жан де Венетт чутко отразил это в своем произведении, написав по поводу назначения Дюгеклена: «Бертран ... обещал королю Франции изгнать силой оружия всех врагов королевства, грабителей и воров»17
.
Подлинным завершением поиска диалога с сословиями, на мой взгляд, можно считать лозунги, под которыми Карл V официально возобновил войну против Эдуарда III в 1369 г. В своем обращении к жителям Франции он писал не о притязаниях английского короля на французскую корону, хотя очевидно, что для него это было очень важно. На пути обретения той мудрости, которую народ отразит в прозвище короля, Карл V апеллировал к гораздо более близким для населения страны мыслям и чувствам: «Да будет всем известно, что Эдуард Английский и его старший сын Эдуард принц Уэльсский начали против нас и наших подданных открытую войну, они грабят и жгут наши земли и причиняют всякое зло и потому являются нашими врагами»18.

В такой «редакции» Карла V война, которую в начале XIV в. назовут Столетней, перестала быть исключительно делом королей. Здесь – истоки изменения ее характера во времена Жанны д’Арк и Карла VII Победителя. Начавшийся диалог феодального монарха с сословиями отразил истоки того, что много позже назовут патриотизмом и зарождением национального самосознания.

Это – одно из проявлений «осени Средневековья», едва ли осознанное современниками, но замечаемое глазами историков.

Примечания

1. Существующая биографическая литература, посвященная Карлу V, не очень-то обширна. Основные качества этого короля наиболее подробно рассмотрены Франсуазой Отран: Autrand F. Charles V. P.: Fayard, 1994.
2. Bordonove T. Jean le Bon et son temps 1319–1364. P.: Ramsey, 1980.
3. Ф. Отран подробно излагает представленные во фанцузской историографии дискуссии вокруг диагноза болезненного дофина Карла (Autrand F. Op. Cit. P. 471–472).
4. Кретьен де Труа переводил Овидия и активно использовал в своем творчестве комплекс легенд о короле Артуре и рыцарях круглого стола: Les Romans de Chrestien de Troyes. T. 1–4. P., 1953–1963.
5. Сalmette J.Charles V. P., 1947. P. 92.
6. Chromique des quatre premiers Valois (1327–1393). P., 1862. P. 46.
7. Le Febvre J. E.Marcel ou le Paris des marchands au XIV siècle. P., 1926. P. 131.
8. Avout J. d’. Le meurtre d’E. Marcel, 31 juillet 1358. Р., 1960.
9. Басовская Н.И. Освободительное движение во Франции в период Столетней войны // Вопросы истории. М., 1987. № 1.
10. Froissart J. Chronicles of England, France, Spain / Tr. D. Bouchier lord Berners. L., 1812. V. 1. Р. 223.
11. Об этих фактах красочно повествует хронист Жан де Венетт, труд которого пронизан симпатией к простым людям Франции: The Chronicle of Jean de Venette / Ed. R.A. Newhall. N. Y., 1953. Р. 80, 86, 88, 90–93.
12. Цит. по: Mirepoix L. La guerre de Centans. P., 1973. Р. 367.
13. Chronique de quatre premiers Valois... Р. 64.
14. Ibid. Р. 102.
15. Mandements et actes divers de Charles V (1364–1380). P., 1874.
16. Ibid. Р. 67.
17. The Chronicle of Jean de Venette. Р. 124.
18. Mandements… Р. 269.

Вестник РГГУ. - 2010. - N 18 : Серия "Исторические науки : Всеобщая история". - С. 76-83.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах


С. А. ПОЛЬСКАЯ. ПОТЕСТАРНЫЕ СТРАТЕГИИ КАРЛА V: СТАТУС «ЛЮДЕЙ ВОЙНЫ»*

В правление Карла V Мудрого (1364–1380) во Франции, как известно,начинает растиутерянный было Иоанном II авторитет монархии, репрезентированный в целой серии потестарных функций, в том числе и их представительской стороны. Так, усиливается роль собственно королевской резиденции как наглядного выражения публично-правовой властии одновременно средоточия личного окружения монарха. Еще одной причиной стало то обстоятельство, что в условиях кризиса поражений начавшейся Столетней войны, по меткому выражению Ж. Дюби, «государство не могло более пренебрегать делом привлечения сердец»1, в котором внешнее выражение могущества власти играло далеко не последнюю роль. С этой целью, сразу по восшествии Карла V на престол, в течение 1364–1369 гг., Раймоном де Тамплем (Raymond du Temple)2 перестраивается замковая архтектура Лувра, который во второй половине XIV в. оказался глубоко внутри городских стен. Он еще сохранял вид типичного замка: высокие башни с бойницами и окружающую его стену, но оказался декорирован многочисленными окнами и слуховыми окошками на крышах, в свою очередь, обрамленных многочисленными скульптурными изображениями. Все это делало резиденцию короля уже более похожей на дворец, чем военную фортификацию3. И все же Карл предпочитал жить в специально выстроенной резиденции – в отеле св. Павла (Saint-Paul), который располагался в квартале св. Антония, неподалеку от Венсеннского леса и одноименного дворца, куда король время от времени тоже наведывался. Еще одной резиденцией стал более отдаленный замок Боте-сюр-Марн (Beauté-sur-Marne). Таким образом, двор отдалился от города в предместья, где достиг новых репрезентативных высот, заимствованных по всей Европе4.

Возможно, выход за пределы города был вызван нелюбовью короля к Парижу и его жителям, виной чему – восстание Этьена Марселя и последующие события регентства 1358 –1360 гг. Недаром, едва надев корону, Карл V немедленно приказал воздвигнуть Бастилию в знак принуждения Парижа кповиновению (хотя это не мешало ему строить новые мосты через Сену, заботиться о чистоте города и даже планировать рытье канала между Сеной и Луарой)5.

Перипетии катастрофы при Пуатье, откуда он спасался бегством, двух регентств 1356–1360 и 1364 гг. сделали короля обладателем подчас несовместимых качеств характера: недоверчивым и терпеливым, склонным обходить прямые конфликты и крайне щепетильным, – одним словом, цепким, вопреки обстоятельствам. Отсюда его интерес к праву, к тщательному соблюдению своих обязанностей монарха, к протоколу, к собственному и чужому профессионализму. Это мало соответствовало традиционным представлениям о короле-рыцаре (так, сын Эдуарда III, герцог Ланкастерский Джон Гонт, не скрывая презрения, публично называл Карла V «адвокатом»)6.

Высшие должности двора традиционно принадлежали крупным сеньорам. Великий камергер – граф Гийом де Танкарвилль (Guillaume de Tancarville); первый камергер – Филипп Савойский (Philippe de Savoie); духовник и бывший наставник короля Николя Орезм (Nicolas Oresme), граф д’Этамп составляли основу королевского совета и выступали активными сторонниками его преобразований: монетной, налоговой, военной и пр. реформ7.

Однако, именно как реформатор, Карл был склонен приближать мелкую знать, клир и горожан. Так, место канцлера по очереди занимали братья де Дормон (de Dormans): Жан, в 1361–1372 гг., Гийом, в 1372–1373 гг., и вновь Жан в 1373 г.; первым президентом Парижского Парламента в 1373–1380 гг. являлся Пьер д’Оржемон (Pierre d’Orgemont); а прево Парижа с 1370 по 1382/83 гг. – Уго Обрио (Hugues Aubriot)8. Даже личный конфидент и бывший воспитатель короля – Шарль Буро де ла Ривьер (Charles Bureaude la Rivière) – происходил из незнатной среды9.

Любовь к чтению и непрочное знание иных языков, кроме родного, привлекли ко двору и незнатных интеллектуалов-переводчиков. Так, не имея возможности читать Аристотеля по латыни, король пользовался французским переводом его «Политики», сделанным, возможно, Раулем де Престлем (Raoul de Presles). Известно, что для Карла и Людовика Анжуйского он перевел ряд других произведений, в том числе трактат «О двух властях» и «Град божий» Августина10. Другим переводчиком, много трудившимся на королевской службе, был госпитальер Симон Эсден (Simon Hesdin), которому принадлежит французскийвариантизвестного сочинения Валерия Максима «О замечательных деяниях и изречениях»11.

Однако в перечень политических стратегий короля входило, в первую очередь, привлечение лучших представителей общества для государственной службы, в первую очередь – для широкой серии реформ и связанных с ними централизаторских преобразований. Не стали исключением из их числа и les gens des armes – «люди войны», непосредственно призванные осуществлять победы над армией Ланкастеров.

При этом Карл V невыгодно выделялся из числа своих ближайших предшественников и преемников своей внешностью. Прижизненные портреты показывают нам его как болезненного, хилого, почти изможденного человека. Его современница, блистательная интеллектуалка своей эпохи, Кристина Пизанская так описывает его: «С крупной головой, узкий в плечах <...>, с красивым, немного вытянутым, лицом, крупным носом и <…>большими карими красивой формы глазами, с не таким уж маленьким ртом <...> и светлыми волосами, в черном или коричневом платье, но с бледной кожей. Его лицо всегда было мудрым, спокойным и учтивым, и все жесты не обнаруживали ни горячности, ни гнева, но умеренность и самообладание. У него был выразительный взгляд, мелодичный мужской голос, произносящий при этом самые прекрасные речи, настолько же хорошо организованные, как и приятные слуху, без какой-либо избыточности…»12. В итоге, как резюмирует Кристина, перед нами, его подданными, предстает правитель от природы «умный и умудренный опытом» (sage et visseux)13 одновременно.

В силу своих болезней Карл V первым из французских королей даже номинально не командовал войсками, передоверив эту ранее исключительно королевскую функцию профессиональным военным, занявшим ведущие должности при его дворе. Речь идет о коннетаблях Бертране Дю Геклене (Bertrand du Guesclin), Оливье де Клиссоне (Olivier de Clisson), Оливье де Мони (Olivier de Mouny) и адмирале Жане де Вьенне (Jean de Vienne). Имелись и маршалы: Арно д‘Одрегем (Arnoulf d’Odregem), старший Бусико (Boucicaut), Мутен де Бленвиль (Moutin de de Blainvile) и Людовик де Сансерр (Louis de Sancerre). Кроме того, не следует забывать и о явных военных талантах одного из братьев короля – Людовика Анжуйского.

Но не только слабое здоровье короля заставило его отказаться от прежних традиций монарха-воина. Затяжной характер войны, широкий разброс провинций, в которых велись боевые действия, английская оккупация различных областей Франции – все делало необходимым делегирование королем командных функций и вело к постоянному расширению полномочий и росту значимости именно военных придворных должностей. В первую очередь это касалось коннетабля, полномочия которого на поле боя и в военной сфере в целом почти не уступали королевским. Это находит подтверждение даже в достаточно отдаленном от реалий войны протоколе (ordo) инаугурационной церемонии, обновленной королем и позже получившей наименование «Коронационная книга Карла V» (1364 г.). Она предусматривала целую серию изменений, в том числе и касающихся репрезентативных полномочий коннетабля.

Прежде всего, коннетабль и «другие первые офицеры и сеньоры, которых король пожелал пригласить»14 присутствует при ритуальном пробуждении короля в день его инаугурации. Далее, еще одной прерогативой стало участие в ритуале благословения меча. Приняв меч из рук архиепископа, сообщает текст ordo, король «передает его коннетаблю, который держит его обнаженным в течение всего посвящения»15. Подтверждение этому обнаруживается в сопровождающей «Коронационную книгу» серии миниатюр, на одной из который, иллюстрирующей ритуал пэров16, на переднем плане, слева от Карла V, изображена фигура коннетабля с обнаженным мечом в правой руке. Наконец, именно с этого времени кортеж, сопровождающий монарха во время его посткоронационного въезда в Париж, состоит не только из пэров, принцев крови и прочих членов королевской фамилии, – появляется коннетабль, возглавляющий кавалькаду светской знати и рыцарства17.

Одним из лучших коннетаблей эпохи Столетней войны, вне сомнения, в правление Карла V стал Бертран Дю Геклен, не обладающий для этого, казалось бы, никакими исходными качествами. Родившийся около 1320 г. в замке Мотт Броон в семье мелкого бретонского рыцаря, он не только не получил никакого образования, а остался полностью безграмотным, не научившись ни читать, ни писать. Во время борьбы за Бретонское герцогство в 1341–1364 гг. он сражался на стороне поддерживаемого Францией Карла де Блуа, возглавлял небольшой отряд рутьеров, ведший войну с англичанами и их ставленником Жаном де Монфором. В 1356–1357 гг. Дю Геклен оборонял г. Ренн в Бретани. В итоге с 1364 г. он окончательно оказался на службе у Карла V, разбил англичан в битве при Кошереле и даже стал королевским наместником Нормандии18.

Когда Дю Геклен поступил на королевскую службу накануне вступления на престол Карла V, он был всего лишь капитаном вольных наемников, увлекавшимся набегами и грабежами, но превосходивший прочих властностью и строгой дисциплиной, установленной им среди своих людей. И этому человеку скромного происхождения и грубой внешности – его надгробие в Сен-Дени являет нам изображение его большой головы, квадратных плеч, широкого, приплюснутого носа, рта, в котором человеческой кажется только улыбка, – предстояло всего через шесть лет занять самую значимую военную должность во Французском королевстве19. При этом его нельзя назвать полководцем, не знавшим ни одного поражения, поскольку военная удача периодически изменяла его планам. Так, в том же 1364 г.в битве при Орее в Бретани Дю Геклен попал в плен к англичанам и был выкуплен за 100 тысяч ливров; деньги дали папа, французский король и некоторые другие государи20.

В 1367 г. Дю Геклен возглавил отряд наемников, направленный Карлом V в Кастилию на помощь союзнику Франции, графу Энрике Трастамарскому, который пытался свергнуть своего сводного брата, короля Кастилии Педро IV Жестокого, поддерживаемого англичанами. В том же году Дю Геклен был разбит в битве при Нахере (Северная Испания), взят в плен и снова выкуплен. В 1369 г. он победил войска Педро IV Жестокого в сражении при Монтеле, благодаря чему Энрике Трастамарский стал королем Кастилии Генрихом II21.

В 1370 г. Карл V даровал Дю Геклену титул графа де Лонгвилля и назначил его коннетаблем Франции, что было неслыханно для бывшего предводителя рутьеров. И дело было не только в его низком происхождении и неграмотности. Выдвижение на высшие командные посты представителей мелкой знати в предыдущем ходе Столетней войны оказалось самым слабым местом военной организации Франции, поскольку неизбежно вело к злоупотреблениям и протестам аристократии. Так, Фруассар был поражен милостью, оказанной Дю Геклену – ведь он не знает грамоты! Однако, сообщая о решении Карла V, хронист вкладывает в уста новоявленного коннетабля пространную и достаточно аргументированную речь: «Истинно, дорогой сир и благородный король, я должен осмелиться воспротивиться вашему великодушному намерению: как бы то ни было, сир, истинная правда, что я беден и что недостаточно знатен для того, чтобы принять столь важный и столь благородный пост коннетабля Франции. Ибо подобает, чтобы этот военачальник достойно исполнял свои обязанности, и с этой целью ему надлежит командовать в первую очередь великими мужами, а не маленькими людьми. Взгляните же, сир, теперь на моих господ Ваших братьев, Ваших племянников и Ваших кузенов, которые командуют многими воинами в Вашем войске и сопровождают Вас в походах. Сир, как мог бы я осмелиться отдавать им приказы? Безусловно, сир, зависть столь велика, что мне следует бояться ее. И потому, сир, я прошу вашей милости, простите меня и доверьте этот пост кому-либо другому, кто примет его с большей радостью, нежели я, и сможет лучше исполнять возложенные на него обязанности». Не менее откровенен и ответ короля, в котором явно проступает его позиция решительного в своем красноречии политика: «Тогда король сказал: “Мессир Бертран, Вам нечего стыдиться, потому что если я, мои братья, кузены и племянники, а также всякие графы или бароны в моем королевстве, не подчинимся вам, или сделаем что-то раздражающее Вас, я буду так разгневан, что это заметит всякий. Кроме того, назначение следует принимать добровольно, я же молю Вас [о согласии – С.П.]”»22. Кристина Пизанская сообщает о ликовании в армии, вызванном назначением Дю Геклена: «Как только Бертран стал коннетаблем, это стало большой радостью среди доблестных рыцарей, и многие из них взяли в руки оружие, которое ранее отвергали (т.е. перешли на сторону короля – С.П.)».

Как и его предшественник, Робер де Фьенн (Robert de Fienne), Дю Геклен получил огромные полномочия, но и они оказались еще более широкими. Карл V, по сути, уравнял права коннетабля с прерогативами принцев крови, сделав его третьим лицом при Дворе после короля и его братьев. Когда придет черед правления Карла VI, его почти 30-летнее психическое расстройство приведет к тому, что коннетабль Бернар д’Арманьяк (Bernard d’Armagnac) будет пытаться править страной23. Начало этому процессу будет положено ордонансом 1370 г. о прерогативах коннетабля. Он предусматривал целый ряд принципиальных для усиления властных функций главы армии.

В первую очередь, коннетабль – это единственный глава армии, но не только на время войны, как было установлено ранее, а постоянно. Он лично возглавляет авангард армии под формальным командованием короля. Его должность подразумевала обладание полномочиями наместника, которыми коннетабль мог пользоваться в отсутствие короля (заключать договоры и другие соглашения, даровать прощение и т.д.), на что обычно требовалось особое право. Позже, когда коннетаблем станет соратник Дю Геклена, Оливье де Клиссон, эта должность будет предполагать право участвовать в тайном совете, где рассматривались вопросы военной политики, и никакое решение в этой области не имело силы без согласия коннетабля24.

Как уже указывалось выше, он принимал участие в инаугурации короля, во время которой нес священный сосуд (la Sainte Ampoule) с елееми держал королевский меч Joyeuse, что зафиксировано в протоколе. Во время торжественного въезда короля в крепости и города, в ряде прочих придворных церемоний коннетабль также нес его меч25.

Коннетабль лично руководит военными действиями, имея в подчинении маршалов и прочие нижестоящие чины. Даже король не может действовать на войне без совета коннетабля. Преступление против него расценивалось как оскорбление величества (la lèse-majesté). В военное время коннетабль был главнокомандующим вооруженными силами: он решал, как должны быть развернуты войска, отдавал приказы всем боевым отрядам и гарнизонам, определял ранг и место каждого бойца. Во время боя коннетабль находился в авангарде войск, и в его отряде присутствовали маршалы. Его стяг несли после стяга короля и, если король не присутствовал при взятии города или крепости, первым в знак победы вывешивался стяг коннетабля. Когда король находился при войске, могли звучать только боевые кличи короля и коннетабля. Коннетабль же отвечал за отправку всех связных и шпионов. Если, оправляясь в поход, он решал взять людей из войска, а не из своей свиты, то мог сделать это в любое время, и для этой цели у него был лучший в войске выбор лошадей после короля, и он имел право брать людей из любого отряда, кроме королевского. Когда войска коннетабля несли гарнизонную службу, они были не обязаны стоять в карауле, если не получали от него соответствующего приказа26.

Судебные права коннетабля тоже были расширены. Все преступления, совершаемые военными в походе, подлежат его суду – трибуналу. В его отсутствие правосудие вершит маршал.

Поскольку в условиях Столетней войны это неизбежно сталкивало полномочия коннетабля и маршалов, то позже в Париже был назначен их совместный трибунал – Суд Мраморного Стола (Table de Marbre)27. Наконец, коннетабли осуществляли судебную власть через своих наместника и прево. Последний назначал дополнительных прево при военачальниках в провинциях и в главных городах пограничных районов. Именно им подавались жалобы по поводу бесчинства солдат и по другим делам, связанным с нанесением ущерба мирному населению, и на основании их решения жалоба могла быть передана в суд главного прево при Table de Marbre и даже в Парижский Парламент28. В суд входили еще лейтенанты, а с 1377 г. в его состав будет включен иадмирал. Здесь разбирались уголовные дела и жалобы на все виды военного суда. Кодификационной основой для отправления правосудия выступал своего рода военный устав – труд Оноре Бовэ (Honoré Bonet) «Древо баталий» («Arbre des batailles»), созданный тогда же и в основе своей предписывающий попирающие рыцарскую вольницу повиновение командованию и верность королю29.

Где бы ни находился король, коннетабль имел право на место при дворе и сохранял его как постоянное. Он не только считался придворным чином и получал за службу огромное жалование – по одним данным – до 150, по другим – до 24 тысяч турских ливров в год30. Эта сумма была наибольшей, чем предназначенная для какого-бы то ни было лица при дворе. Карл V сохранил обычаи, предписывающие коннетаблю получать в дар от короля плащ по праздникам и однодневное жалование с каждого нанятого на военную службу, а от гарнизонных войск на однодневную плату с каждого гарнизона, в котором они несли службу. От последнего были освобождены принцы крови, моряки (их жалование получал адмирал) и те, кто служил за свой счет. Сохранилось и традиционное право коннетабля на военную добычу после трёхдневного грабежа31.

Однако ее состав не был уточнен, и Дю Геклен, в зависимости от ситуации, становился собственником золота, серебра, доспехов и прочего добра. При этом лошади доставались маршалам, военные машины – начальникам арбалетчиков, орудия – начальнику артиллерии. Золото и пленные считались собственностью короля. Но коннетаблю щедро компенсировались все эти упущения: в военное время король покрывал все его издержки, включая расходы на замену лошадей для него и его отряда. Наконец, во время осад и сражений коннетабль получал двойную плату32.

Должность оставалась пожизненной, но не наследственной, предусматривая, таким образом, военное дарование и личную храбрость33. Ни длительный плен, ни тюрьма не лишали коннетабля его звания, что периодически и происходило с Дю Гекленом, неоднократно выкупаемым из плена. Кроме того, столь широкие властные полномочия предполагали безусловную верность королю и его интересам. И здесь Дю Геклена трудно упрекнуть в отсутствии этих качеств.

Разумеется, отправление столь многочисленных полномочий не всегда проходило успешно, в том числе и в придворной среде. Так, ссора между Дю Гекленом и военным казначеем Франции Жаном де Мерсьером привела к тому, что осада Шербура в 1378 г. была сорвана и в результате стратегически важная крепость оставалась в руках противника еще шестьдесят лет34.

Но главное было выполнено. В течение почти беспрерывной десятилетней кампании Дю Геклен сумел очистить большую часть юга Франции от англичан. При этом он вовсе не стремился вести войну по рыцарским канонам, предпочитая сражаться силами наемников, а не рыцарского ополчения. Он вводил в своих отрядах жесткую дисциплину, не любил крупных сражений, предпочитая мелкие столкновения и методы скрытой войны, и именно этим добился улучшения положения Франции в Столетней войне к концу XIV в. В этом его позиция совпадала с королевской. Тактика Карла V тоже состояла в том, чтобы изматывать вражеские войска в чистом поле, избегая завязывать сражения и заботясь о том, чтобы прочно удерживать за собой как крепости, так и просто хорошо укрепленные города. И она едва не привела к катастрофическому концу поход Черного Принца, который, выступив с побережья Ла-Манша, только с большим трудом, даже не вступая в бой, сумел добраться до Бордо – столицы английской Гиени35.

Дю Геклен погиб в Южной Франции, при осаде г. Шатонеф-де-Рандон, 13 июля 1380 г., разделив судьбу многих из своих предшественников. Однако именно ему была оказана высшая посмертная почесть – быть похороненным в аббатстве Сен-Дени, усыпальнице французских королей, в ногах могилы Карла V36. Дю Геклен вошел в историю не только в качестве великого полководца, хотя не раз проигрывал свои сражения, но и как образец рыцарства, несмотря на то, что требованиям, предъявляемым традицией к последнему тоже не соответствовал даже внешне. Низкорослый, некрасивый, грубоватый, неграмотный, не любивший пышности и тяготившийся придворной жизнью, к тому же обладавший, по мнению аристократии, странными привычками (он однажды, как пишет Фуассар, дал обет «…начать сражение не раньше, чем съест три миски винной похлебки в честь Пресвятой Троицы», в другой раз – «не брать в рот мяса и не снимать платья, пока не овладеет городом»37), внутренне он полностью соответствовал своему призванию, будучи истинным «человеком войны».


Battle_of_Auray.jpg
Битва при Орее

Guesclin_retrato.JPG
Карл Мудрый назначает Дю Геклена коннетаблем

800px-Bertrand_du_Guesclin_P1210353.jpg
Голова надгробия Дю Геклена в аббатстве Сен-Дени

800px-CathedralSaintDenis4.JPG
Надгробие Дю Геклена целиком

Bust_of_Jean_de_Vienne_(Versailles)_01.j
Бюст Жана де Вьенна, Версаль


В XIV в. в Западной Европе распространился особый светский культ т.н. «девяти героев», идеальных образцов рыцарства: трех языческих (Гектор, Александр Македонский, Юлий Цезарь), трех иудейских (Иисус Навин, царь Давид, Иуда Маккавей) и трех христианских (король Артур, Карл Великий, Готфрид Бульонский). Когдав первой половине XV в. Франция потерпит самые тяжелые пораженияв Столетней войне, к ним будет приравнен и Бертран Дю Геклен – десятый коннетабль Франции38.

Но реалии жизни двора так и не примирили принцев крови с назначением на высшие должности представителей из другой среды. И неудивительно, что после смерти Дю Геклена Людовик Анжуйский желал сохранить эту должность вакантной, считая, что с ней связаны слишком значимые полномочия, а прочие братья короля, герцог Бургундский и герцог Беррийский, противились намерению Карла V назначить на этот пост другого бретонца, хотя и в большей степени приемлемого для высшего общества – Оливье де Клиссона.

Оливье V де Клиссон принадлежал к старинному бретонскому роду и был сыном Оливье IV де Клиссона и Жанны де Бельвиль. Его отец по приказу французского короля Филиппа VI был казнен в 1343 г. за сдачу англичанам бретонского города Ванна. Его овдовевшая мать бежала в Англию (а до этого, мстя за мужа, сама командовала каперским судном, действуя против французов), и при лондонском дворе наследник Клиссонов воспитывался вместе с Жаном де Монфором, будущим претендентом на престол герцога Бретонского и своим сюзереном39.

В 1341 г., когда герцог Бретонский Иоанн III умер, с притязаниями на его престол выступили роды Монфоров и Пентьевров. В сентябре 1364 г. Жан де Монфор – ставленник англичан, провозгласивший себя герцогом Бретонским Иоанном IV, воспользовался тяжелой ситуацией во Франции и осадил город Орей, на помощь которому двинулся его соперник Карл Блуаский с французским отрядом под командованием Дю Геклена.

Иоанн IV при поддержке англичан выиграл это сражение; Карл де Блуа погиб, Дю Геклен попал в плен. Вэтих условиях только что короновавшийся Карл V предпочел признать Иоанна IV герцогом при условии, что тот принесет ему оммаж; эта ситуация была закреплена Герандским договором 1365 г.40 Оливье де Клиссон, сражавшийся здесь на стороне Монфора, потерял в бою глаз, отчего появилось его второе прозвище – «Одноглазый из Орея»41.

Вскоре у него возник первый конфликт с Иоанном IV, передавшим замок Гавр42, на который он претендовал, английскому полководцу Джону Чандосу. Взбешенный Клиссон велел сжечь замок и перенести его камни на несколько километров к
югу, где они пошли на постройку его собственного замка Блен.

Военная удача заставляла Клиссона выступать по обе стороны фронта. Так, в1367 г. онпринял участие в сражении при Нахере в Испании на стороне англичан под командованием Черного принца, который пришел сюда поддержать кастильского короля Педро Жестокого. Против них выступила кастильская армия соперника Педро, Энрике Трастамарского, в союзе с отрядом Бертрана Дю Геклена, аналогично набранным из рутьеров. Англичане и, соответственно отряды Клиссона, одержали победу, вновь захватив Дю Геклена в очередной плен (Энрике удалось бежать)43.

Поскольку отношения Клиссона с Иоанном IV все больше портились, он продолжил поиски своего места в ходе войны. В итоге в 1370 г. Клиссон стал побратимом своего давнего противника Дю Геклена; 23 октября в Понторсоне они поклялись в дружбе и выпили чашу вина, по традиции смешав в ней свою кровь44. В том же году он перешел на службу к Карлу V и 4 декабря того же года вместе с Дю Гекленом нанес поражение под Пон-Валленом англичанам, которыми командовали Ноллис и Грансон (последнего даже взял в плен)45. После смерти Дю Геклена уже Карл VI в 1380 г. назначил Клиссона следующим коннетаблем46, чем продолжил позицию отцапо поддержанию статуса «людей войны».

Наряду с коннетаблями к числу последних относились, разумеется, и упомянутые выше маршалы: Арно д’Одрегем (1351–1368), старший Бусико (1356–1368), Мутен де Бленвиль (1368–1391) и Людовик де Сансерр (1368–1397), также ставшие частью стратегии Карла V. Они располагали гораздо меньшей военной властью, хотя их положение нередко становилось более весомым, когда им вверяли полномочия наместников. Маршалы в итоге стали почти профессиональными наместниками, за время своей активной военной карьеры поочередно занимавшими этот пост в различных округах страны. За исключением Людовика де Сансерра все они были выходцами из мелкой знати и владели очень незначительными фьефами, как и коннетабли, служа королю далеко не бескорыстно.

В итоге обязанности маршалов сводились к следующему: должность, как и у коннетабля, была пожизненной, без права передачи по наследству. Однако Карл V отдельно подтвердил главенство маршала Франции над остальным маршалами. Последние должны были вести надзор за дисциплиной в войсках и за исполнением наказаний (не случайно палка явилась прообразом жезла как символ должности47). Они командовали частью армии под началом коннетабля, а также выполняли дисциплинарные и административные функции. Главной задачей маршалов было проведение инспекций и войсковых смотров. Они отвечали за первичное обустройство лагерей, обеспечение боеготовности войсковых отрядов и защиту мирного населения от насилия и грабежей со стороны солдат.

Разумеется, маршалы подчинялись коннетаблю, без приказа которого нельзя было ни начать движение, ни распорядиться лагерем, ни начать сражение. В условиях Столетней войны это было крайне трудно выполнить. Поэтому в сугубо военной сфере маршалы получали большие полномочия при второстепенных операциях: они руководили армиями там, где им случалось находиться, и тогда, когда коннетабль отсутствовал. Но в подразделениях, возглавляемых коннетаблем или лично королем, и при несении гарнизонной службы маршалы не могли предпринимать никаких военных действий без согласия коннетабля.

Были принято две основные формы военной юстиции маршалов: передвижной суд прево маршалов и постоянный суд по месту дислокации подразделения. Наконец, маршалы, как и коннетабли, заседали в суде Мраморного Стола, что, как уже указывалось, вызвало между ними неизбежные противоречия.

Равно как и право маршалов возглавлять гарнизоны и выступать наместниками освобожденных от противника территорий. Маршал тоже считался придворным чином и получал за службу постоянное жалование – до 2 тысяч турских ливров в год, что уравнивало его с адмиралом – аналогичной военной должностью, только флотской. Кроме того, Карл V сохранил обычаи, предписывающие коннетаблю получать в дар от короля плащ по праздникам и право на добычу в захваченной местности в виде любых предметов, а так же на лошадей и скот48.

Во Франции к высшим военным чинам относились еще два человека: командир арбалетчиков, который был главнокомандующим пехотой и артиллерией, и хранитель королевской орифламмы, приравненной к регалиям монарха. Орифламма, которая была хоругвью аббатства св. Дионисия (Saint-Denis) и первым знаменем войска, могла быть доверена только рыцарю, доказавшему свою храбрость на поле боя. Она имела реальный прототип – флаг аббатства Сен-Дени, который водрузил там Людовик IX в 1124 г.49 Внешне она выглядела как «прямоугольник из огненного цвета тафты без вышивки и изображений, с тремя хвостами, окруженными кистями из зеленого шелка, насаженный на золотое древко»50.

Не зря на коронации Карла VII, как известно, орифламму будет держать именно Жанна д’Арк. Но это, скорее, исключение из общего правила. На практике чаще всего право хранителя являлось почетной обязанностью маршалов, что также расширяло круг их привилегий.

Как известно, в 1369 г. Карл V возобновил войну и сосредоточил все усилия на отвоевании территорий, отданных англичанам по договору в Бретиньи. Для решения этой задачи понадобился собственный флот (а не только союзников-кастильцев).

Поскольку после поражения при Слейсе флот оказался в самом плачевном состоянии, Карлу V практически все пришлось восстанавливать заново. Ордонансом 1373 г. он восстановил верфь на Сене, около Руана – т.н. Галерный двор, созданный еще Филиппом IV в 1292 г. Но просто строительства кораблей оказалось недостаточно, и король предпринимает реформу должности адмирала. В том же году на нее назначается мелкий рыцарь из Франш-Конте Жан де Вьенн (Jeanne de Vienne), который получит прозвище «морской Дю Геклен»51, но переживет своего брата по оружию, пробыв на должности 23 года, найдя ту же смерть на поле, если можно так выразиться, боя (де Вьенн погибнет в 1396 г. в битве при Никополе52).

Статус адмирала определялся ордонансом 1377 г., согласно пунктам которого эта должность уже традиционно признавалась пожизненной, но не наследственной. Адмирал был равен коннетаблю в правах и обязанностях на море, поэтому коннетаблю не подчинялся. Имел широкие судебные полномочия, представляя в морском походе королевское правосудие, которое распространялось и на побережье: его адмирал тоже обязан защищать и охранятьв своих походах. По этой причине следующей его прерогативой являлись разведка и преследование пиратства.

Адмирал тоже стал придворным чином, но получал за службу наравне с маршалом – до 2 тысяч турских ливров в год. Имел право на 1/10 часть добычи, на вражеские корабли и торговые суда. Также присваивал себе пошлины, взимаемые им в портах. Ему подчинялись все региональные адмиралы прибрежных сеньоров в Руане, Нормандии, Гиени, Провансе и Бретани.

С последними, особенно с бретонскими адмиралами, де Вьенну и его последователям придется преодолевать немало препон в борьбе с англичанами. Наконец, своим знаком достоинства глава флота имел адмиральский герб53.

Успехи потестарных стратегий Карла V по отношению к флоту не замедлили дать свои результаты. Так, в 1372 г. у Ла-Рошели кастильским флотом был потоплен флот под командованием графа Пемброка (с жалованием для солдат на борту), и через несколько дней после смерти Эдуарда участились французские морские набеги на побережье Англии и Шотландии.

Эти рейды были организованны Жаном де Вьенном и предприняты для того, чтобы обеспечить французам господство над Ла-Маншем и тем самым помешать англичанам отправить военную помощь в Бретань и Гиень, а также подготовить почву для блокады Кале с моря и суши одновременно54. Герцог Бургундский начал осаду с применением современного флота, собранного де Вьенном. Войска французов также были посланы в Гиень, где англо-гасконская армия потерпела поражение, а ее сенешаль, сэр Томас Фелтон (Thomas Felton), был захвачен в плен в сражении при Эйме 1 сентября 1377 г. Однако решающего перелома в войне не произошло. Кале и Борделе держались, и в течение этого года Карл Наваррский и герцог Бретонский уступили англичанам Шербур и Брест. Таково было положение дел, когда в 1380 г. скончался Карл V.

В дальнейшем, с приходом к власти его сына Карла VI все предшествующие успехи будут сведены на нет и усугублены до самой крайней степени. И в этом смысле преобразования Карла V окажутся тщетными. Так же, как и сама его эпоха, и жизнь его двора. Образно выражаясь, когда, по словам Кристины Пизанской, Карл V «не позволял своим придворным носить ни слишком короткое платье, ни пулены с чрезмерно длинными носками, а на женщинах не терпел слишком узких платьев и слишком больших воротников»55, то не мог предположить того обстоятельства, чточерез три десятилетия после его смерти все эти правила оказались прочно забытыми. Забытым настолько, что в 1417 г. пришлось увеличивать высоту дверных проемов Венсеннского замка, чтобы придворные дамы в своих энненах смогли беспрепятственно переходить из одной комнаты в другую...

ПРИМЕЧАНИЯ

* Основу настоящей статьи составил доклад «Двор Карла V: статус людей войны», сделанный автором на российско-французском коллоквиуме «Королевская власть, знать, двор в эпоху средневековья» 15–17 апреля 2009 г., организованном Франко-российским центром гуманитарных и общественных наук и кафедрой истории средних веков Саратовского государственного университета им. Н.Г. Чернышевского (ИНИОН РАН, г. Москва).

1. Дюби Ж.Средние века. От Гуго Капета до Жанны д’Арк (987–1460) / Пер. с фр. Г.А. Абрамова, В.А. Павлова. М., 2001. С. 358.
2. Раймон дю Тампль (ок. 1359 – ок. 1404) – каменщик и архитектор, работавший под покровительством Карла V и Карла VI. Его авторству принадлежит кафедральный собор г. Труа (1401), а также замок и церковь в г. Венсенне (1370), церковь целестинского аббатства (1367–1370), университеты в Бовэ и Париже (1387). См.: Royal French patronage of art in the Fourteenth Century: an annotated bibliography / Ed. C. Lord. Paris, 1985. Р.91, 101, 128. Henwood P.L. Raymond du Temple, maître d’oeuvre des rois Charles V et Charles VI // Bulletine de Society de Histoire. Paris-Île de France, 1978. CV. Р. 55–74.
3. Hautecoeur L. Louvre: le château, le palais, le musée,des origines à nos jours, 1200–1928. Paris, 1929. P. 9.
4. Кроме того, с 1385 г. Карл собрал значительную библиотеку более чем из тысячи манускриптов, в том числе с ценными переплетами и миниатюрами. Они хранились в Лувре, в специально оборудованных для этого залах под присмотром специально нанятых библиотекарей (первым из них стал Жиль Малэ). Коллекция Карла V послужила основой для сегодняшней Национальной библиотеки Франции. Еще одним свидетельством влечения короля к прекрасному служит тот факт, что за свою жизнь он собрал более 200 гобеленов. См.: Delisle L. Le cabinet des manuscrits de la bibliothèque nationale: étude sur la formation de ce dépôt [...] avant l’invention de l’imprimerie. Vol. 1. Paris, 1868. P. 9–11.
5. Coulet N. Le temps des malheurs (1348–1440) // Histoire de la France des origines à nos jours / Sous la dir. de G. Duby. Paris, 2007. P. 411.
6. Об этом прямо пишет Фруассар, повествуя о конфискации Аквитании 30 ноября 1368 г. и попытках английского монарха во время ассамблеи заручиться поддержкой гасконской знати для возвращения земель под власть Ланкастеров: «Тогда английские бароны сказали Эдуарду, что король Франции был мудрым и превосходным правителем, а также добрым советчиком. Джон Гонт, герцог Ланкастер, сын короля Эдуарда, побагровел и бросил презрительно: “Как? Этот адвокат! ”Когда королю Карлу V передали эти слова, он рассмеялся и весело сказал: “Пусть! Если я адвокат, я устрою им тяжбу [на победу – С.П.], в которой у них не хватит средств!”» См.: Les chroniques de sire Jean Froissart: qui traitent des merveilleuses emprises, nobles aventures et faits d’armes advenus en son temps en France, Angleterre, Bretaigne, Bourgogne, Ecosse, Espaigne, Portingal et ès autres parties / Nouvellement reçues et augm. d’après les ms. avec notes, éclaircissements, tables et glossaire par J. A. C. Buchon.T. 1. Paris, 1835. Р. 548.
7. Общие сведения приведены в монографии Франсуазы Отран: Autrand F.Charles V. Paris, 1994. P. 109, 153, 428. Deville A. Histoire du château et des sires de Tancarville. Rouen, 1834. Р. 158, 162–163, 168, 180-181, 186, 227. Из достаточно обширного корпуса исследований о Н. Орезме следует выделить работу Сюзан Баббит. Babbitt S.M. Oresme's Livre de politiques and the France of Charles V // Transactions of the American Philosophical Society. Transactions Series. Vol. 75. Ch. 1. Philadelphia, 1985. P. 1–158.
8. Об их деятельности см. подробнее: Dictionnaire féodal: ou Recherches et anecodotes sur les dimes et les droits féodaux / Éd. J.-A.-S. C. Plancy de. Рaris, 1819. P.18, 259. Du Chesne F. Histoire des chancelliers de France et des gardes de sceaux de France. Paris, 1680. P. 346, 349, 350-353, 355–356, 358–359, 360, 365–368, 370–377, 378–384, 386–387, 391–392, 407, 410, 500, 512, 853.
9. Du Chesne F. Op. cit. P. 372, 352, 430. Lefebvre A.Nouvelle Note sur Bureau de La Rivière et sa famille. Paris, 1895.
10. Bossuat R. Raoul de Presles. Paris, 1973.
11. Sherman C. R.The Portraits of Charles V of France (1338–1380). New York, 1969. Р. 21, 88.
12. Christine de Pisan. Le livre des fais et bonnes meurs du sage roi Charles V / Éd. Foucault // Collection complète des mémoires relatifs à l'histoire de France (1re série) / Rév. par M. Petitot. Paris, 1824. P. 4–5.
13. Ibid.P. 3.
14. Ordo of Charles V: Ordo XXIII: Ordo ad inungendum et coronandum regem // Ordines coronationis Franciae: texts and ordines for the coronation / Ed. by R.A. Jackson. T. 2. Philadelphia, 2000. Р. 470.
15. Ibid. P. 479.
16. Ритуал пэров – процедура прикосновения к только возложенной на голову посвящающегося монарха короне 12-ти пэров Франции (6-ти светских и 6-ти духовных). См. подробнее: Польская С.А. Французский монарх, Церковь и двор: ролевое участие сторон в церемонии королевского посвящения // Королевский двор в политической культуре средневековой Европы: Теория, символика, церемониал / Под ред. Н.А. Хачатурян. М., 2004. С. 249–278.
17. О порядке церемонии королевского въезда в столицу см.: Guennée B., Lehoux Fr. Préface// Les entrées royales françaises de 1328 à 1515. Paris, 1968. Р. 11–24; Bryant L.M. The King and the City in the Parisian Royal Entry Ceremonie. Politocs, Ritual and Art in the Renaissance. Geneve, 1986; Idem. Le cérémonie de l’entrée à Paris au Moyen Ǻge // Annales ESC, mai-juin. 1988. № 3. Р. 513–542; Бойцов М.А. Величие и смирение. Очерки политического символизма в средневековой Европе. М., 2009. С. 69–70; Польская С.А. Диалог города, клира и короля в процедуре церемонии королевского въезда в Париж в XIII–XV вв. // Средневековый город / Отв. ред. С.М. Стам. Вып. 15. Саратов, 2002. С. 86–106.
18. Jacob Y. Bertrand du Guesclin: connétable de France. Paris, 1992.
19. Chervalier J. Le mausolée de du Guesclin au Puy. Paris, 1978.
20. Vernier R.The Flower of Chivalry: Bertrand Du Guesclin and the Hundred Years War. Woodbridge, 2003. P. 34–56.
21. Ibid.P. 103–146.
22. Les chroniques de sire Jean Froissart… T. 1. Р. 621.
23. См.: Famiglietti R. C.Royal intrigue: crisis at the court of Charles
VI, 1392–1420. New York, 1986. Р. 31–32.
24. Recueil général des anciennes lois françaises, depuis l’an 420 jusqu’à la Révolution / Éd. A.G-L. Jourdan, Decrusy, F.A. Isambert: 29 vol. Paris, 1821–1833. T. V. Р. 334.
25. Ibid. T. V. P. 237–251.
26. Ibid. T. V. Р. 334.
27. Как известно, он получивший такое название в связи с тем, что заседал вокруг мраморного стола в одном из залов западной оконечности королевского дворца на острове Ситэ.
28. Recueil général des anciennes lois françaises… T. V. P. 335.
29. Richter R. La tradition de l’Arbre des Batailles par Honoré Bonet // Romanica Vulgaria. 1983. T. 82. P. 129–141.
30. Lacour C. Bertrand Duguesclin, connétable de France: Dugueslin combat les Anglais et sauve le royaume. Nîmes, 2005. Р. 245.
31. Recueil général desanciennes lois françaises… T. V. Р. 336.
32. Baissac J., Jamison D.F. Bertrand Du Guesclin Et Son Époque. Paris, 2010. P. 438–439.
33. Recueil général desanciennes lois françaises… T. V. Р. 336.
34. Ibid.P. 421.
35. Lacour C. Op. cit. P. 251–252.
36. Jacob Y. Op. cit. P. 475.
37. Les chroniques de sire Jean Froissart… T. 1. Р. 471, 504.
38. О культе «Девяти героев» и Дю Геклена в жестах и хрониках более позднего времени см. монографию Рене Мара: Maran R. Bertrand du Guesclin: l’épée du Roi. Paris, 1960.
39. Richard Ph. Olivier de Clisson: connétable de France, grand seigneur breton, 1336–1407. Paris, 2007. P. 20–21.
40. Recueil général des anciennes lois françaises…T. V. Р. 350–351.
41. Richard Ph. Op. cit. P. 64.
42. Речь идет о замке Гавр (Gâvre), не имеющем отношения к позднейшему городу-порту Гавру (Le Havre).
43. Les chroniques de sire Jean Froissart… Т. 1. Р. 527–528.
44. После чего, как указывает Фруассар, Дю Геклен заявил: «Это будет хорошо для нас обоих, и мы вместе обернем это преимущество на пользу нашей стране». Ibid. T. 1. P. 622.
45. В итоге чего, «на сражение у Пон-Валлена и английское поражение, приведшее ко множеству смертей, злились принц Уэльский, герцог Ланкастер и все те, кто выступал на его стороне, в том числе Коньяк (имеется в виду и город, и прилегающая к нему одноименная область – С.П.), после чего последовало отвоевание Лиможа» (Ibid. T. 1. P. 623).
46. Recueil général des anciennes lois françaises… T. VI. Р. 538; Les chroniques de sire Jean Froissart… Т. 2. Р. 97.
47. Pascal A. Histoire de l'armée et de tous les régiments depuis les premiers. Т. 1. Paris, 1800. P. 208.
48. Recueil général des anciennes lois françaises… T. V. Р. 133.
49. Хоругвь, как и большинство регалий, ассоциировалась с Карлом Великим. По преданию, император получил ее из рук святого Дионисия в качестве символа своей суверенной власти после того, как якобы согласился получить титул императора Византии. Впоследствии Карл Великий передал орифламму с благословением своему сыну Людовику Благочестивому. См. подробнее: Contamine Ph. L’oriflamme de Saint-Denis en XIV–XV siècles // Annales se l’Est. 1973. T. 25. № 3; Lombard-Jourdan A. Fleur de lys et oriflamme. Signes céléstes du royaume de France. Paris, 1991; Robertson A.W. The service-books of the Royal Abbey of Saint-Denis: images of ritual and music in the Middle Age. Oxford, 2002. P. 97-101; Стукалова Т.Ю.«Посланная небом в великой тайне…»: орифламма и церемония ее поднятия во Франции (вторая половина XIV – начало XV в.) // Королевский двор в политической культуре средневековой Европы… С. 200–215.
50. De Tillet J. Recueil des roys de France, leurs couronne et maison. Paris, 1618. P. 235. Цветовая гамма объясняет этимологию понятия «хоругвь» – l’oriflamme (l’or – золото и le feu – огонь).
51. Выражение Ж. Фруассара: Sir John Froissart’s Chronicles of England, France, Spain and the adjoining countries / Trad. by Th. Johnes. Vol.II. London, 1808. P. 12.
52. Nicolle D., Hook Ch. Nicopolis 1396: the last Crusade. Oxford, 1999. P. 35.
53. Recueil général des anciennes lois françaises… T. V. Р. 486–487.
54. О северных рейдах де Вьенна см. подробнее у Фруассара: Sir John Froissart’s Chronicles of England, France, Spain… Vol. II. P. 12, 15-17, 53, 64, 67, 81, 88, 242, 232.
55. Christine de Pisan. Op. cit. P. 112.

Cursor Mundi: человек Античности, Средневековья и Возрождения. 2011. № 4. С. 105-125.



Это сообщение было вынесено в статью

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

ПОЛЬСКАЯ С.А. ДИНАСТИЧЕСКИЕ И ПРАВОВЫЕ ПРОБЛЕМЫ СТАНОВЛЕНИЯ ПРАВА НЕОТЧУЖДАЕМОСТИ ФРАНЦУЗСКОЙ КОРОНЫ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIV в.

В статье рассматривается проблема институализации и практической реализации права отчуждения (алиенации) земель в пользу французской короны в XIV в. Автор показывает, что из-за особенностей публично-правовой природы королевской власти Французскому государству пришлось выработать право отчуждения и воспользоваться им как достаточно эффективным механизмом регулирования земельной собственности короны.

В 1356 г. на французский трон взошел дофин Карл – незаурядный монарх, чья политическая и правовая стратегия позволила преодолеть катастрофу первых десятилетий войны и получить необходимую передышку. Однако период регентства, продлившийся до 1360 г., когда дофину пришлось править в отсутствие отца, находившегося в английском плену, отмечен внутренним кризисом, только усугубившим проблему апанажей.

На собрании Генеральных штатов в Париже весной 1357 г. представители третьего сословия во главе с епископом Ланским Робером Ле Коком и старшиной парижских купцов Этьеном Марселем при поддержке Карла Злого, по-прежнему стремящегося к французской короне, потребовали удаления королевских советников и добились учреждения смешанной комиссии, которая признала за собой право совместного с дофином контроля над расходованием субсидий. Дофин не согласился сместить своих советников, и тогда во время нового собрания Генеральных штатов, 22 февраля 1358 г., восставшие горожане во главе с Этьеном Марселем ворвались в комнаты дофина и на его глазах убили маршалов Шампани и Нормандии1. Последующее в течение весны и лета 1358 г. противостояние дофина и Генеральных штатов оценивается как пик политического кризиса. Его основными вехами стали принятие Карлом титула регента, бегство из Парижа и созыв лояльных к нему Генеральных штатов в Компьени, убийство Этьена Марселя и отъезд Карла Злого. Несмотря на одержанную дофином победу, очевидно, ошибочно полагать, что начиная со второй половины XIV в. Генеральные штаты всегда довольствовались подтверждением королевских привилегий и принимали решения, продиктованные королевскими советниками2.



Etienne_Marcel.jpg
Этьен Марсель

Robert_le_Coq.jpg
Робер Ле Кок

Charles_le_mauvais_et_les_Parisiens.jpg
Карл Злой


Именно в условиях названного кризиса оппозиция дофина заявляет о подчиненности дофина Генеральным штатам с угрозой признания его власти лишенной законной силы. Среди прочих причин Робером Ле Коком была высказана та, которая в дальнейшем приведет к новому решению вопроса о легитимности королевской власти и публичном несоблюдении ею правовой стороны процедуры посвящения и коронации: дофину был брошен упрек в несоблюдении династией условий инаугурационной клятвы – так называемой «клятвы Королевству» (le sérment du Royaume). Начиная с эпохи Людовика IX ее давал во время церемонии королевского посвящения каждый французский монарх3. Ко времени коронации Карла клятва имела четыре условия, зафиксированных в протоколах церемонии – ordines coronationis4. Первые три излагает ordo Реймса: «…король… кладет руку на Евангелия (tactis Evangelis), склоняет голову и говорит следующее: ”Сначала я клянусь Церкви покровительствовать в своем лице всем добрым людям. Я клянусь править мирно и справедливо… и по примеру Господа нашего проявлять милосердие“»5. Ordo 1270 г. наполняет первое условие новым содержанием, расставляя акценты в пользу короля – защитника веры: «Сначала пусть Церковь Господня и весь христианский народ живут в мире под нашей защитой»6. Второе и третье условия, представляющие собой универсальные для политических концепций Средневековья этические требования «справедливого и милосердного правления», остаются неизменными. Наконец, четвертое условие заключалось в обязанности монарха бороться с еретиками: «Я клянусь моей властью и верой изгнать с земли, мне принадлежащей, всех еретиков, отказавшихся от Церкви, и клянусь исполнить все, о чем я говорил. Да поможет мне Бог и наша Святая Церковь»7.

Таким образом, le sérment du Royaume позволяла произносящему ее королю публично заявить о собственных прерогативах и тем самым в достаточной мере взять в свои руки реализацию власти суверена, прямо защищающей общие интересы государства.

Поскольку «клятва Королевству» относилась к категории juramentum, т.е. имела высшую юридическую силу, квалифицируясь королевским правом как «утверждение, совершенное с клятвой, данной Господу при свидетелях, и воспринятое так, как было сказано (т.е. на произнесенных королем условиях. – С.П.)»8, то ее несоблюдение монархом формально влекло за собой потерю им королевских прерогатив. Именно этот упрек и был брошен дофину Карлу в перипетиях конфронтации с Генеральными штатами. Однако применить его к сыну короля оказалось сложной задачей для оппозиции, поскольку Карл еще не прошел инаугурационной церемонии, т.е. не был ни помазан, ни коронован и лично ни в чем не клялся своей стране. Претензии противников дофина не имели правовой основы, и когда Робер Ле Кок напомнил дофину, что когда-то Генеральные штаты «возводили короля», его слова встретил только неодобрительный ропот9. Чтобы смягчить допущенную резкость, епископ счел нужным апеллировать к авторитету Святого Престола: «Когда я говорил, что прежде сословия возводили короля Франции, я имел в виду, что это папа возвел его по ходатайству трех сословий»10. Это заявление тем более не встретило поддержки, поскольку допускало, что для Франции середины XIV в. личного заключения папы оказывалось достаточно, дабы разрешить указанную проблему и предоставить основания для законного смещения короля. Доводы епископа Лана не повлияли на решение вопроса11.

Однако Карл извлек из кризиса 1356–1358 гг. целый ряд уроков, в том числе относительно статуса легитимности и концентрации королевских полномочий на территории государства.

Содержание «клятвы Королевства» выступало в этом отношении на первый план, и еще будучи дофином Карл начинает разрабатывать новое, пятое условие. Его правовой основой выступают, в свою очередь, три документа. Первый из них – ордонанс Карла IV от 5 апреля 1322 г., подтверждающий принятые еще в правление Людовика IX патримониальные права монарха как верховного главы государства12 на «территорию королевства, единую и неотчуждаемую (l’inalienability)»13. Второе основание усилий дофина – формулировка третьего условия «клятвы Королевству», а именно – юрисдикции короля по отношению к территории государства – о ней посвящаемый монарх аналогично говорит как о земле, «мне принадлежащей...». Принцип полноценной юрисдикции высшей политической власти в лице короля на всю территорию государства, понимаемого как неделимый домен монарха, оказывается, таким образом, сформированным. Именно он и получил свое определение как «неотчуждаемость» – алиенация (от лат. alienatio – отчуждение, закладывание, продажа; право продажи или передачи)14.

Наконец, третьим исходным документом выступает речь архиепископа Сансского на ассамблее в Винсенне в 1329 г., т.е. через год после коронации Филиппа VI. Видимо, в ответ на встречные аргументы представителей клира архиепископ заявляет о подотчетности короля только самому себе: «…на своей коронации (король. – С.П.) должен поклясться править без отчуждения, если же Церковь не в состоянии каким-либо образом это подтвердить, то в любом случае это (право. – С.П.) следует принять...»15.

Далее архиепископ указывает, что, в отличие от его мнения, в содержании «клятвы Королевству» условие неотчуждаемости не представлено, что «умаляет достоинство монарха»16.

В итоге при поддержке прелатов17 Карл ввел в «клятву Королевству» условие правовой неотчуждаемости короны Франции с той целью, чтобы оно стало залогом укрепления королевских полномочий суверена. Ситуация с королевскими апанажами для многочисленных братьев короля с особым статусом Бургундии18, Дофинэ и Бретани19 усугубилась условиями мира в Бретиньи 1360 г. По сути, они привели к потере Сентонжа, Пуату, Перигора, Лимузена, части Пикардии и Кале и образованию на юго-западе Франции так называемой Великой Аквитании, принадлежащей Англии20. Однако во время проходящей в Кале ратификации договора дофин добился внесения в его текст крайне важного с правовой точки зрения условия, согласно которому встречные отречения Эдуарда III от французской короны и Иоанна II – от суверенитета над Великой Аквитанией должны были состояться не в момент подписания договора, а только после полной передачи англичанам уступаемых территорий. Она, как известно, затянулась на много лет, тем более, что в 1364 г. Иоанн II умер, а наследовавший ему Карл V не спешил подтвердить свою преемственность по выполнению обязательств отца. В итоге обмен отречениями так и не состоялся, и французская корона сохранила над отторгнутыми областями права сюзерена21, но при этом сам монарх выступил гарантом соблюдения суверенных прав государства.

Воцарение Карла означало для него решение сразу нескольких стратегических задач по стабилизации страны: нейтрализация притязаний Карла Злого на Бургундию, борьба с Англией за Бретань и Фландрию, сохранение королевского домена и полноты потестарных функций монарха. И если Карл Злой был разбит за три дня до инаугурации короля, то реализация оставшихся целей фактически означала возобновление войны, что заставило Карла заранее принять новые условия своего посвящения. Итогом предпринятых усилий стало быстрое, уложившееся в пять недель между смертью Иоанна II 8 апреля 1364 г. и коронацией его наследника создание «Коронационной книги Карла V»22, предписывающей ряд программных нововведений в протокол инаугурационной церемонии. Одно из них – закрепление принципа алиенации в пятом пункте «le sérment du Royaume», что формально означало его распространение на все доменальные земли короны, в том числе и апанажи.

Церемония королевского посвящения Карла V состоялась в Реймсе 19 мая 1364 г. Принося клятву, новый монарх произнес: «Я клянусь именем Иисуса Христа христианам, моим подданным: сначала я приложу все силы, чтобы христианский народ жил в мире с Церковью и Богом. Я сделаю так, чтобы прекратить грабительские и захватнические войны. Я буду править так, чтобы любой мой суд был милосерден к вам. Я приложу все усилия, чтобы моей властью и верой изгнать с земли на законном основании всех еретиков, отказавшихся от Церкви. И я неукоснительно сохраню суверенитет, права и достоинство (superioritatem, jurem et hobilitates) короны Франции, и я не изменю им и не откажусь от них»23. За исключением вполне понятного на фоне Столетней войны требования о сражении короля с захватчиками24, первые четыре пункта остаются неизменными. Что касается принципа неотчуждаемости, то он приобретает своего рода правовую формулу: «суверенитет, права и достоинства», что включает государство, именуемое в данном случае «корона Франции» и понимаемое не столько как патримониальная, сколько как суверенная территория, в круг властных и одновременно административных полномочий монарха.

С этой же целью в «Коронационной книге…» особое внимание уделено регалии «рука Правосудия». Появившись в протоколах королевского посвящения в эпоху Людовика IX25, она оставалась исключительно французской регалией, по форме сходной со скипетром: «Это посох или жезл, на вершине которого – рука в жесте крестного знамения, имеющая глаз (на ладони. – С.П.), возвышающаяся на четверть, из золота, украшенного прекрасным сапфиром. Под рукой – обод, инкрустированный гранатами, сапфирами и жемчугом снизу доверху; ручка с орнаментом в виде листьев, инкрустированных восточным жемчугом»26. Жест крестного знамени, в который сложены пальцы «руки Правосудия», символизирует посвящение короля в таинство правления, является символом власти и правосудия, которые король получает свыше для управления своими подданными. Глаз на ладони означает всевидящее око королевского и божественного правосудия. Самый ранний сохранившийся экземпляр был изготовлен в 1304 г. и принадлежал, вероятнее всего, Карлу V27.

Получив теперь особые регалии, открыто символизирующие публично-правовую природу его власти, монарх при посвящении получал возможность отклонять отчуждение любой собственности, зависимой от короны. Укрываясь за священными узами клятвы, король теперь первым противостоял как неосторожным дарениям своих предшественников, так и собственной расточительности. Даже если монарх публично связывал себя обещанием передать какое-либо имущество короны, он мог в любой момент отозвать его, ссылаясь на инаугурационную клятву, имеющую высшую юридическую силу, поскольку она «дана Господом для всех подданных»28, и тем самым исполнить свои обязанности суверена и гаранта соблюдения закона.

Именно Карл V, прозванный противниками за скрупулезное соблюдение правовых основ своей власти «Адвокатом»29, а сторонниками – «Мудрым»30, проявил в этих стратегиях достаточную находчивость, тем более, что они наносили прямой ущерб Англии. Так, по договору в Бретиньи у Франции была отторгнута Гиень, ставшая частью Великой Аквитании. Теперь же Карл, будучи «связан» условиями клятвы, нашел в этой провинции вассалов, которые, несмотря на трудные времена, намеревались оставаться с французским монархом. Формально эту верность подкрепляла апелляция двух гасконских сеньоров (д’Арманьяка и д’Альбре) к правосудию короля. Поводом послужила введенная в начале 1368 г. Эдуардом Черным Принцем подымная подать, которую названные вассалы запретили взимать в своих землях.

В июне 1368 г. они прибыли в Париж с жалобой на Эдуарда Карлу V31. У них были для этого все основания, так как французский король оставался верховным сувереном Гиени и прочих указанных в пунктах договора в Бретиньи земель, поскольку вышеупомянутого обмена отречениями не состоялось.

Карл V принял жалобу и передал ее в Парижский Парламент, объявив, что не имеет права отказать своим подданным. Мобилизуя этот аргумент, король утверждал, что он «не может не поддержать правосудие, остававшееся компетентным, в то время как его владения и власть, собственность и суверенитет уступлены королю Англии!»32

Сначала Карл V выдвинул весьма болезненный для Англии, но формально верный с позиций частного права тезис, что «передача собственности никогда не имела места…»33. Это дало ему основания провозгласить требование, согласно которому он не мог отказаться от суверенитета на Гиень: «Если так и случилось, то это служит против пунктов клятвы и против чести, и в ущерб моей душе...»34. В итоге 3 декабря 1368 г. король подписал ордонанс о суверенитете Гиени. Более того, как известно, воспользовавшись формальной жалобой гасконского дворянства на налоговую политику английских властей, Карл вызвал принца Эдуарда на суд пэров35, что послужило поводом для возобновления войны, ознаменованной для Англии целым рядом сокрушительных поражений. К 1370 г. Франция вернула все потерянные земли, за исключением нескольких крепостей36, и указом от 19 апреля 1374 г. официально закрепила за собой земли вокруг Гиени37.

Таким вот образом по инициативе династии формировалось правовое условие неотчуждаемости короны. Напрасно советники короля Англии подчеркивали противоречия французского тезиса38.

Их тонким юридическим доводам не удавалось изменить фактическую сторону вопроса: Карл V был достаточно политически силен, чтобы начать реализовывать свое решение. Позже принцип неотчуждаемости подхватит и официальная пропаганда короны, в частности, он обнаруживается в положениях знаменитой «Песни о Жезле» («Le Songe du Vergier») – анонимном трактате последней трети XIV в., представляющем собой диалог между клириком и рыцарем, олицетворяющими могущество духовное («Puissance Espirituelle») и светское («Puissance Seculiere») соответственно39.

«Песнь…» особо рассматривает характер отношений, которые «клятва Королевству» порождает между королем и посвящающим его архиепископом40. В числе аргументов анонимный автор, очевидный защитник королевских прав против полномочий папы, приводит отсутствие у клятвы характера оммажа: «И вы скажете всем, что король имеет власть отчуждения суверенитета и полномочия, что никто не может утверждать и поддерживать обратное: так как на коронации он дает клятву сохранять права на королевство и свою корону... »41.

Налицо доказательство, согласно которому архиепископ не приобретает никакого превосходства над монархом, – «Песнь…» позволяет ясно понять, что при нарушении клятвы один только монарх не может быть подвергнут взысканию – оно распространяется и на прелата: «И клятва, которую дает король, не является клятвой верности или чести, а является клятвой защитника, так как все монархи своих королевств клянутся, что они будут законными защитниками Церкви; но для этого ни они, ни люди Церкви не должны нарушать обещанное»42.

Однако на практике новое толкование принципа неотчуждаемости, исполняемого теперь для соблюдения общих интересов вопреки патримониальным, оказалось не столь легко применимо, примером чего может служить Бретань. Это герцогство, доставшееся Иоанну V по договору 1365 г., находилось в вассальной зависимости от французской короны, но договор оказался ненадежным, и Иоанн V сыграл в разразившемся кризисе отношений не последнюю роль. За свою жизнь ему пришлось пережить позор, изгнание, возвращение на родину, вновь изгнание и в конце концов всеобщее народное обожание. Выросший и воспитанный в Англии, став единоличным властителем герцогства, он окружил себя англичанами43, чем вызвал недовольство не только сторонников клана Блуа-Пентьевр, с которыми он официально примирился после прихода к власти, но и некоторых своих соратников. Но что можно было ожидать Карлу V от человека, чье детство и юность прошли в Англии, опекуном которого был английский король, а женой – английская принцесса?

Принеся в 1366 г. оммаж королю Франции, герцог отказывается поддержать его уже в 1369 г., когда Карл V начинает отвоевывать у англичан земли, потерянные по договору в Бретиньи.

Дальнейшие события развиваются стремительно: 12 июля 1372 г. Иоанн V заключает тайный договор с Эдуардом III. Однако тайным он был недолго, поскольку уже в октябре Карл завладевает оригиналом договора, правда, еще не подписанным герцогом. Но это дает ему основания предпринять попытку отказа от алиенации Бретани в пользу Иоанна. Король Франции рассылает копии договора бретонским сеньорам и убеждает последних сомневающихся в нарушении Иоанном V вассального долга (тому немало способствовала высадка в Сен-Мало графа Солсбери во главе отряда англичан). В этих условиях 28 апреля 1373 г. герцог покидает Бретань44. По итогам длительных и болезненных переговоров с бретонской знатью, так и не получив ее согласия, 18 декабря 1378 г. под нажимом короля парижский парламент принимает решение о включении Бретани в королевский домен45.

Это оказалось большой ошибкой Карла V. Безусловно, бретонские вассалы могли по-разному относиться к своему герцогу и его политике, но решение короля объединило их вокруг Иоанна.

Теперь его поддержала вся Бретань, даже приверженцы семьи Пентьевр. Вдова Карла де Блуа, Жанна де Пентьевр, оказалась в первых рядах знатнейших дворян герцогства, которые принимают герцога в крепости Динар, куда он с триумфом прибывает 3 августа 1379 г. Более того, Бертран дю Геклен, к тому времени уже ставший коннетаблем Франции, никак не реагирует на категорические приказы короля о начале военных действий: у него нет желания начинать войну у себя на родине. Внезапная смерть короля в сентябре 1380 г. способствует временной разрядке ситуации: второй договор в Гуэранде, подписанный 15 января 1381 г., урегулировал отношения между Бретанью и короной на основе традиционных условий алиенации. Герцог Иоанн формально признал Карла VI сюзереном, но сохранил все свои владения, что все же означало номинальное вхождение Бретани в домен Валуа и, следовательно, Французского королевства46.

Не менее ожесточенная борьба происходила между Карлом V и Эдуардом III за руку бывшей невесты Филиппа де Рувра Маргариты Фландрской, которая должна была унаследовать от своего отца, Людовика Мальского, Фландрию, Невер, Ретель, Брабант и Лимбург. Но еще важнее был факт, что бабкой невесты являлась Маргарита – дочь Филиппа V Валуа. Это означало включение в приданое графств Артуа и Франш-Конте. Разумеется, Карл V не мог допустить, чтобы эти земли отошли жениху Маргариты – четвертому сыну Эдуарда III Эдмунду, герцогу Йоркскому. Тем более, что он должен был получить в качестве апанажа Кале, Понтье и Гиень. При объединении этих земель с наследством Маргариты возникло бы проанглийское государство на севере, и богатая Фландрия оказалась бы утеряна для французского влияния. С помощью полученного от папы Урбана V запрета на брак с Эдмундом Йоркским Карл V в 1396 г. добился руки Маргариты для своего брата Филиппа Смелого, присоединившего приданое супруги к Бургундии47. Таким образом Франция сохранила свое влияние в северо-западных землях, но в будущем последствия столь значительного расширения апанажа герцога Бургундского разовьются в известный конфликт короны и «великих герцогов Запада» на последнем этапе и по окончании Столетней войны.

Не менее значимой оказалась и сила патримониальной традиции. Военные победы Карла Мудрого и успехи его внутренних реформ сопровождались ставшими привычными для королевского дома планами раздачи апанажей двум его сыновьям. Дофин Карл по достижении совершеннолетия (ордонанс 1374 г. определял его 13-летним возрастом) должен был получить Дофинэ, планы относительно его брата Людовика пока оставались неясны. Смерть короля в сентябре 1380 г. означала, согласно его завещанию, передачу власти 12-летнему дофину при регентстве его матери Жанны де Бурбон и братьев отца, Жана I Беррийского и Филиппа II Бургундского. Однако мать юного короля умерла еще при жизни Карла V, и на место регента стал претендовать старший из дядей – Людовик Анжуйский, исключенный из завещания покойного брата. Борьба дядей за управление страной привела к передаче власти Большому совету, но фактически означала начало войны между братьями Карла V. Время их всевластия, длившегося до 1388 г., фактически опустошило казну, что привело к резкому росту косвенных налогов и даже введению отмененной Карлом V подымной подати48.

Но вернемся к условию неотчуждаемости. Оно получило свое дальнейшее толкование и при Карле VI, коронованном менее чем через месяц после смерти отца. До поры не интересуясь делами государства, в 1389 г., по возвращении из похода в Гельдерн, он собрал государственный совет с целью выяснить положение дел. Он заявил собравшимся, что единолично принимает власть и отстраняет дядей от участия в совете с предписанием вернуться в свои владения. Их место заняли бывшие советники Карла V, ратующие за продолжение его реформ – так называемые мармузеты49, среди которых постепенно на лидирующие позиции выдвинулся брат короля, принц Людовик. Еще в 1387 г. он получил в апанаж Турень, а в 1392 г. стал первым из Валуа герцогом Орлеанским50. Таким образом, общая линия эволюции монархии от патримониальной власти сюзерена к правовым полномочиям суверенного короля получила свое продолжение.

Однако увлечение Карла VI политикой длилось недолго, а прогрессирующая с 1392 г. болезнь начала проявляться в спорадических приступах безумия. В итоге король оказался неспособен управлять страной, и Филипп II Смелый при поддержке Жана Беррийского восстанавливает свои полномочия регента (старший из братьев, Людовик Анжуйский, умер еще в 1384 г.). Однако это не означало отказ от алиенационных прав короны. Так, 12 июля 1401 г. Карл ратифицировал сразу два ордонанса о передаче Турени в качестве апанажа для своего сына Иоанна, в которых утверждал, что его первая забота состоит в том, чтобы сохранять права своей короны и границы подчиненной ей территории. После этого принципиального заявления он напоминает, что, как и его предшественники, он торжественно клянется «хранить нетронутыми все права и территории». Он обещает не только «не передавать и никоим образом не разделять» их, но еще «повторно подтверждать (свои права. – С.П.) и восстанавливать то, что было передано»51. Безумие короля дает основания оспаривать авторство ордонанса между советниками-мармузетами – коннетаблем Оливье де Клиссоном, епископом Ланским Жаном Монтагю и руководящим финансами Жаном Ла Мерсье – сторонниками усиления вертикали власти и, возможно, творцами новой редакции алиенации. Последнее обстоятельство только подтверждало устойчивость публично-правовой модели власти короля, развивающейся даже без его прямого участия.

Примечательно, что Карл VI придал условию неотчуждаемости бóльшую точность: так, не названа необходимость отзывать уже сделанные отчуждения52. Единственное оговоренное ограничение – это запрет на еще не осуществленную алиенацию. Ссылаясь на молодой возраст, король признает допущенные «свободы» «недосмотром, оплошностью (l’inadvertence) и неприятной стороной, докучливостью (l’importunité) истца». Он не пытается скрыть, что ему пришлось оставить столь типичную для средневековой политической этики роль благодетеля и с горечью замечает, что «получил множество значительных сокращений и потребностей» своих прав на корону и на домен. Наконец, король благодарит своих дядей за призыв к соблюдению клятвы, возможное нарушение которой ляжет на его душу «тяжким бременем». В целом ордонанс предписывает: «и с тех пор как мы получили вышеупомянутое посвящение, мы, поскольку были еще очень молоды и не приняли во внимание принятое мнение по поводу величины наших владений, имеем теперь настоящий недосмотр и назойливые жалобы и постановляем, что всякие земли, строения, право суда, ренты, конфискации и прочее из названного и многое другое передаются нам навсегда в вечное наследство, а другие пожизненные или пожалованные владения, которые мы присваивали ранее и присваиваем в настоящем, объявляем принадлежащими нам по праву короны и заявляем необходимость проявлять известную решительность и требовать их сохранения, то же повелеваем и на будущее, дабы избежать обременения нашей души и еще более значимого ущерба для нас и нашего королевства, если мы не изыщем против этого (раздачи земель. – С.П.) действенное властное средство»53.

Поэтому король признает себя соблюдающим клятву исключительно сознательно, подотчетным в своих действиях Богу, которому и приносил обеты: «и в оправдание при поминовении души нашей в случае нарушения произнесенной нами клятвы, кару, которой мог бы подвергнуться всякий, Господь да не возложит на вашего сеньора...»54. Поскольку ответственность больше не лежала лично на самом короле как сюзерене, то «le sérment du Royaume» оформилась как клятва juramentum, но при этом она не подчинялась господствующим правилам, по обычаю допускающим обратный порядок договора55, поскольку, отчужденная от личности короля, выступала гарантом его суверенной власти.

Усилив духовную сторону наказания, Карл значительно распространил запрет отчуждения, который он составил и для себя самого, сохранив тем самым тенденцию к публично-правовой основе полномочий монархии. Он заявил об отмене всех дарений, которые мог бы неосторожно сделать в будущем: «И по недосмотру или навязчивости жалоб истцов, так или иначе, признается отныне, что мы, веря всем и всякому, желаем, чтобы они (пожалования. – С.П.) не имели никакого эффекта и с этих пор не имели для нас никакого значения»56.

Но всякое правило имеет свои исключения, и Карл VI предусмотрел особые условия для патримониальных дарений, сделанных «королеве, нашим детям, братьям и дядям». Кроме того, отдельно он упоминает «жалованья офицерам и ренты». Он счел справедливым наконец-то «увеличить достояние герцога Орлеанского, ранее несправедливо урезанное»57. В итоге, несмотря на явное намерение выступать против отчуждений ради соблюдения общегосударственных интересов, это постановление имело сильные шансы в действительности стать причиной потери территорий и прав короны. Тем не менее со всей серьезностью твердого решения Карл принимает поправку в формулировке клятвы и, дабы обеспечить ее соблюдение, клянется и заставляет клясться по этим же пунктам свое окружение: «Мы имеем право и клянемся на Святом Евангелии Господом нашим поддерживать и сохранять названное и не делать обратного. И в нашем присутствии под нашим руководством наши поименованные дяди и братья ...клялись поддерживать и сохранять названное...»58.

Однако действительность внесла коррективы в эти предписания. В 1404 г. умер самый могущественный из дядей короля – Филипп Бургундский, фактически единолично правивший страной. Ему наследовал сын – не желавший уступать позиций отца Иоанн Бесстрашный, которому противостоял союз супруги Карла VI, все глубже погружающегося в безумие, Изабеллы Баварской и его брата Людовика Орлеанского. Дальнейшие события, известные как война арманьяков и бургиньонов, которая прекращалась и возобновлялась с 1404 по 1420 г., ознаменовались убийством герцога Орлеанского в 1407 г., диктатурой Иоанна Бесстрашного и принятием в мае 1413 г. Великого реформаторского ордонанса, по сути призванного вернуться к преобразованиям Карла V, восстанием Кабошьенов, подписанием Арраского мира и возобновлением войны с Англией в 1415 г. Что касается Бургундии, некогда с таким трудом переданной в королевский апанаж, то теперь она открыто перешла на сторону Генриха V59.

Очевидно, что предпринятые Карлом VI в ордонансе 1401 г. меры предосторожности не возымели должного действия, поскольку в 1413 г. в постановлении против Кабошьенов60 король снова предусмотрел целую главу о сущности отчуждений61. Опираясь на содержание вышеупомянутого постановления 1401 г., он приводит гибкие уточнения по этому поводу, где передает ряд уже общепринятых условностей, которые затем периодически повторно вводились в его законодательных актах, ратифицированных Парижским Парламентом62. На этот раз король был особенно строг к себе самому, противопоставляя собственную расточительность осторожности и общегосударственным стремлениям своих предшественников, которые сумели не только сохранить домен, но и увеличить его территорию. В итоге право получения последней приобрело тенденцию к еще большему усложнению, в том числе и на алиенационных условиях.

Так, сделав исключение для бальи, как «храбрых наследников Франции», Карл VI сохраняет за ними право на владение апанажем, но отзывает любые другие, уже осуществленные дарения и обязывается на будущее их более не делать. Он вновь скрывается за клятвой посвящения для оправдания своего положения вплоть до признания собственной недееспособности, вызванной болезнью: «Таким образом, король в поддерживающей его клятве, приносимой при посвящении, отзывает, напоминает и отправляет в небытие любые дарения, которые завтра получат от него какие бы то ни было лица... Как многие наши предшественники, короли Франции преумножали, держали и сохраняли единство и цельность нашего названного домена, так и наше право увенчано короной, без него (нельзя. – С.П.) отчуждать, сокращать или разделять, никаким имуществом наделять, кроме вручения апанажа... Также при нашем посвящении мы, как и наши предшественники, даем клятву и обещаем сохранять и отстаивать наше право, данное короной, а также наши земли целыми, без отчуждения, не раздавать... и получать обратно, обновлять и восстанавливать уже розданное, в том числе и в состоянии душевной болезни... желаем все утраченные земли охранять, как предписывает наша клятва»63.

Одновременно со всей юридической заданностью указанных положений, неопределенность и вместе с тем навязчивая повторяемость формулировок ордонанса заставляют думать, что сам король почти не верил в их практическую эффективность.

И для этого были все основания. Имея трех выживших сыновей из семи родившихся, король не мог нарушить их формальные права и все же назначил для принцев апанажи, достойные их статуса и необходимые монархии, в том числе и в общих интересах государства. Дофин Людовик получил Гиень, что в очередной раз подтвердило права на нее французской короны, несмотря на все реляции Англии. Иоанну в 1407 г. по смерти его дяди Людовика Орлеанского была выделена Турень; Карлу с 1403 г. предназначалось графство Понтье, отвоеванное Карлом V у Англии. Однако смерть двух старших братьев сделала его наследником престола и фактическим правителем страны: в 1417 г. Карл объявил себя регентом. Тогда же он расширил свой апанаж, став герцогом Турени, Берри и Пуатье64. Но на этом перипетии с юрисдикцией домениальных земель не закончились. Убийство Иоанна Бесстрашного в 1419 г. дискредитировало дофина, а подписание мирного договора в Труа означало отрешение его от статуса наследника, который вместе с регентством перешел теперь к Генриху V Ланкастеру.

В течение 1420–1422 гг. Франция как таковая распалась, от нее фактически были отторгнуты Гиень, Нормандия и Бретань – территории, борьба за которые велась с Англией еще с XII в.

Теперь их сувереном становился Генрих V. Следующий герцог Бургундский Филипп III Добрый становился практически независимым государем, удерживая помимо своих наследственных владений Шампань и Пикардию65. Прочие принцы крови и их сторонники встали на сторону дофина Карла, что не мешало им удерживать за собой свои апанажи, игнорируя все разработанные к этому времени права королевской алиенации.

Действительно, Карл VI не мог повсеместно бороться против растраты королевского имущества. Этот неуспех в значительной мере отражает кризис, который пережила королевская власть на данном этапе Столетней войны, включая субъективные обстоятельства, когда Карл, игрушка в руках своих дядей и супруги, был погружен в сумасшествие, усугубленное войной и внутренними распрями66. И все же, институально будучи более зрелой, пройдя от патримониальной стадии к суверенной, королевская власть вышла из кризиса, усиленная многократными испытаниями, которые она пережила в XIV–XV вв. Теперь ей необходимо было максимально эффективно воспользоваться всеми стратегическими возможностями возвращения потерянных земель, воссоединения домена и расширения властных прерогатив. Тем более, что нормы обычного права, чуждые алиенации в ее новом прочтении, все еще не являлись пустым звуком. В итоге Валуа, а затем и Бурбоны закрепят условия неотчуждаемости в редакции Карла V и Карла VI как действенное средство укрепления своей власти в виде клятвы королевских посвящений67. Аннулированная в своей изначальной сути алиенация, как и сама «le sérment du Royaume» в результате оказалась эффективным оружием в руках грядущего абсолютизма, облегчив становление и обоснование королевского суверенитета68. Более никто не будет пытаться рассмотреть «клятву королевству» как средство юридической досягаемости, толкуя его не в пользу короля.

Поэтому институт королевских апанажей будет сохранен, но уже не будет угрожать целостности государства в той мере, как в правление Карла VI. Что касается раздачи земель для наследников престола (традиционно по-прежнему наделяемых Дофинэ) и младших сыновей короля, то вплоть до воцарения своей Ангулемской ветви династия Валуа будет продлеваться в минимальном количестве наследников по мужской линии. Так, имея двоих сыновей, Карл VII довольствуется передачей своему младшему сыну Карлу герцогства Берри. Людовик XI оказался отцом единственного сына – будущего Карла VIII, все трое наследников которого умерли в младенчестве69. Переход престола к его двоюродному брату Людовику, имеющему только дочь, и воцарение многодетного Франциска I осуществлялись уже в эпоху крепнущего абсолютизма, что означало разрешение проблемы территориальных прав принцев крови на принципиально другом уровне.

Судьбы уже имеющихся апанажей принцев крови по окончании Столетней войны будут зависеть от ряда факторов: как случайных (наличие или отсутствие наследников), так и продиктованных политической конъюнктурой. И здесь также имела место тенденция к их сокращению. Если к началу правления Филиппа VI Валуа существовало пять апанажей потомков Людовика Святого (Артуа, Бомон-ле-Роже, Эврэ, Алансон-Перш и Бурбон), герцогства Нормандия, Бретань, Бургундия, Гиень и графство Фландрия, то к концу XV в. практически все они оказались под властью французской короны, тем самым исчерпав существующую для нее угрозу сепаратизма и окончательно закрепив принципы королевского суверенитета и приоритет общих интересов государства.

Примечания

1. Chronique des règnes de Jean II et Charles V / Ėd. R. Delachal. P., 1917. Vol. IV. P. 201–203.
2. Хачатурян Н.А. Сословная монархия во Франции XIII–XV вв. М., 1989.
3. Esmein R.Le sérment promissoire // Revue d’histoire de droit. 1888. P. 317.
4. Они получили название «капетингские ordines» и представляют собой три составленных по распоряжению Людовика IX коронационных чина: ordo Реймса 1230 г. (Ordo de Reims) // Sacramentaire et martyrologie de l’abbaye de Saint Remi. Martyrologie, calendriers, ordinaires et prosaire de la métropole de Reims (VIII–XIII siècles) / Ed. Y. Chevalier // Bibliotheque liturgique. (P., 1900. № 7. P. 222–226), ordines 1250 г. (Kompilation von 1200) // Schramm P. E.Ordines-Studien II: Die Kronung bei den Westfranken und den Franzonen (Forts. zu. Bd. XI, 285 f) // Archiv fur Urkundenforschung in Verbindung mit dem Reichsinstitut fúr oltere deutsche Geschichtskunde herausgegeben von DR. D. Karl Brandi. (B., 1938. Bd. 15. № 1. S. 23–28) и 1270 г. (Fragment d’un Pontifical de Chalons-sur-Marne ou Livre du sacre des Rois de France. XIII siècle. 2-e moitie) // Bibliothèque nationale. ms. lat., 1246 // Les pontificaux manuscrits des bibliothèques de France / Ed. V Leroquais. Vol. II (P., 1937. P. 145–146); Pontifical de Saint-Bertin. XII siècle. Saint-Omer, bibliothèque municipale. ms. 98 // Ibid. Все они вошли в состав наиболее близкого Карлу варианта протокола
королевского посвящения – «Коронационной книги Карла IV и Жанны д’Эврэ» 1321 г. – The Coronation Book of Charles IV and
Jeanne d’Evreux / Ed. J.-Cl. Bonne, J. Le Goff // Rare Books: Notes on the History of the Books and Manuscripts. (P. 318–323. 1958.
№ 8. P. 1–12). Отдельный анализ их содержания предпринят автором в ряде публикаций, cм., напр.: Польская С.А. Французский монарх, Церковь и Двор: Pолевое участие сторон в церемонии королевского посвящения // Королевский двор в политической культуре средневековой Европы: теория, символика, церемониал / Отв. ред. Н.А. Хачатурян. М., 2004. С. 249–278; Она же.«…Прими власть как испытание…»: Королевское помазание и коронация в протоколах франкских коронационных порядков // Священное тело короля: ритуалы и мифология власти / Под ред. Н.А. Хачатурян. М., 2003. C. 263–292.
5. Ordo de Reims…P. 222.
6. The Coronation Book of Charles IV... P. 8.
7. Ordo de Reims…P. 223.
8. Juramentum. Formula. 1270 // Recueil général des anciennes lois françaises, depuis l’an 420 jusqu’à la Révolution / Éd. A.G-L.
Jourdan, Decrusy, F.A. Isambert. Vol. 29. P., 1821–1833. Vol. 1. P. 445.
9. Cit.: Faral E.Robert le Coq et les Etats généraux de 1356 // Revue d’histoire de droit. 1946. P. 197.
10. Ibid.
11. Masselin J. Journal des Etat Généraux / Ėd. A. Bernier. Tours, 1835. Р. 147, 149, 151.
12. Fawtier R.Comment le roi de France au debut du XIVe siècle, pouvant-il se représenter son royaume? // Melanges offerts à P.-E.
Martin, par ses amis, ses collègues et ses elèves. Genève, 1961. P. 65–77.
13. Charles IV Valois. Ordonnance. 5 avr. 1322 // Recueil general ... . Vol. 3. P., 1824. P. 179–182.
14. Hanley S.Legend, ritual, and discourse in the Lit de Justice assembly: French constitutional ideology, 1527–1641 // Rites of power:
symbolism, ritual, and politics since the Middle Ages / Ed. by S. Wilentz. Philadelphia, 1999. P. 80; O’Meara C. F.Monarchy and consent: the coronation book of Charles V of France. East Lansing, 2001. P. 153, 156. Проблеме принципа неотчуждаемости в содержании «клятвы Королевству» и связанных с ним злоупотреблениях со стороны короны уже посвящено несколько статей
автора, поэтому в данном случае уместно ограничиться лишь перечнем условий алиенации в протоколе инаугурационной
церемонии; Польская С.А.«Суверенитет: права и достоинство короны Франции»: юрисдикция монархии в инаугурационных клятвах французских королей (IX–XIV вв.) // Искусство власти: Сборник в честь профессора Н.А. Хачатурян / Отв. ред.
О.В. Дмитриева. СПб., 2007. С. 221–235; Она же.«...Суверенитет, права и достоинство короны Франции...»: правовое обоснование сакральной функции королевской власти (IX–XIV вв.) // Право в средневековом мире. 2007 / Под ред. И.И. Варьяш, Г.А. Поповой. М., 2007. С. 85–107; Она же.«... Передача собственности никогда не имела места ...»: французская корона в системе апанажей: практика манипулирования // Право в средневековом мире. 2008 / Под ред. И.И. Варьяш, Г.А. Поповой. М., 2008. С. 42–68.
15. Maillane D.Preuves des libertés d l’Eglise Gallicane. P., 1947. T. III. P. 356.
16. Cit.:Martin O. L’Assemblée de Vincennes de 1329 et ses conséquences. Étude sur les conflits entre la juridiction laïque et la juridiction ecclésiastique au XIVe siècle // Étude sur les conflits entre la juridiction laïque et la juridiction ecclésiastique au XIVe siècle. P.; Picard, 1909. № 1. P. 143.
17. Епископский корпус применял отлучение от Церкви для всякого, кто настойчиво сопротивляется потребностям короля: David M.La souveraineté et les limites juridiques du pouvoir monarchique du IXe – au XVe siècle // Annales de la Faculté du Droit et des Sciences Politiques de Strasbourg. P., 1954. № 1. P. 228–229.
18. Брак Филиппа II Храброго с наследницей Фландрского графства, заключенный в 1369 г., привел к созданию фламандско-бургундского государства, могуществом и богатством соперничавшего с Французским королевством. Теперь герцогство включало в себя еще и Фландрию, Франш-Конте, Ретель, Невер и Сален: Calmette J. Les grands ducs de Bourgogne. Р., 1956. P. 117.
19. По условиям мира в Бретиньи Бретань была разделена. Северная часть отошла Карлу де Блуа, три южных епархии – юному Жану де Монфору. По итогам сражения у Орея 1364 г. и договора в Гуеранде 1365 г. герцог Иоанн V становится единоличным правителем Бретани: Knowlson G.Jean V, duc de Bretagne et l’Angleterre. Cambridge; Rennes, 1964. P. 216–217.
20. Подробно условия см.: Chronique des règnes de Jean II et Charles V... Vol. IV. P. 27 sq.
21. Bourassin E.La cour de France à l’époque féodale (987–1483). Des rois pasteurs aux monarques absolus. P., 1975. P. 281.
22. Это сразу ставит вопрос о времени появления принципа неотчуждаемости, поскольку на его разработку требовался какой-то срок. Так, П. Шрамм и Ж. де Панж пролонгируют написание «Коронационной книги» до 1369 г., т.е. времени после посвящения Карла V, что сразу ставит под сомнение произнесение им пятого условия клятвы: Schramm P.E.Der König von Frankreich: Das Wesen der Monarchie vom 9. zum 16. Jahrhundert. 2 ed. Bohlaus H. Bd. I. Text. Weimar, 1960. S. 239; Pange J. de.Le roi Tres-Chretien. P., 1949. P. 258.
23. Ordo of Charles V // Ordines coronations Franciae: texts and ordines for the coronation of Frankish and French kings and queens
in the Middle Ages / Ed. by R.A. Jackson. T. 1–2. Philadelphia, 1995. T. 2. P. 235–236. В наиболее полной редакции оrdo Карла V
содержится во «Французском церемониале» Теодора Годфруа: Godefroy Th.Le ceremonial francois. Contenant les ceremonies
observees en France aux Sacres et Couronnements de Roys et Reines, et de quelques anciens Ducs de Normandie, d’Aquitaine, et de Bretagne: Comme aussi à leurs Entrees soulenelles: et à celles d’aucuns Dauphins, Gouverneurs de Provinces, et autres Seigneurs, dans diverses villes du Royaume, recuilly par Theodore Godefroy et mis en lumière par Denys Godefroy. T. 1–2. P., 1649. P. 191–197.
24. В первую очередь англичанами и их союзниками. Впоследствии под внешними врагами будут пониматься все противники
Франции. – Прим. авт.
25. Впервые о «руке Правосудия» упоминает ordo 1250 г. – Ordo 1250 // Ordines coronations Franciae… Т. 2. P. 233–240.
26. Meni N.Traite historique et chronologique du sacre et couronnements des Roys et des Reines de France depuis Clovis I-er jusqu’a
present par Monsieur Menin, Conseiller au Parlement de Metz. P., 1723. P. 228.
27. Pinoteau H.La tenue de sacre de Saint Louis IX, roi de France. Son arriere-plan symbolique et la «renovatio regni Juda» // Vingtcinq ans d’études dynastiques / Ėd. A. Christian. P., 1982. P. 448.
28. Ordo of Charles V… P. 236.
29. Согласно Ж. Фруассару, автором подобного суждения выступал сын Эдуарда III, герцог Ланкастерский Джон Гонт: «Тогда
английские бароны сказали Эдуарду, что король Франции был мудрым и превосходным правителем, а также добрым советчиком. Джон Гонт, герцог Ланкастер, сын короля Эдуарда, побагровел и бросил презрительно: ”Как? Этот адвокат!“ Когда королю Карлу V передали эти слова, он рассмеялся и весело сказал: ”Пусть! Если я адвокат, я устрою им тяжбу (за победу в борьбе за Гасконь в целом и Гиень как ее центр. – С.П.), на которую у них не хватит средств!“»: Les chroniques de sire Jean
Froissart: qui traitent des merveilleuses emprises, nobles aventures et faits d’armes advenus en son temps en France, Angleterre,
Bretaigne, Bourgogne, Ecosse, Espaigne, Portingal et ès autres parties / Nouvellement reçues et augm. d’après les ms. avec notes,
éclaircissements, tables et glossaire par J.A.C. Buchon. T. 1. P., 1835. Р. 548.
30. Точнее, как пишет Кристина Пизанская, одновременно «умным и умудренным опытом» («sage et visseux»):Pisan Сh. De.Le
livre des fais et bonnes meurs du sage roi Charles V / Éd. Foucault // Collection complète des mémoires relatifs à l’histoire de France
(1re série), rév. par M. Petitot. P., 1824. Р. 4.
31. Favier J. La guerre de Cent Ans. P., 1980. P. 320.
32. Journal des états généraux réunis à Paris au moins d’octobre 1356 / Ėd. R. Delachenal // Nouvelle Revue historique de droits
français et étranger. 1900. A. 24. P. 336.
33. Ibid.
34. Хроника фиксирует соответствующее обращение Карла к гасконской знати: «И собрал король Франции большой совет сеньоров, сказав: «”…Вот скамья для прелатов, благородных, клириков... кто мне всех преданней…“ После того как все они были представлены и высказались, король сказал, что он не может не желать ничего другого, кроме подтверждения своих полномочий и суверенитета и, если он их нарушит, то это будет против клятвы и чести и в ущерб его душе, для чего должны быть многие иные причины и основания, с чем они тогда согласились»: Chronique des règnes de Jean II et Charles V… T. IV. Р. 176.
35. Взбешенный Черный Принц отвечал, что явится в Париж, но «...с железным шлемом на голове и имея под своим началом
60 тысяч солдат»: Timbal P., avec le coll.La Guerre de Cent Ans vue à travers les registres du Parlement (1337–1368). P., 1961. Аналогичное высказывание приводит и Ж. Фруассар: Les chroniques de sire Jean Froissart… T. 1. P., 1835. Р. 560.
36. Военные действия возобновились в 1369 г. Уже через год Бертан дю Геклен, назначенный коннетаблем и главнокомандующим всей французской армии, разбил англичан у Понваллена. Тогда же были возвращены южные провинции и Пуату, в 1372 г. взяты Ла-Рошель, Монконтур, Пуатье, Туарс и еще несколько значительных городов. В 1373 г. власть Карла признала вся Бретань, кроме нескольких прибрежных городов. В 1374 г. дю Геклен и герцог Анжуйский вторглись в Гасконь и взяли около 50 замков. К моменту перемирия 1375 г. в руках англичан остались Кале, Байонна, Бордо и несколько замков на Дордонье. Единственной неудачей оказалась попытка отнять у герцога Иоанна V Бретань, но Карлу V не суждено было узнать об этом: он умер 16 сентября 1380 г.: Calmette J.Charles V. P., 1979.
37. См.: Lettres du Roi d’Angleterre, par les quelles il s’attribue, ou â ses comissaires, l’appel des affaires du duché de Guenne. Westminster, 19 avril 1374 // Recueil général des anciennes lois françaises… Vol. 5. P. 445.
38. Journal des états généraux réunis à Paris au mois d’octobre. 1356… Р. 570–671.
39. Le Songe du Vergier / Ėd. M. Shnerb-Lièvre vol. 2. P., 1982. В своей «Книге о добрых деяниях мудрого короля Карла V» не
обошла своим вниманием этот тезис и Кристина Пизанская: Pisan Ch. de. Le livre et bonnes meurs du sage roy Charles V / Ėd.
S. Solente: Vol. 2. P., 1936–1940. Vol. 1. P. 127.
40. Le Songe du Vergier… Vol. 1. Р. 129.
41. Ibid.
42. Ibid. Р. 130. Это не мешает автору обсуждать точку зрения: может ли независимо от клятвы император или король быть
подвергнут взысканию, распространяющемуся от папы или от архиепископа?: Leca A. La dévolution de la Couronne dans «Le Songe du Vergier» // L’état, la Révolution française et l’Italie: Actes du Colloque de Milan (14, 15,16 septembre 1989) / Dir. par. Gandin M. Aix-Marseille, 1990. P. 7–35; Royer J.-P. L’Eglise et le royaume de France au XIV siècle, d’après «Le Songe du Vergier» et la jurisprudence du Parlement. P., 1969. P. 78–79, 123–124.
43. Так, главным казначеем Бретани между 1365 и 1373 гг. являлся Томас Мельбурн. Британцы занимали еще ряд видных постов; в некоторых городах герцогства стояли сильные английские гарнизоны: Knowlson G.Op. cit. 1964. P. 215.
44. Blanshard R. Lettres et mandaments de Jean V de Bretagne // Archives de Bretagne. VIII. Nantes, 1895. P. 270–272.
45. Boutaric E. Notice sur les archives du Parlement de Paris // Actes du Parlement de Paris / Ėd. E. Boutaric. P., 1863. Vol. 1. P. CXIII–
CCXVI.
46. Autrand Fr. Charles V. P., 1994. Р. 825.
47. Calmette J. Les grands ducs de Bourgogne… Р. 52.
48. Bourassin E. Op. cit. P. 295–296.
49. Мармузеты (от фр. les marmousets – мальчуганы, ирон. – коротышки, ничтожества). Такое прозвище новые советники короля получили от своих недоброжелателей. – Прим. авт.
50. Jarry E. La vie politique de Louis de France, duc d’Orléans. 1372–1407. P., 1889. P. 112–113.
51. Lettres par les quelles Charles VI donne le Duché de Touraine en apanage à Jean son seconde Fils, sous la condotion que ce Duché retournera à la Couronne dans le cas où la postérité masculine & légitime de ce Duc, viendrait à manquer. Á Paris, le 12 Juillet 1401 // Ordonnances des rois de France de la troisième race. Vol. 21. P., 1723–1848. Vol. VIII. P. 450.
52. «Superioritatem, jura et nobilitates corone Francie inviolabiliter custodiam, et illa nec transeportabo nec alienabo»: Juramentum.
Formula… P. 130.
53. Lettres que portent qu’en cas que Jean Duc de Berry meure sans en sans mâles, Jean Duc de Touraine, second Fils de Charles VI, aura en accroissement d’apanage le Duché de Berry & de ce Compté â la Couronne, dans le cas où la postérité masculine & légitime de Duc de Touraine viendrait à manquer. Á Paris, la 12 Juillet 1401 // Ordonnances des rois de France… Vol. VIII. P. 452.
54. Ibid.
55. Впрочем, наказание могло быть вынесено судом, будь он уполномочен осуществить правосудие над королем. «Но, – как
тонко отмечает М. Дави, – всякий светский суд был вправе задаться вопросом: имеет ли он достаточное представительство
перед королем, чтобы судить его? Тем более суд Церкви, ведь легисты отныне приобрели тенденцию давать лжеприсягу,
чтобы оспаривать его компетенцию: David M.Op. cit. P. 34.
56. Juramentum. Formula... P. 12.
57. Juramentum. Formula... P. 12.
58. Ibid. Р.13.
59. Avout J. dе. La querelle des Armagnacs et des Bourguignons, P., 1943; Schnerb B.Les Armagnacs et les Bourguignons. La maudite guerre. P., 1988; Offenstadt N.Armagnacs et Bourguignons. L’affreuse discorde // L’Histoire. № 311. Juillet-août 2006. Р. 24–27.
60. Coville J. L’ordonnance cabochienne. P., 1891. P. 226.
61. Через некоторое время, в феврале 1407 г., другой ордонанс возвратился к этому вопросу: Charles VI Valois.Ordonnance. 21
fev. 1407 // Ordonnances des rois de France… Vol. IX. Р. 166. Впрочем, к 1401 г. суть вопроса, хотя и без явных ссылок на клятву
посвящения, которую, по-видимому, Карл VI принес согласно формулировке «Коронационной книги Карла V» и последующим указам отца, уже была изложена в серии более ранних королевских постановлений, начиная еще с правления Филиппа V Длинного: за июнь 1318 г. (Semons de Gens d’armes & â cheval â pied. Á Paris, le 4 June 1318 // IbId. Vol. 1. P. 655), апрель
1321 г. (Lettres de Charles le Bel, confirmatives de celles de Philippe le Bel, du mois de Juin 131, qui portent que le transport de la
ville de Montferrand en Auvergne, fait au Duc de Bourgogne, sere cassé, & qu’elle demeurera unie inséparablement au domaine de
la Couronne. Á l’Abbaye de Maubuisson, en Aril 1321 // Ibid. Vol. IV. Р. 79), октябрь 1349 г. (Lettres portant révocation des domaines
aliénés dans le Prevôté & dans la vicomte de Paris. Á Vincennes, le 2 octobre 1349 // Ibid. Vol. II. Р. 315), июль 1364 г. (Révocation
des domaine aliénés depuis le règne de Philippe le Bel. Á Paris, le 24 Juillet 1364 // Ibid. Vol. IV. Р. 466), март 1388 г. (Confirmation
des anciens status & réglemens des Bochers de la ville d’Angere. Á Paris, en Mars 1388 // Ibid. Vol. VII. Р. 659).
62. Famiglietti R.The Role of the Parlement de Paris in the Ratification and Registration of Royal Acts during the Reign of Charles VI //
Journal of Medieval History. NIX. 1983. P. 217–225.
63. Ordonnance de Charles VI, pour la Police général du Royaume. Á Paris, le 25 Mai 1413 // Ordonnances des rois de France… T. Х. P. 89. См. также:Coville A. Op. cit. P. 35.
64. Bully Ph.Charles VII le «roi des merveilles». Р., 1994. Р. 134–135.
65. Bourassin E.Philippe le Bon. Р.,1983.
66. Gauvard G.Les révoltes du règne de Charles VI; tentative pour expliquer un échec // Révolte et société. T. 1. P., 1985 P. 53–61;
Famigletti R.Crisis at the Court of Charles VI. 1392–1420. N.Y., 1986. «Удар шпаги по воде» – столь меткую метафору для подчеркивания эффективности законодательных мер Карла VI по усилению своих полномочий применяет М. Дави: David M.
Op. cit. P. 234.
67. По инерции это условие просуществует в «le sérment du Royaume» всех французских королей вплоть до посвящения Людовика XVI в 1775 г. – Прим. авт.
68. В правление Карла VII условие неотчуждаемости как действенное средство борьбы с апанажами, равно как и с прочими
проявлениями сепаратизма, неоднократно будет упоминать Жан Жувенал дез Урсен, о чем пишет Т. Годфруа: Godefroy Th.
Op. cit. P. 78. П. Маро со ссылкой на знаменитого канцлера приводит обращения Карла к горожанам Меца в 1444 г: «…ко-роль, чтобы сохранить права и честь короны Франции и оправдаться перед Господом, от которого он держит (власть. – С.П.)
и от кого получает посвящение и коронацию, приносит клятву и обещает сохранять и поддерживать домен, власть и прерогативу получать обратно то, что отчуждено, узурпировано или отделено»: Cit.: Marot Р. Expédition de Charles VII dans Metz (1444–1445). Documents inédits // Bibliothèque de l’Ecole du Chartre. 1941. № 125. Р. 145. Об условиях клятвы Людовика XI,
принятых с большим трудом, cм.: Lettres pour faire employer au recouvrements des Domaines aliénés les sommes consignées
au Parlement, au Châtelet, aux Requêtes de l’Hôtel. Á Paris le 20 Août 1463 // Ordonnances des rois de France… Т. XVI. P. 55–58. В
эпоху Генриха IV Клод Сессиль отменит условия продажи королевских пожалований, которые он сам ограничил клятвой
посвящения короля Франции: Gallet L. La monarchie française d’après Claude de Seyssel // Revue d’histoire de droit. 1944. Р. 1
sq. Исследование роли клятвы посвящения в политической доктрине и фактических событиях от XVI в. до конца Старого
Режима, cм.: Schramm Р. Der Konig von Frankreich… Bd. 1. S. 218, 262, 266.
69. Law J. Fleur de lys. Kings and Queens of France. N.Y., 1976. P. 110, 114, 124, 129, 138.

Список литературы

1.Autrand Fr.Charles V. P., 1994.
2.Bourassin E.Philippe le Bon. Р., 1983.
3.Boutaric E.Notice sur les archives du Parlement de Paris // Actes du Parlement de Paris / Ėd. E. Boutaric. P., 1863. Vol. 1. P. CXIII–CCXVI.
4.Bully Ph.Charles VII le «roi des merveilles». Р., 1994.
5.Calmette J.Charles V. P., 1979.
6.Calmette J. Les grands ducs de Bourgogne. Р., 1956.
7. Recueil général des anciennes lois françaises, depuis l’an 420 jusqu’à la Révolution / Éd. A.G-L. Jourdan, Decrusy, F.A. Isambert: Vol. 29. P., 1821–1833.
8. Ordonnances des rois de France de la troisième race. Vol. 21. P., 1723–1848.
9. Collection complète des mémoires relatifs à l’histoire de France (1re série), rév. par M. Petitot. P., 1824.
10.David M.La souveraineté et les limites juridiques du pouvoir monarchique du IX-e – au XV-e siècle // Annales de la Faculté du Droit et des Sciences Politiques de Strasbourg. P., 1954. № 1.
11.Esmein R.Le sérment promissoire // Revue d’histoire de droit. 1888. P. 317–325.
12.Faral E.Robert le Coq et les Etats généraux de 1356 // Revue d’histoire de droit. 1946. P. 171–214.
13.Gallet L. La monarchie française d’après Claude de Seyssel // Revue d’histoire de droit. 1944. Р. 1–34.
14.Knowlson G.Jean V, duc de Bretagne et l’Angleterre. Cambridge; Rennes, 1964.
15.Leca A.La dévolution de la Couronne dans «Le Songe du Vergier» // L’état, la Révolution française et l’Italie: Actes du Colloque de Milan (14, 15, 16 septembre 1989) / Dir. par. Gandin M. Aix-Marseille, 1990. P. 7–35.
16.Maillane D.Preuves des libertés d l’Eglise Gallicane. P., 1947. T. III.
17.Marot Р. Expédition de Charles VII dans Metz (1444–1445). Documents inédits // Bibliothèque de l’Ecole du Chartre. 1941. № 125. Р. 109–155.
18. Martin O. L’Assemblée de Vincennes de 1329 et ses conséquences. Étude sur les conflits entre la juridiction laïque et la juridiction ecclésiastique au XIVe siècle // Étude sur les conflits entre la juridiction laïque et la juridiction ecclésiastique au XIVe siècle. P.; Picard, 1909. № 1.
19.Masselin J. Journal des Etat Généraux / Ėd. A. Bernier. Tours, 1835.
20.Pinoteau H.Les insignes du pouvoir en France // Le sacre des rois: Actes du Colloque international d’histoire sur les sacres et couronnement royaux. Reims, 1975. P. 75–83.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас

  • Похожие публикации

    • Супоницкая И. М. Дело Розенбергов
      Автор: Saygo
      Супоницкая И. М. Дело Розенбергов // Вопросы истории. - 2016. - № 8. - С. 92-105.
      До недавнего времени супругов Этель и Юлиуса Розенбергов признавали жертвами маккартизма и антисемитизма, ложно обвиненными в передаче СССР секретов атомной бомбы. Многие американцы рассматривали их дело как расправу за коммунистические убеждения. В СССР утверждали, что они — «жертвы военной истерии», а их казнь — «гнусное преступление». «Розенберги были заранее обречены на казнь, — писал К. Федин, — с целью создания сверхрекламного процесса мнимого шпионажа с целью неслыханной по масштабу шумихи, задача которой состояла единственно в разжигании военных страстей»1. Через тридцать лет, в 1983 г., советские академики, выступившие против А. Д. Сахарова, вспомнили о деле Розенбергов, заявив, что власти казнили их, основываясь «на нелепых, гнусных обвинениях. “Улики” сфабриковали секретные службы США», что невинные люди стали «жертвой безжалостного механизма американского “правосудия”»2.
      На судебном процессе 1951 г. Розенберга отрицали свою вину. Глава ФБР Э. Гувер назвал атомный шпионаж «преступлением века». Два президента, Г. Трумэн и Д. Эйзенхауэр, отказались помиловать Розенбергов, ставших первыми американцами, приговоренными за шпионаж к смертной казни в мирное время. О них сняты фильмы, им посвящены книги, в том числе роман Э. Доктороу «Книга Даниила», экранизированный в 1983 году.
      Сыновья Розенбергов не верили, что их отец был шпионом, считая дело фальсифицированным. Историк Э. Фонер сравнил процесс Розенбергов с судом над Сакко и Ванцетти 1920-х гг., заметив, что «он должен служить постоянным свидетельством слабости правосудия»3. В пятидесятилетнюю годовщину казни Розенбергов газета «New York Times» писала: «Дело Розенбергов до сих пор неотступно преследует американскую историю, напоминая нам о несправедливости, которая может произойти, когда нация впадает в состояние истерии»4.
      Однако рассекреченная в США в 1995 г. советская дипломатическая переписка, которая оказалась донесениями спецслужб 1940-х гг. (расшифрована в 1943—1980 гг. по проекту «Венона»), показала, что коммунист Юлиус Розенберг все-таки являлся советским агентом с кодовыми именами «Антенна» и «Либерал»5. Этель, его жена и единомышленница, мать двоих детей, не была завербована по состоянию здоровья. Эта информация подтверждена также документами из архива КГБ, где в 1990-е гг. работал бывший сотрудник спецслужб А. Васильев, опубликовавший две книги в соавторстве с американскими историками. Собранные материалы он передал Библиотеке Конгресса США, выложившей их в Интернет6. В 2013 г. в связи с шестидесятилетием казни Васильев выступил в цикле передач на радиостанции «Свобода»7. Розенбергу также посвятил значительную часть воспоминаний бывший сотрудник советской резидентуры в Нью-Йорке А. Феклисов, курировавший его в 1944—1946 годах8.
      Только в 2008 г. дети Розенбергов, усыновленные еврейской семьей (когда казнили родителей, Майклу было 10 лет, Роберту — 6) и получившие другую фамилию, окончательно поверили в то, что их отец был советским шпионом9. Это произошло после признания близкого друга Розенберга, 91-летнего Мортона Собелла, дяди Морти, как они его называли, отсидевшего в тюрьме 18 лет.

      Дэвид Грингласс

      Рут Грингласс

      Клаус Фукс

      А. С. Феклисов

      Этель и Юлиус Розенберги

      Этель Розенберг

      Схема Грингласса
      Этель и Юлиус Розенберги — дети из бедных семей еврейских иммигрантов, покинувших Российскую империю еще при царизме. В Америке, особенно во время депрессии, был силен антисемитизм; престижные вузы негласно ввели квоты на прием евреев. Поэтому после школы Юлиусу, как немногим его сверстникам, пришлось идти в городской колледж Нью-Йорка. Более половины его класса будущих инженеров-электриков увлекалась коммунистическими идеями, в том числе друзья (М. Собелл, Дж. Барр, У. Пёрл)10. Розенберг стал активистом Лиги коммунистической молодежи, после окончания колледжа женился на Этель Грингласс, члене американского комсомола, разделявшей его взгляды. Оба вступили в компартию.
      Розенберга и его товарищей распределили по оборонным предприятиям. Почти всю войну он проработал в Корпусе связи армии США, пока не был уволен как коммунист. После нападения Германии на СССР, желая помочь России, Розенберг искал контакты с советской разведкой. В конце 1941 г. был завербован Яковом Голосом, бежавшим из ссылки в Америку еще до революции, одним из основателей компартии США и советским агентом. Розенберг работал с С. Семёновым, отвечавшим в нью-йоркской резидентуре за научно-техническое направление, а в 1944—1946 гг. — с Феклисовым. «“Либерал” (Розенберг. — И.С.), — говорится в справке об агентурной сети на 1 февраля 1945 г., — человек с высоким уровнем политического развития, преданный нашему делу. Помощь нашей стране рассматривается им главной целью его жизни. Во время войны со всем нашим народом переживал все горести неудач и радости побед»11.
      Из друзей по школе и колледжу Розенберг создал группу, передававшую информацию о новейших военных разработках США, — одну из наиболее эффективных в истории промышленного шпионажа. Ее основу составляли дети еврейских иммигрантов из Российской империи, в основном инженеры в области электроники. Точное число членов группы, по мнению Васильева, не установлено, поскольку Юлиус не выдал ни одного человека12.
      Первым в 1942 г. Розенберг привлек на свою сторону приятеля по колледжу Джоэля Барра, который тоже работал в лабораториях Корпуса связи армии США, откуда через два года был уволен за коммунистические взгляды, а затем устроился инженером в «Western Electric Со», занимавшуюся разработкой радарных систем. Область интересов Барра — калькуляторы, предшественники компьютеров. Талантливого инженера ценили, но в 1947 г., во время кампании по проверке лояльности госслужащих, он снова был уволен и уехал в Париж заниматься музыкой.
      В шифрограмме от 14 ноября 1944 г. заместитель резидента по научно-технической разведке Л. Р. Квасников (кодовое имя «Антон») сообщал начальнику 1-го управления НКГБ СССР, главе внешней разведки П. М. Фитину (кодовое имя «Виктор»), что «Либерал» завербовал А. Саранта, приятеля Барра; они будут фотографировать материалы и передавать их «Либералу»13. Сарант и Барр добыли материалы новейших разработок по радарам, в том числе радарно-компьютерной установке SCR-584, которая определяет скорость и траекторию полета снаряда «Фау-2», за что Центр премировал их 1 тыс. долл., но те отказались от денег, полагая, что советскому народу они нужнее14.
      С декабря 1942 г. с Розенбергом стал сотрудничать его друг, тоже окончивший колледж Нью-Йорка, Уильям Пёрл, авиационный инженер, один из ведущих экспертов Национального консультативного комитета по аэронавтике, участвовавший в разработке первого в США реактивного истребителя. Пёрл был самым ценным агентом КГБ, он передал 98 работ (5 тыс. страниц), получив премию в 500 долларов15. Член Лиги коммунистической молодежи, Пёрл считал своим долгом помощь России. Он фотографировал материалы и отдавал школьному другу Розенберга Майклу Сидоровичу и его жене Энн — детям российских иммигрантов16.
      Другой приятель Розенберга по колледжу, инженер Собелл из «General Electric», участвовавший в разработке радиолокаторов, вошел в группу в 1944 году. Его мать была коммунисткой, он вместе с женой Хелен тоже увлекся коммунистическими идеями. Собелл передал КГБ подробное техническое описание, а также инструкции по обращению с радарными системами и системами слежения, 40 научно-исследовательских работ (несколько тысяч страниц), признанные Центром «весьма ценными»17.
      Перейдя на фирму «Emerson Radio», выпускавшую радиоэлектронную продукцию для военных нужд, Розенберг добывал для СССР новейшие военные разработки в этой области. Однажды Юлиус принес Феклисову в качестве рождественского подарка готовый радиовзрыватель, на который американцы, как пишет Феклисов, затратили 1 млрд долл, и считали важнейшей военной новинкой после атомной бомбы. В 1960 г. с его помощью был сбит самолет-шпион «Локхид У-2» с летчиком Ф. Пауэрсом18.
      Феклисов вспоминал, что у него с Юлиусом сложились «самые близкие и доверительные отношения». Семёнов, передавая его Феклисову, назвал Розенберга «ценным и перспективным источником». Тот интересовался Советским Союзом, ходил на митинги, где выступали советские люди; слышал Эренбурга; мечтал побывать в СССР, чтобы увидеть своими глазами справедливое общество, которого желал и для Америки. Юлиус был скромным человеком, отказывался обычно от денег, хотя семья жила небогато, в небольшой квартире; он считал, что своей работой вносит вклад в борьбу СССР с фашизмом.
      В отчете о командировке в США от 27 февраля 1947 г. Феклисов («Калистрат») хорошо отзывался о деятельности Розенберга: «За время войны лично от “Л-ла” (Либерала — Розенберга. — И.С.) было получено много ценных материалов для нашей отечеств-й промышленности. Только с марта 1945 года от него были получены подробные комплектные материалы по радарам (AN/APS-2, AN/APS-12, SM, AN/CRT-4, AN/APS-1, AN/APN-12), по аппаратуре для связи на инфракрасных лучах и др. Особо следует отметить переданные нам агентом материалы по взрывной головке типа AN/CPQ-1 и образец самой головки, которые получили наивысшую оценку Совета по радиолокации. Успешная работа “Л-ла” по руков-ву агентами и по снабжению нас ценными секр-ми материалами неоднократно отмечалась центром, а он премировался крупными денежными вознагр-ми. “Л-л” безусловно является до конца преданным нам человеком, накопившим за военные годы значительный опыт нелег-й работы»19.
      Интерес советских спецслужб к Розенбергу вырос, когда его шурин, Дэвид Грингласс, брат Этель, стал работать механиком в лаборатории Джорджа Кистяковского в Лос-Аламосе, где по Манхэттенскому проекту создавалась атомная бомба. Дэвид и его молодая жена Рут, члены Лиги коммунистической молодежи, симпатизировали СССР. В советской шифрограмме нью-йоркской резидентуры центру от 5 декабря 1944 г. приведен отчет Юлиуса Розенберга о вербовке Рут. Когда он поинтересовался, насколько сильны ее коммунистические убеждения, она ответила без колебания, что «социализм для нее — единственная надежда всего мира, а Советский Союз вызывает у нее глубочайшее восхищение». На его вопрос, готова ли она помочь Советскому Союзу, Рут искренне сказала, что «это было бы для нее честью». Она заверила, что Дэвид думает так же20. Рут согласилась перевозить материалы от Грингласса. В отчете 1947 г. о командировке в США Феклисов хвалил супругов: «“Калибр” и “Оса” (Д. Грингласс и Рут. — И. С.) молодые, умные, способные и политически развитые люди, сильно верующие в дело коммунизма и полные желания сделать все возможное в их силах, чтобы оказать как можно большую помощь нашей стране. Они несомненно преданные нам люди... Нужно поставить себе целью воспитать из этой молодой четы квалифиц. агентов и хорошо законспирировать их в стране»21.
      Розенберг стал курьером, передавая советской разведке полученную от Дэвида через Рут информацию. Правда, сведения Грингласса оценивались невысоко, поскольку он не обладал специальным образованием. «Сержант, — говорилось в справке об агентурной сети на 1 февраля 1945 г., — работает в лагере № 2 (в Лос-Аламосе. — И.С.) в качестве механика. Дает общие сведения о работах в лагере. Но деталей не знает»22.
      Успешное испытание в 1949 г. атомной бомбы в СССР стало неожиданностью для Соединенных Штатов; они предполагали, что это произойдет через несколько лет. Когда обнаружилось, что по своим параметрам бомба похожа на американскую, атомный шпионаж стал очевиден. В феврале 1950 г. в Англии был арестован Фукс, который признался в передаче информации СССР. О нем, как и о Розенберге и Гринглассе, спецслужбы узнали благодаря расшифровке советской дипломатической переписки. Фукс выдал своего курьера X. Голда, а тот — Дэвида Грингласса. После ареста Голда весной 1950 г. советская разведка предложила Розенбергам и Гринглассам уехать в Мексику. Юлиус передал Гринглассам деньги для переезда (6 тыс. долл.)23, но у Рут родился ребенок, и они, как и Розенберги, остались, а когда же все-таки согласились, было поздно. В июне арестовали Дэвида. Чтобы спасти жену (она не была судима), он выдал шурина и сестру как своих вербовщиков. В июле 1950 г. был арестован Юлиус Розенберг, в августе — Этель, так как ФБР надеялось, что она повлияет на мужа и склонит его к сотрудничеству со следствием.
      После ареста Грингласса Собелл, не связанный с атомным шпионажем, бежал с семьей в Мексику, но власти выдали его Соединенным Штатам. Советское посольство в Мексике, как объяснил Феклисов, не успели предупредить о внезапном побеге Собелла, поэтому оно не смогло ему помочь. Зато Саранту удалось добраться до Мексики, а оттуда с помощью советских спецслужб переехать в Европу. Тогда же из Парижа исчез его приятель Джоэл Барр; встретившись в Праге, они позднее обосновались в СССР.
      В отличие от остальных арестованных, Розенберга и Собелл ни в чем не признались и заявили о своей невиновности в атомном шпионаже. Отказ от сотрудничества решил их судьбу. Суд длился недолго (6—28 марта 1951 г.). Главными свидетелями обвинения Розенбергов были их родственники Гринглассы, которые утверждали, что видели, как Этель печатала материалы, переданные Дэвидом. Только в 2001 г. Дэвид сообщил о своем лжесвидетельстве, чем хотел облегчить приговор для себя и избавить от тюрьмы жену. Журналист С. Робертс, взявший у него интервью и написавший о нем книгу, отметил низкий уровень морали у Грингласса24.
      На суде Розенберги отказались отвечать о своих политических взглядах, сославшись на Пятую поправку к Конституции США — право не свидетельствовать против себя. Юлиус отрицал вербовку Дэвида, назвав его лжецом, но признался, что в разговорах с друзьями говорил об успехах СССР в ликвидации неграмотности, реконструкции хозяйства, о том, что ему принадлежала главная заслуга в борьбе с фашизмом25.
      Адвокат Розенбергов, Э. Блох, известный защитник представителей левого политического крыла и коммунистов, доказывал виновность Д. Грингласса, который нарушил присягу, украв секретные материалы, и свалил вину на сестру, чтобы спасти жену. «Человек, который свидетельствует против сестры, омерзителен. Можно ли верить такому человеку?» — спрашивал Блох. Он назвал Гринглассов корыстными шпионами, получившими от Голда деньги за информацию. Розенберг, по его мнению, был мишенью: его уволили с государственной службы за членство в компартии. Симпатия к Советской России, союзнику Америки в войне, вполне объяснима: таков же взгляд президента Ф. Рузвельта. Но в 1950 г. ситуация в стране изменилась, и эта «позиция стала проклятием»26. Блох отметил недопустимость судить подзащитных на основании реалий начала 1950-х гг., а не первой половины 1940-х. В заключение речи он заявил о невиновности Розенбергов.
      Прокурор И. Сэйпол, который прославился борьбой с коммунистами и победой в 1950 г. в процессе по делу дипломата Э. Хисса, возразил адвокату, что Розенбергов судят не за их коммунистические взгляды, хотя добавил: «Коммунистическая идеология учит преданности Советскому Союзу, а не собственному правительству»27.
      Перед вынесением приговора Розенбергам судья Кауфман заявил, что считает их «преступление хуже, чем убийство», так как в результате кражи секретов атомной бомбы СССР получил ее значительно раньше, чем ожидалось, поэтому развязал войну в Корее, где погибло 50 тыс. американских солдат. «Этим предательством вы, без сомнения, изменили курс истории, нанеся вред нашей стране». Этель, по его мнению, вместо того, чтобы удержать мужа, помогала ему и стала соучастницей преступления. Он упрекнул Розенбергов в том, что «их преданность делу была выше личной безопасности, они пожертвовали ради него собственными детьми»28.
      12 членов жюри присяжных признали Розенбергов виновными, только один посчитал Этель невиновной. Их приговорили к смертной казни на электрическом стуле. Собелл был осужден на 30 лет тюрьмы за связь с Розенбергом. Его тоже назвали «атомным шпионом», хотя он был специалистом по радарам и не имел отношения к атомным исследованиям. Д. Грингласс, приговоренный к 15 годам тюрьмы, вышел на свободу через 9,5 лет, в 1960 году.
      Розенберги были осуждены по закону о шпионаже 1917 г., но его вторая статья предусматривала смертную казнь или 30 лет тюрьмы за шпионаж только в военное время и в пользу врага, а не союзника, каковым был СССР29. Столь жестокий приговор объясняется, прежде всего, атмосферой холодной войны, напряженной обстановкой как в мире (испытание СССР атомной бомбы, война в Корее), так и внутри страны, где достиг пика маккартизм с антикоммунистической истерией.
      Розенберга считали процесс политическим и в письмах настаивали на признании себя политическими узниками Америки, их сыновей называли «сиротами холодной войны». Потеряв надежду на справедливое решение суда, они обращались к обществу, пытаясь поднять протестное движение. В октябре 1951 г. в письме, опубликованном в «National Guardian», супруги заявили: «Мы простые муж и жена... Подобно другим людям, мы выступаем за мир, потому что не хотим, чтобы наши маленькие сыновья жили под угрозой войны и смерти... Вот почему мы в тюрьме, что служит предупреждением для всех простых людей»30.
      В 1951 г. в США был создан Национальный комитет за справедливость в деле Розенбергов, в котором участвовали У. Дюбуа, П. Робсон, Р. Кент. Английский комитет в защиту Розенбергов выдвинул лозунг: «Чтобы идеалы Рузвельта могли жить, Розенберга не должны умирать». Посол США во Франции Д. Диллон предупреждал госсекретаря А. Даллеса, что «большинство французского народа, независимо от политической ориентации, считает приговор несправедливым с моральной точки зрения». Если их казнят, заявил он, европейская пресса будет считать их жертвами маккартизма. Каждую неделю в Белый дом приходило свыше 20 тыс. писем31. В поддержку Розенбергов выступили А. Эйнштейн, Папа Римский Пий XII, Д. Ривера, Б. Брехт, П. Пикассо. Против смертного приговора для Этель, матери двоих детей, выступил даже глава ФБР Гувер, опасаясь общественного мнения в США.
      ФБР надеялось, запугав Розенбергов, узнать имена неизвестных членов группы, но те не пошли на предательство своих идеалов и друзей, предпочтя смерть. Несмотря на акции протеста, проходившие во многих странах, казнь состоялась 19 июня 1953 г. в Нью-Йорке в тюрьме Синг-Синг. Газета «Известия» опубликовала выдержки из обращения Розенбергов к Эйзенхауэру о помиловании накануне казни: «Мы не можем запятнать свои имена, выступая в качестве лживых свидетелей ради того, чтобы спасти себя. Господин президент, не позорьте Америку, считая условием сохранения нашей жизни признание в совершении преступления, которого мы не совершали»32.
      Эйзенхауэр отказал в помиловании, считая деятельность Розенбергов «осознанным предательством целой нации, которое могло привести к гибели многих тысяч невинных граждан». В письме к сыну, находившемуся в Корее, он назвал Этель «сильной женщиной и очевидным лидером между ними»33. Эйзенхауэр был уверен в участии Розенбергов в атомном шпионаже.
      После ареста Розенбергов нью-йоркская резидентура отправила в Центр предложения по организации им помощи. «С целью облегчения участи Кинга (Розенберга. — И. С.) и его жены и их спасения нами предлагаются след, мероприятия: 1. Использование прессы. Организовать мощную кампанию в нашей и особенно заграничной прессе. Желательно поместить статьи о процессе и в первую очередь в некоммунистической печати. Наша пресса может ограничиться 1—2 статьями, поручить написать к-е рекомендуем, н-р, Эренбургу, для чего представить в его распоряжение по Вашему усмотрению имеющиеся вырезки из амер-х газет». Были предложены даже тезисы для статей в советской печати: «Шпиономания достигла высшего предела; цель ее — грубая антисоветская пропаганда и крестовый поход против КП США; СССР официально признается наихудшим врагом даже в мирное время и даже большим, чем Германия в военное время... Приговор, ставящий антисоветские цели, направлен на ухудшение отношений между СССР и США, а не на улучшение их, чего все ждут. Запугивание населения, так как по одному доносу невинных людей могут приговорить к смертной казни, никто из американцев не может быть уверен в завтрашнем дне. Американцы должны понять, что этот процесс — пробный шар реакции, стремящейся попирать оставшиеся свободы самих американцев и окончательно фашизировать страну. Это — поход против самих амер-в, угроза свободе самих амер-цев. Если приговор не будет отменен, американцам угрожают такие репрессии, какие им не снились»34.
      Но предпринятые пропагандистские меры не помогли. В этом провале Феклисов винит внешнюю разведку КГБ, которая «сделала далеко не все». Нужно было «открыто заявить, что Ю. Розенберг и М. Собелл передавали СССР секретную информацию по разработкам в области радиоэлектроники, использовавшуюся в борьбе против фашистской Германии... И одновременно решительно опровергнуть выдвинутое против Юлиуса Розенберга обвинение в том, что он был организатором атомного шпионажа в США». Этель «полностью невиновна», «она знала о деятельности мужа, но за это не казнят»35.
      Феклисов сокрушался, почему Розенберг не признался на суде, что был советским агентом и выдавал только военные технологии, тогда бы он спас жизнь себе и жене. Однако историк советской разведки Васильев рассказал, что в 1940-е гт. агентам советовали не признаваться, что часто им помогало, поэтому подавляющее большинство советских агентов в Соединенных Штатах остались на свободе. Судьбу Розенбергов Васильев назвал «страшным, ужасным исключением»36.
      Розенберг понимал, что вместе с признанием в шпионаже от него ждут выдачи имен всей группы, чего он как ее организатор делать не стал. Перед казнью Розенбергам установили телефоны в последней надежде получить спасительное признание, но оно не последовало. Гувер и его ведомство не смогли выявить реальных агентов атомного шпионажа и, чтобы скрыть неудачу в своей работе, они объявили Розенберга главной фигурой в краже секретов атомной бомбы, хотя его роль в этом, по мнению многих физиков, невелика.
      Ученые сомневались, что Грингласс, механик со школьным образованием, мог сообщить важные сведения об атомной бомбе. «Человек со способностями Грингласса, — писал Эйзенхауэру перед казнью Розенбергов лауреат Нобелевской премии Г. Юри, — совершенно не способен передать кому-нибудь физические, химические, математические параметры бомбы». Так же считал Р. Оппенгеймер. Через год после казни руководитель Манхэттенского проекта, генерал Л. Гроувс, признал, что данные, полученные от Розенберга, представляют «незначительную ценность». Розенберга, утверждают историки Р. Рэдош и Дж. Милтон, «стали козлами отпущения (scapegoat), которым пришлось заплатить жизнью за шок и испуг Америки из-за потери монополии на ядерное оружие»37.
      Провал Розенбергов Феклисов назвал «одним из самых крупных в послевоенной истории внешней разведки КГБ»38. В нем обвинили заместителя начальника внешней разведки КГБ Г. Овакимяна и начальника отделения Семёнова, которые сделали Голда курьером и для Фукса и для Грингласса. В 1953 г. их уволили из КГБ без пенсии.
      Историк X. Клер, первым изучивший расшифрованную по проекту «Венона» переписку советских спецслужб, полагает, что, если бы эти документы были рассекречены для широкой публики во время судебного процесса Розенбергов, то они едва ли получили бы смертный приговор. А если бы тогда стало известно о деятельности Теодора Холла, то судьи вряд ли назвали Розенбергов «центральными фигурами» в краже секрета атомной бомбы. Этими «фигурами», скорее всего, следует считать Теда Холла и Клауса Фукса39. Именно от них, физиков, шла основная информация о разработке атомной бомбы.
      Талантливый немецкий физик-теоретик, коммунист Клаус Фукс, сын известного теолога и религиозного социалиста, после прихода к власти фашистов эмигрировал в Англию, защитил докторскую диссертацию, работал в лаборатории Макса Борна; позднее получил английское гражданство. В 1941 г. через немецкого коммуниста Ю. Кучинского связался с советской разведкой и через сестру Кучинского, Урсулу, стал передавать материалы о новом оружии. На допросе он рассказал о своих мотивах: «Я полагал, что западные союзники сознательно позволяют России и Германии сражаться друг с другом до смерти. Поэтому я без колебания передал всю информацию, которую имел»40.
      Переехав в США, Фукс участвовал в Манхэттенском проекте, а в 1946 г. вернулся в Англию. По мнению Феклисова, работавшего с ним в 1947—1949 гг., он сообщил «самую ценную секретную информацию». Поняв, что русские близки к завершению работы, он сказал: «Это будет самой большой радостью в моей жизни. И не только в моей. Это станет радостным событием для всех прогрессивных людей. Американской политике атомного шантажа придет конец»41.
      Решение английского суда по делу Фукса, главного атомного шпиона, оказалось намного либеральней, поскольку им был учтен закон, который делал различие в передаче военных секретов во время войны врагам или союзникам. Фукса осудили на 14 лет — наибольший срок за передачу военных секретов дружественному государству, каковым считался СССР, хотя сам Фукс ожидал смертного приговора. Суд учел антифашистскую деятельность Фукса. За примерное поведение он был освобожден через 9,5 лет и уехал в ГДР, став заместителем директора Института ядерных исследований.
      Другим волонтером, искавшим контакты с НКГБ, был талантливый молодой физик Теодор Холл (Хольцберг), сын еврейского иммигранта из Российской империи. В годы Великой депрессии из-за антисемитизма вместе со старшим братом Тед изменил фамилию. Тогда же увлекся социализмом, прочитал «Манифест коммунистический партии», заинтересовался политикой, вступил в прокоммунистический Американский студенческий союз. В 1944 г., в 18 лет, окончил Гарвардский университет и был направлен в Лос-Аламос, став самым молодым физиком в атомном проекте.
      Холл быстро понял разрушительную силу атомной бомбы и, как другие физики, опасался атомной монополии США, считая ее угрозой для безопасности мира. Позднее объяснял, что принял решение связаться с советскими разведчиками без какого-либо влияния (компартии, Лиги коммунистической молодежи), «никогда не был никем завербован». Холл полагал, что в капиталистическом обществе экономический кризис может привести к фашизму, агрессии и войне, как в Италии и Германии. Во время второй мировой войны «разделял общую симпатию к нашему союзнику, Советскому Союзу»42.
      В октябре 1944 г. вместе с приятелем, С. Саксом, Холл отправился в Нью-Йорк, чтобы найти советских разведчиков; встретился с журналистом и советским агентом Сергеем Курнаковым и передал ему материалы о принципе действия атомной бомбы и Манхэттенском проекте, о чем сообщалось в шифрограмме руководителю внешней разведки Фитину. На вопрос Курнакова, почему решил раскрыть секрет атомного оружия именно СССР, ответил: «Нет страны, кроме Советского Союза, которой можно было бы доверить такую страшную вещь... Пусть СССР знает о ее существовании и пусть находится в курсе прогресса опытов и строительства. Тогда на мирной конференции СССР, от которого зависит судьба моего поколения, не окажется в положении державы, которую шантажируют»43.
      Многие физики, подобно Фуксу и Холлу, считали, что Соединенным Штатам следует поделиться секретом атомной бомбы с Советским Союзом, своим союзником. За сотрудничество с СССР в этой области выступал Нильс Бор, в 1944 г. он даже встречался с Черчиллем и Рузвельтом, но политики отвергли его предложение. Американские физики, а в СССР П. Капица, убеждали в необходимости международной кооперации в области ядерной энергии, создании международной организации для контроля над ее использованием.
      На сотрудничестве США и СССР в этой области настаивали и некоторые политики. Бывший вице-президент при Ф. Рузвельте Генри Уоллес 24 октября 1945 г. встретился с представителем советского посольства и одновременно легальным главой резидентуры НКГБ в Вашингтоне Анатолием Горским, зная о его роли в разведке. Он предложил советским ученым, в том числе Капице, приехать в США для знакомства с достижениями в атомной энергетике, что, правда, не встретило отклика у Трумэна44.
      ФБР подозревало в атомном шпионаже и научного руководителя Манхэттенского проекта Роберта Оппенгеймера. В 1930-х гг. он увлекся коммунистическими идеями, даже давал деньги компартии, не афишируя этого45. Его жена и брат Фрэнк были коммунистами. В годы маккартизма Фрэнка Оппенгеймера, тоже физика, отстранили от преподавания в университете. В 1953 г. началось расследование деятельности Р. Оппенгеймера и, хотя доказательств шпионажа в пользу СССР не нашли, он лишился доступа к секретным исследованиям. Документы Васильева подтвердили невиновность ученого, хотя советские спецслужбы предприняли несколько попыток завербовать Оппенгеймера46.
      На судебном процессе Розенбергов судья Кауфман заявил, что после войны природа русского терроризма стала очевидна; что идеализм в отношении СССР исчез, поэтому предательство своих граждан нельзя оценивать как заблуждение и веру в доброту советской власти47. Однако он ошибался. Вера в коммунистическое будущее и справедливость советского режима сохранялась и после войны. Эйнштейн был убежден, что устранить недостатки капиталистической системы можно только с помощью перехода к плановой социалистической экономике, которая будет работать для нужд общества, обеспечивая каждому средства существования и образование, ориентированное на социальные цели48. Коммунисты Э. Хисс, Розенберги и другие готовы были жертвовать ради этого карьерой, семьей, даже собственной жизнью.
      Преданность Розенбергов идее социализма и Советскому Союзу, порядков которого они, в сущности, не знали, поражает. Историки Р. Рэдош и Д. Милтон, работавшие с документами архива ФБР, открытыми для исследователей, нашли отчеты информатора Джерома Тартакова, подсаженного в тюрьме к Розенбергу для слежки за ним. В одном из разговоров Юлиус выразил надежду, что Собелла и Этель сразу отпустят, а ему дадут 30 лет тюрьмы, но просидит он не более 5 лет, поскольку к этому времени «у нас будет “советизированная Америка”»49.
      Розенберги не обманывали сыновей, говоря о своей невиновности в атомном шпионаже, о том, что не предавали собственной родины, так как искренне верили, что своей деятельностью ускоряют приход справедливого советского общества в Соединенные Штаты. Их молчание спасло членов группы, чья вина не была доказана из-за недостатка улик. Только в 1953 г. за лжесвидетельство был осужден Пёрл, отрицавший знакомство с Розенбергом и Собеллом.
      Избежал преследования Холл, поскольку рассекреченные документы «Веноны», где он упоминался под именем Млад, стали известны лишь в 1995 году. Холла и его друга Сакса в 1951 г. допрашивали в ФБР, но они не признали связи с советской разведкой, а материалов против них оказалось недостаточно. В 1962 г. Холл уехал в Англию, переключившись в Кембридже на исследования в области биофизики.
      Холл, как Фукс и Розенберг, тоже не считал себя предателем и не жалел о содеянном. После открытия документов для широкого доступа он решил объяснить мотивы своего поступка, который диктовался опасениями американской монополии на атомное оружие. «Теперь в некоторых кругах, — писал он в 1997 г., за два года до смерти, — меня осуждают как предателя, хотя Советский Союз был не врагом, а союзником Соединенных Штатов... Утверждают даже, что я “изменил курс истории”. Возможно, что “курс истории”, если бы не изменился, привел к атомной войне в прошедшие пятьдесят лет, например, бомба могла быть сброшена на Китай в 1949 г. или в ранние пятидесятые. Ну, если я помог предотвратить это, я принимаю такое обвинение. Но подобный разговор чисто гипотетический». Холл признал, что в 1944 г. был слишком молод, неопытен и ошибался в некоторых вещах, «в частности, в своем взгляде на природу советского государства». Однако заметил, что ему не стыдно за того молодого человека, каким он был50. После его смерти жена Джоан сказала, что Холл не предавал свою страну и свой народ. «Все, что он делал, он делал для людей. Это был гуманный акт. Его мотивы были гуманными»51. То же можно сказать о мотивах Фукса и Розенбергов.
      Удивительно сложилась жизнь Альфреда Саранта и Джоэла Барра, переехавших в 1956 г. в СССР, где их знали как Филиппа Георгиевича Староса и Иосифа Вениаминовича Берга. Они сыграли важную роль в советской науке, став одними из основателей новой отрасли — микроэлектроники; по их инициативе возник ее научный центр в Зеленограде, советской Кремниевой долине. Оба в 1969 г. получили Государственную премию за первую в СССР настольную ЭВМ (УМ-1 и ее модификации УМ-1НХ)52. Сарант и Барр также участвовали в военных проектах, в частности, в создании первой советской ракеты класса «земля-воздух», которая, как полагают историки Хейнс и Клер, использовалась против американской авиации во время Вьетнамской войны53.
      Об их необычной судьбе написаны книги, в том числе документальный роман «Бегство в Россию» Д. Гранина, лично знавшего Бара54. Он, правда, не коснулся американского периода их жизни и деятельности как советских агентов, отметив только их пристальный интерес к делу Розенбергов. Сарант и Барр понимали, что возврат на родину для них невозможен. В СССР, благодаря личному покровительству Хрущёва, они смогли реализовать многие свои проекты. Остались ли они верны идее справедливого социалистического общества? Поколебала ли советская действительность их веру, неизвестно. Лишившись поддержки после отставки Хрущёва, Сарант уехал на Дальний Восток. Он умер в 1979 г. от сердечного приступа, так и не побывав на родине и не став членом-корреспондентом Академии наук, чего добивался. Барр приезжал в Соединенные Штаты в 1990-е гг., но вернулся в СССР.
      Феклисов, приглашенный в 1996 г. для участия в съемках документального фильма о Розенбергах, посетил кладбище, где они похоронены, и сказал над их могилами: «Простите меня и моих товарищей за то, что мы не сумели спасти ваши жизни. Вы герои, а герои не умирают. Вечная вам добрая память и слава....»55
      Работавший с Розенбергом и Фуксом, Феклисов, как и Васильев, считает их героями. Правда, советские граждане до 1990-х гг. ничего не знали о своих героях. Только в 1992 г. 88-летний академик Ю. Харитон, главный конструктор и научный руководитель работ по созданию советской атомной бомбы, долгие годы засекреченный, в газете «Известия» впервые признал, что первый советский атомный заряд был изготовлен по американскому образцу с помощью сведений, полученных от Фукса. «За обширную информацию, которую передавал для советских физиков Клаус Фукс, весь советский народ должен быть ему глубоко благодарен»56.
      После освобождения Фукса из тюрьмы в 1959 г. Харитон обратился к Д. Устинову с предложением наградить ученого, однако оно не нашло поддержки. Об этом же просил Феклисов, ведь все участники создания советской атомной бомбы награждены, включая разведчиков (Феклисову в 1996 г. присвоено звание Героя Российской Федерации), кроме Фукса, который восемь лет помогал советским атомщикам, за что более 9 лет провел в тюрьме. Но президент Академии наук М. В. Келдыш посчитал, что «этот факт умаляет заслуги советских ученых в создании ядерного оружия». Когда после смерти Фукса (в 1988 г.) Феклисов приехал в ГДР и преподнес вдове цветы и подарок, она сказала: «Что же вы так поздно пришли? Клаус 25 лет ждал вас». На рапорт, поданный в 1994 г. Феклисовым о необходимости прекратить молчание и рассказать истинную историю Розенбергов, директор службы внешней разведки Е. Примаков ответил: «Нецелесообразно официально признать, что Юлиус Розенберг был нашим агентом»57.
      Полагаю, что после более чем шестидесятилетнего замалчивания настала, наконец, пора узнать правду о судьбе Розенбергов. Тем более, что материалы, появившиеся в 1990-е гг., позволяют историкам документированно рассмотреть их дело, которое больше не является тайной.
      Примечания
      1. ГРЕКОВ Б.Д. Жертвы военной истерии; ФЕДИН К. Позор навсегда! — Известия. 21.VI.1953.
      2. ДОРОДНИЦЫН А.А., ПРОХОРОВ А.М., СКРЯБИН Г.К., ТИХОНОВ А.Н. Когда теряют честь и совесть. — Там же. 2.VI.1983.
      3. MEEROPOL R., MEEROPOL М. We are Your Sons. The Legacy of Ethel and Julius Rosenberg. Urbana. 1986, p. IX.
      4. Remembering the Rosenbergs. — New York Times. 19.VI.2003.
      5. HAYNES J.E., KLEHR H. Venona: Decoding Soviet Espionage in America. New Haven - London. 2000, p. 297.
      6. WEINSTEIN A., VASSILIEV A. The Haunted Wood. N.Y. 1999; HAYNES J.E., KLEHR H., VASSILIEV A. Spies: The Rise and Fall of the KGB in America. New Haven. 2009; digitalarchive.wilsoncenter.org/collection/86/Vassiliev-Notebooks.
      7. ТОЛЬЦ В. Розенберги и другие. Интерьер с бомбой. № 1—16. 6.07.2013—30.11.2013. svoboda.oig/content/transcript/25038192.html
      8. ФЕКЛИСОВ А. Признание разведчика. М. 1999.
      9. Rosenberg sons acknowledge dad was spy. 17.09.2008: nbcnews.com/id/26761635.
      10. USDIN S.T. The Rosenberg Ring Revealed: Industrial-Scale Conventional and Nuclear Espionage. — Journal of Cold War Studies. 2009, vol. 11, N 3, Summer, p. 96—97.
      11. Агентурная сеть на 1.02.45. VASSILIEV A. Black Notebook, p. 119. (везде в документах сохранено правописание оригинала): digitalarchive.wilsoncenter.org/transcripts/60.pdf.
      12. USDIN S.T. Op. cit., p. 92; ТОЛЬЦ В. Розенберги и другие. Интерьер с бомбой. Передача № 2: svoboda.org/content/transcript/25044725.html
      13. Anton to Victor. 14.XI. 1944: pbs.org/wgbh/nova/venona/inte_19441114.html.
      14. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 152-157.
      15. HAYNES J.E., KLEHR Н., VASSILIEV A. Op. cit., р. 340.
      16. RADOSH R., MILTON J. The Rosenberg File: A Search for the Truth. N.Y. 1984, p. 121-123; ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 158-162.
      17. USDIN S.T. Op. cit., p. 117; ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 171.
      18. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 137-142.
      19. VASSILIEV A. White Notebook, № 1, р. 121 —122: digitalarchive.wilsoncenter.org/transcripts/43.pdf
      20. Venona cable. 21.IX.1944: pbs.org/wgbh/nova/venona/inte_19440921.html; VASSILIEV A. Yellow Notebook, № 1, p. 54: digitalarchive.wilsoncenter.org/transcripts/286.pdf.
      21. VASSILIEV A. White Notebook, № 1, p. 120.
      22. Агентурная сеть на 1.02.45. VASSILIEV A. Black Notebook, p. 122; K.G.B. Agent Plays Down Atomic Role of Rosenbergs. — New York Times. 16.HI.1997.
      23. HAYNES J.E., KLEHR H., VASSILIEV A. Op. cit., p. 140.
      24. ROBERTS S. The Brother: The Untold Story of the Rosenberg Case. Random House. 2003. Brother’s Betrayal: npr.org/programs/atc/features/2001/oct/011009.rosenbeigs.html.
      25. Testimony of Julius Rosenberg: law2.umkc.edu/faculty/projects/ftrials/rosenb/ROS_TJRO.HTM.
      26. The Summation of Emanuel Bloch for the Defense: law2.umkc.edu/faculty/projects/ftrials/rosenb/ROS_SENT.HTM.
      27. The Summation of Irving Saypol for the Prosecution. Ibidem.
      28. Judge Kaufman’s Statement Upon Sentencing the Rosenbergs. Ibidem.
      29. The Espionage Actof 1917: digitalhistory.uh.edu/disp_textbook.cfm?smtID=3&psid=3904.
      30. Цит. no: RADOSH R., MILTON J. Op. cit., p. 336.
      31. Ibid., p. 350, 375.
      32. Известия. 21.VI. 1953.
      33. EISENHOWER D.D. Mandate for Change, 1953-1956. N.Y. 1963, p. 224-225.
      34. Письмо от 14.04.51. In: VASSILIEV A. Yellow Notebook, № 1, p. 51-52.
      35. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 338-340; STANLEY A.К.G.В. Agent Plays Down Atomic Role of Rosenbergs. — New York Times. 16.III. 1997.
      36. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 340; ТОЛЬЦ В. Розенберги и другие. Интерьер с бомбой. Передача № 13: svoboda.org/content/transcript/25162023.html.
      37. RADOSH R., MILTON J. Op. cit. 433, 446, 449.
      38. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 178.
      39. Secrets, Lies, and Atomic Spies. 5.11.2002: pbs.org/wgbh/nova/transcripts/2904_venona.html.
      40. HAYNES J.E., KLEHR H. Op. cit., p. 304; Klaus Fuchs confession to William Skardon. 27.1.1950: spartacus.schoolnet.co.Uk/USAfuchs.htm#source.
      41. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 224, 251.
      42. ALBRIGHT J., KUNSTEL M. Bombshell: The Secret Story of America’s Unknown Atomic Spy Conspiracy, N.Y. 1997, p. 89—90.
      43. Venona cable. 12.XI.1944: pbs.org/wgbh/nova/venona/inte_19441112.html#cable#cable. Письмо Центру от 7 дек. 1944. VASSILIEV A. Yellow Notebook, № 1, p. 20.
      44. WEINSTEIN A., VASSILIEV A. The Haunted Wood. N.Y. 1999, p. 283-284.
      45. HAYNES J.E., KLEHR H. Op. cit., p. 327-330.
      46. HERKEN G. Target Enormoz: Soviet Nuclear Espionage on the West Coast of the United States. 1942—1950. — Journal of Cold War Studies. 2009, vol. 11, N 3, Summer, p. 82-84; HAYNES J.E., KLEHR H., VASSILIEV A. Op. cit., p. 34.
      47. Judge Kaufman’s Statement Upon Sentencing the Rosenbergs: law2.umkc.edu/faculty/projects/ftrials/rosenb/ROS_SENT.HTM.
      48. EINSTEIN A. Why Socialism? — Monthly Review, May 1949: monthlyreview.org/2009/05/01/why-socialism.
      49. RADOSH R., MILTON J. Op. cit., p. 295.
      50. ALBRIGHT J., KUNSTEL M. Op. cit., p. 288-289.
      51. Secrets, Lies, and Atomic Spies. 5.11.2002:.
      52. МАЛИНОВСКИЙ Б.Н. Советский ученый из Америки. В кн.: МАЛИНОВСКИЙ Б.Н. История вычислительной техники в лицах. Киев. 1995, с. 300—311. Малиновский подтвердил историю Староса, которую раньше рассказал американский исследователь Р. Рэдош. После публикации в 1983 г. отрывка из его книги ему позвонил сотрудник Центра российских исследований в Гарварде М. Кучмен, уехавший из СССР в 1975 г., и сообщил, что его соотечественник, тоже эмигрант, Э. Фердман, специалист по микроэлектронике, был знаком с двумя англоговорящими учеными Бергом и Старосом. По фотографиям Саранта и Барра он узнал в них своего учителя и друга Староса и его коллегу Берга. См.: RADOSH R., MILTON J. Op. cit., p. 471.
      53. HAYNES J.E., KLEHR H. Op. cit., p. 300.
      54. USDIN S.T. Engineering Communism: How Two Americans Spied for Stalin And Founded the Soviet Silicon Valley. Yale University Press. 2005; ГРАНИН Д. Бегство в Россию. М. 1995.
      55. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 344.
      56. ХАРИТОН Ю.Б. Ядерное оружие СССР: пришло из Америки или создано самостоятельно? — Известия. 8.XII.1992.
      57. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 4, 269, 272.
    • Кыдыралин У., Кыдыралина Ж. У. Султан Мухамедгали Таукин
      Автор: Saygo
      Кыдыралин У., Кыдыралина Ж. У. Султан Мухамедгали Таукин // Вопросы истории. - 2016. - № 4. - С. 112-122.
      В русле изучения истории государственности особый интерес представляет рассмотрение организации форм и методов управления, принципов государственной службы, этических норм и модернизационного потенциала чиновничества в прошлом и настоящем. Переосмысление традиционных взглядов придает новый импульс и изучению роли в истории первых казахских управленцев периода Российской империи. Административные реформы XIX в. царской России в Казахской степи выдвинули в региональную систему управления первую генерацию казахских чиновников из представителей родовой знати, получивших светское образование в русских учебных заведениях, а также классные чины в соответствии с российским Табелем о рангах и принадлежавших к привилегированному сословию в империи. Одним из них был правитель Западной части области Оренбургских киргизов (казахов. — У. К, Ж. К.) Мухамедгали Таукин (1813—1894 гг.), султан Младшего жуза, сын надворного советника султана Тауке Айчувакова и правнук Абулхаир хана. Сведения о нем, как в прежних, так и в современных изданиях представлены кратко и фрагментарно. Еще не до конца изучены и другие знаковые фигуры из целой плеяды первых казахских служащих и высших офицеров русской армии. Материалы, выявленные одним из авторов данной статьи, этнографом, еще в 1980 г. в архивах в Ленинграде, позволяют по-новому, с высоты общечеловеческих ценностей взглянуть на судьбу одного из почетных и талантливых западных ордынцев. Дело Таукина интересно тем, что содержит многоплановую информацию: отра­жает сложный контекст взаимоотношений между Российской империей и Казахской степью, затрагивает такие вопросы, как сущность и природа самого явления «империя», формы и методы управления и контроля в ней.
      Жизнь Мухамедгали Таукина, так же, как и его предков из династии ханов Младшей орды, оказавшаяся в водовороте бурных событий эпохи, была насыщена взлетами и падениями и полна драматизма.
      В 1831 г. Мухамедгали в числе пяти юношей-казахов закончил Азиатское отделение военного училища в Оренбурге (в 1844 г. преобразовано в Неплюевский кадетский корпус. — У. К., Ж. К.) и 25 ноября того же года был прикомандирован к правителю Западной части оренбургских казахов султану Баймухаммеду Айчувакову1.
      Успешно начавшаяся административная и военная карьера Таукина стремительно развивалась. В одном из документов делопроизводства о киргизах (казахах), отложившихся в фонде Земского отдела МВД и хранящихся ныне в Российском государственном историческом архиве в Санкт-Петербурге, содержится следующая характеристика султана: «Султан-правитель из Западной степи подполковник султан Мухаммед-Галий Тяукин (так в документе. — У. К., Ж. К.) служит беспрерывно местному управлению в степи с 1845 г., в настоящей должности с 1847 г., в офицерских чинах с 1830 г., в чине подполковника с 1853 г., в марте 1857 г. получил орден святой Анны 3 степени... Один из преданнейших Русскому правительству султанов, доказавший это многими на пользу его услугами в продолжение управления своей частью»2.
      По данным оренбургских архивов, введенным в научный оборот в работах И. В. Ерофеевой, Мухамедгали Таукин основательно выучил в Оренбургском военном училище русский язык и письменный литературный язык тюрки (использовавшийся с XIII по начало XX в.), а также приобрел хорошие знания по экономике, истории и культуре. В течение 20 лет, непрерывно занимая должность султана-правителя Западной части орды, он получил репутацию компетентного, эрудированного и добросовестного управленца3. Известно, что в 1848 г. М. Таукин направил и своего сына Шангирея для обучения в Неплюевский кадетский корпус.
      Из опубликованных Б. Т. Жанаевым документов следует, что с самого начала своей карьеры Таукин снискал уважение оренбургского начальства. Так, в списке награждаемых за 1846 г. он представлен так: «сын заслуженного отца, есаул, султан Западной части орды Мухаммед-Галий Тяукин, несмотря на молодость, неоднократно оказывал усердие при исполнении возложенных на него поручений. Изучив русский язык, он неусыпно занимается делами по поручениям от правителя и Комиссии, а по знанию им следственного порядка с большой пользой употребляется по делам уголовным между степными киргизами, одним словом, по честности, беспристрастности ума, способностям и знанию дела лучший из помощников и со временем из него может выйти отличный правитель. В последние годы (1844 и 1845) от Комиссии на него возлагалось содействие дистаночным начальникам в сборе денег за кочевание и объяснение безграмотным, как выдавать квитанции и вести книги, в чем пять из них встретили затруднение и остановили было сбор. Тяукин все эти недоразумения ловко отстранил, и сбор, несмотря на тяжкие прошлогодние зимы по глубокости снегов и гололедицы, отчего киргизы лишились множества скота, личным усильным старанием его произведен успешно» (стилистика и орфография этого и следующих документов сохранены. — У. К., Ж. К.)4 А в «Списке должностных, влиятельных и особенно известных киргизов Западной части орды» чиновник особых поручений при председателе Пограничной комиссии Лазаревский, представляя султана к очередному награждению, так характеризовал вышестоящему начальству его человеческие качества и особенности темперамента: «Тяукин Мухаммед-Гали, войсковой старшина, султан, управляет Западной частью орды, 37 лет. Очерк наружной физиономии его пропускаю, так как этот султан известен Вашему превосходительству. Богат,... весьма хорошего ума и способностей, с превосходным, добрым, благородным, но доверчивым и несколько нерешительным характером. Гостеприимство — одна из добродетелей киргизов, но Тяукин гостеприимен по превосходству. Один из любимых в орде султанов за свой благородный характер, участие к нуждам киргизов и неизменное расположение к добру. В высшей степени предан правительству; сколько я узнал этого султана, для него лучшее удовольствие и постоянное желание исполнить всякое распоряжение начальства удовлетворительно и с успехом»5.
      О добросовестной службе полковника и султана-правителя Мухамедгали Таукина свидетельствует его послужной список, составленный в 1873 г.: «... ему 60 лет, происходит из султанских детей, воспитание получил в бывшем Оренбургском военном училище. За поимку в степи дезертиров 8 февраля 1836 г. награжден чином зауряд-сотника. За успешный сбор кибиточного сбора 2 июня 1837 г. произведен в хорунжии. За преследование мятежного старшины Исатая Тайманова получил в подарок 20 сентября 1832 г. от Оренбургского военного губернатора золотой перстень, а 25 января 1839 г. награжден золотою медалью на Аннинской ленте для ношения на шее. За участие в Хивинской экспедиции 28 октября 1840 г. награжден чином сотника. За сопровождение в Бухару русской миссии 31 августа 1842 г. награжден золотою медалью на Аннинской ленте для ношения на шее. За нахождение в военном отряде, преследовавшем мятежного султана Кенесары Касымова, 11 апреля 1844 г. произведен в есаулы. 17 января 1845 г. назначен помощником правителя Западной части оренбургских казахов. Во время нахождения в С.-Петербурге в свите султана Баймухаммеда Айчувакова в марте 1847 г. был представлен императору Николаю I и награжден чином войскового старшины. После смерти султана Баймухаммеда Айчувакова был определен на должность правителя Западной части оренбургских киргизов (казахов) (с 12 апреля 1847 г.) В 1853 г. произведен в подполковники. При представлении императору Александру II 13 августа 1860 г. награжден чином полковника»6.
      Более 30 лет Мухамедгали Таукин исправно исполнял возложенные на него служебные обязанности. Но со временем в судьбе полковника Таукина наступил роковой поворот. По распоряжению Оренбургского генерал-губернатора от 28 октября 1865 г., султан-правитель М. Таукин был отозван от должности с оставлением по делам в Оренбурге. Как прослеживается по документам, еще 10 ноября 1865 г. он просил об увольнении в отставку по состоянию здоровья. Возможно, свою роль в принятии этого решения сыграли углубившиеся противоречия между метрополией и колонией. 14 декабря того же года приказом министра внутренних дел Таукин был уволен, согласно его просьбе, а 21 марта 1866 г. неожиданно последовал Высочайший приказ об увольнении Таукина со службы с отрицательным мотивом без назначения пенсии7. Это дает основание полагать, что взгляды крупного и опытного управленца с более чем 30-летним стажем военной и административной службы расходились с официальной точкой зрения на предпринимаемые правительством меры в данном регионе.
      С июля 1866 г. Мухамедгали Таукин был привлечен к следствию по обвинению в «злоупотреблениях, допущенных во время управления Западной частью оренбургских киргизов (казахов)». По донесению управляющего областью Оренбургских киргиз (казахов), флигель-адъютанта, полковника Л. Ф. Баллюзека министру внутренних дел о результатах своей поездки по Западной части области, «полковник Тяукин навлек на себя подозрения в незаконных поборах, продаже должностей по местному ордынскому управлению, противодействии распоряжениям высшего правительства, укрывательстве из-за разного рода корыстных видов разного рода преступлений и даже убийств»8.
      «17 лет постоянно злоупотреблял властью, возбуждал киргиз против казаков», — говорилось в донесениях. Таукин представлял настолько серьезную опасность, что Оренбургский генерал-губернатор Н. А. Крыжановский в своем отношении к министру внутренних дел докладывал о том, что «вынужден был задержать Тяукина в Оренбурге и воспретить ему выезд в степь даже и после отставки»9. Можно понять тревогу колониального начальства в связи с ростом недовольства среди жителей степи. Восстания 1868—1870 гг. в Младшем жузе подтвердили опасения царизма о возможном неприятии местным населением Временного положения об управлении в степных областях 1868 г., вносившего серьезные изменения в административно-территориальную, хозяйственную, налоговую и судебную систему. Введение территориального принципа управления взамен родоплеменных отношений, организация выборных должностей, объявление всех казахских земель собственностью Российской империи, увеличение кибиточной подати вызывали возмущение казахского населения, что сильно напугало правительство.
      После стольких лет блестящей карьеры, благоволения высших лиц империи отстранение от службы для Таукина было подобно катастрофе. В своем прошении министру внутренних дел от 1 января 1869 г. из Оренбурга бывший султан-правитель Мухамедгали Таукин, изложив по порядку, что он обманом был вызван в Оренбург и 9 месяцев находился на гауптвахте без права общения, что созданная по его делу комиссия произвела обыск его канцелярии и изъятие всех бумаг, но ничего не обнаружила и передала дело переводчику Искандеру Батыршину, давал следующие объяснения: «Уральское войсковое начальство было недовольно мною за постоянное заступничество мое за киргизов от стеснений их казаками и опровержение прав уральцев на сказанный берег (левый берег Урала. — У. К., Ж. К.). Еще при генерал-губернаторе Катенине я заявлял опасения свои о мести за это уральцев... Хотя произведенное следствие не имело юридических доказательств к обвинению меня, но нравственно оно убеждено в моей виновности. Независимо от такого формального определения областного правления управляющий областью сделал секретное представление, чтобы меня, виновного лишь по нравственным убеждениям, не отпуская в аул, перевести на жительство в Пермскую или Уфимскую губернию, подкрепив необходимость такой меры тем, что при введении в действие нового положения о киргизской степи, я могу вредить этому и возмущать киргизов... Бывший мой помощник хорунжий Чулак Айбасов успел оклеветать меня до того, как генерал Баллюзек, не видав еще меня и не зная, прямо заключил, что я составляю величайшее зло для всего края...»10
      Он просил оправдания, освобождения из-под следствия и назначения пенсии, уверяя, что не причинял зла правительству11. Обвинения, вынесенные по делу полковника Таукина, не подтвердились, поэтому оно было прекращено в административном порядке в 1869 году. Но в ноябре того же года Мухамедгали Таукин по распоряжению Оренбургского военного губернатора был выслан на жительство под надзор полиции в с. Холмогоры Архангельской губернии, а затем, в 1870 г., по распоряжению министра внутренних дел, был перемещен под надзор полиции в Екатеринославскую губернию12. Генерал-адъютант Крыжановский указывал, что высылка Таукина состоялась под влиянием: «а) волнений в степи при введении в действие положения 1868 г. об управлении степными областями и б) опасения тайных происков со стороны недовольного султана к поддержанию такового волнения в среде киргиз бывшей Западной части, отошедших в ведение Уральского областного начальства»13.
      В донесении за 1875 г. Крыжановского министру внутренних дел представлена характеристика «проступков» Таукина: «проступки эти, судя по делам, были присущи большей части ордынцев, занимавших должности в упраздненном с 1869 г. местном колониальном управлении, и имели побуждением: во-первых, извлечение имущественных выгод, пользуясь своим официальным положением в среде однородцев, во-вторых, противодействие успешному приведению в исполнение таких правительственных мер, которые своими последствиями могли навредить экономическим интересам киргиз»; а также выражались в «нерадении, беспечности, отразившихся в отступлениях от правильного производства дел, которые лежали на обязанности местного ордынского управления»14.
      Пребывание бывшего правителя около 10 лет вдали от родины разорило его. Во время ссылки он оставил имущество своей старшей жене. После ее смерти состояние было пущено на самотек. Таукин несколько раз возбуждал ходатайство о назначении ему пенсии от казны. По мере постепенной стабилизации ситуации в степи генерал-адъютант Крыжановский посчитал разумным, «согласно существующих общих законов о службе, не лишать полковника пенсии, ввиду долголетней службы этого султана русскому правительству, которая, хотя и не была безупречна, но все же проявлялась многими, полезными заслугами, дававшими основание к удострению почетными Всемилостивейшими наградами»15. Отмечая, что Таукин находится в самом крайнем положении — «при своих преклонных летах (70 лет) и разбитом здоровье, представляется поистине жалким человеком и горько плачется на постигшую его судьбу» — Оренбургский генерал-губернатор заключал: «...В 1873 г., приняв во внимание, что население степи совершенно спокойно, причины первоначального неудовольствия некоторой части киргиз новыми порядками управления изгладились..., и, наконец, сам Тяукин горьким опытом постигшего его несчастья убедился в невозможности противодействовать требованиям правительства, — я признал возможным возвращение Тяукина из ссылки...; я нахожу назначение ему пенсии мерою не только гуманной по отношению к самому Тяукину, но и полезной для укрепления в среде инородческого племени убеждения в правосудии, благости и милости Русского правительства...» Генерал-адъютант ходатайствовал о назначении бывшему султану-правителю пенсии в таком же размере, что получали и другие султаны (М. Баймухаммедов, А. Жантурин и др.) — 1 тыс. 200 руб. в год16.

      Николай Андреевич Крыжановский

      Лев Федорович Баллюзек

      Султан-правитель Ахмет Джантюрин
      Как видно из дальнейшей переписки с министром внутренних дел, генерал-адъютант Крыжановский, отметив все заслуги султана, предложил назначить ему вместо пожизненной единовременную пенсию в одну тысячу рублей, против чего не возражал и министр финансов17. Однако с пенсии удерживались 10 % в пользу инвалидов. В одном из писем Таукин выражал несогласие в связи с удержанием с пенсии 100 руб., необходимых ему для уплаты накопившихся за 10 лет ссылки долгов, и просил назначения пожизненной пенсии. Положение его было действительно катастрофическим. Как заявлял он в своих письмах, «меня направили из Оренбурга на жительство в Уфу, затем в Архангельск и Екатеринославль, сперва без всякого содержания, а потом мне с женою и малолетним сыном, бывших при мне, отпускалось 37,5 копеек в сутки. В продолжение 12 лет, оттолкнутый от родных степей своих, томился я в тоске невыносимой и в то же время лишился всего своего достояния и доведен до крайней нищеты. И из человека богатого сделался нищим...»18
      С неоднократными прошениями обращалась и жена султана Алтынай Кайыпкалиева. В одном из писем екатеринославскому губернатору с подписью-автографом на арабском от 9 ноября 1870 г. она с болью отмечала: «... Мужа моего перевели на жительство из Холмогор Архангельской губернии в Екатеринославль, где в настоящее время пребываем; Для мужа моего не столь тягостна и прискорбна ссылка, сколько самый факт обвинения. Тяжело на старости лет жить в бедности и на чужой стране»19. Однако прошения как самого Таукина, так и его супруги оставались долгие годы без последствий.
      Мухамедгали Таукин известен в истории и как этнограф, он поддерживал тесные связи с Русским географическим обществом, Казанским музеем древностей и этнографии, являлся корреспондентом Вольного экономического общества. Он собирал для них казахские этнографические предметы, давал справки и писал статьи, в которых подробно описывал занятия казахов, домашние промыслы и ремесла, устройство жилища и его внутреннее убранство20. Еще в период своей активной деятельности Таукин подготовил «Записки о хозяйстве, скотоводстве и других средствах к существованию ордынцев, кочующих в Зауральской степи», опубликованные в № 41 журнала «Экономические записки» (СПб. 1861), «Родословный список о султанах и ходжах Западной части орды» (Оренбург. 1847).
      Примечательно, что и в период ссылки в Екатеринославле бывший правитель Западной части Оренбургских киргизов, полковник, султан Таукин продолжал заниматься этнографическими изысканиями и направил 16 ноября 1871 г. министру внутренних дел свои «Соображения об улучшении быта киргизов» (казахов). Заслуживают внимания этнографические наблюдения автора, с которых и начинается сам представленный им документ: «Преуспевание рода человеческого в улучшении своего быта обусловлено климатом и местностью: житель Гренландии, не покинув родины, должен быть тем, чем он есть в отношении образа своей жизни и добывания средств к содержанию ее, — ему ничего не представляет обитаемая им страна, кроме рыболовства... Из того видно, что киргиз ведет кочевую жизнь по необходимости. В его родине нет материалов, нужных для жилищ, но этот питомец пустыни доволен своей бедной кибиткой, окруженный своими стадами. Если бы время дало средства обратить киргизов в оседлый народ, едва ли более мог он приносить ей пользы. Занимаемые степи киргизами мало представляют местностей, способных к земледелию и притом они не обогатили бы соседние области в такой степени, как скотоводство. Ведь продукцией скотоводства русский купец обогащается в короткое время; добытый дешево товар, преимущественно меною на русские мануфактурные произведения, далеко идет внутрь России и заграницу»21.
      Этот документ показателен и в свете культурно-цивилизационных аспектов казахско-русских отношений. Мухамедгали Таукина заботили принципы урегулирования взаимоотношений с метрополией. В этой же работе он посвящал официальных представителей российского управления в национальный характер и психологию степняка: «Киргиз — вольный сын пустыни — он никогда не испытывал рабства и стеснительного влияния своих племенных правителей, он не может не сознать своей зависимости от русского правительства, не мечтая о самостоятельности, и не упуская из виду, что занимаемые им степи, его свои собственные... кроткая с ними власть полезнее строгой: я успел привлечь из глубины степей Чумичли — Табынского и Адайского родов ласковым обращением более 10 тысяч кибиток, что принесло увеличение казне доходов»22.
      Бывший султан-правитель предлагал конкретные меры для налаживания мостов взаимопонимания и взаимообмена русского и казахского народов трудовыми навыками: «образование близких один от другого военных наблюдательных постов (о чем во время служения моего я официально представлял Оренбургскому областному начальству) на удобных местах к поселению русских земледельцев по рекам Эмбы и Уилу, распространить эти поселения и внутрь степи, где много находится мест, годных к хлебопашеству. Но, чтобы не возбудить ропота за отобрания земель, объявить киргизам, что они всегда получат такое же пространство за Уралом внутри России. Между русскими поселенцами размещать и киргизов, вспомоществуя на первый раз им строевым материалом и земледельческими орудиями. Русские поселенцы скоро обогатятся, чрез продажу хлеба и огородных продуктов вблизи кочующим киргизам; также нахожу полезным на известных местах зимовья построить жилища из лесу или нежженого кирпича. Эта благодетельная мера будет вполне оценена киргизами, испытывающими бедствие в своих кибитках в течение продолжительной суровой зимы; ярмарочных мест с приличными постройками полезно было бы образовать еще несколько внутри степи, чтобы киргизы не затруднялись гнать скот для продажи за несколько сот верст от места кочевья»23.
      Таукин считал, что русские чиновники должны приспосабливаться к степной культурной специфике: «Чиновники из русских, назначенные для управления киргизами, по моему мнению, должны находиться на зимних кочевьях, как для узнавания их нужд, так и для предупреждения преступлений своевременно принимаемыми мерами. Каждый из русских чиновников по управлению киргизами должен очень хорошо изучить нравы и образ жизни заведываемых киргизов... Распространение образования между киргизами принесет также благодетельные плоды»24. Этот документ со всей убедительностью свидетельствует о том, что султан Таукин прилагал усилия, чтобы приостановить, смягчить напор колониальной администрации в Казахской степи.
      Тем временем, в ходе последующего рассмотрения жалоб Таукина возведенная на него клевета не подтвердилась. В дальнейшем генерал-адъютант Крыжановский счел целесообразным «на место отстраняемого доносчика Батыршина поставить Сейдалина». Судя по документам, султан Альмухамед Сейдалин, также один из пяти воспитанников Азиатского отделения Оренбургского Неплюевского кадетского корпуса, проявил благожелательное расположение и участие в судьбе своего старшего товарища по альма матер. Сейдалин подцержал Таукина, отметив в своем докладе Баллюзеку, что возвращение Таукина на родину «не возмутит спокойствие в степи»25. Еще в 1866 г. Крыжановский, давая лестную характеристику султану Сейдалину, как яркому, образованному, толковому среди казахов управленцу, ходатайствовал перед МВД о производстве молодого офицера из штабс-ротмистров в ротмистры, полагая, что это «послужит ему лучшим поощрением к употреблению в деле своих усилий для вполне добросовестного успешного выполнения возложенных на него обязанностей»26. Как значится в представлении Крыжановского, «Альмухаммед Кунтюрич Сейдалин, штабс-ротмистр, 1-й исправляющий должность султана-правителя Западной части области Оренбургских киргизов, числящийся по Армейской кавалерии, родился в 1836 г., сын султана Восточной части области Оренбургских киргизов, имеет множество наград и поощрений за усердные труды и старания»27.
      В 1874 г. Таукин был возвращен из ссылки. Однако ответом министра финансов министру внутренних дел от 13 мая 1875 г. в ходатайстве генерал-адъютанта Крыжановского предоставить Таукину право на постоянное пособие от казны было отказано в связи со «многими злоупотреблениями, допущенными в службе полковником Тяукиным с целью противодействовать успешному приведению в исполнение правительственных мер по управлению киргизами, а также в прямое нарушение сим пенсионного устава»28.
      В своих неоднократных обращениях султан не переставал надеяться на милость и снисхождение правительства, указывая на свои заслуги перед ним, в частности, в урегулировании межродовых и межнациональных споров, и просил об освобождении от оплаты кибиточной подати. В свое время его дипломатические способности и искусство ведения переговоров использовались властями в разрешении спорных вопросов между адаевцами, туркменами и хивинцами в районе Арала и Каспия29. Таукину удалось успешно осуществить «примирение в 1858 г. адаевцев с туркменами и возвращение туркменам 175 человек, взятых адаевцами в плен, примирение Адаевцев с Чумичли-Табынцами, а также разбирательство и удовлетворение их претензий»30. В своих обращениях он указывал на свою верность высшим добродетелям империи и памяти своего потомственного рода: «Всемилостивейшее жалованные грамоты предков моих доказывают, что я потомок Чингиз-хана, Абулхаир хана, добровольно принявшего подданство России со всем подвластным ему цародом. Воспитавшись в их традициях, я заботился увековечить их память и, следуя их потомственному примеру, никогда не щадил своего здоровья на пользу престола Его Императорского Величества. На основании Высочайшего указа 14 марта 1776 г. дети ханов и их потомков, султанов должны считаться за князей, а дети киргизских тарханов за дворян... Моя же фамилия происходит по прямой линии от того же родоначальника, от которого происходит потомство ханов...»31. Таукин просил назначения пенсии и своей семье32.
      Оставшуюся жизнь бывший правитель западных ордынцев боролся за восстановление своего честного имени. Он обращался и на Высочайшее имя: «Великий Государь Император Александр Александрович!.. Просит бывший правитель... Более пятнадцати лет я ищу правды в Русской земле...»33 Дело по жалобе бывшего правителя Западной части области Оренбургских киргизов, полковника, султана Таукина на неправильные в отношении к нему действия управляющего областью Оренбургских киргизов генерал-майора Баллюзека рассматривал по указу российского самодержца правительствующий Сенат, препроводив его вначале министру внутренних дел 15 февраля 1880 года34. 11 июня 1881 г., поддерживая Баллюзека, Правительствующий сенат определил: «Прощения Тяукина, как не заслуживающие уважения, оставить без последствий»35.
      Лишь к концу жизни султан Таукин добился пенсии. Только с 1877 г. ему было назначено по 600 руб. в год, а с 1883 г. — до размера 1200 рублей в год36. Заканчиваются материалы по делу султана, полковника Мухамедгали Таукина делом о назначении пенсии вдове султана. После смерти Таукина Алтынай Кайыпкалиева много раз обращалась в инстанции с прошением выплаты ей полагающейся в таком случае половины пенсии мужа. В Заключении министра внутренних дел за 1894 г. сообщалось: «Мухаммедгалий Тяукин, получавший пенсию из государственного казначейства в размере 1176 рублей в год, 24 января 1894 г. умер... имею честь представить о назначении половины пенсии мужа вдове султана, т.е. 600 рублей в год»37.
      Его сыновья продолжили династию. В послужном списке сына М. Таукина — Музаффара Мухаммед-Галиевича отмечено, что он происходит из династии потомственных дворян Оренбургской губернии38.
      Полковник, султан Мухамедгали Таукин увековечил свое имя в истории как один из первых казахских чиновников, просветитель, внесший вклад в развитие образования и культуры, этнографического изучения казахского народа.
      Примечания
      1. МАСАНОВ Э. А. Очерк истории-этнографического изучения казахского народа в СССР. Алматы. 2007, с. 285—286.
      2. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1291, оп. 82, д. 1, л. 6.
      3. Родословная казахских ханов и кожа ХVIII—XIX вв. (история, историография, источники). Алматы. 2003, с. 51.
      4. История Казахстана в русских источниках. Т. VIII. Алматы. 2006, ч. 2, с. 67—68, 125.
      5. Там же.
      6. РГИА, ф. 1291, оп. 82, д. 17, л. 5.
      7. Там же, д. 45, л. 1.
      8. Там же, л. 2; д. 17, л. 25.
      9. Там же, д. 45, л. 75, 159.
      10. Там же, л. 9, 10.
      11. Там же, д. 4, л. 11, 12.
      12. Там же, д. 17, л. 6.
      13. Там же, л. 27.
      14. Там же, л.1.
      15. Там же.
      16. Там же, л. 3, 4, 47.
      17. Там же, л. 28.
      18. Там же, л. 74.
      19. Там же, д. 45, л. 133.
      20. МАСАНОВ Э.А. Ук. соч., с. 285-286.
      21. Там же, л. 137—142.
      22. Там же.
      23. Там же.
      24. Там же.
      25. Там же, л. 22.
      26. Там же, д. 9, л. 1.
      27. Там же, д. 8, л. 5—12.
      28. Там же, д. 17, л. 11.
      29. Там же, д. 45, л. 98.
      30. Там же, д. 1, л. 2, 3.
      31. Там же, д. 8, л. 49, 73, 74, 262; д. 45, л. 9—12; д. 1, л. 1—3.
      32. Там же, д. 17, л. 263.
      33. Там же, д. 1, л. 136.
      34. Там же, д. 45, л. 143.
      35. Там же, л. 167.
      36. Там же, д. 17, л. 234.
      37. Там же, д. 48, л. 28.
      38. Там же, д. 45, л. 143.
    • Семенов В. Политика Кромвеля в Ирландии 1649-1650 годов
      Автор: Saygo
      Семенов В. Политика Кромвеля в Ирландии 1649-1650 годов // Вопросы истории. - 1945. - № 5-6. - С. 85-96.
      I
      Ирландская кампания 1649—1650 гг. занимает особое место в войнах Кромвеля. Она и территориально происходила вне Англии и по характеру самых военных операций походила более на внешнюю, чем на внутреннюю, гражданскую войну. Классовая борьба английской революционной буржуазии с феодальным дворянством здесь была осложнена и даже оттеснена на второй план национальным и колониальным моментами. Однако нельзя забывать, что сторонники Карла I с самого начала 40-х годов рассматривали Ирландию как один из своих главных оплотов, как источник резервов в борьбе с Долгим парламентом. В 1649 г., в связи со смертью Карла I и провозглашением английской республики, в Ирландии особенно активизировались монархические группировки. Карл II был признан официально королём Ирландии. Кавалеры проектировали высадку в Ирландии континентальных войск под командованием герцога Лотарингского, чтобы потом из Ирландии пойти крестовым походом на Англию. Выбить у кавалеров почву из-под ног в Ирландии было важной политической задачей Кромвеля и английской республики. Но это не являлось единственной целью похожа на «Зелёный остров».
      Подчинение Ирландии английскому господству, закрепление и расширение английской колонизации и английского землевладения в Ирландии— вот основная цель кромвелевских войн 40—50-х годов. В своей ирландской политике Кромвель восстанавливал и настойчиво продолжал елизаветинские традиции превращения Ирландии в первую английскую колонию. По существу, Кромвель также продолжал и развивал дальше колонизаторскую политику своего ближайшего предшественника и политического противника — лорда Страффорда, бывшего лордом-лейтенантом Ирландии незадолго до революции. Страффорд за семилетний срок своего наместничества в Ирландии (1633—1640) значительно расширил площадь английской и шотландской колонизации в Ирландии. Не только Ольстер на севере и Лейнстер на востоке, но и Коннаут на северо-западе, и Мэнстер в центре и на юге Ирландии стали ко времени революции ареной широкой английской колонизации. Страффорд расширил и укрепил английскую администрацию и суд а Ирландии. Ему принадлежала идея образования в Ирландии постоянной англо-ирландской армии.
      Восстание ирландцев 1641 г. на время прервало развитие английской колонизации. В 1641 —1642 гг. образовалась ирландская конфедерация General Association of the confederated catholics, которая в сентябре 1643 г. провозгласила полное отделение (secession) Ирландии от английского парламента. Казалось, что английскому господству в Ирландии приходил конец. Всего два города — Дублин и Дерри — оставались под властью парламента летом 1649 года. Таким образом, перед Кромвелем стояла задача снова завоевать весь остров, чтобы затем превратить его полностью в английскую колонию.


      Резня в Дрогеде

      Джованни Батиста Ринучини

      Оуэн О`Нейль

      Муррох О`Брайен, граф Инчикуин

      Джеймс Фитцтомас Батлер, герцог Ормонд

      Генри Айртон
      У Кромвеля никогда не было принципиальных колебаний в ирландском вопросе. Его взгляд на ирландцев как на своего рода низшую (по сравнению с англичанами) расу, его признание «права» англичан заселять Ирландию и вытеснять туземное население не представляли собой чего-либо оригинального и отражали обычные, широко распространённые взгляды на этот счёт тогдашних господствующих классов Англии. Враждебнее отношение к ирландцам у Кромвеля облекалось лишь в особенно яркие идеологические формы. В ирландском вопросе, как и во многих других, Оливер был представителем «ультрапротестантской точки зрения»1. В Ирландии Кромвель видел один из главных очагов «папизма», злейшего врага «протестантской религии». Разве только к Испании относился Кромвель с такой же ненавистью.
      Как и многие его современники, Кромвель был склонен поддерживать мнение о крайней отсталости ирландцев2. Он на всю жизнь запомнил ирландские события 1641 г., когда в результате восстания ирландцев погибли многие англо-шотландские поселенцы в Ольстере. В представлении Кромвеля это восстание навсегда осталось как «самая варварская резня»3 (the most barbarous massacre).
      Обвиняя ирландцев в жестокости, Кромвель не видел ничего неестественного и несправедливого в завоевательной и колонизаторской политике англичан. Наоборот, в своих декларациях и прокламациях он склонен был рисовать идиллическую, противоречащую действительности картину мирного внедрения английских колонистов в Ирландию, легального приобретения ими земельного и прочего имущества, распространения на туземцев благ английской цивилизации и порядка. «Они (англичане. — В. С.) мирно и честно жили среди вас, — писал Кромвель в одной из деклараций.— Вы имели вместе с ними одинаковое покровительства Англии, равный суд и законы»4. Чувство вражды, пренебрежения к ирландцам, привитое Кромвелю ещё с молодых лет и укрепившееся зятем в результате целого ряда социальных, политических и религиозных идеологических моментов, часто самым откровенным образом высказывалось генералом. Выступая 23 марта 1649 г. в Государственном совете, Кромвель ответил полным согласием на предложение возглавить поход в Ирландию и при этом заявил: «Я предпочёл бы быть побежденным скорее кавалерами, чем шотландцами, по даже шотландцами скорее, чем ирландцами. Я считаю их (ирландцев.— В. С.) наиболее опасными из всех... Всему миру известно их варварство»5.
      По приезде в Ирландию Кромвель обратился к английским колонистам Дублина с речью, в которой торжественно обещал «восстановить их свободу и имущество» и спасти их «от варварских и кровожадных ирландцев»6.
      Момент национальной вражды и колониального порабощения окрашивает в реакционный цвет всю ирландскую экспедицию 1649—1650 годов. Подавление левеллерского движения весной 1649 г., во время самых горячих приготовлений к походу в Ирландию, также накладывало отпечаток реакции на новую экспедицию. Наиболее революционные элементы из солдат кромвелевской армии отказывались принимать участие в походе в Ирландию. Часть солдат соглашалась участвовать в походе, явно прельщённая перспективой грабежа Ирландии и обогащения за счёт ирландцев7.
      Выделяясь из других военных кампаний Кромвеля названными особенностями, ирландская экспедиция 1649—1650 гг. тем не менее составляла важное звено в военно-политической деятельности Оливера. Это была большая, длительная и довольно сложная кампания, в которой Кромвель в качестве главнокомандующего экспедиционным корпусом и «лорда-лейтенанта» Ирландии обладал всей полнотой военной и гражданской власти. Его самостоятельность и полная зрелость как военного и политического деятеля проявились в этой войне в большей степени, чем во всех предшествующих операциях, когда Кромвель формально даже и не был главнокомандующим.
      Кромвель с самого начала отдавал себе отчёт в серьёзности и сложности ирландской войны. Многочисленность врагов парламента в Ирландии, трудности транспорта, снабжения, коммуникаций для английской армии — всё это заставило его особенно тщательно готовиться к ирландскому походу.
      Своё согласие взять на себя командование войсками в Ирландия Кромвель обусловил предоставлением ему парламентом достаточных финансовых средств. В этом отношении он был твёрд и неумолим, отказываясь покинуть Англию, прежде чем парламент не выплатит полностью обещанные суммы.
      Кампания потребовала громадных расходов. 7 апреля 1649 г. парламентом было утверждено на расходы для ведения воин в Ирландии специальное обложение в 540 тыс. ф. ст., которые должны были быть собраны а течение шести месяцев. Под залог этого имеющего быть собранным налога был сделан заём у лондонского Сити. Кроме того на содержание экспедиционной армии должны были пойти средства от продажи капитульских и деканских земель. В июне был назначен новый налог в форме акциза в сумме 400 тыс. ф, ст. также на покрытие расходов по экспедиции8.
      Кромвель, как обычно, сам вникал во все подробности вооружения, экипировки, снабжения своей армии, вплоть до устройства кораблей а качества материала. В конце концов громадная флотилия, своего рода «новая великая Армада»9 в количестве 130 судов с 10 тыс. солдат, большим количеством пушек, запасом пороха и продовольствия, 13 августа 1649 г. покинула берега Англии. 15 августа английские суда благополучно достигли берегов Ирландии и высадились близ Дублина.
      Этой объединённой, дисциплинированной, хорошо подготовленной в техническом отношении армии, во главе которой стоял прославленный многими победами полководец, противостояли многочисленные, но весьма слабо организованные, раздробленные, не доверявшие друг другу ирландские, англо-ирландские и шотландско-ирландские военные, преимущественно нерегулярные, силы. Военная раздробленность противников Кромвеля отражала политический хаос, царивший на острове в течение всех 49-х годов.
      Ирландия представляла собой пёструю смесь различных национальностей, религиозных группировок и политических партий, до фанатизма ненавидевших английский парламент, но совершенно неспособных сговориться друг с другом для совместной борьбы с общим врагом. Когда Кромвель прибыл в Ирландию, он застал там такую картину. Во главе Ирландии официально стоял вице-король граф Ормонд, представитель недавно провозглашённого королём Карла II Стюарта. Ормонду частью в 1648, частью в 1649 г. удалось на некоторое время организовать широкий блок для борьбы с английской республикой. В него входили: английские протестантские помещики в Ирландии (среди них наиболее влиятельным был граф Инчикуин в провинции Мэнстер); англо-шотландские землевладельцы в Ольстере во главе с Джорджем Мэнро; английские католики в Ирландии во главе с Томасом Престоном и, наконец, присоединившийся с большой осторожностью и после долгих колебаний вождь ольстерских ирлапдцев-конфедератов Оуэн О’Нейль. Блок не был прочен, Среди английских протестантов в Ирландии многие были недовольны заключением соглашения с «папистами». Среди таких недовольных особенно выделялись в Мэнстере лорд Брокхилл и два полковника— Таунсенд и Пиготт — из свиты Инчикуина. С другой стороны, в среде ирландцев-катэликов ожесточённое сопротивление блоку с протестантами оказывало католическое духовенство, возглавлявшееся папским нунцием итальянцем Джованни Ринучини10.
      Раздробленность сил противника значительно облегчала Кромвелю разрешение его задачи. Другим важным обстоятельством, сразу ставившим его в выгодное положение, было поражение войск Ормонда, происшедшее 2 августа 1649 г., незадолго до отъезда Кромвеля из Англии. Парламентский генерал Майкл Джонс разбил Ормонда недалеко от Дублина (at Rathmines) и тем самым обеспечил Кромвелю безопасный плацдарм на восточном побережье Ирландии для дальнейшего наступления на остров в южном и юго-западном направлениях. Вместе с войсками Джонса и своей собственной армией, доставленной из Англии, у Кромвеля стало уже 17 тыс. чел., как показал смотр солдат в Дублине 31 августа 1649 года. Этих сил было вполне достаточно, чтобы начать немедленно операцию по завоеванию острова. Но прежде чем начать военные действия, Кромвель прибег к довольно сложной дипломатии. Его агенты не жалели средств, чтобы усилить взаимное недоверие между главными противниками английского парламента в Ирландии — О’Нейлем, с одной стороны, и Ормондом — с другой11. Агенты Кромвеля ещё до отправления генерала в Ирландию также начали переговоры с лордом Брокхиллом и полковником Таунсендом и сразу же встретили благоприятную почву12.
      Не ограничиваясь этим, Кромвель пытался изолировать наиболее крупных англо-ирландских землевладельцев и самих ирландских вождей от массы ирландского населения, прежде всего крестьянства В этом отношении интересным документом является декларация Кромвеля от 24 августа 1649 года. Декларацией категорически запрещалось солдатам грабить и захватывать какое-либо имущество местных жителей, за исключением тех, кто воюет с оружием в руках против парламента. Всем мирным жителям страны, включая джентльменов, англо-ирландских и ирландских крестьян (farmers), гарантировалось сохранение жизни и имущества. За доставленные в армию Кромвеля продукты солдаты должны были уплачивать наличными деньгами. Распределение налогов в стране Кромвель обещал производить пропорционально имуществу. Всем жителям Ирландии было предложено с 1 января 1630 г. зарегистрировать свою земельную собственность у английских властей в Дублине и других местах «для получения дальнейшего покровительства английских законов»13.
      Как показали дальнейшие события, декларация от 24 августа 1649 г. (равно как и последующие декларации-манифесты Кромвеля) не примирили ирландцев с английским владычеством. Страна не отказалась от сопротивления завоевателю. В Ирландии хорошо знали о планах английского парламента захватить и поделить между англичанами ирландскую землю14.
      Кромвель своей политикой «искоренения папизма» в Ирландии немало способствовал в дальнейшем осложнению отношений с местным населением. Категорический отказ генерала допустить латинскую мессу «там, где существует власть английского парламента»15, ярко характеризует Кромвеля как пуританина, но едва ли свидетельствует о реализме его политики в отношении к стране, где католическая вера являлась национальной религией.
      Всё же известную и довольно значительную роль августовская декларация сыграла особенно на первое время и в восточных районах Ирландии. Среди крестьян Восточной Ирландии, где помещики по происхождению были преимущественно из англо-ирландцев, на первое время могла возникнуть иллюзия, что Кромвель не намеревается «обижать» поселян, что английские войска будут иметь дело лишь с крупными землевладельцами и городами, оставив в покое «простых людей», даже предоставляя им возможность выгодного сбыта их сельскохозяйственных продуктов. По мнению новейшего биографа Кромвеля — Эббота, «ни один удар Кромвеля по его противникам в Ирландии не был так эффективен, как эта хитрая, искусно составленная декларация»16.
      Обещанием расплачиваться наличными деньгами за представляемые в его лагерь продукты (что в общем англичанами выполнялось) Кромвель разрешал в значительной степени задачу регулярного снабжения своей армии17. 27 октября 1649 г. Кромвелем была издана новая прокламация, которой запрещалось отбирать силой у крестьян сельскохозяйственный инвентарь, лошадей, семена и т. п.18.
      Военные действия в Ирландии начались осадой и штурмом крепости Дрогеда, находящейся в 29 милях к югу от Дублина. Захват Дрогеды с военной точки зрения мало интересен. Тройное превосходство в войске, наличие у Кромвеля тяжёлых орудий, которых не было у осаждённых, поддержка с моря флотом обеспечили английским парламентским войскам быструю победу. Разбитый незадолго до того Джонсом Ормонд не осмеливался встретиться с Кромвелем в открытой битве и рассчитывал лишь на стены крепостей, не имея возможности усилить их гарнизоны.
      3 сентября 1649 г. начался артиллерийский обстрел Дрогеды. После того как была пробита большая брешь в южной стене, солдаты Кромвеля штурмом взяли город. Это было 10 сентября 1649 года. Во главе Дрогеды стоял роялист, опытный генерал Артур Эстон, когда-то участвовавший в Тридцатилетней войне на стороне Густава Адольфа. Его солдаты, частью англо-ирландцы, частью ирландцы, сражались храбро, но были сломлены превосходящими силами английских войск. Кромвель так описывал взятие крепости; «Они оказали упорное сопротивление. Первая тысяча наших людей, проникших в крепость, должна была отступить. Но бог придал новое мужество нашим людям, они снова ворвались в крепость и разбили неприятеля в его укреплениях»19.
      Не особенно интересный как военный эпизод, штурм Дрогеды любопытен с политической стороны. Он сопровождался жестокой резнёй. Кромвель неожиданно (после того что мы знаем о его войнах в Англии и Шотландии в 1642—1648 гг.) проявил себя здесь как самый жестокий, фанатичный и безжалостный завоеватель. «Ни один из эпизодов гражданской войны,— пишет названный выше Эббот,— не похож так на те страшные бойни, к которым привыкла Европа во время Тридцатилетней войны, как это взятие Дрогеды»20. «Дрогеда — самый мрачный эпизод в жизни Кромвеля»21, — замечает Бьюкен, другой современный нам биограф Кромвеля. Ни один город, когда-либо взятый Оливером до этого, не подвергался такой страшной участи, как Дрогеда. От трёхтысячного гарнизона в живых оставалось всего несколько сот, да и те были сосланы на о. Барбадос, где их продали в рабство. Но перебито было много и мирных горожан, в частности все католическое духовенство. В письме к спикеру парламента Кромвель сам признавался, что он сгоряча (being in the heat of action) запретил щадить всякого, кто будет найден с оружием. «Я думаю,— признавался он,—что в ту ночь было поражено мечом не менее 2000 человек»22. Около сотки защитников Дрогеды, не пожелавших сдаться, были сожжены живыми в колокольне церкви св. Петра, где они укрывались. «Я уверен, что это был праведный суд божий над этими варварами, обагрившими свои руки в невинной крови»23, — мотивировал Кромвель свою жестокость ссылкой на ирландскую расправу с английскими колонистами в октябре 1641 года.
      В другом письме, к председателю Государственного совета Бредшоу, Кромвель указывал ещё на другую причину этого террора. Он желал преподать ирландцам «урок», чтобы скорее сломить их сопротивление: «Враг теперь исполнен ужаса. Я полагаю, что эта жестокая мера спасёт от большего пролития новой крови»24.
      Последний расчёт Кромвеля был, конечно, неправильным. Через месяц, 14 октября 1649 г., Кромвель ещё раз повторил свою «расправу» с побеждённым противником, взяв следующую большую крепость на восточном побережье Вексфорд и перебив там на городской площади также не менее 2 тыс. человек25. И всё же несмотря на «два урока» — Дрогеды и Вексфорда — сопротивление ирландцев продолжалось и даже усилилось, хотя силы их были раздроблены и плохо организованы. Первое время население более близких местностей и небольших городов, расположенных к югу от Дрогеды и Вексфорда, было охвачено таким ужасом, что несколько пунктов сдались без сопротивления. Такое именно положение было в октябре 1649 года. Но по мере дальнейшего продвижения английских войск, особенно в глубь острова, ирландцы снова стали оказывать упорное сопротивление. Дрогеда и Вексфорд призывали к мести.
      Сторонники Ормонда из числа протестантских английских помещиков-роялистов утратили руководящую роль в этой борьбе. На первый план выступили местные ирландские элементы, которые видели, что никакой компромисс с врагом для них невозможен. Ирландская кампания затянулась. План Кромвеля одним ударом взять Ирландию был сорван. Понадобились долгие месяцы борьбы, чтобы сломить отчаянное сопротивление противника. Большую помощь ирландцам в обороне оказывала сама природа их собственной страны. Страна гор и болот, с плохими, часто непроходимыми, особенно в определённые сезоны года, дорогами, усеянная множеством мелких замков и укреплений на возвышенных местах, Ирландия была как бы нарочно приспособлена для веденья партизанской войны. Ирландские отряды, преимущественно в форме дружин, во главе с клановыми вождями, не объединённые, но многочисленные, не могли, конечно, оказать неприятелю серьёзного сопротивления в открытой полевой битве, но они умело уклонялись от преследования, нападали непрерывно на отдельные части английской армии, истощали и утомляли врага мелкими схватками. «Враг был всюду и нигде, его нельзя было найти, когда его искали, и он появлялся неожиданно, когда считали, что он уже исчез»26.
      С большим упорством и храбростью ирландцы обороняли те крепости, которые были в их распоряжении на юговостоке Ирландии. Скоро Кромвелю пришлось столкнуться с серьёзными трудностями. Уже в конце октября Кромвель встретил упорное сопротивление крепости Денканон, которая, получив некоторую помощь от Ормонда, устояла и не сдалась парламентским войскам. Это была первая неудача Кромвеля в Ирландии, имевшая большое морально-политическое значение. Дух противников Кромвеля на некоторое время поднялся. В кромвелевской армии, наоборот, почувствовалось заметное разочарование и утомление. Ещё более упорное сопротивление войскам Кромвеля оказал портовый город Уотерфорд, тоже на юго-востоке Ирландии. Климатические условия были против Кромвеля. Сырая осенняя и зимняя погода послужила причиной эпидемий в английском лагере. Солдаты Кромвеля болели малярией, дизентерией и особой местной тяжёлой, злокачественной лихорадкой. Английские полки начали таять от болезней.
      Если бы ирландцам удалось в это время объединить по-настоящему свои силы и создать регулярную, концентрированную армию, положение английской армии могло бы стать совершенно критическим. Но как раз этого объединения по-прежнему не было. Больше того, осенью Кромвелю удалось добиться важного дипломатического успеха. Ему удалось привлечь на сторону английского парламента большую часть протестантских лидеров провинции Мэнстер, отходивших теперь полностью от Ормонда, а также англо ирландское население ряда прибрежных южно-ирландских городов. Первыми на сторону Кромвеля перешли названные выше лорд Брокхалл и полковник Ричард Таунсенд, стоявшие во главе мэнстерских протестантов. Они стали агентами Кромвеля по вербовке на его сторону других колеблющихся элементов. Благодаря активности Таунсенда под власть английской республики добровольно перешёл 16 октября 1649 г. значительный город на юге Ирландии — Корк. За Корком последовали ещё несколько городов на юге и юго-востоке Ирландии, также подчинившихся власти парламента. В середине ноября 1649 г. английский парламент контролировал всё восточное и часть южного побережья Ирландии, от Бельфаста на севере до Корка на юго-востоке, за исключением Уотерфорда, продолжавшего упорно сопротивляться.
      II
      Наступила сырая ирландская зима. Погода становилась всё хуже, зимовка для английских войск была очень тяжёлой. Сам Кромвель провёл зиму в небольшом южном городе Юфель (Youghai). Неподалёку от него, в той же провинции Мэнстер, зимовал в г. Килькени герцог Ормонд, несколько пополнивший и реорганизовавший свои войска.
      Недостаток продовольствия и денег, нужда в новых людских пополнениях ощущались в английской армии довольно остро, хотя наличие большого английского флота, сохранившего регулярную связь с метрополией, не давало положению дойти до крайности. Кромвеля больше беспокоил не столько даже недостаток продовольствия, сколько эпидемия, продолжавшая жестоко свирепствовать в течение всей зимы среди его солдат. «Скажу вам прямо, — писал он спикеру 25 ноября, — большая часть солдат вашей армии пригодна более для госпиталя, чем для битвы»27.
      Только к концу зимы положение оккупационной армии улучшилось. Из Англии были получены, наконец, необходимые денежные средства В течение зимы по графствам в Англии были произведены новые наборы солдат. Уже в феврале 1650 г. Кромвель получил значительные подкрепления. В марте число заболеваний в его армии уменьшилось, а в апреле эпидемия совсем прекратилась.
      Между тем Кромвель не терял времени и в зимние месяцы. Он продолжал использовать в своих интересах раздробленность своих врагов и стремился всеми средствами привлечь англо-ирландцев и часть ирландцев на свою сторону.
      В январе 1650 г. Оливером была опубликована новая декларация с характерным заглавием: «К обманутому народу Ирландии». В этой декларации Кромвель полемизировал с католическими ирландскими епископами, призывавшими ирландцев к борьбе против власти английского парламента и за сохранение католической веры28. Декларация снова обещает «защиту имущества, свободы и жизни» тем из ирландцев, которые не являются активными участниками (actors) борьбы. Кромвель обещает обеспечить возможность спокойно заниматься сельским хозяйством (husbandry), торговлей и промышленностью В конце декларации Кромвель обещает всей Ирландки освобождение от нищеты и бедствий в случае, если «партии убийств» (прелаты) будут изгнаны из Ирландии и вся страна покорится власти английского парламента29.
      Можно сомневаться в том, что январская декларация 1650 г. после всего того, что произошло в Ирландии со времени взятия Дрогеды, произвела очень большое впечатление на самих ирландцев. Католическое духовенство продолжало по-прежнему пользоваться большим авторитетом в ирландских народных массах. Но организация ирландских католиков в это время переживала кризис.
      В декабре 1649 г. умер старый Оуэн О’Нейль — ну ирландцев на некоторое время совсем не осталось авторитетного вождя. Ирландские епископы могли призывать население к борьбе с Кромвелем и английским парламентом, но они были бессильны создать единое военное и политическое руководство для всей Ирландии. Не оказав особого действия на ирландских католиков, кромвелевская декларация 1650 г. произвела сильное впечатление на английских протестантских союзников ирландцев. Ормонд ещё пытался по-прежнему объединить протестантов Ирландии против Кромвеля. Но пример Брокхилла, Таунсенда и их друзей влиял на других помещиков и военных из числа англо-ирландцев. В начале 1650 г. они окончательно повернули от союза с ирландцами к союзу, вернее к подчинению Кромвелю и английскому парламенту.
      В своей декларации 1650 г. Кромвель подчеркнул перед англо-ирландскими протестантами общность их взглядов с программой индепендентской республики В частных переговорах через своих агентов Кромвель касался реальных имущественных и сословно-политических интересов английские землевладельцев в Ирландии. В конце концов весной 1650 г. ему удалось заключить очень важное соглашение с Инчикуином, возглавлявшим всю «партию протестантов» провинции Мэнстер. Брокхилл и Таунсенд были ближайшими помощниками Кромвеля в ведении этих окончательных переговоров.
      26 апреля 1650 г Кромвель заключил формальный договор с «протестантской партией в Ирландии». Согласно этому договору, английские (или англо-ирландские) землевладельцы Мэнстера признавали власть английского парламента и отказывались от дальнейшей войны с ним, за что им гарантировалось сохранение их земельного и прочего имущества, сохранение оружия, воинских званий и т. п. Тем самым в Мэнстере было окончательно устранено влияние Ормонда и кавалеров. Новое соглашение отнимало у ирландцев всякую надежду на получение ими какой-либо серьёзной помощи от английских роялистов. Ирландцы теперь могли рассчитывать исключительно на свои местные силы. Они ещё продолжали и дальше своё сопротивление. Они по-прежнему проявляли в борьбе с завоевателями храбрость и геройство. Но их силы были уже надломлены, и их сопротивление несмотря даже на отчаянное упорство не смогло изменить исхода дела. Регулярная, прекрасно вооружённая, концентрированная армия английской республики, возглавляемая Оливером Кромвелем, била разрозненные полуфеодальные полукрестьянские партизанские отряды ирландцев, довершая подчинение «Зелёного острова» английскому колониальному господству.
      С конца января — начала февраля 1650 г. Кромвель возобновил военные операции на юге Ирландии. Его задача в новом военном году состояла, во-первых, в том, чтобы окончательно очистить южное побережье Ирландии; во-вторых, английским войскам необходимо было проникнуть внутрь самого Мэнстера и выбить ирландцев из наиболее важных опорных пунктов этой важнейшей ирландской поовинции. Первая задача разрешалась сравнительно легко. Небольшие города южного побережья: Фетард, Кешель, Келлен, Кагир и другие — быстро перешли под власть Кромвеля.
      Характерно что Кромвель, спешивший закончить весеннюю кампанию возможно скорее, легко соглашался теперь на льготные условия капитуляции (по сравнению с кампанией 1649 г.). Даже католическому духовенству сохранялись жизнь и пpaвo отправления культа. Взятые города не подвергались грабежу. Городам оставлялось их прежнее муниципальное управление. С гораздо большими трудностями были взяты внутренние города Мэнстера — Килькени и Клонмель. Город Килькени, центр графства того же названия, был взят Кромвелем 28 марта 1650 г., но лишь в результате двукратного штурма. Капитуляция происходила и здесь на льготных условиях. Солдатам, защищавшим город, была даже предоставлена возможность уйти с оружием. Штурм Клонмеля 9 мая 1650 г. был совершенно неудачен. Гарнизон города, во главе которого стоял племянник умершего Оуэна О’Нейля — Хью О’Нейль, насчитывал всего около 1200 человек. Тем не менее, используя выгодное стратегическое положение города, он отбил атаку превосходящих по численности сил Кромвеля. Английские войска потеряли до 2 тыс. убитыми, по некоторым отчётам, даже до 2,5 тысяч30. По выражению Айртона, «это было самое жестокое сопротивление, которое когда-либо мы встречали в Англии или здесь (в Ирландии. — В. С.)»31
      В конце концов Хыо О’Нейлю удалось благополучно вывести весь гарнизон в направлении к. г. Уотерфорду. Городскому мэру О’Нейль оставил практические инструкции для переговоров с Кромвелем об условиях капитуляции города на наиболее приемлемых для горожан условиях. Кромвель пошёл на эти условия (сохранение жизни и имущества горожан и оставление самоуправления города) несмотря на всё своё раздражение против о’нейлистов.
      По мнению Эббота, осада Клонмеля была самым неудачным эпизодом во всей военной карьере Кромвеля32. Всё же с захватом Килькени и Клонмеля и подчинением Коомвелю ирландских (точнее англо-ирландских) роялистов-протесгантов («Протестантской партии в Ирландии») завоевание Ирландии в основном было осуществлено. Правда, в руках ирландцев оставались ещё на юге некоторые военные центры, вроде Уотерфорда и Лимерика. В западной половине Мэистера оставалась ещё часть Ирландии, которая была вне контроля завоевателей. Но довершить завоевание англичанам после Кромвеля было уже нетрудно.
      Преемники Кромвеля — генерал Айртон, а в дальнейшем генерал Флитвуд — в течение первой половины 50-х годов полностью покорили «Зелёный остров».
      12 августа 1652 г. Долгий парламент издал один из последних своих актов об устроении Ирландии (Act for the settlement of Ireland), по которому большая часть ирландских земель подлежала конфискации в пользу английской республики.
      Часть ирландских землевладельцев за участие в борьбе против английского парламента теряла полностью все свои владения; второстепенные участники войны наказывались лишением двух третей или одной трети земельного имущества; «нейтральные» лица, принадлежавшие к «папистской религии» и не проявившие своей «преданности интересам английского парламента», теряли одну пятую своих земельных владений33.
      Дополнительным актом от 25 августа 1652 г. разъяснялось, что конфискованные ирландские земли предназначены для удовлетворения претензий офицеров и солдат парламентской армии и различных кредиторов английской казны, услугами которых Долгий парламент пользовался в течение гражданской войны. Преемник Долгого парламента, Малый парламент, 26 сентября 1653 г. принял новый акт об ирландских землях, вводивший всюду в Ирландии английские формы землевладения и сгонявший массы ирландского населения с плодородных и удобных земель на худшие места острова34.
      Так заложены были основы «английского лэндлордизма в Ирландии», сыгравшего такую громадную роль в последующей истории Великобритании. «Ирландия является главной крепостью английского лэнд-лордизма»35, — неоднократно указывает Маркс.
      «Устроение» Ирландии в 1652—1653 гг. логически вытекало из политики Кромвеля, проводимой им в Ирландии в период 1649—1650 годов. Кромвель тогда уже сам направлял колонистов в Ирландию. Ещё в 1649 г., после первых побед над ирландцами, он писал в Лондон о немедленной присылке в Ирландию английских колонистов, «честных людей, которые могли бы поселиться здесь и обрабатывать землю, где для них имеется много удобных готовых домов и всяких приспособлений (accomodations), необходимых в их занятии»36.
      С ведома Кромвеля и в значительной степени при его непосредственном участии происходила подготовка и издание актов ирландского земельного законодательства. Под его же контролем производился самый раздел ирландских земель, для чего им лично была назначена в 1653 г. особая комиссия37.
      III
      Кромвель оставил Ирландию 26 мая 1650 г., чтобы отправиться в Англию, куда его настоятельно вызывал Долгий парламент в связи с осложнением англо-шотландских отношений и объединением шотландских пресвитериан с Карлом II Стюартом. Таким образом, ирландская война била сравнительно коротким эпизодом в жизни и деятельности Кромвеля. В Ирландии Кромвель пробыл немного более девяти месяцев. Но эти девять месяцев многое дополняют к характеристике вождя английской буржуазной революции.
      Ирландская кампания показала Кромвеля в роли крупного государственного и военного деятеля, действовавшего совершенно самостоятельно в чрезвычайно сложной и трудной обстановке и достигшего в конце концов поставленной им цели. Большой масштаб операций, тщательная техническая подготовка кампании, комбинирование действий сухопутных сил морского флота, умелая концентрация всех своих сил и нанесение систематически удара за ударом по неприятелю прежде, чем тот оказывался в состоянии хотя бы сколько-нибудь объединить свои силы, — все эти приёмы ярко характеризуют стратегию и тактику Кромвеля в Ирландии.
      Снова и в этой кампании, как и раньше во время гражданской войны парламента с королём Англии, Оливер обнаружил твёрдость и выдержку характера, уменье влиять на окружающих и в частности на солдатские массы, способность не теряться и находить выход из положения в наиболее трудные моменты (зима 1649—1650 гг.).
      Не в меньшей степени показал себя Кромвель в этот период в качестве искусного дипломата. Его ирландские успехи были достигнуты не одним оружием, но также подкупами, всякого рода уговорами, обещаниями, соглашениями, договорами.
      Однако ирландская война 1649 — 1650 гг. качественно отличалась от предшествующих войн Кромвеля в Англии и Шотландии. В Англии и Шотландии в 40-е годы Кромвель боролся против феодально-монархической реакции, опираясь на поддержку не только буржуазии и нового, прогрессивного дворянства, но и широких народных масс, в особенности английского крестьянства, составлявшего основную силу его армии. Тогда он был действительно вождём буржуазной революции; его деятельность имела подлинно прогрессивный характер. В Ирландии внешне Кромвель тоже защищал и отстаивал республику, добивал кавалеров - приверженцев Стюартов. Но одновременно он здесь выступал уже и в роли колонизатора, завоевателя и угнетателя другого, более слабого народа. Ирландская война была связана с ограблением ирландских народных масс. Ирландская война в деятельности Оливера Кромвеля, несомненно, была поворотным моментом. Она свидетельствовала, по существу, о перерождении прогрессивных войн английской революции в агрессивную, захватническую колониальную войну. Подобно тому как впоследствии, в конце XVIII в., на определённом этапе развития французские революционные войны подобным же образом превратились при Наполеоне в свою противоположность.
      В связи с отмеченным характером ирландской войны Кромвеля следует указать и те противоречия, которые так ярко обнаружились в результате кромвелевской политики в Ирландии. Прежде всего бросаются в глаза трудности самой ирландской кампании, объясняющиеся в основном тем, что генерал встретил здесь вместо сочувствия масс населения {как это было в Англии) активное противодействие. Попытки Кромвеля привлечь ирландское крестьянское население не были искренними и дали лишь относительные результаты. Поэтому ирландская «война и по внешней форме не носила того характера грандиозного поединка, каким отличаются обе английские гражданские войны —1642—1646 и 1648—1649 гг., когда Кромвель сокрушал своих врагов быстро и катастрофически.
      С военной точки зрения, кампания в Ирландии прошла бледно. Здесь не было таких больших открытых сражений, в которых Кромвель смог бы проявить свои военные таланты. В известном отношении ирландская кампания 1649—1650 гг. воспроизводила в расширенном масштабе уэльскую кампанию 1645—1646 гг., где также главные операции заключались преимущественно в осаде крепостей и уничтожении раздробленных сил противника. С другой стороны, Коомвель именно в Ирландии терпел такие серьёзные неудачи, каких он не знал никогда в другом месте. В отдельных случаях ирландские неудачи Кромвеля имели место даже при явном численном превосходстве его войск по сравнению с силами неприятеля. Денканон, Уотерфорд, Клонмель во всяком случае не увеличили его военной славы.
      Но особенно приходится задуматься над политическими последствиями ирландской кампании Кромвеля. Оливер действительно покорил Ирландию и лишил её тем самым значения как базы для сторонников Карла II. Одновременно он превратил Ирландию в английскую колонию Но было ли это последнее действительна полезно Англии? Ужасы Дрогеды и Вексфорда заставляли многие поколения ирландцев проклинать имя Кромвеля. Террор Кромвеля, так же как и жестокая политика других английских колонизаторов в Ирландии (до и после Кромвеля), делал естественно ирландские народные массы непримиримыми врагами английской республики. Последовавшая по завоевании Ирландии беспощадная земельная экспроприация ирландцев должна была ещё более озлобить местное население против английских лэндлордов. Политика Кромвеля, таким образом, не разрешала, а обостряла и усложняла англо-ирландски противоречия, подготовляя в дальнейшем неисчислимые конфликты во взаимоотношениях двух соседних народов. Это одна сторона вопроса о последствиях кромвелевской политики в Ирландии.
      Но важно отметить и другое обстоятельство: обратное влияние ирландской политики на общественный и политический строй самой Англии. Победа Кромвеля в Ирландии была достигнута путём компромисса с англо-ирландскими землевладельцами-роялистами за счёт ирландских народных масс (обеспечение прежде всего земельных прав английских землевладельцев в Ирландии). За этим последовало грандиозное насаждение нового английского лэндлордизма в результате указанных массовых экспроприаций ирландских земель в течение всех 50-х годов XVII века. В связи с необходимостью держать Ирландию в подчинённом положении, в Англии должна была оставаться громадная армия, возглавляемая особой военно-землевладельческой знатью.
      Всё это приводило к усилению нарастающей реакции в самой Англии. Получив землю в Ирландии, английская буржуазия и её союзник — новое дворянство — смогли пойти тем легче на компромисс со своей аристократией и на ликвидацию самой республики, что и выразилось в факте реставрации Стюартов 1660 года. Сам Карл II и окружавшие его кавалеры, сулившие ранее ирландцам всякие блага, спешили теперь со своей стороны показать свою солидарность с пуританами в ирландском вопросе.
      1 июня 1660 г., через три дня по возвращении в Англию, Карл II выпустил прокламацию, в которой подтверждал неприкосновенность земельной собственности для новых английских землевладельцев в Ирландии и объявлял государственными преступниками и изменниками всех ирландских партизан-тори, наносивших какой-либо ущерб новым английским земельным собственникам38.
      «Мне кажется несомненным, — писал Энгельс Марксу в 1869 г.,— что дела в Англии приняли бы другой оборот, если бы не было необходимости военного господства и создания новой аристократии в Ирландии»39. «Английская республика при Кромвеле в сущности разбилась об Ирландию»,— лаконически формулировал ту же мысль Маркс в том же 1869 г. в одном из писем к Кугельману40.
      Такова оборотная сторона кромвелевской победы в Ирландии.
      Примечания
      1. Ashley М. Oliver Cromwell, р 169. 1937.
      2. О «варварстве» ирландцев писали в свое время много также Рэлей, Спенсер и Мильтон, виднейшие представители английской буржуазной публицистики XVI—XVII веков.
      3. Декларация Кромвеля об Ирландии от начала 1650 г. см, у Abbott. The writings and speeches of Oliver Cromwell. Vol. II, p. 197—198.
      4. Abbott. Op. cit. Vol. II, p. 197.
      5. Ibidem, p. 38—39.
      6. Ibidem, p. 107.
      7. Pease. The Leveller movement, p. 289, 1916; см. также Prendergast The Cromwellian Settlement of Ireland, p. 227—228, 3-d ed. 1922.
      8. Abbott. Op. cit. Vol. II, р. 84, 94—9S.
      9. Ibidem, р. 104.
      10. В феврале 1649 г. Ринучини покинул Ирландию, но у него оставалось тем не менее много сторонников.
      11. Abbott. Ор. сit. Vol. II, р. 83—84.
      12. Ibidem, р 105
      13. Ibidem, р. 111-112.
      14. Об этом ясно говорил, например, Клонмакнозский манифест ирландского церковного съезда от 4 декабря 1649 г., указывавший на сбор денег в Англии для займа парламенту под залог имеющих быть конфискованными ирландских земель.
      15. Abbott. Op. cit. Vol. II, p. 146.
      16. Ibidem, p. 112.
      17. Ibidem, p. 113.
      18. Ibidem, p. 154.
      19. Письмо спикеру Лентоллу от 13 сентября 1649 года.
      20. Abbott. Op cit. Vol. II, p. 121.
      21. Buchan. Olivet Cromwell, p. 281. 1934.
      22. Письмо Лентоллу от 17 сентября 1649 г., Abbott. Op clt. Vol II, p 126
      23. Abbott. Op. cit. Vol. II, p 127.
      24. Письмо к Бредшоу от 16 сентября 1649 г.; Abbott. Op. clt. Vol. II, p. 125,
      25. Письмо Лентоллу от 14 октября 1649 г.; Abbott. Op. cit. Vol. II, p. 142.
      26. Baldock Т. Cromwell as a soldier, р. 375. 1899.
      27. Abbott. Op. cit. Vol. II, p. 173.
      28. Кромвель имел в виду манифест, выпущенный съездом епископов, происходившим в ирландском городе Клонмакнойз 4 декабря 1649 года.
      29. Декларация вскоре была перепечатана в Лондоне. Abbott. Op. cit. Vol. II, p. 196, 205.
      30. Abbott Op. cit. Vol, II, p. 252.
      31. Вuchan. Oliver Cromwell, p. 284, Cp. Gardiner History of the Common-Wealth. Vol. I, p. 156.
      32. Abbott Op. cit. Vol. II, p. 252.
      33. Acts and Ordonances of the Interregnum 1642—1660. Vol. II, p. 598—602. 1911.
      34. Подробный анализ этих парламентских актов даётся в книге проф. С. И. Архангельского «Аграрное законодательство английской революции 1649—1660 гг.», Т. И, стр. 170—136. 1941.
      35. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. XIII Ч, 1-я, стр. 347. см. также стр. 353.
      36. Abbott. Op. cit. Vol. II, p. 143. Письмо Лентоллу из-под крепости Росс от 14 октября 1649 года.
      37. Prendergast, Op. cit., р. 94—95.
      38. Prendergast. Op. cit., р 289—290
      39. См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. XXIV, стр 240—241.
      40. Там же. Т. XXVI, стр. 34
    • Селиванов И. Н. Судьба "корейского Фёдора Раскольникова" Ли Сан Чо
      Автор: Saygo
      Селиванов И. Н. Судьба «корейского Фёдора Раскольникова» Ли Сан Чо // Вопросы истории. - 2016. - № 4. - С. 91-111.
      Состоявшийся в феврале 1956 г. XX съезд КПСС оказал большое влияние не только на Советский Союз, но и на другие государства, составлявшие «социалистический лагерь». Не стала исключением и Северная Корея, где, под воздействием критики культа личности внутри правящей партийно-государственной элиты возникло оппозиционное течение. Одной из ярких его фигур был посол в Советском Союзе Ли Сан Чо, не побоявшийся выступить против внутренней и внешней политики высшего партийного и государственного руководителя — Ким Ир Сена, обратившись к нему с открытым письмом.
      Ли Сан Чо родился в 1916 г., с 16 лет участвовал в антияпонской партизанской борьбе на территории Северо-Восточного Китая, где проживала большая корейская община. После освобождения советскими войсками в августе 1945 г. Северной Кореи от японцев он прибыл в Пхеньян и стал принимать активное участие в становлении режима «народной демократии».
      В сентябре 1948 г. была провозглашена Корейская Народно-Демократическая Республика (КНДР). Главой правительства и правящей Трудовой партии (ТПК) стал приехавший из Советского Союза бывший капитан Красной Армии Ким Ир Сен. Уже тогда стал формироваться, не без участия советских консультантов, культ его личности, а местными пропагандистами фальсифицировалась, в угоду молодому лидеру, история корейского революционного движения. Обиды за незаслуженное забвение своих заслуг многими представителями местной элиты (Ли Сан Чо не был исключением) накапливались, и нужно было лишь время и подходящий повод, чтобы они выплеснулись наружу.

      В годы войны 1950—1953 гг. Ли Сан Чо находился на ответственных должностях в Корейской Народной Армии (КНА), в том числе выполнял «спецзадания» Ким Ир Сена в Китае. В конце войны в звании генерал-лейтенанта он был утвержден начальником разведывательного управления КНА.
      Летом 1953 г. Ким Ир Сен назначил Ли Сан Чо главным делегатом от КНДР в комиссии по разграничению противостояния сторон по 38-й параллели, работавшей в Кэсоне.
      Скорее всего, у лидера КНДР возникли подозрения относительно лояльности Ли Сан Чо, который по собственной инициативе изучил особенности проведения на территории Кэсона аграрной реформы и направил по этому поводу Ким Ир Сену свои критические замечания. В 1954 г. его решили отправить послом в Москву. Такой способ избавления от потенциальных «смутьянов» периодически применялся и в других странах социализма, включая Советский Союз.
      Сложно сказать, как бы дальше сложилась судьба этого деятеля, но наступила новая эпоха. Вскоре после окончания XX съезда КПСС Ли Сан Чо, вероятно, после предварительного согласования своих шагов с Москвой и Пекином, решил бросить открытый вызов Ким Ир Сену и его сторонникам в руководстве партией и государством.
      На состоявшемся в конце марта 1956 г. Пленуме ЦК ТПК был заслушан отчет партийной делегации, посетившей XX съезд КПСС, и до его участников было доведено содержание секретного доклада Н. С. Хрущёва. Информация была «принята к сведению», но отнюдь не в качестве «руководства к действию», по крайней мере, со стороны группировки Ким Ир Сена.
      В конце апреля 1956 г., во время работы III съезда ТПК, формально одобрившего решения XX съезда КПСС1, Ли Сан Чо направил в президиум пхеньянского форума два письма, в которых предлагал обсудить проблему культа личности, а также сделал ряд критических замечаний в адрес Ким Ир Сена. Естественно, обсуждать эти предложения не стали и даже публично их не озвучили. По другим сведениям, Ли Сан Чо предложил внести в Устав партии положения об осуждении культа личности и о коллективном руководстве, но его предложения были отвергнуты2.
      Более того, на съезде произошла стычка Ли Сан Чо с одним из заместителей Ким Ир Сена в партии — Ким Чан Маном — предложившим освободить «смутьяна» от занимаемой должности. Конфликт удалось на время замять благодаря заступничеству симпатизировавшего оппозиционеру главы Верховного Народного Собрания Ким Ду Бона3. Ли Сан Чо был даже избран кандидатом в члены ЦК ТПК, оставлен в прежней должности и возвратился в Москву для продолжения исполнения своих обязанностей.
      Произошедшее на съезде ТПК поставило в сложную ситуацию Л. И. Брежнева, только что возвратившегося в высшую советскую партийную номенклатуру. Хрущёв поручил ему возглавить делегацию КПСС на пхеньянском партийном форуме4. Речь Брежнева была опубликована в советской печати, и внимательные наблюдатели заметили, что в ней не упоминался культ личности5.
      Однако не все было так однозначно, о чем наглядно свидетельствует письменный отчет по итогам поездки. В нем Леонид Ильич, явно с подачи местных оппозиционеров, сумевших проинформировать высокопоставленного советского партийного чиновника о ситуации в стране в нужном для себя ключе6, обрушился с критикой на Ким Ир Сена, обвинив того в серьезных ошибках, а отчетный доклад и выступления в прениях определил как не проникнутые «духом XX съезда»7.
      Естественно, до северокорейского посла доходила подобного рода информация, и он решил прозондировать ситуацию как в Пхеньяне, так и в Москве. Такая возможность у него появилась 11 мая, когда Ким Ир Сен собрал совещание послов КНДР в странах социализма и сообщил, что во время своего предстоящего визита в Советский Союз будет просить льгот по кредитам и аннулирования части долговых обязательств. Через десять дней о том же заявил на другом дипломатическом совещании министр иностранных дел Нам Ир.
      Возвратившийся 30 мая в Москву Ли Сан Чо получил возможность встретиться с заместителем министра иностранных дел СССР Н. Т. Федоренко и проинформировать того о намерениях Ким Ир Сена. Он также сообщил советскому дипломату о саботаже в КНДР вопроса о культе личности, фальсификации подлинной истории корейского революционного движения, неоправданном возвеличивании личности Ким Ир Сена и других, с его точки зрения, «неприглядных» явлениях8.
      Одним из показателей похолодания в двусторонних отношениях стало освещение поездки Ким Ир Сена по странам социализма в средствах массовой информации СССР. О его первом приезде в Москву по пути в ГДР стало известно из небольших сообщений в центральных советских газетах. Так, в номерах «Правды» и «Известий» от 5 и 8 июня 1956 г. появилась информация о том, что делегацию КНДР встречали и провожали на Центральном аэродроме первый заместитель Председателя Совета Министров СССР А. И. Микоян и посол КНДР в СССР Ли Сан Чо9. 5 июня, судя по информации в «Правде», Ким Ир Сена принял глава Советского правительства Н. А. Булганин. Ли Сан Чо участвовал в этой встрече в качестве сопровождающего лица.
      На следующий день Ким Ир Сена приняли в ЦК КПСС как «находящегося в Москве проездом» партийного лидера дружественного социалистического государства. В беседе Ким Ир Сена и сопровождавших его членов северокорейской делегации с Хрущёвым, Микояном и Брежневым, «проходившей в сердечной дружественной обстановке», Ли Сан Чо также принимал участие10.
      На сегодняшний день не представляется возможным точно сказать, велись ли в тот момент какие-либо двусторонние переговоры по конкретным вопросам или это была всего лишь «транзитная» остановка. Тем более, что в те дни в Москве с большим размахом принимали, в формате официального визита, «ревизиониста» Тито, а Ким Ир Сен никоим образом не выражал симпатий в отношении «враждебной» Югославии.
      В «Правде» от 9 июня появилось сообщение ТАСС о том, что «недавно» советское правительство пригласило правительственную делегацию КНДР посетить СССР и что на это приглашение северокорейской стороной был дан положительный ответ. Скорее всего, Ким Ир Сен вначале не планировал «официальное» посещение СССР, но затем по каким-то причинам изменил свои намерения.
      16 июня посол КНДР был принят заведующим Дальневосточным отделом И. Ф. Курдюковым и проинформировал его о положении в стране, сложившемся накануне зарубежной поездки Ким Ир Сена. Курдюков поинтересовался, насколько различается материальное положение населения на севере и юге Кореи. Ли Сан Чо честно ответил, что «экономическое положение на Юге несколько лучше, чем на Севере». Причем, исходя из его собственных наблюдений во время исполнения дипломатических обязанностей, материальное положение рабочих в КНДР на порядок ниже, чем в Советском Союзе11.
      Сказанное северокорейским послом вполне соотносилось с той информацией, которую изложил Брежнев. Скорее всего, именно в эти дни он как раз и составил свой отчет в ЦК КПСС по поводу поездки на III съезд ТПК12.
      Второе, уже «официальное», пребывание северокорейской делегации в Москве в средствах массовой информации СССР также было отражено значительно скромнее, чем, например, проходившие почти в одно с ним время визиты камбоджийского политического деятеля Нородома Сианука, а также иранских шаха и шахини, отстаивавших в политической жизни своих государств ярко выраженные антикоммунистические позиции13.
      Правда, ситуацию наверняка разрядило сообщение, что в день приезда Ким Ир Сена в Москву в пхеньянской газете «Нодон синмун» был опубликован текст постановления ЦК КПСС «О культе личности и его последствиях»14.
      Ли Сан Чо, снова участвовавший во всех официальных церемониях и организовавший 12 июля в здании посольства КНДР официальный прием по случаю завершения поездки15, решил дальше действовать так, как ему подсказывала политическая интуиция и накопленный дипломатический опыт. Вероятнее всего, к самим переговорам Ким Ир Сена с лидерами СССР, в ходе которых северокорейский лидер услышал нелицеприятные оценки о ситуации в своей стране, его не допустили.
      По сведениям, содержащимся в архивных документах МИД СССР, 16 июля, то есть спустя ровно месяц, Ли Сан Чо вновь встретился с Курдюковым и во время беседы критично отозвался о ситуации внутри КНДР и лично Ким Ир Сене. Слышать в этом ведомстве такие оценки главы зарубежного дипломатического представительства о руководителе своего государства доводилось не часто, нужны были дополнительные разъяснения. Поэтому 9 и 11 августа произошли встречи с Курдюковым, в ходе которых Ли Сан Чо пошел еще дальше, заявив о необходимости отстранения Ким Ир Сена от руководства. Место нового лидера, по его мнению, должен был занять член Президиума ЦК ТПК Цой Чан Ик16. Здесь уместно вспомнить, что этот политик вскоре после окончания XX съезда КПСС встречался в Пхеньяне с советником посольства СССР С. Н. Филатовым и достаточно откровенно высказывал критические замечания в отношении ситуации, сложившейся внутри ТПК. У советского дипломата сложилось впечатление о его лояльности Москве, о чем он тут же сообщил в МИД, оттуда его письменный отчет поступил на Старую площадь17.
      Оптимизм в Ли Сан Чо наверняка вселяло то обстоятельство, что к тому времени при советском участии были отстранены от руководства ярые сталинисты — глава правящей в Венгрии Партии трудящихся М. Ракоши, руководитель компартии Греции Н. Захариадис и понижен в должности глава правительства Болгарии и бывший руководитель ее компартии В. Червенков.
      Некое подобие попытки смещения Ким Ир Сена «внутренними силами» было предпринято на созванном 30 августа 1956 г. пленуме ЦК ТПК, в повестке которого стоял отчет северокорейской делегации о поездке в страны социализма. Оппозиционерам своей цели добиться не удалось, а некоторые из них — заместители главы правительства Цой Чан Ик и Пак Чан Ок, министр торговли Юн Гон Хым, глава Центрального совета корейских профсоюзов Сэ Хви, начальник управления строительных материалов при Кабинете министров Ли Пхир Гю и др. — были выведены из состава руководящих органов партии или вообще исключены из нее18. Из посольства СССР в КНДР 31 августа и 1 сентября поступили тревожные телеграммы за подписью главы представительства В. И. Иванова об итогах пленума ЦК ТПК и о его встрече с Ким Ир Сеном, проинформировавшим советского дипломата о кадровых перестановках в высших эшелонах северокорейского руководства19.
      Спустя три дня после завершения работы августовского пленума, Ли Сан Чо составил личное послание на имя Хрущёва, в котором попросил ЦК КПСС напрямую вмешаться во внутренние дела ТПК. Рассмотрим содержание этого во всех отношениях любопытного документа20.
      В начале письма Ли Сан Чо выразил надежду, что Хрущёв уже получил сообщение из Пхеньяна, в котором содержалась информация о «серьезных событиях», «серьезных ошибках и промахах», которые имели место в деятельности ТПК. Речь шла об обстоятельствах созыва августовского пленума. Его созыв, писал корейский посол, был обусловлен тем, что в руководстве ТПК некоторые товарищи указывали Ким Ир Сену, «в порядке товарищеской критики», на промахи и недостатки в руководстве партией и государством. Тот, однако, не посчитался с их мнением. Тогда вопрос и был вынесен на рассмотрение Пленума ЦК, в ходе которого «развернулась суровая партийная критика» по следующим основным вопросам.
      1. О культе личности Ким Ир Сена.
      2. О карьеристах в рядах ТПК и ее руководства, «которые под воздействием культа личности фальсифицировали историю нашей Партии».
      При этом, по его мнению, выступавшие с критикой преследовали только одну цель: «ликвидировать негативные последствия культа личности в нашей Партии, обеспечить полностью в соответствии с Уставом нашей Партии внутрипартийную демократию и коллективность в руководстве». Однако, с горечью констатировал Ли Сан Чо, сторонники Ким Ир Сена «расправились с теми, кто смело и по партийному выступал с критикой направленной на ликвидацию последствий культа личности и устранения серьезных недостатков в нашей Партии». Несколько человек, «имевших богатый опыт революционной борьбы», были выведены из состава ЦК и его Президиума, что, в итоге, создало внутри ТПК «серьезное и сложное положение».
      В таких условиях, считал Ли Сан Чо, когда внутри ТПК «не обеспечивается внутрипартийная демократия», становится невозможным исправить выявленные недостатки «внутренней силой» и предотвратить их дальнейшее негативное развитие.
      Далее он высказал ряд собственных предложений, которые просил «серьезно рассмотреть».
      1. Командировать в Корею «ответственного руководителя» ЦК КПСС для созыва пленума ЦК ТПК, в работе которого должны были принять участие и ранее исключенные из его состава на августовском пленуме.
      2. На пленуме «более глубоко и всесторонне» рассмотреть положение внутри ТПК и «выработать конкретные меры, направленные на устранение недостатков в нашей Партии».
      3. В случае невозможности реализации первых двух предложений, «пригласить в Москву ответственных представителей ЦК Трудовой Партии и исключенных товарищей, которые вместе с членами Президиума ЦК КПСС рассмотрят сложившееся положение в Трудовой Партии и выработают конкретные меры по устранению недостатков в Партии».
      4. В случае невозможности реализации третьего пункта, рекомендовать ЦК КПСС направить в адрес ЦК ТПК «письменное обращение, в котором было бы изложено существо вопроса».
      Подобное товарищеское замечание, считал северокорейский посол, «было бы более эффективным, если бы к нему присоединился ЦК Китайской Компартии»21.
      Понимая, что личной встречи с советским лидером добиться будет очень трудно, Ли Сан Чо, продолжая оставаться действующим главой дипломатического представительства, обратился в МИД СССР с просьбой о приеме одним из его руководителей. Выбор снова пал на Федоренко. Кроме того, к беседе решили подключить специалиста, еще более компетентного в делах Кореи, — советника Дальневосточного отдела МИД Б. Н. Верещагина.
      Во время аудиенции, состоявшейся 5 сентября, Ли Сан Чо обратился с просьбой передать рассмотренное нами выше послание о положении в ТПК Хрущёву в связи с состоявшимся в августе пленумом ЦК. При этом он добавил, что если Хрущёва сейчас нет в Москве, то он просил бы передать его заявление Микояну. Скорее всего, северокорейский посол был хорошо осведомлен, что этот советский руководитель при Хрущёве фактически исполнял обязанности «теневого министра иностранных дел» и специального представителя по самым щекотливым делам, связанным с разрешением «кадровых проблем» в странах «социалистического лагеря». Тем более, что посол Иванов во время встречи с Ким Ир Сеном еще 24 марта 1956 г. передал тому пожелание Микояна посетить Пхеньян22.
      В центральных советских газетах появлялись заметки о том, что Микоян находился в Венгрии как раз в те дни, когда был освобожден от должности М. Ракоши23. Естественно, у Ли Сан Чо могли возникнуть соответствующие ассоциации: если Микоян сумел «решить» кадровый вопрос в Будапеште, почему то же самое не повторить в Пхеньяне?
      В ходе беседы с Ли Сан Чо Федоренко также выразил надежду, что ЦК КПСС и ЦК КПК «помогут» Трудовой партии Кореи в сложной обстановке, создавшейся в результате проведения руководством ЦК ТПК «поспешных и неоправданных репрессий против товарищей, выступивших с критикой».
      Ли Сан Чо спросил советского дипломата, верна ли информация о том, что ЦК КПСС передал через посла СССР в КНДР Иванова Нам Иру указание, запрещающее критиковать Ким Ир Сена ввиду того, что это повредило бы его авторитету и «означало бы критику политической линии ТПК». На вопрос Федоренко, когда и где Нам Ир говорил о таком указании, Ли Сан Чо ответил, что Нам Ир на заседаниях президиума и на пленуме ЦК ТПК ссылался на наличие таких указаний. Заместитель министра иностранных дел СССР заявил, что ему «ничего не известно о подобном указании ЦК КПСС»24.
      В ходе аудиенции Ли Сан Чо с возмущением рассказывал, что Нам Ир и заместитель председателя ЦК ТПК Пак Ден Ай «обманным путем» использовали имя ЦК КПСС для того, чтобы оказать содействие Ким Ир Сену и Цой Ен Гену «в расправе с товарищами, выступившими с критикой руководства ЦК ТПК». Он добавил, что в партии «сложилась обстановка угроз и террора». Например, Пак Ы Вану Ким Ир Сен сказал, что против него имеется много компромата по поводу растраты бюджетных средств и обещал дать ход уголовному расследованию этого дела, если тот продолжит выступать против него.
      Ли Сан Чо рассказал и о том, что, по его информации, в ходе работы августовского пленума его участниками было признано, что в стране имели место «некоторые проявления» культа личности в пропагандистской работе, но одновременно было заявлено, что никаких вредных последствий это явление в Корее не имело. По мнению Ли Сан Чо, высказанному Федоренко, такая оценка «резко противоречит фактам». В КНДР аресты проводились даже в том случае, если изображения Ким Ир Сена были низкого качества, были случаи ареста за то, что, например, человек обернул книгу в газету, в которой была напечатана фотография Ким Ир Сена. И это были далеко не единичные случаи, по таким делам арестовывались тысячи людей. Все это, подчеркивал Ли Сан Чо, «говорит о наличии в КНДР самых отрицательных последствий культа личности».
      Корейский посол также проинформировал о том, что уже получил второй по счету вызов в Пхеньян. Он хотел бы возвратиться на родину через Китай, но не знал, как там «посмотрят на такую просьбу». Он осознавал, что в Пхеньяне его «ждет расправа», так как по указанию Ким Ир Сена «за любой поступок к каждому гражданину может быть применена любая мера наказания вплоть до расстрела при наличии показаний двух свидетелей»25.
      На вопрос Федоренко о времени отъезда, Ли Сан Чо сказал, что «намерен подождать до выяснения отношения ЦК КПСС к его заявлению»26. Скорее всего, такой пассаж означал, что Ли Сан Чо хотел подстраховаться: если в СССР ему по каким-то причинам откажут в убежище, не желая из-за него ссориться с Ким Ир Сеном, то защиту он найдет в Китае, когда расскажет о творящемся на его родине беззаконии.
      Федоренко дал обещание направить письмо Ли Сан Чо по назначению. Понимая, что Хрущёву в тот момент было не до приемов, тем более на таком уровне, подлинник письма корейского посла он отправил Микояну, который должен был вылететь в Пекин во главе партийной делегации для участия в работе VIII съезда КПК. Во время пребывания в Пекине тот планировал обсудить положение в Корее с Мао Цзэдуном, также выражавшим недовольство ситуацией в Северной Корее.
      На следующий день Федоренко вместе с прилетевшим из Пхеньяна послом Ивановым принял участие в специально созванном заседании Президиума ЦК КПСС, в ходе которого они проинформировали о создавшейся ситуации. Было высказано предложение партийной делегации КПСС во время пребывания в Китае «серьезно поговорить» с ее руководителями о происходящем в КНДР, а также «продумать ответ» послу КНДР Ли Сан Чо и сообщить послу КНР в Москве о том, что в Пекине предполагается соответствующий «обмен мнениями». Предлагалось «обдумать и подготовить проект указаний, как вести делегации в беседах с китайцами и корейцами»27.
      Выполняя решение Президиума ЦК, 10 сентября заведующий Международным отделом ЦК КПСС Б. Н. Пономарёв, который также был включен в состав партийной делегации на VIII съезд КПК, принял Ли Сан Чо. К тому времени северокорейский посол отправил личное послание на имя Мао Цзэдуна и поэтому в беседе с Пономарёвым попросил, чтобы две братские партии совместно разобрались в ситуации внутри КНДР и помогли ее руководителям «исправить нынешнее ненормальное положение» в Трудовой партии Кореи. По информации Ли Сан Чо, Ким Ир Сен ввел в заблуждение руководство КПСС, поскольку во время последнего визита в Москву согласился с правильностью высказанных а его адрес замечаний, но по возвращении в Пхеньян «стал действовать наоборот».
      В свою очередь Пономарёв заметил, что в Москве встревожены всем происходящим в Северной Корее и что делегация КПСС во время пребывания в Пекине на VIII съезде КПК «имеет поручение обсудить этот вопрос с корейской делегацией и побеседовать с китайскими товарищами о положении в ТПК»28.
      В первые дни нахождения делегации КПСС в Пекине состоялись как минимум две встречи с Мао Цзэдуном, и было принято решение о направлении в Пхеньян, без получения оттуда хотя бы формального приглашения, совместной советско-китайской партийной делегации29. Ее возглавили Микоян и министр обороны КНР маршал Пэн Дэхуай, командовавший в период корейскбй войны китайскими «добровольцами».
      Перед китайской делегацией, по всей видимости, Мао Цзэдуном была поставлена задача — попытаться прозондировать почву для отстранения Ким Ир Сена от руководства партией и государством и подыскать ему замену, устраивавшую как Москву, так и Пекин. Причем, судя по всему, у Пекина было намного больше претензий к Ким Ир Сену, чем у Москвы.
      Следует отметить, что Микоян в таком «деле» был не случайный человек, поскольку в начале апреля 1956 г. участвовал, совместно с китайским представителем Чэнь Юнем, в исправлении «перегибов», обнаруженных в деятельности Партии трудящихся Вьетнама. Тогда представители КПСС и КПК настояли на «оргвыводах» за ошибки, допущенные при проведении в северной части Вьетнама аграрной реформы, но в высшем руководстве они коснулись лишь генерального секретаря ПТВ Чыонг Тиня, занимавшего в местной иерархии приблизительно такое место, на каком в КНДР находился Цой Ен Ген. Главного лидера, Хо Ши Мина, согласившегося с рекомендациями московских и пекинских гостей, «оргвыводы» не затронули.
      Перед поездкой в Пекин и Пхеньян, судя по сохранившимся архивным материалам, Микоян кроме отчета Брежнева, выписки из дипломатического дневника Федоренко и письма Ли Сан Чо на имя Хрущёва затребовал для ознакомления еще ряд материалов. В частности, это были: отчет Ким Ир Сена на августовском пленуме о работе правительственной делегации КНДР, посетившей братские страны, и о «некоторых очередных задачах нашей партии»; переведенное с китайского языка письмо члена ЦК ТПК Со Хуэя и «других трех товарищей» в адрес ЦК КПК; проект выступления Юн Кон Хэма на августовском пленуме; поступивший в МИД СССР из посольства в Пхеньяне текст решения пленума ЦК ТПК «Об антипартийной, сектантской деятельности Пак Ир У», а также список лиц, представших перед чрезвычайным военным трибуналом КНДР 3—6 августа 1953 года30.
      Нам не удалось выяснить, имел ли Микоян возможность познакомиться с содержанием других документов, в тот период поступивших в ЦК КПСС из КНДР. Например, с письменными отчетами советских дипломатов из посольства в Пхеньяне о встречах с уже упоминавшимся Пак Чан Оком, с другим оппозиционно настроенным деятелем, ответственным работником Кабинета министров Ли Пхир Гю, с придерживавшимся прокимирсеновских взглядов министром иностранных дел, выходцем из советской фракции Нам Иром31.
      Как нам представляется, даже и без этой информации, Микоян был достаточно хорошо подготовлен к поездке в Пхеньян. Судя по тому, что в июне-июле он участвовал во всех проходивших встречах, а также проводах Ким Ир Сена, он мог вести с ним какие-то переговоры или консультации, но прямого подтверждения данному факту нам пока найти не удалось.
      Приняв участие в нескольких заседаниях президиума ЦК ТПК, а затем и в срочно созванном 23 сентября пленуме, посланцы Хрущева и Мао Цзэдуна поняли, что они не смогут навязать Ким Ир Сену свою позицию. Участники пленума высказали поддержку своему лидеру и, в качестве компромисса, обещали восстановить исключенных в августе из партии и ЦК оппозиционеров, а также признать «поспешность» своих действий32.
      Спустя неделю, в главной северокорейской партийной газете «Нодон Синмун» появилось сообщение о восстановлении в партии и возвращении к руководящей работе исключенных на августовском пленуме оппозиционеров. Правда, постановление сентябрьского пленума так и не было в полном объеме опубликовано, вопреки договоренности, достигнутой между Микояном, Пэн Дэхуаем и Ким Ир Сеном.
      Ким Ир Сен устоял. Более того, еще в большей степени укрепил свои позиции в руководстве партией и государством и начал готовить новые расправы с неугодными33. Для Ли Сан Чо подобный результат поездки советско-китайской делегации означал политическую смерть.
      Последним «хлопком дверью» в сторону оппонента стало его письмо, датированное 19 октября 1956 года34. Знакомые с его приблизительным содержанием специалисты проводили аналогию с открытым письмом Ф. Ф. Раскольникова И. В. Сталину, обнародованным в 1939 г. в русской эмигрантской печати, а в Советском Союзе получившим широкий резонанс в период перестройки, благодаря публикации в журнале «Огонек» с комментариями известного историка В. М. Поликарпова35.
      Ниже мы приводим текст письма Ли Сан Чо с сохранением авторской орфографии и пунктуации и попробуем выяснить, насколько такое сравнение соответствует действительности.
      «Товарищу Ким Ир Сену!
      Мне хочется напомнить Вам, что в результате грубого попирания внутрипартийной демократии и преследований честных коммунистов в стране создалось такое положение, которое делает невозможным мое возвращение на Родину, хотя я с другими товарищами вел в течение 25 лет борьбу за освобождение родины и народную власть.
      В связи с этим считаю необходимым написать Вам открытое письмо, в котором попытаюсь изложить свои соображения.
      Что касается внутрипартийного вопроса, то прошу, Вас, серьезно рассмотреть мое письменное заявление, адресованное ЦК Трудовой Партии, и которое выслано в Пхеньян36.
      Заранее хочу сказать, что при необходимых условиях постараюсь сделать мое заявление, изъяв оттуда все материалы, строго относящиеся к секретным, достоянием других братских партий. Такой шаг будет продиктован тем, чтобы братские Партии были информированы о положении в Трудовой Партии Кореи.
      Конечно, я этого не желаю, но в интересах Партии хочу с позиций коммунистических принципов решить все наболевшие вопросы.
      В обстановке, когда власть сосредоточена в руках немногочисленных людей и когда она проявляет свои свойства во всех областях государственной и партийной жизни, фактически становится невозможным путем внутрипартийной демократии устранить серьезные недостатки в партийной работе. Думаю, что, Вы, не будете отрицать этот факт.
      Во имя достижения несправедливых целей руководство партией использует печатные органы Партии и ее организации всех ступеней и подвергает преследованиям честных коммунистов. Об этом напоминаю, чтобы Вы трезво оценили создавшееся положение внутри Партии. Если, Вы, займете правильную принципиальную позицию в решении партийных вопросов, то не поздно устранить серьезные ошибки в нашей партийно-государственной работе.
      Прошу, Вас, еще раз глубже и всесторонне рассмотреть товарищеские замечания, сделанные ответственными представителями КПСС и КПК накануне сентябрьского Пленума ЦК в Пхеньяне. Вы, правда, пытаетесь скрыть от партийной массы этот факт. Но, как Вам известно, в Пхеньяне почти все знают об этом.
      Вам следовало бы знать, что ваши несправедливые действия заставляют многих товарищей из нашей Партии и братских Партий задуматься над создавшимся положением в Корее. Мы все должны с горечью признать тот факт, что в результате нарушения коммунистических принципов подорван международный авторитет Трудовой Партии.
      Вам следовало бы также знать, что в сообщениях о Корее, публикуемых на страницах печати братских Партий, все больше стараются не связывать достижения нашей страны с именем Ким Ир Сена. Почему так поступают? Да, потому, что несколько похвальных слов, сказанных в адрес нашей Партии, немедленно используется как оружие для подавления критических замечаний отдельных товарищей и как политический капитал, чтобы заглушить голос против культа личности.
      С помощью власти, которая сосредоточена в руках подхалимов и тов. Ким Ир Сена, в стране создана атмосфера страха и голого подчинения, в условиях которой ныне живут коммунисты и весь народ. Во что все это обошлось, Вы, сами хорошо знаете. В настоящее время в Пхеньяне даже кадровые работники избегают между собой встречи, так как боятся.
      Тов. Ким Ир Сен! Надо же понять, что крайне несправедливо, когда пытаются методом давления сохранить произвол и беззакония. Если так, Вы, думаете, то это — большая ошибка. Метод давления и насилий в партийной работе несовместим с коммунистическими принципами, выработанными в международном рабочем движении. Вы, также знаете, что история развивается в соответствии с объективными законами общественного развития.
      Как показывают исторические опыты, несправедливость, в том числе, беззаконие могут с помощью власти приобретать окраску справедливости на определенное время. Но пройдет некоторое время, и история вынесет все эти несправедливости на осуждение общественного мнения. Часть товарищей, боровшихся в годы японского господства в самой Корее, ныне занята расследованием дела об убийстве одного товарища, который после освобождения Кореи сразу был Председателем партийного комитета провинции Канвон. Его труп был обнаружен вблизи Пхеньяна под снегом весной следующего года. Известно, что он выступил на одном собрании против переоценки революционной деятельности тов. Ким Ир Сена, а после собрания был убит. Нужно выявить до конца организатора и убийцу этого товарища. Мы также знаем, что сейчас ищут тех товарищей, которые в свое время без вести пропали.
      Методом террора расправляются эксплуататорские классы. Сколько человек, которые выступили против Ким Ир Сена в свое время, осталось в живых? Тов. Пак Ир У тоже хотели убрать с пути, но к счастью, с помощью зарубежных друзей он спасен. Этот факт не для кого не составляет тайну. В ходе нынешней внутрипартийной борьбы также применялись недозволенные бессовестные методы борьбы и создавали всевозможные наговоры против тех, кто выступил с критикой культа личности. Все мы знаем, что члены семьи тов. Юн Гон Хыма, Сэ Хви, Ли Пхир Гю, которые ныне находятся в Китае, подвергаются преследованиям. Пора положить конец этому позорному факту. Я лично требую этого. Тов. Ким Чан Хым, находившийся на излечении в Москве, немедленно был вызван в Пхеньян только из-за того, что он имел смелость бросить несколько критических товарищеских замечаний по адресу тов. Ким Ир Сена. До его приезда в Пхеньян, уже успели отобрать автомашину, закрепленную за ним, а с его квартиры сняли телефон. После августовского Пленума по указанию самого тов. Пак Кым Чера из квартир были выселены тов. Цой Чан Ик и Пак Чин Ок.
      Все эти факты показывают насколько беспочвенны обвинения, выдвинутые против тов. Цой Чан Ика, Гон Хыма, Сэ Хви, Пак Чан Ока и Ли Пхир Гю, Эти обвинения касаются их личной жизни, их биографических данных и т.д. Я требую, чтобы положили конец этому позорному факту.
      По собственному опыту знаю, что ваши обвинения ложные. Вы знаете хорошо, что против меня также выдвигаются подобные обвинения. Об этом можно судить из телеграммы, полученной мной из Пхеньяна.
      В период отступления наших войск по заданию Правительства я находился в Северо-Восточном Китае, где с помощью китайских товарищей Выполнял ответственное поручение Партии и Правительства. Когда я вернулся в Пхеньян Вы, главнокомандующий Народной армией и тов. Нам Ир, предлагали мне работать Начальником резведуправления. Сперва я намеревался отказаться от этой работы, но по вашему настоянию дал согласие работать на этой должности. По истечению 3-х месяцев меня направили в качестве члена делегации в Кэсон на переговоры о перемирии в Корее. Когда уезжал в Кэсон, я попросил Вас и Министра национальной обороны организовать ревизию моей деятельности, особенно, в части финансов с тем, чтобы на будущем предотвратить всякие сплетни и разговоры на этот счет. В результате ревизии выяснилось, что никаких грехов нет за мной, о чем Вы сами тогда подтвердили.
      После освобождения меня от обязанностей главного делегата в Военной комиссии по перемирию я также попросил Вас и Начальника Генерального штаба КНА произвести соответствующую ревизию моей деятельности. В результате ревизии было установлено, что никаких недочетов в материальной ценности нет. Все эти факты Вам хорошо известны, и несмотря на все эти очевидные факты, как объяснить содержание шифрованной телеграммы, в которой предлагается выехать мне в Пхеньян в целях выяснения вопросов, касающихся прошлой моей деятельности в области финансов. Я это объясняю не иначе как попытку отомстить мне за то, что на 3-ем съезде я определенно выразил свое отношение к вопросу культа личности Ким Ир Сена в нашей Партии.
      У меня возникло определенное подозрение, что Вы выработали против меня план политического и физического уничтожения, так как я один из тех, кто больше других знает факты нарушения нормы партийной жизни, секретные данные в отношениях нашей Партии и Правительства с братскими партиям и Правительствами и слабые стороны подхалимов, примазавшихся к власти.
      Правда, не знаю под чьим руководством вынашивался такой зловещий план по отношению меня, но одно ясно, что подобный план — нельзя рассматривать не иначе как действия труса и беспринципного политикана.
      Неужели Вам приятно сколачивать вокруг себя всевозможных политиканов и карьеристов, которые еще вчера говорили только на японском языке и кричали на всех перекрестках «Да здравствует император Японии!» Этим Вы отталкиваете от себя настоящих честных революционеров.
      Можно в нынешних условиях, когда малейшее критическое выступление против подхалимов воспринимается, как попытка «свергнуть» руководство партии и правительства, нам вместе работать? В подобной обстановке можно питать доверие к руководству Партией?
      Товарищ Ким Ир Сен! Мы вступили на путь революционной борьбы не для того, чтобы нас преследовали и оскорбляли те подхалимы, которые сплотились вокруг Вас. Не для этого мы, рискуя жизнью, боролись против иноземных колонизаторов. Вам следует об этом подумать. Далее. Мы не для того участвовали в революции под руководством ККП37 и боролись в подполье, чтобы занять высокие посты и обеспечить личное благополучие.
      Когда мы дрались на передовых линиях фронта и в тылу врага, то не знали, увидим ли свою родину освобожденной при нашей жизни. Но мы твердо знали, что стоим на правильном пути, освещенном коммунистической идеей, поэтому для нас смерть не была страшна.
      Я хорошо знал, почему т. Ким Чан Ман, которого, Вы по-своему очень любите, ныне занимает пост заместителя Председателя ЦК. В своей деятельности он всячески пытается умалить роль тех товарищей которые боролись в Китае и вернулись из Яньани. Их революционное прошлое растопталось. Тов. Ким Чан Ман упорно проповедовал теорию о том, что только партизанская борьба Ким Ир Сена и деятельность «Общества по возрождению отечества»38 составляет историю партизанской борьбы корейского народа. Мы не относимся к таким, с позволения сказать, политическим деятелям. Мы можем с гордостью сказать, что не жалея своей собственной жизни, боролись с врагами нашей родины в то время, когда Вы находились в Хабаровске.
      Я знаю, что это письмо Вам не понравится. Вместе с тем отдаю отчет в том, что настоящее письмо заставит Вас выдумать против меня и моих родственников всевозможные ложные обвинения.
      Однако никакие трудности и препятствия не заставят меня отказаться от революционной правды и я готов продолжить свою борьбу во имя торжества справедливости.
      Если в Корее власть была бы антинародной, то без малейшего колебания организовал бы подпольную борьбу.
      Однако мы твердо знаем, что, несмотря на грубые ошибки и недостатки в партийной жизни, наша страна под руководством Партии идет по пути строительства социализма. Именно поэтому со своей стороны всячески буду помогать Вам в этой борьбе.
      Я думаю, что партийность коммуниста определяется не его беспрекословным подчинением неправильному однобокому решению руководства. А наоборот, подлинная партийность коммуниста предполагает непримиримую его борьбу с недостатками в интересах истины и класса пролетариата. Другими словами, коммунист, вооруженный марксистско-ленинским мировоззрением — диалектическим материализмом, обязан настойчиво бороться за устранение недостатков и ошибок, идущих вразрез с истиной, с тем, чтобы укрепить партийные ряды и поднять авторитет Партии. Именно коммунист, поступающий таким образом, может себя считать настоящим членом Партии, у которого крепка партийность.
      В произведениях классиков марксизма-ленинизма нигде не сказано, чтобы коммунист беспрекословно подчинился тем руководителям, действия которых нарушают принципы марксистско-ленинской истины. Ни в одной братской Партии не требуют того, чтобы коммунист безусловно склонил свою голову перед теми руководителями, политика которых явно нарушает марксистско-ленинские принципы.
      Я хорошо знаю с какой целью Вы отзываете меня из Москвы Вы хотите заставить меня написать «саморазоблачительное» письмо, в котором бы я оклеветал себя и моих товарищей за принадлежность к группировке, выдуманной Вами. Вы хотите подвергнуть меня домашнему аресту, а затем путем угроз и запугивания хотите вывести меня из равновесия. И когда для меня сама жизнь будет ничтожной, Вы сфабрикуете против меня всевозможные материалы. Я хорошо знаю, что Вы и ваши подчиненные в таком деле опытные люди.
      Сейчас Вы от тов. Ко Бон Ги, который подвергнут домашнему аресту, требуете подобных материалов. Я знаю, что Вы хотите также использовать меня в качестве одного свидетеля, подтверждающего правильность ваших выдуманных материалов.
      Никогда я не стану таким лжесвидетелем. За такое мое действие, Вы, будете квалифицировать меня, как коммуниста, не подчиняющегося решениям ЦК Партии, и нарушителя партийной дисциплины. И на основе этого, Вы, будете наказывать меня. Формально я действительно не подчиняюсь той партийной дисциплине, установленной насильственно Вами, а на самом деле, Вы, совершаете незаконные действия, несправедливо квалифицируя честных коммунистов как антипартийных элементов, и не заслуживая наказания их.
      В такой обстановке лучше быть заклейменным, чем быть подлым человеком, идущим против правды истины.
      У меня есть дети и родственники, на головы которых также обрушатся преследования только из-за того, что они дети и родственники «антипартийного фракционера». Я лично не потерплю этого.
      Как революционер, я выбрал путь трудностей и препятствий в интересах торжества истины. Как революционер моя совесть не позволяет стать меня на путь подхалимства и угодничества. Но я твердо знаю, что история осветит с правильных позиций нынешнюю внутрипартийную борьбу в нашей Партии. Со своей стороны, если это возможно, приложу усилия, чтобы написать правдивую книгу о борьбе корейских революционеров.
      Буду стремиться также к тому, чтобы опубликовать книгу или статью, в которых попытаюсь правдиво рассказать историю антияпонского движения корейского народа. Я понимаю, что подобные статьи сейчас трудно напечатать, но твердо верю, что настанет время и эти статьи увидят свет.
      Я жил и боролся, чтобы истина восторжествовала. Буду жить таким же путем, В силу указанных причин я не могу быть преданным Вам «революционером» и поэтому не имею возможность сейчас вернуться на родину. Для меня родная земля, во имя которой я боролся, рискуя своей жизнью, очень дорога. На этой земле живут и ждут меня мои старые родители, братья и товарищи, на этой земле я родился и вырос, она для меня бесконечно дорога.
      Но в условиях, когда не допускается правда и истина в жизни, я вынужден отказаться временно от возвращения на родину. Я считаю необходимым сказать, что все эти отрицательные явления в нашей жизни являются типичным проявлением культа личности в нашей Партии.
      На основе вышеизложенного я прошу Центральный Комитет Партии рассмотреть следующую мою просьбу:
      1. Позаботиться о том, чтобы я мог проживать на территориях СССР или Китая и перевести мою партийную принадлежность в КПСС или в КПК. Номер моего партийного билета 00010. Как Вам известно, я вступил в ряды Коммунистической партии Китая до освобождения Кореи. Документы о моей партийности находятся в отделе партучета ЦК.
      2. Прошу принять мое заверение в том, что в целом, и впредь буду бороться за интересы народа и Партии. Однако это не значит, что я не буду бороться против отдельных личностей, которые находятся ныне на ответственных постах и с которыми у меня различные взгляды по принципиальным вопросам партийной политики.
      Если Вы не изменили ранее принятого решения в отношении меня, то прошу меня направить на учебу в Высшую партийную школу при ЦК КПСС, предварительно, освободив меня, от обязанностей посла.
      Надеюсь, что из указанных просьб, Вы удовлетворите хоть одну просьбу в организационном порядке.
      Если, Вы, откажитесь удовлетворить мою просьбу в организационном порядке, то я вынужден буду сам решить эти вопросы собственными усилиями. Прежде всего, напишу соответствующие заявления на имя тов. К. Е. Ворошилова и Н. С. Хрущёва. Кроме того, попытаюсь вступить в переговоры с представителями братских стран.
      Решение вопросов всецело зависит от той принципиальной позиции, которую Вы займете. И не исключаю возможности того, что Вы официально попросите Советское Правительство сопроводить меня до границы, или Вы попытаетесь создать для меня материальное затруднение и другие препятствия. Но заранее скажу, что по-вашему не получится. Вам не удастся физически уничтожить меня.
      Я лично не хотел бы, чтобы из-за меня возникли недоразумения между нашими странами. Но, если Вы продолжите свои преследования в отношении меня, то я попытаюсь вынести на обсуждение общественного мнения ваши несправедливые действия, идущие вразрез с истиной. Я представляю, что это все вызовет временное бурление в нашей Партии, но в перспективе мы сумеем ликвидировать диктаторство в Партии, обеспечим внутрипартийную демократию и коллективное руководство и спасем многих честных товарищей от систематической травли.
      Я вновь повторяю, что хотел бы, чтобы все эти вопросы решались внутрипартийным порядком. Недавно в Москве пребывал в составе Парламентской делегации39 Заведующий промышленно-транспортным отделом ЦК [ТПК] т. Ко Хим Ман, который собрал сотрудников Посольства, чтобы рассказать о результатах августовского пленума ЦК. В своем заявлении он сказал, что Юн Гон Хым, будучи Министром торговли, расхитил огромное количество свиней и коров. При этом он сказал, что для Юн Гон Хыма говядина и свинина стали невкусными, поэтому он переключился на кур. В самом его заявлении можно обнаружить вопиющие противоречия. Как же так: человек, который преимущественно ел куриное мясо, вдруг расхитил сотни голов скота в целях употребления в качестве пищи.
      Со своей стороны могу сказать следующее: когда я был на 3-м съезде Партии, Юн Гон Хым дважды приглашал меня на обед. И надо заметить, что он меня, как гостя, угостил только рыбой. Нигде не видел ни говядину, ни свинину.
      Группа подхалимов сейчас фабрикует всевозможные небылицы лишь бы оклеветать честных людей. Сейчас вытащили на божий свет его прошлую деятельность. Все мы хорошо знаем, а это он сам не скрывал, что Юн Гон Хым, когда ему было 20 лет, учился в училище гражданского воздушного флота в Японии. Этот факт выдают, как служение японскому империализму. А Между тем мы знаем, с какой целью он поступал в это училище. Цель его заключалась в том, чтобы на японском самолете сбросить бомбу на здание Японского генерального губернатора и выбросить агитационное листовки. Когда его заговор раскрылся, то его бросили в тюрьму, где он находился в течение ряда лет. После выхода из тюрьмы он уехал в Китай, где и вступил в ряды КПК.
      В отношении Ли Пхир Гю, Сэ Хви и других также фабрикуются мнимые дела в целях клеветы и оскорблений личностей.
      Если говорите правду, то почему, Вы о себе умалчиваете. Ведь до недавней поры в Вашем распоряжении без всякой надобности находились автомашины “ЗИС-110”, “бронированный ЗИС”, “ЗИМ” “Победа”, “Самая лучшая американская комфортабельная легковая машина” и два Виллиса, Кроме того, как Премьер-министр, Вы, расходовали неограниченно государственные деньги, тогда как по закону для Вас установлена твердая ставка.
      На государственные деньги для своих родственников Вы построили в родном селе — Мангенде — огромный европейский дом. Мало того, Вы сделали могилу своей матери, как императорскую. На все это была расходована огромная сумма государственных денег.
      Вам следовало бы прислушаться к голосу народа, который поговаривает, что на эти деньги можно построить школу, больницу и другие культурно-бытовые учреждения.
      Я лично требую восстановления в Партии всех тех товарищей, исключенных из Партии после августовского Пленума ЦК, за то, что они выступили против культа личности. Требую того, чтобы восстановили их в тех должностях, в которых пребывали они до исключения. Пора прекратить всякую пропаганду клеветы и оскорбления против исключенных из Партии товарищей.
      И наконец, я настоятельно требую удаления из руководства Партией ярых подхалимов и угодников — Пак Кым Мера, Ким Чан Мана, Пак Ден Ай, Нам Ира, Хан Сан Ду и других. И наконец, я требую предания суду Пан Хак Се40, который незаконно арестовал тысячи людей и тем самым нарушил священный долг коммуниста.
      Жду срочного ответа на мое письмо»41.
      Какие же выводы напрашиваются после анализа содержания письма «корейского Раскольникова» в адрес «корейского Сталина»?
      Во-первых, отчетливо прослеживается, что Ли Сан Чо не считал Ким Ир Сена «антинародным элементом», а лишь руководителем, окружившим себя «недостойными» людьми — подхалимами и карьеристами, в том числе и с «сомнительным» прошлым. В случае их удаления от управления государством и замены «достойными», к которым, наверняка, он относил и себя, ситуация могла существенно измениться в лучшую сторону.
      Во-вторых, Ли Сан Чо считал, что Ким Ир Сен, будучи выходцем из социальных низов, образно говоря, попав «из грязи в князи», не смог избежать увлечения материальным обогащением, что выразилось в строительстве лично для себя и для своих родственников роскошных по корейским меркам резиденций, приобретении дорогих автомашин и т.п. При этом, намекал Ли Сан Чо, потраченные денежные средства наверняка можно было направить на улучшение жизни простых тружеников, как должно быть в государстве «социальной справедливости».
      В-третьих, Ли Сан Чо пытался апеллировать к личной порядочности Ким Ир Сена и призывал его прекратить шельмование своих политических оппонентов, в том числе их дискредитацию как людей, морально нечистоплотных, злоупотреблявших служебным положением и совершавших другие недостойные поступки.
      В-четвертых, ярко выраженное стремление автора изобразить себя политиком с высокими личными достоинствами и деловыми способностями, который, в случае исправления Ким Ир Сеном названных недостатков и «преступных деяний», всегда может быть полезным в любом качестве.
      И, наконец, Ким Ир Сен должен был прислушаться не только к нему, Ли Сан Чо, но и к представителям СССР и КНР, которые имели более значимый опыт социалистического строительства.
      Сложно сказать, была ли это наивность, либо тонкая игра функционера, уловившего политическую конъюнктуру и ощущавшего за своей спиной поддержку мощных политических сил, в том числе и внешних. В любом случае, в тех реалиях Ли Сан Чо как действующий политик был обречен. Конечно, это не был Фёдор Раскольников, в письме которого выражение недовольства политикой Сталина и созданным им режимом было еще более сильным и бескомпромиссным. Хотя нельзя исключать того обстоятельства, что это письмо могли отредактировать и сделать более мягким по тону или сам Ли Сан Чо или кто-либо из ответственных лиц в Москве, не желавших усиления конфронтации с вышедшим из-под контроля Ким Ир Сеном.
      Можно сделать скидки на особенности корейского политического менталитета, а также на китайскую традицию, отраженную в классической литературе, с которой наверняка был знаком корейский посол. В отдельных сюжетах там описывалось, как к императору мог обратиться кто-нибудь из порядочных подданных, раскрыть ему глаза на творящиеся вокруг безобразия, быть за это наказанным, но потом, при прозрении владыки, оказаться возвращенным в качестве фаворита, призванного исправить выявленные им ранее недостатки42.
      По некоторым свидетельствам, осенью 1957 г. Мао Цзэдун и Пэн Дэхуай принесли Ким Ир Сену личные извинения за «сентябрьский инцидент» 1956 года. Ни Хрущёв, ни Микоян ничего подобного не сделали, поскольку изначально не ставили вопроса об освобождении северокорейского вождя от власти. Косвенным подтверждением смены советскими лидерами гнева на милость является приглашение в 1958 г. Ким Ир Сена с визитом в СССР, который он совершил в статусе главы партийно-правительственной делегации КНДР.
      Для Ли Сан Чо не оставалось другого выхода как оставить занимаемый пост и просить политического убежища. Официальное вступление в должность нового посла КНДР в СССР Ли Син Пхаля произошло 14 октября 1956 года. Примерно в то же время Ли Сан Чо написал еще одно письмо, теперь уже в адрес ЦК КПСС — гораздо большее по объему, чем личное послание Ким Ир Сену, и существенно более радикальное по характеру обвинений в отношении северокорейского режима. Оно не вызвало на Старой площади сколько-нибудь заметного отклика. Спустя много лет, его реферат опубликовал в своей книге японский профессор Н. Симотомаи43.
      Ли Сан Чо, видимо, еще какое-то время пользовался определенной свободой действий. В частности, его направили на стажировку в Высшую партийную школу при ЦК КПСС, он имел возможность выступать с критическими высказываниями о режиме Ким Ир Сена в некоторых московских вузах. Однако после возмущенной реакции по этому поводу Ким Ир Сена и Нам Ира, руководство СССР лишило Ли Сан Чо возможности публичных выступлений. В этом состоял определенный компромисс между Москвой и Пхеньяном.
      На пленуме ЦК ТПК в октябре 1957 г. Ли Сан Чо заочно был исключен из партии44.
      Опального северокорейского политика, которому было чуть за сорок, отправили на постоянное жительство в Минск. Там он занимался научной работой по истории средневековой Японии, а также преподавательской деятельностью, но это была уже его другая жизнь, сильно отличавшаяся от предыдущей.
      Сложно сказать, насколько северокорейский оппозиционер, проживая в столице советской Белоруссии, мирился с реалиями хрущевских и, особенно, брежневских времен, но негативное отношение к политической системе, сложившейся на родине, он сохранил до конца своих дней.
      Политический режим, который Ли Сан Чо так резко критиковал, оказался жизнеспособным и после ухода Ким Ир Сена с политической арены. КНДР и сегодня продолжает олицетворять практику строительства «реального социализма», а также социалистические идеалы, в верности которым, в формате концепции «чучхе-сонгун», его наследники по-прежнему клянутся.
      Победи в 1956 г. политики, разделявшие взгляды Ли Сан Чо (на наш взгляд, в той исторической ситуации это было невозможно в принципе), в КНДР мог установиться режим северовьетнамского или китайского типа. В своем развитии Северная Корея наверняка испытала бы сходные с этими государствами проблемы, но могла иметь перспективы плавного перехода в конце 1970 — середине 1980-х гг. к рыночной экономике, с сохранением на своем фасаде элементов «социалистической» политической системы. Однако история не знает сослагательного наклонения.
      Примечания
      1. На XX съезде КПСС Ли Сан Чо присутствовал в качестве члена северокорейской партийной делегации, которую возглавлял заместитель главы партии Цой Ен Ген. Ким Ир Сен в его работе участия не принимал. Чтобы сгладить возможное негативное впечатление от этого шага, Ким Ир Сен в сентябре 1956 г. также не поехал в Пекин для участия в работе VIII съезда КПК. Северокорейскую делегацию, видимо, для соблюдения принципа «равноудаленности» между Москвой и Пекином, возглавлял Цой Ен Ген.
      2. Горбачёв-фонд. Россия и межкорейские отношения. Итоговый доклад по проекту «Российско-корейские отношения в архитектонике СВА и АТР» на 2002 год (при поддержке Корейского Фонда), февраль 2003 г. gorby.ru/activity/conference/show_70/view_13117.
      3. ЛАНЬКОВ А.Н. Август, 1956 год. Кризис в Северной Корее. М. 2009, с. 107.
      4. Л.И. Брежнев в 1952 г. был избран кандидатом в члены Президиума и секретарем ЦК КПСС, но после смерти И.В. Сталина был оттуда выведен и стал занимать более скромные должности. На XX съезде КПСС его возвратили в состав высшего руководства в прежнем статусе.
      5. Правда. 26.IV. 1956. Составители доклада Горбачёв-фонда, видимо, не знали о существовании отчета главы делегации КПСС, отличного от его официальной речи, считали этот факт «показательным», явно подразумевая, что уже тогда Брежнев не разделял отрицательного отношения к «культу личности».
      6. По информации А.Н. Ланькова, негласно встретиться с Брежневым во время съезда удалось оппозиционно настроенному заместителю главы правительства Пак Ы Ванну. ЛАНЬКОВ А.Н. Ук. соч., с. 116, 123.
      7. Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ), ф. Р-5446, оп. 98с, д. 721, л. 212-219.
      8. СИМОТОМАИ Н. Ук. соч., с. 232.
      9. Правда. 5, 8.VI.1956; Известия. 8.VI.1956.
      10. Правда. 7.VI.1956.
      11. Cold War History Project, issue 16 (Woodrow Wilson Center: Washington D.C.: Fall 2007/Winter 2008), p. 477.
      12. Об этом косвенно свидетельствует последняя фраза его отчета: «Учитывая, что руководство ТПК заражено духом самовосхваления и приукрашивания действительности... считал бы необходимым обратить на это внимание т. Ким Ир Сена во время его пребывания в Москве». ГА РФ, ф. Р-5446, оп. 98с, д. 721, л. 219.
      13. Правительственная делегация КНДР находилась в Москве с 6 по 13 июля 1956 г., затем она посетила, по пути в Монголию, Свердловск. Встреча в Кремле с Н.С. Хрущёвым, в ходе которой тот высказал Ким Ир Сену критические замечания, сейчас з северокорейской пропаганде представляется как «первый бой ревизионизму!». См., например: rutube.ru/video/efe0dOaef415aa7de4dcd694435f59fa.
      14. Правда. 8.VI.1956.
      15. Известия. 8.VII.1956; Правда. 13.VII. 1956.
      16. ЛАНЬКОВ А.Н. Ук. соч., с. 124, 146, 151.
      17. PERSON J. «We Need Help from Outside»: The North Korean Opposition Movement of 1956. The Cold war international history project. Working paper series. Wash. 2006, №52, p. 51—61.
      18. ЛАНЬКОВ A.H. Ук. соч., с. 178-196.
      19. PERSON J. Op. cit., p. 68-69.
      20. Его текст (переведенный с копии, хранящейся в РГАНИ) был опубликован на английском языке в Вашингтоне Центром В. Вильсона (PERSON J. Op. cit., р. 51—61). В настоящей статье цитируется по копии, хранящейся в ГА РФ.
      21. ГА РФ, ф. Р-5446, оп. 98с, д. 721, л. 159-160.
      22. СИМОТОМАИ Н. Ук. соч., с. 222.
      23. Правда. 24.VII.1956; Известия. 24.VII.1956.
      24. ГА РФ, ф. Р-5446, оп. 98с, д. 721, л. 156.
      25. Там же, л. 157.
      26. Там же, л. 158.
      27. Президиум ЦК КПСС. 1954—1964. Черновые протокольные записи заседаний. Т. 1. М. 2004, с. 166-167.
      28. gorby.ru/activity/conference/show_70/view_13117.
      29. ГА РФ, ф. Р-5446, оп. 98с, д. 717, л. 1-4.
      30. Там же, д. 721, л. 69-98, 161-181, 182-202, 203-210, 244-247.
      31. PERSON J. Op. cit., р. 61-68.
      32. ГА РФ, ф. Р-5446, оп. 98с, д. 718, л. 24-45.
      33. В мемуарах К.Н. Брутенца содержится другая версия, изложенная со слов члена делегации КПСС Б.Н. Пономарёва, которая не соответствует составленным им же в Пхеньяне стенограммам, отправленным в ЦК КПСС. См.: БРУТЕНЦ К.Н. На Старой площади. М. 1997, с. 98. Другую, противоречивую, версию изложил еще один член делегации КПСС. См.: МУХИТДИНОВ Н.А. Река времени. М. 1995, с. 341-348.
      34. По некоторым сведениям, Ли Сан Чо написал первый вариант своего письма еще летом 1956 г., однако не спешил его передавать адресату, видимо, на что-то надеясь.
      35. Огонек. 1987, № 26.
      36. В деле отсутствует.
      37. Корейская коммунистическая партия.
      38. Общество возрождения Отечества. Было образовано в 1936 г. на территории Китая как некое подобие единого фронта находившихся там корейских коммунистов и националистов. См.: SCALAPINO R, CHONG SEK LEE. Communism in Korea. Pt. 1. Berkley. 1973, p. 218-219.
      39. Парламентская делегация КНДР находилась в СССР с 15 сентября по 15 октября 1956 года.
      40. Глава службы безопасности КНДР, затем — министр внутренних дел, формально относился к «советской» фракции.
      41. ГА РФ, ф. Р-5446, оп. 98с, д. 721, л. 3—13. Этот же текст, в качестве приложения к отчету Б.Н. Верещагина о встрече с заведующим консульским отделом посольства КНДР в Москве 19 октября 1956 г., содержится в материалах Архива внешней политики РФ. См.: АВП РФ, ф. 0102, оп. 12, п. 68, д. 4. Публикация данного экземпляра была невозможна из-за запрета руководства архива. В ГАРФ такого ограничения не установлено.
      42. Характерный пример такого рода — судьба жившего в XVI в. китайского чиновника Хай Жуя. В период правления императора Цзяцина этот честный и порядочный человек решил сообщить «сыну Неба» о злоупотреблениях, которые творились от его имени. За это Хай Жуй был наказан, но впоследствии реабилитирован и объявлен примером для подражания. Лавры такого рода не давали покоя не одному поколению чиновников в Поднебесной. Заместитель мэра Пекина У Хань написал историческую пьесу «Разжалование Хай Жуя», за которую в годы «культурной революции» подвергся жестоким гонениям.
      43. СИМОТОМАИ Н. Ук. соч., с. 245—259. Надо иметь в виду, что письмо, вначале написанное по-корейски, было переведено в ЦК КПСС на русский язык, затем на японский, а потом (сокращенный вариант) переводчиком книги Н. Симотомаи снова на русский.
      44. Там же, с. 269—270.
    • Суслопарова Е. А. Стэнли Болдуин
      Автор: Saygo
      Суслопарова Е. А. Стэнли Болдуин // Вопросы истории. - 2016. - № 4. - С. 15-40.
      Стэнли Болдуин был одним из самых влиятельных и уважаемых британских политиков межвоенных лет. Он 14 лет возглавлял консервативную партию, с 1923 по 1937 гг.; трижды становился премьер-министром, в 1923—1924, 1924—1929, 1935—1937 годах. Тем не менее, сегодня его имя вспоминают редко. Болдуин по своему духу остался человеком давно ушедшей эпохи, отголоски которой можно уловить, листая старые газеты или просматривая страницы мемуаров. Более того, к концу своей политической карьеры, в 1930-е гг., Болдуин столкнулся с вызовом в лице фашизма, для успешного противостояния которому, по справедливому замечанию целого ряда британских историков, он не обладал бойцовскими качествами. Тем не менее спокойный, невозмутимый лидер консервативной партии, готовый к умеренным реформам, но не желавший опережать свое время, может считаться в какой-то мере символом межвоенной эпохи в Великобритании.
      Литература, посвященная Болдуину на английском языке, весьма обширна. В 1920-е — 1930-е гг. вышло несколько книг, являвших собой дань уважения тогда еще живому и влиятельному политику1. В 1952 г., через пять лет после смерти Болдуина, появилась работа Дж. Янга. Несмотря на то, что автор был выбран самим Болдуином еще при жизни в качестве официального биографа, она лишена пафосного восхваления героя и содержит скептические комментарии, в частности относительно его нежелания форсировать в 1930-е гг. программу перевооружения. В 1955 г. была опубликована книга «Мой отец: истинная история», написанная одним из сыновей Болдуина и, разумеется, весьма субъективная по своей сути. В 1960 г. под редакцией Дж. Реймонда увидел свет сборник эссе «Век Болдуина», в котором нашли отражение различные события и тенденции, относящиеся к периоду политического лидерства героя этого очерка2.
      Наиболее подробная на сегодняшний день биография Болдуина была издана в 1969 г. известными британскими историками К. Миддлмэсом и Дж. Барнсом. В целом авторы позитивно оценивают Болдуина, отдавая ему должное как умному и незаурядному политику. 1970-е гг. были отмечены появлением целого ряда работ, посвященных Болдуину, например Х. М. Хайда, К. Янга, Дж. Рэмсдена. В 1988 г. известный британский политик Р. Дженкинс издал еще одну биографию Болдуина, написанную с несомненной симпатией по отношению к главному герою. В том же году вышла книга С. Болла «Болдуин и консервативная партия. Кризис 1929—1931 гг.» Следует отметить, что Болдуин не был обделен вниманием и на рубеже столетий. В 1999 г. увидела свет биография Ф. Вилльямсона, в 2006 г. — А. Перкинс3. В отечественной историографии фигура Болдуина удостаивалась внимания на страницах работ Г. М. Алпатовой, В. В. Аболмасова4.
      Что касается самого Болдуина, то, к разочарованию исследователей, он не оставил после себя мемуаров. При жизни Болдуина было опубликовано несколько сборников его выступлений. А также в 2004 г. была издана подборка писем Болдуина и некоторых документов, связанных с его деятельностью5.
      В данном очерке хотелось бы частично восполнить относительный недостаток работ о Болдуине в отечественной историографии, попытаться проследить основные этапы его биографии, определить особенности его политического стиля, в общих чертах охарактеризовать его роль в истории консервативной партии и Великобритании в целом.



      Стэнли Болдуин родился 3 августа 1867 г. в местечке Бьюдли в Вустершире. Род Болдуинов происходил от мелкопоместных дворян из Шропшира. В годы промышленного переворота семейство постепенно разбогатело. Отец Болдуина Альфред был успешным фабрикантом, а также членом парламента. Стэнли, единственный ребенок и по материнской линии родственник писателя Р. Киплинга, был отправлен в элитную школу Хоутри, после которой большинство мальчиков, как правило, попадали в Итон. Однако, вопреки устоявшейся традиции, С. Болдуин был направлен в 1881 г. в менее известный, но также весьма престижный Харроу.
      В юные годы Стэнли не выделялся особыми способностями, был ленив и замкнут.
      Однако, будучи взрослым, он легко читал по-французски и немного по-немецки. Болдуин продолжил обучение в Тринити колледже в Кембридже, но и там его успеваемость оставляла желать лучшего. Как отмечают биографы, у него было мало друзей, он избегал участия во всевозможных университетских организациях и клубах. Когда же наконец его избрали в дискуссионное общество своего колледжа, то вскоре попросили уйти оттуда, поскольку новичок все время молчал.
      Стэнли закончил Оксфорд в 1888 г. и сразу же занялся семейным бизнесом в металлургической промышленности, на долгие годы став правой рукой отца. Однако он никогда не рвался занять его место. Напротив, проявлял умеренное усердие и не отказывал себе в продолжительном отпуске, который, как правило, проводил на континенте. Болдуин никогда не был одержим зарабатыванием денег. Секретарь кабинета министров Т. Джоунс вспоминал впоследствии характерное высказывание Болдуина на эту тему: «Человек, быстро заработавший миллион... должен сидеть в тюрьме»6.
      В 1892 г. Болдуин женился не девушке из хорошей семьи Люси Ридсдейл. Сам Болдуин полагал, что никогда не умел производить впечатление на женщин: «Я мог иметь скромный успех на вечеринке, если она была особо скучной. Но чтобы обо мне помнили на следующий день, тем более на следующей неделе — никогда»7. Будущие супруги познакомились во время игры в крикет. Биографы обращают внимание, что брак с Люси не был основан на страсти, а скорее на взаимной привязанности. Люси не обладала высоким интеллектом, в молодости любила танцы, вечеринки, но была готова обеспечить комфорт и уют в доме. Их сын Уиндхэм вспоминал, что родители никогда не спорили. Семейство Болдуинов воспитало шестерых детей, старший из которых, Оливер, по иронии судьбы, оказался убежденным лейбористом.
      В начале XX в. Болдуин в течение нескольких лет был членом муниципального совета графства Вустершир. Попытать счастья на парламентских выборах от округа Киддерминстер Стэнли впервые решил в 1906 г., когда еще был жив его отец. Предвыборная борьба в тот период не доставила ему особого удовольствия. Впоследствии Болдуин вспоминал, что после очередного митинга приводил свои мысли в порядок, читая Гомера или Горация8. В итоге эта попытка оказалась неудачной. В 1908 г. после скоропостижной смерти отца парламентское место от его округа Бьюдли оказалось вакантным, и Стэнли было предложено «по наследству» выдвинуть от него свою кандидатуру на дополнительных выборах. Таким образом, в начале 1908 г., в отсутствие в Бьюдли другого соперника, он в возрасте 40 лет впервые перешагнул порог палаты общин в качестве парламентария во многом благодаря авторитету Алфреда Болдуина. Впрочем, сам Стэнли в последующие годы не разочаровывал свой электорат. Консервативный округ будет неизменно голосовать за него в течение нескольких десятилетий.
      В предвоенные годы, однако, ничто не предвещало, что в парламент пришел будущий премьер-министр. Болдуин держался скромно, выступал крайне редко. Перемены в его политической карьере наступили в годы первой мировой войны. Болдуин принял участие в работе нескольких правительственных комитетов, а в 1916 г. лидер консервативной партии Э. Бонар Лоу доверил ему должность своего личного парламентского секретаря. В коалиционном правительстве, созданном Д. Ллойд Джорджем в декабре 1916 г. из представителей его сторонников либералов, консерваторов, а также лейбористов, Бонар Лоу занял должность министра финансов. Болдуин же был назначен летом 1917 г. финансовым секретарем казначейства. Эту должность он сохранил за собой и после окончания боевых действий, вплоть до 1921 г., когда пост министра финансов уже перешел к консерватору О. Чемберлену в рамках переформированной послевоенной коалиции по-прежнему во главе с Ллойд Джорджем. Биографы Болдуина сходятся во мнении, что оба канцлера казначейства, как Бонар Лоу, так и Чемберлен, не рассматривали его в ту пору как человека, подающего серьезные надежды.
      Впоследствии, в 1920-е гг. на страницах прессы была опубликована карикатура, где молодой Болдуин видит в зеркале свое отражение в зрелом возрасте. Снизу располагалась реплика самого персонажа: «Премьер-министр? Ты? Боже мой!»9
      В самом деле, Болдуину исполнилось 50 лет, когда он впервые получил должность всего лишь ранга младшего министра. «Подавать надежды» было уже поздно. Тем не менее, он проявил себя на этом посту как человек компетентный и неконфликтный. Более того, его четкие и понятные выступления по финансовым проблемам, ответы на вопросы в палате общин, неизменное чувство юмора стали импонировать многим депутатам.
      В 1920 г. Болдуину вместе с пэрством было предложено генерал-губернаторство вначале в Южной Африке, затем в Австралии. В обоих случаях он ответил отказом. Его терпение было вознаграждено в 1921 г., когда в возрасте 53 лет Болдуин заслужил наконец серьезную должность в рамках кабинета министров. Он был приглашен занять пост министра торговли. Бонар Лоу направил ему поздравительное письмо в связи с новым назначением, в котором были характерные слова: «У вас тот же недостаток, который, как говорят, есть и у меня — излишняя скромность. Мой совет — избавьтесь от него как можно скорее»10. Тем не менее, поздно начав серьезную политическую карьеру, Болдуин всегда оставался самим собой, не суетился и не считал нужным проявлять показную активность.
      Отношения Болдуина с премьер-министром Ллойд Джорджем близкими назвать было нельзя. Как писал Р. Дженкинс, Ллойд Джордж никогда не осознавал потенциальной угрозы, исходившей от подопечного. Премьер-министр сделал его членом кабинета в 1921 г., главным образом, чтобы уравновесить баланс сил человеком из команды ушедшего с поста лорда-хранителя печати Э. Бонар Лоу. Но Ллойд Джордж редко консультировался с новым министром по общим вопросам. Как-то он снисходительно заметил, что практически единственным звуком, исходившим от Болдуина во время заседаний кабинета, было ритмичное сосание трубки. Премьер-министру было невдомек, писал Дженкинс, что очередной такой звук означал высшую степень неодобрения, еще один шаг на пути к его собственному неотвратимому падению“11.
      Впрочем, иногда недовольство подчиненного все же прорывалось наружу. Однажды во время обсуждения деталей бюджета в ответ на реплику Ллойд Джорджа «но мы еще не слышали, что думает министр торговли», Болдуин заметил: «Возможно, вам не понравится, что он скажет. Он чувствует себя директором мошеннической компании, вовлеченным в подделку баланса»12.
      В действительности премьер-министр, приведший Англию к успеху в первой мировой войне, все больше раздражал многих представителей консервативной партии. Некоторые опасались, что фактически расколов либеральную партию в годы войны на своих приверженцев и сторонников Г. Асквита, вынужденного уйти с поста премьер-министра и пересесть на скамью оппозиции в декабре 1916 г., Ллойд Джордж ради сохранения власти не остановится и перед тем, чтобы спровоцировать раскол в рядах тори. В послевоенные годы среди тех, кого он имел шанс переманить на свою сторону, фигурировали влиятельные консерваторы, такие как Чемберлен, виконт Биркенхед и ряд других. Подобные опасения были и у Болдуина, прекрасно осознававшего, что сила тори заключена в единстве и сплоченности партии.
      Консерваторы, совсем недавно рассматривавшие Ллойд Джорджа в качестве желанного союзника для достижения победы коалиции на выборах 1918 г., спустя несколько самых трудных послевоенных лет стали заметно тяготиться премьером либералом. В Ллойд Джордже раздражало многое. Несмотря на то, что его правительство в значительной мере состояло из представителей чужой для него консервативной партии, премьер-министр вел себя по-хозяйски, мало считаясь с мнением подчиненных. Масла в огонь подлил скандал с якобы неправомерной раздачей титулов, разгоревшийся летом 1922 г., в котором фигурировало имя Ллойд Джорджа.
      Последней каплей, переполнившей чашу терпения тори, стал так называемый Чанакский кризис, случившийся осенью 1922 года. Турецкие войска М. Кемаля, развернувшие наступление против греков, фактически вышли к побережью Дарданелл в районе Чанак, достигнув линии соприкосновения с британскими подразделениями, дислоцированными в районе проливов. На этом фоне Ллойд Джордж, полагавший, что побежденная Турция «зашла слишком далеко», проявил, по мнению многих консерваторов, излишнюю воинственность, фактически поставив Великобританию на грань начала военного конфликта.
      В действительности за всеми этими многочисленными проблемами скрывался главный стратегический вопрос — готовы ли консерваторы (или их часть) выйти на следующие выборы по-прежнему во главе с беспокойным либералом. 10 октября 1922 г. О. Чемберлен на собрании министров-консерваторов предложил именно этот курс, что вызвало в тот день резкое возражение со стороны одного лишь Болдуина. Его жена Люси в письме свекрови следующим образом описывала разговор со Стэнли по дороге от вокзала Виктория после своего возвращения с материка. «Я совершил нечто ужасное, не посоветовавшись с тобой, — говорил Болдуин, — ...я ухожу в отставку. И больше не получу работы... но я не могу более продолжать служить под началом у “К”». На следующем собрании консервативных министров на стороне Болдуина открыто выступил А. Гриффит-Боскавен13. Однако этого было явно недостаточно, чтобы рассчитывать на успех.
      Каким же образом Болдуину, человеку мало кому известному за рамками правительства, удалось, говоря словами одного из его биографов, заочно одержать победу над «европейским Голиафом» в лице искушенного премьер-министра либерала на историческом собрании парламентариев от консервативной партии, состоявшемся в Карлтон-клубе 19 октября 1922 года? Представляется, что успеху Болдуина способствовало несколько факторов. Во-первых, опасения, что затянувшийся альянс с Ллойд Джорджем может погубить консервативную партию в глубине души разделял не он один. Во-вторых, перед решающей схваткой Болдуин сумел заручиться поддержкой ряда влиятельных консерваторов и, прежде всего, привлек на свою сторону уже больного и в последний год несколько отошедшего от дел многолетнего лидера консервативной партии Бонар Лоу, пользовавшегося значительным авторитетом. В-третьих, Болдуин произнес в Карлтон-клубе 19 октября одну из лучших речей, в которой смог убедительно донести свои аргументы до коллег по партии.
      Тогдашний лидер палаты общин Чемберлен, сторонник сохранения коалиции, выступал в Карлтон-клубе полчаса. Болдуин говорил всего восемь минут. И этого оказалось достаточно, чтобы склонить чашу весов в свою пользу. Болдуин намеренно не стал нападать на Чемберлена, которого поддерживало большинство кабинета, поскольку хотел сохранить единство партии. Он обрушился на «Голиафа», откровенно заявив, что именно в его фигуре заключены все нынешние беды консервативной партии. «Благодаря... этой примечательной личности либеральная партия... была разбита на куски, и я твердо убежден, — заявил Болдуин в Карлтон-клубе, — что со временем та же участь ожидает и нашу партию... процесс будет идти по нарастающей до тех пор, пока старая консервативная партия не разобьется вдребезги и не превратится в руины»14.
      В итоге предложение Болдуина немедленно разорвать коалицию с Ллойд Джорджем было поддержано 185 голосами против 8815. После этого Ллойд Джордж ушел в отставку и новым премьер-министром однопартийного консервативного кабинета стал Бонар Лоу. Болдуину после успеха в Карлтон-клубе был предложен престижный пост министра финансов. Первоначально он отказался. Как полагает биограф Болдуина Дженкинс, им руководило очевидное нежелание предстать в образе человека, низвергнувшего коалицию ради собственной карьерной выгоды. Лишь после того, как другой кандидат Р. Маккенна отверг назначение, Болдуин выразил согласие возглавить министерство16. Консервативная партия вышла на выборы в ноябре 1922 г. и одержала убедительную победу, получив абсолютное парламентское большинство.
      Тем не менее, червоточина внутри консерваторов, порожденная различным отношением к идее альянса с Ллойд Джорджем в конце 1922 г., осталась. В правительство Бонар Лоу ни до, ни после выборов не вошли влиятельные консерваторы «коалиционисты» Чемберлен и Биркенхед. В апреле 1923 г. Болдуин представил свой первый и последний бюджет в качестве министра финансов. Документ не содержал в себе ничего экстраординарного, однако речь Болдуина, лаконичная и понятная, удостоилась похвалы многих коллег по партии, а также прессы.
      В мае 1923 г. консервативной партии довелось пройти еще через одно испытание, связанное с тем, что смертельно больной Бонар Лоу был наконец вынужден подать в отставку. Наиболее вероятными кандидатами ему на смену были укрепивший свои позиции в партии в последние месяцы Болдуин и министр иностранных дел лорд Керзон. Последний, бывший вице-король Индии, являлся фигурой широко известной в стране и, по идее, мог бы рассматриваться в качестве фаворита. Однако, во-первых, несмотря на авторитет и заслуги, многие недолюбливали Керзона за чрезмерное высокомерие и надменность. Соответственно имелись опасения, что эта кандидатура не сможет сплотить вокруг себя всю партию консерваторов. Во-вторых, самый весомый аргумент заключался в том, что Керзон был членом палаты лордов. В условиях, когда с 1922 г. официальной оппозицией стали лейбористы, не представленные в этой палате вообще, это могло вызвать беспрецедентную в истории британского парламентаризма проблему. Официальная оппозиция не имела бы возможности напрямую обращаться к премьеру в парламенте.
      В этих условиях, при отсутствии явного фаворита, решающее слово было за королем. И он после консультаций с представителями политической элиты, в частности с бывшим консервативным премьер-министром А. Бальфуром, предпочел Болдуина, что явилось большим разочарованием для другого претендента17. 23 мая 1923 г. Болдуин официально занял пост премьер-министра. С тех пор и вплоть до сегодняшнего дня в британской политике утвердилась традиция — премьер-министр обязан быть депутатом палаты общин. Одновременно с премьерством весной 1923 г. Болдуин занял и пост лидера консерйативной партии. Таким образом, как он сам впоследствии признавался, он вознесся на политический Олимп, будучи человеком недостаточно опытным, в результате стечения целого ряда обстоятельств18.
      Хотел ли Болдуин быть премьер-министром? Вероятнее всего, да, хотя, по воспоминаниям лорда Дэвидсона, за несколько дней до назначения он был заметно напутан. Впрочем, в письме знакомому Ф. Бруму в те же дни он признавался: «Это самая ответственная работа в мире. И если я потерплю неудачу, я разделю судьбу многих более выдающихся людей, нежели я сам..., но можно попробовать что-то сделать...». В письме матери Болдуин отмечал, что в данный момент за него нужно скорее молиться, но не поздравлять с назначением19.
      Спустя несколько лет, в публичном выступлении Болдуин произнес мудрые и откровенные слова относительно того поста, которого впервые удостоился в 1923 г.: «Это самая одинокая работа в мире... премьер-министр не может ни с кем разделить конечную ответственность. Он как капитан на мостике корабля: он должен пытаться смотреть вдаль, обладая знаниями, скрытыми от большинства людей... Только время способно дать оценку его труду...»20
      В течение межвоенных лет Болдуин занимал кресло премьера в общей сложности почти восемь лет, дольше всех других политиков того периода. Он не был одержим работой. Его биограф Дженкинс справедливо пишет, что самые счастливые периоды у него были в отсутствие чрезмерного объема работы. Когда ее не было, Болдуин не пытался ее сам себе создавать21. В обычное время Болдуин предпочитал проводить выходные с женой или гулять, нежели без устали работать с документами. Он любил долгие пешие прогулки, позволявшие ему многие годы сохранять хорошую физическую форму.
      Премьер-министр не лез без особой необходимости в дела отдельных министерств, предоставляя их руководителям максимальную свободу. С другой стороны, он любил атмосферу палаты общин и, по подсчетам биографов, проводил там больше времени, чем любой из его предшественников. Болдуин мог часами просто сидеть на правительственной скамье и слушать дебаты. Так было, например, летом 1923 г., когда лейбористы с азартом выступали в парламенте с предложением о необходимости замены в Англии капитализма социализмом. В дискуссии приняли участие Ллойд Джордж, Чемберлен, Л. Эмери и целый ряд других известных политиков «от капиталистов». Болдуин не выступал. Он просто сидел и слушал.
      Взойдя на политический Олимп в 1920-е гг., Болдуин мог в те годы спокойно расположиться в курительной комнате палаты общин, чтобы почитать неполитическую прессу. Как с юмором отмечает Дженкинс, Черчилль, никогда не стал бы терять время в курительной комнате в отсутствие публики, Ллойд Джордж вообще не стал бы терять там время, Макдональд никогда не стал бы столь явно выставлять напоказ, что он в данный момент свободен от дел22. Болдуин был человеком иного склада.
      В 1923 г. главная задача, стоявшая перед Болдуином, заключалась в том, чтобы попытаться сплотить консервативную партию. Он осознавал, что британская политическая жизнь сможет обрести стабильность и предсказуемость только с возвращением к двухпартийной системе, при условии доминирования в ней консерваторов. В обстановке существования расколотой с 1916 г. на две группировки (ллойд-джорджистов и асквитанцев) либеральной партии и значительно окрепших после войны лейбористов, в начале 1920-х гг. британский политический ландшафт был, в представлении Болдуина, далек от идеала. В 1923 г. Болдуин вполне серьезно опасался, что оказавшийся после 1922 г. не у дел Ллойд Джордж может попытаться переманить на свою сторону часть консерваторов, выступивших в свое время против разрыва коалиции, и создать с прицелом на следующие выборы подобие новой партии, что неизбежно нанесло бы тори серьезный ущерб. В этих условиях Болдуин решился на смелый, но рискованный шаг. На фоне экономических трудностей, которые переживала послевоенная Англия, беспрецедентного в мирное время уровня безработицы, 25 октября 1923 г. в Плимуте на ежегодном съезде Национальной юнионистской ассоциации он объявил о том, что намерен перейти к политике протекционизма, не заявленной Бонар Лоу на последних выборах 1922 г., принесших тори победу23. Поскольку избиратель не голосовал за такую программу, фактически это означало досрочные парламентские выборы в ближайшее время.
      Эта мера преследовала несколько целей. Во-первых, Болдуин действительно полагал, что введение тарифов и ограждение внутреннего рынка от иностранной конкуренции поможет возродить экономическую мощь Великобритании и снизить безработицу. Именно этот аргумент и явился центральной темой его плимутского выступления. Во-вторых, премьер-министр руководствовался и иными соображениями, о которых он, разумеется, умолчал в ходе публичного обращения. У Болдуина были опасения, что Ллойд Джордж, находившийся в это время в Америке, по возвращении может сам разыграть «протекционистскую карту», чтобы сплотить вокруг себя сторонников, в том числе тори-«коалиционистов»24.
      По воспоминания Т. Джонса, секретаря кабинета министров, решение о переходе к протекционизму было принято поспешно. Оно обсуждалось на заседании консервативного кабинета и через 48 часов уже было озвучено Болдуином в Плимуте. В результате в ходе предвыборной кампании многие представители тори оказались просто не в состоянии убедительно отстаивать и объяснять новый курс избирателям25.
      Маневр Болдуина 1923 г. оправдал себя с точки зрения политической стратегии и стремления избежать нежелательного формирования «партии центра» во главе с бывшим премьер-министром либералом. По возвращении из Америки Ллойд Джорджу не осталось ничего иного как подтвердить свою неизменную приверженность фритреду. В то же время маневр имел и оборотную сторону. Во-первых, ллойд-джорджисты и асквитанцы во имя защиты свободы торговли попытались отложить в сторону взаимные обиды и вышли на выборы в декабре 1923 г. впервые после войны единой партией. Во-вторых, большинство электората не приняло политику протекционизма вообще. И Англия получила по итогам спровоцированной Болдуином избирательной кампании 1923 г. «подвешенный парламент. Консерваторы завоевали 248 парламентских мест, лейбористы — 191, либералы — 15826.
      В результате не пожелавшее сразу уходить в отставку консервативное правительство Болдуина получило в январе 1924 г. во время обсуждения в парламенте протекционистской программы вотум недоверия, что открыло дорогу к власти лейбористам во главе с Р. Макдональдом, сторонникам свободы торговли, при поддержке либералов. В этой связи возникает неизбежный вопрос, была ли речь Болдуина в Плимуте в октябре 1923 г. ошибкой, учитывая, что в результате досрочных парламентских выборов его партия потеряла абсолютное большинство в палате общин и была вынуждена уйти в оппозицию?
      Представляется, что нет. Либералы в 1923 г. объединились лишь формально. Фактически раскол в их рядах сохранялся вплоть до 1926 г., когда Асквит по состоянию здоровья отошел от дел, и бразды правления партией оказались сосредоточены единолично в руках Ллойд Джорджа. Что касается спровоцированного протекционистской программой «эксперимента» с кабинетом Макдональда, то Болдуин в принципе в те годы уже готов был признать именно за лейбористами, а не за либералами статус второй партии в стране. Более того, правительственный опыт способствовал эволюции лейбористской партии вправо, что также импонировало лидеру консерваторов.
      В конечном счете лейбористы продержались у власти всего девять месяцев. Это была не столь уж высокая цена за возможность сплотить партию тори и попытаться избавиться от угрозы перехода «коалиционистов» на сторону Ллойд Джорджа.
      Уйдя в отставку, в письме матери Болдуин отмечал в январе 1924 г., что чувствует себя счастливым и беззаботным27. Тем не менее, он извлек урок из того, что избиратель отверг протекционизм в декабре 1923 года. Вскоре после формирования первого лейбористского кабинета, 11 февраля 1924 г., уже бывший премьер-министр официально заявил на собрании консерваторов в отеле Сесил, что введение тарифов более не стоит у них на повестке дня. В том же месяце произошло окончательное примирение с «коалиционистами». Чемберлен, Биркенхед вошли в «теневой кабинет» Болдуина28.
      Насколько Болдуин был силен в роли лидера парламентской оппозиции? Сам он впоследствии признавался, что никогда не был хорош в этом качестве29. Первый лейбористский кабинет Макдональда, полностью зависимый от поддержки либералов и не имевший возможности инициировать слишком левое законодательство, не вызывал у Болдуина особого беспокойства. Как справедливо писал один из его биографов, в 1924 г. Болдуин был мягким оппонентом по отношению к слабому правительству30.
      Лейбористы за счет умелой пропагандистской работы сумели в первые послевоенные годы привлечь к себе значительную часть резко возросшего после избирательной реформы 1918 г. электората, главным образом за счет малоимущих слоев населения. Несомненной заслугой Болдуина в 1920-е гг. было то, что он как лидер консерваторов прекрасно осознавал, что с новым массовым избирателем необходимо было разговаривать новым языком и искать новые приемы, чтобы сохранить и расширить влияние своей партии среди людей различной социальной принадлежности. Главным, с его точки зрения, было убедить послевоенный массовый электорат в том, что партия тори — это не старая реакционная сила, а прогрессивное движение по пути справедливых и необходимых рядовому британцу реформ. В английской историографии эту попытку Болдуина придать своей партии новый привлекательный в глазах массового избирателя облик принято называть «новым консерватизмом». Этот курс полностью совпадал с темпераментом Болдуина и символизировал собой готовность к диалогу и компромиссу с малоимущим электоратом. В этой связи британский историк Дж. Рэмсден писал об «умиротворяющей природе консерватизма Болдуина»31.
      Основы «нового консерватизма» были заложены в выступлениях Болдуина середины 1920-х гг. и затем дополнены более поздними речами. В социально-экономической сфере «новый консерватизм» подразумевал умеренные реформы, нацеленные на сглаживание социального неравенства и вопиющих социальных контрастов. Красной нитью через выступления Болдуина походила мысль о необходимости улучшить стандарты жизни, положение каждого индивида с тем, чтобы получить более совершенное государство. Пропаганда классовой вражды в последние 20 лет, подчеркивал Болдуин в одном из выступлений 1925 г., привела к пагубным последствиям. Прогресс, полагал он, не может быть достигнут в одно мгновенье. Для этого необходима добрая воля и готовность к диалогу как рабочих, так и работодателей32.
      В определенной мере в высказываниях Болдуина можно было найти отголоски идей его давнего предшественника Б. Дизраэли, однако уже на новом витке исторического развития. Умение и таланты, утверждал Болдуин, не являются прерогативой какого-то одного класса. Рабочие, заявлял он, должны занять достойное место в рядах консервативной партии и, при наличии способностей, иметь возможность для карьерного и социального роста33. Характерной чертой «нового консерватизма», как считает ряд исследователей, было и то, что Болдуин, несмотря на критику в адрес социалистов, имел хорошие личные отношения с Макдональдом и в целом признавал именно за лейбористами статус второй партии в стране, «предав» тем самым исконного соперника — либералов34.
      В духовной сфере Болдуин ставил в своих выступлениях акцент на английскую самобытность, любовь к стране, обычаям, природе. Для него Англия — это был «звук молотка по наковальне в деревенской кузнице, крик коростеля среди утренней росы, звук точильного камня о косу, вид пахарей, показавшихся из-за холма... последняя копна сена, которую вечером везут по узкой дороге, когда начинают сгущаться сумерки... и наконец самое неуловимое... запах лесной дымки, поднимающийся осенним вечером... тот запах, который наши предки десятки тысяч лет назад, должно быть, улавливали в воздухе, возвращаясь домой с охоты...»35
      Что касается англичан, то Болдуин полагал, что это народ, состоящий из неповторимых индивидуальностей, способный преодолевать любые трудности, построивший великую империю и обладающий неизменным чувством юмора, а также уважением к законам и порядку. Более того, Болдуин был убежден, что англичане испытывают симпатию и солидарность друг с другом, независимо от социальной иерархии. Англичанин может ворчать, говорил Болдуин, но никогда не станет паниковать. И если кто-то считает, что англичане иногда проигрывают романским народам в интеллектуальном плане, никто никогда не осмелится оспорить английский «созидательный гений»36.
      Смог ли Болдуин в конечном итоге овладеть ораторским мастерством, которое не давалось ему в молодые годы, с тем, чтобы донести до аудитории обновленный пропагандистский набор консервативных ценностей? В Англии говорили, когда вы слушаете Черчилля, вы думаете об ораторе, когда вы слушаете Болдуина, вы думаете о самой речи. По мнению современника Болдуина, его биографа Янга, его выступлениям было свойственно изящество, непринужденность, обаяние, заставлявшие аудиторию соглашаться с ним, либо, по меньшей мере, внимательно слушать. Без сомнения, у Болдуина был свой стиль.
      Он никогда не состязался с лейбористами в умении «завести толпу». По радио почти всегда Болдуин говорил негромко, без эмоциональных всплесков. Другой его современник и биограф А. Уайт отмечал, что специфическая «интимная» манера радиообращений Болдуина позволяла слушателю испытывать ощущение, что слова оратора обращены непосредственно к нему37. В наступившую в 1920-е гг. эпоху радиовещания эти качества сделали Болдуина несомненным фаворитом на фоне других известных политиков, одаренных ораторским мастерством, но так и не нащупавших своей манеры радиообращений.
      Падению первого лейбористского кабинета осенью 1924 г. способствовала антикоммунистическая истерия, связанная с так называемым «делом Кэмпбелла». Летом 1924 г. исполнявший обязанности главного редактора прокоммунистического издания «Уокере Уикли» Дж. Кэмпбелл был обвинен в подстрекательстве к мятежу. Тем не менее, при пособничестве лейбористского правительство с него были сняты обвинения за недостатком доказательств. Собравшиеся на осеннюю парламентскую сессию консервативные и либеральные депутаты высказали по этому поводу недовольство и потребовали назначить специальную комиссию для разбирательства в правомерности действий правительства. Макдональд расценил это как знак недоверия кабинету. В итоге парламент был распущен, и на 29 октября 1924 г. назначены досрочные выборы.
      Консерваторы во главе с Болдуином отдавали должное лейбористским внешнеполитическим успехам на Лондонской конференции летом 1924 г., одобрившей план Дауэса в интересах «не слишком слабой Германии». Однако резкой критике была подвергнута политика в отношении Советской России и заключение с ней общего и торгового договоров. Апелляция лейбористов к тому, что при подписании договоров с СССР ими двигали исключительно прагматические соображения, не казалась Болдуину убедительной. Выступая в ходе предвыборной кампании на массовом мероприятии в Ньюкасле 2 октября 1924 г., он говорил о том, что российский торговый рынок для Великобритании невелик и едва ли может быть сопоставим по значению с доминионами, Южной Африкой и восточными странами38.
      Избирательная кампания 1924 г. сопровождалась скандалом с «письмом Зиновьева»39, что еще больше подогрело антикоммунистическую истерию. Принято считать, что от него пострадали в 1924 г. не столько лейбористы, в целом сохранившие и даже несколько увеличившие свой электорат по сравнению с 1923 г., сколько либералы. Напуганный избиратель среднего класса на всякий случай проголосовал за консерваторов, чтобы не повторить сценарий «подвешенного парламента». В результате всех этих событий Болдуин получил возможность осенью 1924 г. уже второй раз в своей жизни занять кресло премьер-министра.
      Новые правительственные назначения символизировали собой восстановленное Болдуином единство консервативной партии. Чемберлену было отдано на откуп престижное министерство иностранных дел, Биркенхед стал министром по делам Индии. Более того, Болдуин предложил пост министра финансов У. Черчиллю, недавно вернувшемуся из либерального лагеря и не ждавшему подобной щедрости. Годы второго премьерства Болдуина оказались единственным периодом за всю межвоенную историю, когда однопартийное правительство управляло Великобританией полный конституционный срок. Болдуин любил стабильность. Биографы справедливо обращают внимание на то, что он не был склонен перетасовывать состав своего кабинета. Как с иронией пишет Дженкинс, только смерть или болезнь члена правительства могла повлечь за собой кадровые изменения в кабинете Болдуина40.
      Премьер-министр по-прежнему придерживался принципа не вмешиваться в дела министерств без особой нужды. Известная Локарнская конференция 1925 г. и заключенный на ней Рейнский гарантийный пакт, символизировавший нерушимость послевоенных западных границ Германии, по праву ассоциируются с именем Чемберлена, получившего за свою работу Нобелевскую премию мира. Болдуин вообще, в отличие от многих премьеров, того же Макдональда, мало интересовался внешней политикой и посвящал немного времени общению с иностранцами. По свидетельству Янга, иногда во время заседаний кабинета Болдуин демонстративно закрывал глаза во время обсуждения внешнеполитических вопросов. «Разбудите меня, когда с этим будет кончено», — обращался он к коллегам41. Болдуин никогда не стремился демонстрировать на публику достоинства, которых у него не было. Международная дипломатия относилась к их числу.
      В годы премьерства Болдуина во второй половине 1920-х гг. партия тори попыталась на практике реализовать некоторые реформы, нацеленные на смягчение социального неравенства и отвечавшие по духу «новому консерватизму». Например, в 1925 г. был принят новый законодательный акт, по которому все рабочие старше 65 лет оказались охвачены национальной страховой схемой, в равной степени, как вдовы и сироты. В 1927 г. был одобрен новый закон о страховании по безработице, расширивший количество людей, имеющих право получать пособие. В 1929 г. был принят Закон о местном управлении. Он регулировал вопрос оказания помощи неимущим. Еще с первой половины XIX в. пауперы в Англии получали помощь в так называемых работных домах, условия нахождения в которых были ужасными. Работные дома контролировали специальные попечительские советы. Закон 1929 г. был призван пересмотреть эту систему и сгладить ее неприятные проявления. Теперь проблемой пауперов должны были заниматься не попечительские советы (их упразднили), а советы графств, органы местного самоуправления. Этот закон, по сути, положил начало постепенной ликвидации работных домов42.
      Однако заметным ударом по имиджу сдержанной и непредвзятой администрации, который Болдуин настойчиво стремился создать в годы своего премьерства, явились события всеобщей стачки 1926 года. Восстановление золотого стандарта фунта стерлингов на уровне его довоенного паритета с долларом в апреле 1925 г. отвечало интересам британских инвесторов и финансистов. Но дорогой фунт ударил по экспортным отраслям британской промышленности, в особенности по угольной индустрии. Шахты давно нуждались в модернизации. Поскольку уголь был жизненно необходим для военной промышленности, британское правительство установило к концу первой мировой войны госконтроль над отраслью, что автоматически означало государственные дотации. В мирное время подобная практика представлялась неприемлемой. В середине 1925 г. владельцы шахт объявили о намерении отказаться от фиксированного минимума заработной платы и перейти к порайонной системе заключения коллективного договора с рабочими. Тем не менее, шахтеры не готовы были идти на уступки.
      На этом фоне профсоюз горняков поддержали влиятельные тред-юнионы железнодорожников, транспортников и машиностроителей. В результате летом 1925 г. над Великобританией нависла угроза их совместной стачки протеста, способной парализовать значительную часть промышленной системы. В этой напряженной ситуации правительство Болдуина проявило мягкость и само пошло на уступки, объявив 31 июля 1925 г. о государственных субсидиях угольной отрасли на ближайшие 9 месяцев, вплоть до мая 1926 года.
      Было ли это ошибкой Болдуина, или подобный шаг отступления в ретроспективе полностью себя оправдал? Мнения на этот счет различны. Например, Ллойд Джордж считал поступок Болдуина 1925 г. неверным, поскольку консервативное правительство пошло на уступки, не поставив непременным условием снятие угрозы всеобщей стачки в дальнейшем43. Скептические комментарии раздавались и из лагеря самих консерваторов. Тем не менее, Болдуин был твердо убежден в своей правоте. Впоследствии в беседе с Янгом в ответ на вопрос о субсидиях, Болдуин ответил, что правительство было в тот момент просто не готово выдержать удар всеобщей стачки. В частном письме он откровенно признавался, что правительство в 1925 г. «откупилось от стачки»44.
      В действительности оценивать решение Болдуина 1925 г. необходимо по конечному результату, а он состоял в том, что победа через год осталась за правительством. С одной стороны, «красная пятница» (31 июля, день предоставления субсидий) на время способствовала подъему боевых настроений в профсоюзном движении и вере в успех тактики «прямого действия». С другой, консерваторы выиграли время, чтобы приготовиться к решающей схватке. За девять месяцев были подготовлены отряды штрейкбрехеров, накоплены запасы угля.
      Комиссия Г. Сэмюэля, назначенная правительством для изучения состояния дел в угольной отрасли, не смогла предложить кардинального и быстрого способа решения проблемы самоокупаемости шахт. Было признано, что угольная отрасль нуждается в реорганизации. Однако это был вопрос неопределенного будущего. В качестве же неотложного средства решения проблемы комиссия высказалась за сокращение заработной платы шахтерам45.
      Май 1926 г. неумолимо приближался. 23 апреля Болдуин пригласил к себе представителей горняков и шахтовладельцев с тем, чтобы попытаться предотвратить надвигавшийся конфликт, тем не менее, попытки оказались тщетны. Последующие дни также не принесли удовлетворительного результата. Шахтеры требовали продолжения субсидий вплоть до реорганизации отрасли. Крайнее обострение ситуации наступило 2 мая, когда наборщики «Дейли Мэйл» отказались печатать не устраивавшую их передовицу. 3 мая 1926 г. состоялись известные дебаты в палате общин, в ходе которых Болдуин заявил, что тред-юнионы намерены посягнуть на стабильность и основы демократии в стране46.
      Стачка началась на следующий день, 4 мая. Можно строить разные предположения о том, чем могли бы обернуться события, если бы во главе правительства в те дни находился более «темпераментный» по характеру премьер-министр. Лидер консерваторов демонстративно сохранял хладнокровие. По мнению ряда современников, Болдуин образца 1926 г. поднялся на столь высокий моральный пьедестал, взойти на который дважды было уже невозможно. «Он мог сделать все, что угодно, — писал Янг. — Он не стал делать ничего». Много позже в беседе со своим биографом Болдуин признавался, что, с его точки зрения, самый умный поступок, который он совершил в те дни, состоял в том, что ему удалось «загнать в угол» Черчилля, поручив ему редактировать «Бритиш Гэзетт»47. В период стачки прекратило выход большинство общенациональных ежедневных газет. Однако правительство и Британский Конгресс тред-юнионов наладили выпуск двух новых чрезвычайных изданий — «Бритиш Гэзетт» и «Бритиш Уоркер» соответственно. Таким образом, один из самых заметных антагонистов британских профсоюзов и лейбористской партии Черчилль был полностью занят в майские дни правительственной газетой, что не позволило ему направить свою кипучую энергию на прямое противостояние с «врагом».
      По мнению Дженкинса, главная роль Болдуина в тот отрезок времени состояла в том, что он пытался как мог поддерживать страну и коллег в состоянии спокойствия. Болдуин не закрыл типографию «Дейли Геральд», несмотря на совет Министерства внутренних дел48. В дни всеобщей стачки Болдуин выступал по радио. Некоторые британские авторы отмечают, что своими успокоительными речами, аргументами в пользу сохранения силы духа и терпения, Болдуин внес немалую лепту в то, что конфликт закончился относительно быстро и, по сути, бесславно для шахтеров.
      «Я за мир. Я страстно желаю, добиваюсь и молюсь о мире, — говорил Болдуин в радиообращении 8 мая. — Но я не позволю посягнуть на неприкосновенность и надежность британской конституции»49. Премьер был тверд, но эта твердость не переходила во враждебность. Учитывая, что забастовщики, с точки зрения премьер-министра, все же поставили себя вне закона, он категорически не готов был вступать с ними в какие-либо переговоры до полной «сдачи оружия».
      Всеобщая стачка, завершившаяся 12 мая, изначально была обречена на поражение, несмотря на то, что шахтеры в одиночку продолжали бастовать до осени 1926 года. В майские дни профсоюзы подошли к той опасной грани, которую они переступать не собирались, и стоять на которой было крайне неустойчиво. К тому же, несмотря на недолгое воодушевление в рядах тред-юнионов, общественное мнение в целом не было на стороне бастующих. Сам Болдуин, как справедливо писал Дженкинс, был тверд и спокоен во время стачки, а когда она завершилась, не пытался унизить побежденных50. Не наша задача — торжествовать победу над теми, кто потерпел поражение в ошибочной борьбе, заявил Болдуин по радио 12 мая 1926 года51. Для него самого события 1926 г. не прошли бесследно. Во-первых, по свидетельству биографов, несмотря на показное спокойствие, это ударило по его здоровью, во-вторых, по «новому консерватизму». Образу консерваторов как непредвзятого правительства, несмотря на все старания премьер-министра, был нанесен ущерб.
      Летом 1926 г. был принят закон об отмене 7-часового рабочего дня в угольной промышленности, введенного в 1919 году. Через год консерваторы одобрили репрессивный закон о промышленных конфликтах и тред-юнионах. Во-первых, он запрещал стачки солидарности. Таким образом, всеобщая стачка, подобная событиям 1926 г., законодательно становилась невозможной. Во-вторых, накладывал запрет на массовое пикетирование. В-третьих, был нанесен удар по финансовым позициям лейбористской партии, поскольку затруднял процесс создания тред-юнионами денежных фондов, предназначенных для политических целей.
      Консервативная партия проиграла парламентские выборы в мае 1929 года. Однако избирательная кампания в полной мере отразила особенности мировоззрения Болдуина тех лет. Прежде всего, для него была характерна сдержанная снисходительность по отношению к лейбористам. Эволюция лейбористской партии вправо после спада «боевых настроений» периода всеобщей стачки не ускользнула от внимательного премьер-министра, «...мы все трем глаза и спрашиваем себя: “Неужели это те же самые люди, которые проповедовали пламенную пропаганду на предыдущих выборах?”» — с иронией говорил Болдуин в ходе кампании 1929 года52.
      Во-вторых, Болдуин выступил с ожесточенной критикой в адрес либеральной партии. В конце 1920-х гг. была предпринята попытка возродить либералов под единоличным руководством Ллойд Джорджа. На выборах 1929 г. партия выдвинула достаточно смелую и радикальную экономическую программу по борьбе с безработицей. Она была подготовлена при участии известного экономиста Дж. М. Кейнса и предусматривала значительные расходы на организацию беспрецедентных по масштабу для Англии общественных работ. На этом фоне Болдуин по-прежнему был верен одному из важнейших компонентов своего «нового консерватизма» — стремлению выбросить либералов во главе с Ллойд Джорджем за борт политической жизни и вернуться к привычной для Англии двухпартийной системе. Не случайно известный британский историк К. Морган отмечал, что в конце 1920-х гг. складывалось ощущение, что лидер лейбористской партии Макдональд и Болдуин вели полемику не столько друг с другом, сколько «совместно против великого лидера времен войны»53.
      Тем не менее, Болдуин не смог предложить на выборах 1929 г. убедительной программы решения проблемы вялого развития английской экономики и миллионной армии безработных. «Эксперимент» с протекционизмом образца 1923 г. еще не был стерт из памяти. В результате Болдуин вывел свою партию на выборы под мало воодушевляющим лозунгом «Безопасность прежде всего». Это «предостережение всем, кто собирается переходить дорогу в опасном месте..., — объяснял он. — Страна сейчас находится в подобной ситуации... в такой момент... будет разумным предостеречь страну: “Подумай, куда ты идешь — самое главное безопасность”»54. «Безопасность» образца 1929 г., с точки зрения Болдуина, это была стабильная консервативная администрация на следующие пять лет.
      Однако британский электорат рассудил иначе. Эволюция лейбористской партии вправо и активная работа в предыдущие годы в избирательных округах принесла свои плоды. По итогам выборов 1929 г. было сформировано второе лейбористское правительство Макдональда, впервые в истории располагавшее относительным, но пока еще не абсолютным парламентским большинством. Свою роль в поражении консерваторов, бесспорно, сыграла и активизация либералов, перетянувших к себе в беспрецедентном количестве трехпартийных избирательных округов часть умеренного электората, который при иных обстоятельствах мог бы проголосовать за тори и закрыть лейбористам дорогу к власти.
      По аналогии с 1924 г. Болдуин вновь старался выдерживать по отношению ко второму лейбористскому кабинету тактику «мягкого критика». В результате, как справедливо отмечает Дженкинс, правительство Макдональда, несмотря на свои промахи, чудесным образом не подвергалось сильным и непрерывным нападкам со стороны своего главного оппонента55. Причины были в следующем. Во-первых, в отличие от некоторых своих коллег по партии, Болдуин никогда не испытывал к лейбористам неприязни. Во-вторых, по мнению Дженкинса, он серьезно опасался, что непрекращающиеся нападки на слабое правительство Макдональда могли подорвать его авторитет в глазах иностранных государств и ударить по престижу Великобритании в целом. В-третьих, представляется, что Болдуин никогда не был слепо одержим властью (последующие события 1930-х гг. станут тому подтверждением). Поэтому желание поскорее сбросить лейбористское правительство во главе с Макдональдом любой ценой не было ему свойственно ни в 1924, ни в 1929 году.
      Возникает еще один вопрос, стоял ли в консервативной партии после болезненного поражения на выборах 1929 г. вопрос о смене лидера вообще? Болдуин был человеком неконфликтным, однако недоброжелатели у него имелись. Среди самых известных и влиятельных был медиамагнат лорд Ротермер, не гнушавшийся в контролируемых им изданиях резкими нападками на Болдуина. Из политиков реальной альтернативой Болдуину в те годы мог стать Чемберлен, однако последний, несмотря на соблазн, так и не решился на «дворцовый переворот».
      Среди проблем, будораживших находившуюся в оппозиции консервативную партию и ставших для Болдуина серьезным испытанием на рубеже 1920-х — 1930-х гг., следует выделить вопрос о предоставлении Индии статуса доминиона. Вице-король Индии лорд Ирвин, друг Болдуина, объявил осенью 1929 г. от имени правительства о том, что оно поддерживает именно такой сценарий развития событий56. Сам Болдуин в принципе разделял эту идею. В 1930 г. был опубликован доклад комиссии Саймона, назначенной еще в конце 1920-х гг. для изучения ситуации в Индии. Он также предусматривал заметные уступки со стороны британской администрации по отношению к индийскому населению. Тем не менее, с точки зрения многих тори, подобная политика была чревата потерей «жемчужины» британской короны. Наиболее рьяным антагонистом Болдуина в этом вопросе выступал бывший министр финансов Черчилль.
      В марте 1931 г. был заключен Делийский пакт между лордом Ирвином и одним из руководителей движения за независимость Индии М. Ганди, предусматривавший как приостановление кампании «гражданского неповиновения» в Индии, так и уступки с британской стороны (прекращение репрессий, амнистию политических заключенных и ряд др. мер)57. Позицию Болдуина в защиту пакта передают слова, сказанные им в том же месяце в палате общин: «Не меняющийся Восток уже изменился... Он меняется с пугающей быстротой, многие люди в этой стране слепы и не видят этого... конечный результат будет зависеть не от силы, а должен строиться на доброй воле, симпатии и понимании»58. В конечном итоге в 1935 г. Индии была дарована Конституция, по которой центральная власть сохранялась в руках вице-короля. Однако были расширены права индийцев в сфере местного управления.
      Раскол второго лейбористского кабинета Макдональда в августе 1931 г. позволил Болдуину и его партии вновь приобщиться к власти. Мировой экономический кризис 1929—1933 гг. стал серьезным испытанием для всех крупнейших западных стран. К концу 1930 г. уровень безработицы в Великобритании достиг двух с половиной млн человек59. В июле 1931 г. был обнародован доклад комиссии Дж. Мэя, назначенной еще весной для изучения экономической ситуации. Суть его состояла в том, что Англия находилась на грани финансового краха. С целью покрытия бюджетного дефицита комиссия рекомендовала правительству резкое снижение социальных расходов.
      В итоге 23 августа 1931 г. на голосование лейбористского кабинета был поставлен принципиальный вопрос о сокращении на 10% пособий безработным, верному лейбористскому электорату. В своем решении, за или против, кабинет раскололся фактически надвое. В этих условиях отставка лейбористов стала фактически неизбежной. На следующий день, 24 августа, был запланирован визит Макдональда к королю Георгу V с соответствующим прошением. Однако ход событий оказался направлен в иное русло. 24 августа Макдональд поддался уговорам короля и изъявил желание остаться на посту премьера нового, так называемого «национального правительства», с участием, главным образом, консерваторов, а также нескольких лейбористов и либералов.
      В августовские дни, предшествовавшие падению кабинета Макдональда, Болдуин в основном находился на отдыхе и, в отличие от Чемберлена, не был активным участником межпартийных консультаций о выходе из экономического тупика. 13 августа 1931 г. Болдуин прибыл в Лондон, встречался с представителями своей партии, группой банкиров, а также с Макдональдом и лейбористским министром финансов Ф. Сноуденом. По свидетельству Чемберлена, во время разговора с лейбористами Болдуин вел себя как человек, желавший быстрее улизнуть, пока его «во что-то не втянули»60. В тот же вечер лидер консерваторов покинул Англию и вернулся на континент.
      Он вновь прибыл в Лондон лишь 22 августа, как раз накануне раскола лейбористского кабинета. Эта информация позволяет предположить, что Болдуин по меньшей мере не был «архитектором» «национального правительства». Современник событий лорд Дэвидсон отмечал, что в 22 августа Болдуин по-прежнему без энтузиазма относился к идее возможного антикризисного коалиционного правительства. Он разрушил одну коалицию в 1922 г. и не желал создавать новую, вспоминал Дэвидсон61.
      Ситуация оставалась неопределенной. 23 августа вечером Макдональд виделся с представителями консервативной и либеральной партий на Даунинг-стрит, в том числе и с Болдуином. По свидетельству Дэвидсона, Макдональд намеревался уйти в отставку. Чемберлен, напротив, отстаивал идею создания совместного правительства. Болдуин покинул совещание, будучи уверенным, что правительство придется формировать ему. Об этом же сам Болдуин сообщал в письме жене на следующий день62.
      Тем не менее, 24 августа Макдональд не решился покинуть «тонущий корабль». В итоге после аудиенции у Георга V представители консервативной и либеральной партий обсудили с оставшимся на своем посту премьер-министром дележ министерских портфелей. Болдуин, лидер тори, теперь явно доминировавших в «национальном правительстве», занял лишь пост лорда-председателя Совета.
      Как он отнесся к такому повороту судьбы? Герой этого очерка не оставил воспоминаний, поэтому о его истинных ощущениях можно лишь догадываться. С одной стороны, Макдональд, популярный среди рабочих, был для консерваторов в тот момент удобной «витриной», учитывая, что новому правительству предстояло осуществлять жесткие меры экономии, на которые не решились лейбористы. С другой стороны, Болдуин формально оказался «второй скрипкой». Представляется, что для него это не стало трагедией. В противном случае он бы попытался избавиться от Макдональда как можно быстрее и не ждать до 1935 г., когда тот вынужденно ушел в отставку по состоянию здоровья.
      Возникает другой вопрос, как Болдуин, своими руками разрушивший коалицию с Ллойд Джорджем в 1922 г., спустя менее 10 лет решился фактически на новую? В отличие от послевоенной ситуации с Ллойд Джорджем, «национальные правительства» 1930-х гг. во главе с Макдональдом не представляли угрозы для единства консервативной партии. Болдуин это прекрасно понимал.
      После досрочных выборов, состоявшихся 27 октября 1931 г. и принесших победу «национальному правительству» в котором, по сути, преобладала консервативная партия, Великобритания постепенно перешла к давно пропагандируемому Болдуином протекционизму. Вначале ввозные пошлины были введены в отношении отдельных товаров. В феврале 1932 г. протекционистские меры были распространены практически на весь ассортимент ввозимой продукции. Наконец по итогам работы Оттавской конференции летом 1932 г., на которой британскую делегацию возглавлял Болдуин, от внешней конкуренции был в значительной мере огражден весь рынок Британской империи. Решения Оттавской конференции вынудили часть членов «национального правительства», убежденных сторонников свободы торговли, уйти в отставку. После этого доминирование консерваторов во главе с Болдуином в коалиции еще более усилилось.
      В последние годы своего премьерства Макдональд был лишь бледной тенью себя самого. У него заметно ухудшилось зрение, память, оказалось утрачено ораторское мастерство. Болдуин, будучи практически его ровесником, подобных проблем не испытывал. В июне 1935 г., незадолго до следующих парламентских выборов, Макдональд наконец подал в отставку. Спустя шесть лет Болдуин вновь занят кресло премьер-министра.
      В конце своей политической карьеры Болдуин оказался лицом к лицу с фашизмом и угрозой войны. Приход Гитлера к власти в Германии, укрепление режима Муссолини в Италии представляли очевидную опасность для западных демократий. Нужно признать, что Болдуин в 1930-е гг. не проявил дальновидности, которой можно было бы ожидать от политика с его опытом. Пожалуй, в течение жизни он слишком много мечтал и говорил о спокойствии и мире для своей страны. Именно Болдуин еще в 1925 г. произнес в парламенте символические слова: «Господь, дай мир нашему времени»63.
      Болдуин никогда не был одержим Лигой Наций. Тем не менее, он принадлежал к поколению людей, переживших ужасы первой мировой войны. Он боялся войны и не желал начинать новую или делать что-либо, что могло бы ее подтолкнуть. Например, еще будучи лордом-председателем Совета, в ноябре 1934 г. он убеждал палату общин в том, что реальная авиамощь Германии не достигает и половины мощи Англии в Европе, и беспокоиться, по сути, не о чем64.
      Ярым антагонистом подобной линии поведения в те годы был Черчилль, своими выступлениями в парламенте и в прессе пытавшийся взорвать общественное мнение и заставить осознать необходимость скорейшего перевооружения. В частной переписке Болдуин замечал, что Уинстон быстро переключился с Индии на ВВС65. В мае 1935 г. он сам признался в парламенте, что был неправ в своей прошлогодней ноябрьской оценке перспектив наращивания германской военной мощи66. В целом в середине 1930-х гг. британская политическая элита начала осознавать, что вопрос безопасности страны в ближайшие годы будет напрямую зависеть от ее обороноспособности. С 1934 г. началось постепенное увеличение военной авиации. С 1936 г. — модернизация сухопутных сил.
      Как отмечает Дженкинс, Болдуин в тот период пытался разыграть сразу две карты — «карту мира» и «карту умеренного перевооружения»67. Это делалось для того, чтобы не расколоть консервативную партию, в рядах которой имелись сторонники как первой, так и второй позиции, и угодить обеспокоенному нацистской угрозой, но одновременно боявшемуся войны британскому избирателю. Тем не менее, именно Болдуина и Макдональда имел в виду Черчилль, вспоминая после войны о политических руководителях середины 1930-х гг., «оказавшихся не на высоте своего долга» в решении вопроса о скорейшем перевооружении Великобритании68.
      В ноябре 1935 г. состоялись всеобщие выборы, на которых консервативные кандидаты одержали убедительную победу, однако вывеска «национального правительства» во главе с Болдуином была по-прежнему сохранена. Казалось бы, премьер-министр мог наслаждаться успехом своей партии. Это были его десятые парламентские выборы и пятые в роли лидера тори. Но через месяц после избирательной кампании репутация премьер-министра упала, пожалуй, до самой низшей точки за всю его карьеру. В октябре 1935 г. Муссолини напал на Эфиопию. Лига Наций осудила Италию и объявила ее страной агрессором. Однако тайно английская и французская дипломатии решили выступить в роли посредников в урегулировании конфликта путем отторжения от Эфиопии части ее территории в пользу фашистского государства. 8 декабря 1935 г. был заключен так называемый пакт Лаваля-Хора. Последний был министром иностранных дел в правительстве Болдуина. Информация о тайном посредничестве в таком сомнительном деле, как раздел Эфиопии, просочилась во французскую прессу на следующий день. Разразился скандал. По сути, с иронией писал Дженкинс, премьер-министр в конце 1935 г. расплатился сполна за пренебрежение вопросами внешней политики и за то, что фактически полностью отдавал в течение многих лет эту сферу на откуп сотрудникам Форин-офис69.
      С. Хор отбыл в Париж 6 декабря 1935 г., получив от премьер-министра лишь крайне общие наставления и не имея четкого поручения вести переговоры о заключении такого пакта. Сам Хор впоследствии отмечал в своих воспоминаниях, что ему следовало настоять на созыве специального заседания кабинета перед отъездом в Париж с тем, чтобы четко определить, «насколько далеко» он мог зайти в переговорах с Лавалем по поводу Абиссинского кризиса70. Более того, поведение Хора после заключения пакта было довольно фривольным. Когда Э. Иден по просьбе Болдуина позвонил Хору в Париж 8 декабря вечером, тот отдыхал и был недоступен71. Однако в последующие дни Болдуин не счел нужным осудить Хора. 10 декабря в палате общин премьер-министр публично выступил в защиту пакта72. По признанию многих, это была одна из его худших речей.
      Лишь 16 декабря 1935 г. Хор вернулся в Лондон из Швейцарии, где умудрился сломать нос. На 19 декабря было запланировано его выступление в парламенте с объяснениями. Учитывая разгоревшуюся шумиху, члены правительства стали требовать от премьер-министра немедленной отставки Хора. Глава Форин-офис был ставленником Болдуина и, по всей вероятности, расстаться с Хором последнему было нелегко. Министр иностранных дел вспоминал, что Болдуин лично не говорил с ним о возможной отставке73. Тем не менее, немедленный уход Хора из правительства стал логическим завершением разгоревшегося международного скандала.
      Болдуин в самом деле, как и многие его современники, не осознавал в середине 1930-х гг. в полной мере угрозу, исходившую от фашизма. В период его премьерства (в июне 1935 г.) было заключено англо-германское морское соглашение, фактически легализовавшее выход нацистской Германии за рамки военных постановлений Версальского договора. Несмотря на Локарнские договоренности, Великобритания не воспрепятствовала вводу немецких войск в Рейнскую демилитаризованную зону в марте 1936 года. Однако, вопреки неоднократным предложениям, Болдуин категорически не хотел встречаться с Гитлером в 1930-е гг., что говорит в его пользу. Биограф Болдуина Х. М. Хайд приводит слова своего героя, сказанные им в последние годы премьерства: «Если в Европе будет война, я бы предпочел, чтобы это было сражение большевиков с нацистами»74. В этом пожелании Болдуин не был оригинален.
      20 января 1936 г. скончался король Георг V, правивший с 1910 года. Последовавший за этим «дворцовый кризис» стал последним значимым событием, в котором Болдуин сумел проявить свои лучшие качества — уравновешенность, умение тактично убеждать, избегать открытой конфронтации. Сложность состояла в том, что наследник престола принц Эдуард намерен был связать себя узами брака с американкой У. Симпсон, в то время еще не разведенной со своим вторым мужем. К тому же новый монарх не проявлял интереса к государственным делам и мог создать в ближайшее время немало проблем кабинету министров, привыкшему за многие годы к спокойному и рассудительному королю в лице его отца.
      Несмотря на то, что британская пресса традиционно с уважением относилась к институту монархии и не публиковала порочащую ее информацию, благодаря американским и континентальным изданиям британцам постепенно открылся неприглядный облик нового суверена. Страсти накалились осенью 1936 г., после публикации совместных фотографий Эдуарда и Симпсон во время летнего отдыха. Второй развод возлюбленной короля также был не за горами, и Эдуард надеялся, что его смогут короновать вместе с супругой. По мнению Дженкинса, для Болдуина «дворцовый кризис» явился хорошим предлогом, чтобы позволить себе на время отвлечься от неприятных проблем перевооружения, фашистского мятежа в Испании, отношений с нацистской Германией и полностью отдаться делу спасения авторитета монархии75.
      После возвращения из летнего отпуска Болдуин собрал у себя представителей аристократии и нового личного секретаря короля. На совещании единодушно было решено, что королю не должно быть позволено вести себя как прежде. 20 октября 1936 г. Болдуин встретился с Эдуардом и имел непростой разговор, в котором тактично настаивал на том, что авторитет монархии должен быть восстановлен образцовым поведением короля. На основании отчета самого Болдуина об этих событиях в палате общин, складывается ощущение, что в то время он еще надеялся, что конфликт удастся уладить, и Эдуарда сможет взойти на трон без Симпсон76.
      Вторая встреча короля с Болдуином состоялась примерно через месяц, 16 ноября 1936 года. На ней монарх поднял волновавший его вопрос о женитьбе. На что Болдуин деликатно, но твердо ответил, что для страны это неприемлемо. Тогда же король впервые объявил премьер-министру, что готов отказаться от престола ради брака. 25 ноября прошла третья встреча короля и премьер-министра. На ней обсуждалась возможность морганатического брака77. Однако и Болдуин, и кабинет министров были категорически против. Следует отметить, что в тот период весьма активную позицию занимали сторонники короля в рядах консерваторов во главе с Черчиллем, что, без сомнения, осложняло осуществляемую Болдуином комбинацию.
      Наконец 10 декабря 1936 г. в палате общин премьер-министр зачитал отречение короля, а также посвятил всех собравшихся в предысторию событий и детали его непростых аудиенций у Эдуарда в предшествующие недели. Его выступление завершалось словами: «Я убежден, там, где я потерпел неудачу, никому не удалось бы достичь успеха»78. 10 декабря стал днем личного триумфа Болдуина, по признанию биографов, последнего в его политической карьере. Он искусно разрешил «дворцовый кризис», не перешагнув грань уважения к монарху, но постепенно вынудив его самого принять решение об отречении, и избавил Англию от «неудобного короля». На престол взошел младший брат Эдуарда Альберт, благополучно царствовавший под именем Георга VI вплоть до 1952 года.
      Будь на месте Болдуина все еще Макдональд, с иронией пишет Дженкинс, он бы «запутался в собственном красноречии» и не решил бы проблему. Если бы премьером был уже Чемберлен, он бы настроил против себя общественное мнение, обращаясь с королем, как с нерадивым клерком. Если бы лейбористская партия вдруг победила бы на выборах 1935 г., ее лидер К. Эттли, скорее всего, попытался бы выдержать линию Болдуина, но в те годы ему не хватило бы уверенности. Наконец, если бы Черчилль невероятным образом в 1936 г. находился у власти, он бы просто все испортил79. Болдуин оказался нужным человеком в нужное время.
      В мае 1937 г., спустя две недели после коронации Георга VI, премьер-министр подал в отставку. Обстоятельства не вынуждали Болдуина сделать это немедленно. В частной переписке он отмечал несколькими годами ранее, что премьер-министру не должно быть больше 70 лет80. Болдуину было уже 69. Он ушел спокойно, заранее подготовившись к этому событию. Его преемником стал один из самых непопулярных британских премьеров XX в. Чемберлен, в те годы еще пользовавшийся уважением соотечественников. Болдуин был удостоен графского титула и отправился заседать в палату лордов.
      Болдуин приветствовал Мюнхенскую политику умиротворения и 30 сентября 1938 г. отправил Чемберлену поздравительное письмо. Впервые выступая в палате лордов 4 октября 1938 г., он отметил, что на прошлой неделе «все народы Европы заглянули в вулкан», и похвалил премьер-министра за активность и упорство81. Впрочем, биограф Болдуина Дженкинс считает, что герою этого очерка все же не была свойственна та самоуверенность, с которой Чемберлен проводил политику умиротворения. Нет никаких оснований полагать, пишет он, что Болдуин на месте Чемберлена в 1938 г. стал бы сражаться за Чехословакию. Однако Болдуин никогда в жизни не сел бы в маленький самолет и не полетел бы в сентябре 1938 г. на переговоры с Гитлером82.
      Непосредственно накануне второй мировой войны Болдуин второй раз в жизни посетил Канаду и США83. Он приветствовал формирование коалиционного правительства Черчилля в мае 1940 года. Тем не менее, именно Болдуин после смерти Чемберлена в ноябре того же года стал считаться в глазах общественного мнения чуть ли ни главным оставшимся в живых виновником того, что Англия затянула с подготовкой к войне. На этом фоне к концу жизни он в значительной мере растерял то уважение британцев, которым пользовался на момент своей отставки. Люси Болдуин скончалась в 1945 году. Стэнли Болдуин умер во сне 14 декабря 1947 г. в своем доме.
      Современники обращали внимание на то, что Болдуину не был свойственен магнетизм Гладстона, язвительное остроумие Солсбери, утонченность Бальфура. Он стремился быть обыкновенным человеком. Однако, как справедливо отмечал его биограф Стид, ни один «простой человек» не задерживался на Даунинг-стрит, 10 надолго. Профсоюзный функционер Дж. Томас подчеркивал, что Болдуин был личностью проницательной, умевшей управлять своей партией84.
      Тем не менее, про Болдуина говорили, что он так до конца и не осознал всю низость человеческой натуры. Янг вспоминал, что, разговаривая с Болдуином на склоне его лет о прошлых событиях, не мог отделаться от ощущения, что тот не хочет задним числом ни думать, ни говорить ни о ком плохо85. Болдуин ни в коей мере не был наивен, скорее достаточно мудр, чтобы никого не осуждать. Без сомнения, он был лидером мирной Англии, но неприемлемым на посту руководителя воюющей страны. Он не мог долго находиться в состоянии напряжения и не получал от этого никакого удовольствия.
      Более того, среди британских премьер-министров первой половины XX в. были те, кто, по всей видимости, сумел бы адаптироваться и к XXI веку. Болдуин к их числу не принадлежал. Он был человеком с позиции сегодняшнего дня несколько старомодным, деликатным, в какой-то мере сентиментальным. В своих публичных речах он был готов с упоением говорить о пейзажах «туманного Альбиона», английской природе. Из его уст это звучало естественно и непринужденно. Однако сегодня едва ли кто-либо из современных политиков высшего ранга стал бы тратить на это время.
      Следует отметить, что в течение жизни Болдуин умел проявлять завидную гибкость, свойственную лучшим представителям партии тори. Он был одним из первых в рядах консерваторов, кто прекрасно осознал изменившуюся обстановку в стране после избирательной реформы 1918 г., даровавшей Англии практически всеобщее избирательное право. Попытки посредством «нового консерватизма» адаптировать партию консерваторов к новым условиям борьбы за массовый электорат в целом были достаточно своевременны и успешны, несмотря на события 1926 года. После раскола либералов в 19)6 г. Болдуин свято заботился о единстве и сплочении своей партии. Отсюда и стремление не допустить широкомасштабных внутрипартийных дебатов по вопросу перевооружения в 1930-е гг., и желание по возможности «замять вопрос».
      Тем не менее, сильная и влиятельная консервативная партия, руководимая Болдуином, неизменно обеспечивавшая победу «национальных правительств» на выборах 1931 и 1935 гг., явилась залогом политической стабильности Великобритании в предвоенное десятилетие. На фоне поляризации общества, страстей, кипевших в те годы в таких странах, как Франция, Испания, английская лодка крепко держалась на волнах. Несмотря на затягивание с перевооружением, это стало одним из факторов, позволивших стране и экономике в конечном счете пережить войну. Доля заслуги в этом принадлежала и Болдуину. По свидетельству Янга, сам Болдуин своим главным достижением считал именно то, что сумел сохранить своего рода «единство нации» перед лицом всех вызовов предвоенного десятилетия.
      Примечания
      1. WHYTE A.G. Stanley Baldwin. A Biographical Character Study. L. 1926; STEED W. The Real Stanley Baldwin. L. 1930; BRYANT A. Stanley Baldwin. L. 1937.
      2. YOUNG G.M. Stanley Baldwin. L. 1952; BALDWIN A.W. My Father: The True Story. L. 1955; The Baldwin Age. L. 1960.
      3. MIDDLEMAS K., BARNES J. Baldwin. L. 1969; HYDE H.M. Baldwin: The Unexpected Prime Minister. L. 1973; YOUNG K. Stanley Baldwin. L. 1976; RAMSDEN J. The Age of Balfour and Baldwin, 1902-1940. L.-N.Y. 1978; JENKINS R. Baldwin. L. 1988; BALL S. Baldwin and the Conservative Party: The Crisis of 1929—1931. L.-New Haven. 1988; WILLIAMSON P. Stanley Baldwin: Conservative Leadership and National Values. Cambridge. 1999; PERKINS A. Baldwin. L. 2006.
      4. АЛПАТОВА Г.М. «Новый консерватизм» Стэнли Болдуина. В кн.: Консерватизм: идеи и люди. Пермь. 1998; АБОЛМАСОВ В.В. Стэнли Болдуин и программа «нового консерватизма». — Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2013, № 1 (27), ч. I.
      5. Baldwin Papers: A Conservative Statesman, 1908—1947. Cambridge. 2004.
      6. JONES T. Whitehall Diary. Vol. I. L. 1969, p. 255.
      7. YOUNG G.M. Op. cit., p. 23.
      8. Ibid., p. 24.
      9. STEED W. Op. cit.,p. 17.
      10. YOUNG G.M. Op. cit., p. 27.
      11. JENKINS R. Op. cit., p. 47.
      12. YOUNG G.M. Op. cit., p. 29.
      13. JENKINS R. Op. cit., p. 50. См. также: HYDE H.M. Op. cit., p. 103-104. «К» - аббревиатура слова «козел», которым за глаза многие в правительстве называли Ллойд Джорджа.
      14. YOUNG G.M. Op. cit., p. 41-42.
      15. BALL S. The Conservative Party and the British Politics, 1902—1951. L.-N.Y. 2013, p. 68.
      16. JENKINS R. Op. cit., p. 54-55.
      17. О Керзоне подробнее см.: СЕРГЕЕВ Е.Ю. Джордж Натаниэль Керзон — последний рыцарь Британской империи. М. 2015.
      18. YOUNG G.M. Op. cit., p. 52.
      19. JAMES R. Memoirs of a Conservative. J.C.C. Davidson’s Memoirs and Papers 1910— 1937. L. 1969, p. 152; MIDDLEMAS K., BARNES J. Op. cit., p. 169; Baldwin Papers, p. 84.
      20. BALDWIN S. Our Inheritance. Speeches and Addresses. L. 1928, p. 307.
      21. JENKINS R. Op. cit., p. 64.
      22. Ibid., p. 66.
      23. Times. 26.X.1923.
      24. POWELL D. British Politics, 1920-1935. The Crisis of the Party System. L.-N.Y. 2004, p. 122.
      25. JONES T. Op. cit., vol. I, p. 260.
      26. British General Election Manifestos 1918—1966. Chichester. 1970, p. 18.
      27. Baldwin Papers, p. 141.
      28. Times. 12.11.1924; MIDDLEMAS K., BARNES J. Op. cit., p. 261-262.
      29. YOUNG G.M. Op. cit., p. 75.
      30. JENKINS R. Op. cit., p. 80.
      31. RAMSDEN J. Op. cit., p. 211.
      32. BALDWIN S. On England and Other Addresses. L. 1926, p. 66—68.
      33. См., например: Times. 14.VI, 3.X.1924.
      34. См., например: POWELL D. Op. cit., p. 144.
      35. BALDWIN S. On England and Other Addresses, p. 7.
      36. Ibid., p. 2—5; BALDWIN S. This Torch of Freedom. Speeches and Addresses. L. 1935, p. 12-14.
      37. YOUNG G.M. Op. cit., p. 144; WHYTE A.G. Op. cit., p. 129.
      38. Times. 3.X.1924. См. также: Times. 20.X.1924.
      39. Опубликованное в прессе письмо (вероятная фальшивка) включало в себя указания Коминтерна английской компартии относительно агитации в пользу англо-советского договора, а также возможного захвата власти в Англии.
      40. JENKINS R. Op. cit., р. 86.
      41. YOUNG G.M. Op. cit., p. 63.
      42. MOWATT C. Britain Between the Wars, 1918-1940. L. 1955, p. 339, 341; POWELL D. Op. cit., p. 145.
      43. Parliamentary Debates. House of Commons, vol. 195, col. 83.
      44. BALDWIN S. Our Inheritance. Speeches and Addresses, p. 213—214; YOUNG G.M. Op. cit., p. 99, 103.
      45. Royal Commission of the Coal Industry (1925). Summary of Findings and Recommendations. In: ARNOT P. The General Strike May 1926: Its Origin and History. L. 1926, p. 96-101.
      46. Parliamentary Debates. House of Commons, vol. 195, col. 70—71.
      47. YOUNG G.M. Op. cit., p. 116, 122.
      48. JENKINS R. Op. cit., p. 102.
      49. Times. 10.V.1926.
      50. JENKINS R. Op. cit., p. 18.
      51. Times. 13.V.1926.
      52. Ibid. 11.V.1929.
      53. MORGAN K.O. The Age of Lloyd George. L. 1971, p. 101.
      54. Times. 21.V.1929.
      55. JENKINS R. Op. cit., p. 110.
      56. Daily Herald. l.XI. 1929.
      57. VOHRA R. The Making of India. A Historical Survey. N.Y. 2001, p. 151.
      58. Parliamentary Debates. House of Commons, vol. 249, col. 1426.
      59. COLE G.D.H. A History of the Labour Party from 1914. N.Y. 1969, p. 234.
      60. MACLEOD I. Neville Chamberlain. L. 1962, p. 149.
      61. JAMES R. Op. cit., p. 368.
      62. Ibid., p. 370; Baldwin Papers, p. 268.
      63. BALDWIN S. On England and other Addresses, p. 52.
      64. Parliamentary Debates. House of Commons, vol. 295, col. 882.
      65. Baldwin Papers, p. 333.
      66. Parliamentary Debates. House of Commons, vol. 302, col. 367.
      67. JENKINS R. Op. cit., p. 137.
      68. ЧЕРЧИЛЛЬ У. Вторая мировая война. Т. 1. М. 1997, с. 58.
      69. JENKINS R. Op. cit., р. 140.
      70. TEMPLEWOOD V. (HOARE S.J.G.) Nine Troubled Years. L. 1954, p. 178.
      71. HYDE H.M. Op. cit., p. 404-405.
      72. Parliamentary Debates. House of Commons, vol. 307, col. 856.
      73. TEMPLEWOOD V. Op. cit., p. 185.
      74. HYDE H.M. Op. cit., p. 444.
      75. JENKINS R. Op. cit., p. 14, 147.
      76. Parliamentary Debates. House of Commons, vol. 318, col. 2179.
      77. Ibid., col. 2180-2182.
      78. Ibid., col. 2185. Об обстоятельствах отречения короля см. также: ОСТАПЕНКО Г.С. Британская монархия от королевы Виктории до наследников Елизаветы II: концепция управления и личность суверена. М. 2014, с. 218—234.
      79. JENKINS R. Op. cit., р. 158.
      80. Baldwin Papers, p. 365.
      81. Ibid., p. 457; Parliamentary Debates. House of Lords, vol. 110, col. 1390—1394.
      82. JENKINS R. Op. cit., p. 23-24.
      83. Первый раз Болдуин был в США в начале 1920-х годов.
      84. STEED W. Op. cit., р. 11; THOMAS J.H. My Story. L. 1937, p. 230.
      85. YOUNG G.M. Op. cit., p. 140.