3 posts in this topic

Н.И. Басовская. Диалог короля и сословий на закате Средневековья: Карл V Мудрый

Статья посвящена проблеме зарождения национального самосознания во Франции в эпоху позднего Средневековья. Одним из проявлений этого процесса стал нетрадиционный диалог королевской власти в лице короля Карла V с непривилегированными сословиями страны.

Карл V (род. 1337, король 1364–1380 гг.) – правитель Франции с неслучайным прозвищем «Мудрый». Прозвище, данное ему народом Франции, отражает, как все подобные народные метафоры, нечто весьма существенное для понимания личности этого монарха. Он находился у власти в переходную эпоху, образно и точно названную Й. Хейзингой «осенью Средневековья». Как у всякой осени, у нее была «золотая пора» – время, когда внутренние кризисные явления в жизни общества неизвестны участникам событий, но... проявляются в их поведении.

В предшествующий период западноевропейской истории, который можно назвать веком рыцарства и рыцарственности, мудрость не являлась наиболее ценимым качеством правителя, о чем и свидетельствуют тогдашние прозвища, например Ричард I Львиное Сердце или Людовик IX Святой. Выше всего ценился меч, разящий врагов, и особенно «неверных». А вот вторая половина «осеннего» XIV в. предложила альтернативную оценку королевских качеств в виде мудрости Карла V.

В ее основу, на мой взгляд, легло то, что современниками вовсе не осознавалось и не формировалось – а именно начавшийся при Карле V диалог короля и сословий, прежде всего горожан.

Известно, что в личности и поведении Карла V проявлялись весьма необычные для Средневековья свойства1. Например, этот король не выходил на поле брани и турниры, передав высшие военные полномочия Бертрану Дюгеклену – безвестному рыцарю из Бретани. Практически незнатный человек (да еще из считавшейся полудикой Бретани) – на должности коннетабля, чаще всего занимаемой принцами крови, родственниками короля. Это казалось невозможным, но назначение состоялось, что представляет собой, на мой взгляд, некое «послание» высшей французской знати, сознание которой всецело определялось нормами классического Средневековья, когда понятие знатности ставилось несравненно выше любых деловых качеств. Неким существенным дополнением к этому косвенному «посланию» была хорошо известная «книжность» короля, который собрал лучшую для своего времени библиотеку (около 900 томов), тратил большие средства на приобретение старинных рукописей, проявляя совершенно нетипичные для высшего сословия этой эпохи качества.

Однако если его диалог с высшим сословием, носителем вековых традиций Средневековья, имел косвенный, скрытый в глубине поступков характер, то обращения короля к непривилегированным представителям тогдашнего французского общества были прямыми и открытыми. И это диалог с меняющимся временем и самим собой.

Представляется интересным рассмотреть логику движения Карла V к этому диалогу, важнейшему и показательному для эпохи «осени Средневековья».


Charles_V_le_Sage.png

576px-Charles_V_et_Jeanne_de_Bourbon.jpg
Карл V Мудрый и Жанна де Бурбон
800px-G%C3%A9n%C3%A9alogie_Charles_V.svg

Adoubement1.jpg

John_the_Good_king_of_Fra_ordering_the_a
Иоанн Добрый арестовывает Карла Злого. Как в сказке... Миниатюра из Хроники Фруассара

Retour_en_angleterre_de_Jean_II.jpg
Иоанн Добрый под конвоем англичан

Jacquerie_meaux.jpg
Восстание в Париже

Paix_entre_Charles_de_Navarre_et_Charles
Примирение между Карлом V и Карлом Злым

423px-Traite_de_Bretigny_ru.svg.png
Синее - владения короля Франции, желтое - Карла Злого, красное - короля Англии, белое - территории, отошедшие к Англии по договору в Бретиньи

Cocherel.jpg
Битва при Кошереле между Карлом V и Карлом Злым

Charles_de_Navarre_et_Charles_V_1371.jpg
Очередное примирение и оммаж Карла Злого


Личная и политическая биография Карла V неотделима от истории первой половины Столетней войны. Он родился в 1337 г., т. е. в год объявления знаменитого западноевропейского политического конфликта в абсолютно средневековом контексте борьбы двух королевских домов – Плантагенетов и Валуа. Английский король Эдуард III объявил правившего в этот момент деда Карла V, Филиппа VI, узурпатором, а себя – законным правителем Франции. Отец Карла V Иоанн II Добрый (1350–1364) был вторым коронованным представителем рода Валуа на французском престоле2. В его отчаянных усилиях, направленных на укрепление классических рыцарских ценностей (например, создание Ордена Звезды, основанного на явном подражании легендарному королю Артуру и рыцарям круглого стола), мне видится стремление усилить и украсить неуверенное положение первых Валуа. Опора Иоанна II на объективно уходящие в прошлое идеалы рыцарства должна была привести его деятельность к естественной неудаче, глубина которой оказалась в реальности подлинным крахом: страшное военное поражение 1356 г. при Путье, английский плен короля Франции, катастрофический экономический и политический кризис во французском королевстве.

Выход из трагической ситуации, возникшей в стране после битвы при Пуатье, пришлось искать и находить Карлу V, сначала в статусе дофина-регента, а затем – французского короля.

Детство и юность дофина Карла закончились 19 сентября 1356 г. на поле сражения с войском наследника английского престола Эдуарда Черного Принца. Девятнадцатилетний Карл покинул поле боя по приказу отца Иоанна II, который как истинный рыцарь сам отступить не мог и оказался вместе с младшим сыном Филиппом в английском плену.

Жизненный опыт дофина к этому моменту некоторым образом мог подготовить его к успешным поискам выхода из абсолютно трагической ситуации, сложившейся во французском королевстве. Лишившийся матери в двенадцатилетнем возрасте и непригодный к участию в активной рыцарской деятельности отца (хилый, тщедушный мальчик)3, принц Карл обратился к чтению книг.

Рубеж XIII–XIV вв. был отмечен в Западной Европе возрождающимся интересом к литературному наследию античности и появлением авторов, как бы соединявших в своем творчестве латинские мотивы и духовные ценности Средневековья4. Особое внимание дофина привлекало получившее известность во Франции сочинение Жана де Жуанвиля «История Людовика Святого», написанное в конце XIII в.5 Можно предположить, что юный дофин вглядывался в нарисованный автором портрет идеального государя с вниманием и пытливостью, свойственными людям-книжникам любой эпохи.

Отмечу также, что в свои девятнадцать лет будущий Карл V уже давно не был ребенком и даже незрелым юношей. И дело не только в том, что в эпоху Средневековья взрослость в принципе приходила к человеку раньше, чем в последующие времена. Дофина рано женили на его кузине Жанне де Бурбон. В год свадьбы (1350 г.) ему было тринадцать лет, а ко времени битвы при Пуатье у супругов появились первые из их будущих десяти детей.

Итак, после Пуатье Франция фактически потеряла армию, так как не подчиненные единому командованию (в отличие от войска английского короля) рыцарские отряды покинули поле боя, оставив на нем Иоанна II. Вновь призвать их на основе устаревшего средневекового вассалитета король не мог, так как находился в плену у англичан. Рыцарскому сословию Франции был, кроме того, нанесен очень серьезный моральный удар: твердо присвоив себе славу лучших воинов, они не только потерпели страшное поражение и понесли большие потери (не менее 2500 человек), но и подорвали свой авторитет во Франции. Статус рыцаря как представителя привилегированного сословия предполагал безусловное уважение к нему со стороны «простецов». После Пуатье очевидно что-то пошатнулось в этой важнейшей составляющей средневекового мироустройства. Хронисты сообщают о крайнем неуважении и даже презрении, проявленном горожанами по отношению к рыцарским отрядам, проходившим по французским городам и городкам после позорного поражения. Как плохих актеров в античном театре, горожане забрасывали их тухлыми овощами и фруктами6.

Какая-то часть французской знати открыто изменила своему королю, приняв сторону претендента на корону короля Наварры Карла по прозвищу Злой. Иоанн II еще до Пуатье приказал заточить его в знаменитый замок Шато-Гайяр как человека, опасного для престола. Теперь в обстановке политического кризиса его сторонники с оружием в руках выступили с требованием освобождения Карла Наваррского.

В этой обстановке будущий Карл V в статусе дофина созвал Генеральные штаты в очевидной надежде привычно затребовать дополнительных субсидий для выкупа короля. В ответ Штаты выдвинули определенные условия, которые известны из текста знаменитого «Великого мартовского ордонанса», подписанного дофином 3 марта 1357 г. Документ, реально ограничивавший королевскую власть во Франции и содержавший по существу, план серьезных преобразований системы суда и управления, не был результатом диалога между королевской властью в лице дофина Карла и сословиями, прежде всего горожанами. Это вовсе не тот диалог, о котором было сказано в начале статьи, «тот диалог» еще должен родиться и знаменовать собой начало принципиальных изменений во взаимоотношениях королевской власти и непривилегированных сословий.

А пока это был результат прямого давления на дофина Карла, оказанного оппозицией горожан во главе с купеческим старшиной Парижа Этьеном Марселем. Реакция будущего Карла V Мудрого на попытки ограничить королевскую власть была вполне традиционно королевской. Представители городской оппозиции были для него обыкновенными бунтовщиками, пытавшимися подорвать многовековые устои бытия.

Через несколько месяцев, летом 1357 г., дофин попытался отменить Ордонанс7. Это ускорило начало Парижского восстания под руководством Этьена Марселя8. А 22 февраля 1358 г. восставшие парижане дали дофину урок насилия в несостоявшемся диалоге с сословиями: два маршала дофина были убиты восставшими на глазах бессильного и безвластного на тот момент правителя непосредственно в его дворце. Какой здесь возможен диалог?

14 марта 1358 г. дофин Карл принял титул регента, а 25 марта бежал из Парижа.

В мае 1358 г. начался страшный бунт крестьян на северо-востоке Франции, известный под названием Жакерии. С ноября 1357 г. бежавший из заточения Карл Злой развернул борьбу против дофина на юго-западе. В Париже до июля 1358 г. продолжили бунтовать горожане во главе с Этьеном Марселем.

Было бы странно, если бы англичане не воспользовались такой благоприятной обстановкой для попытки добиться окончательного успеха во Франции. Лето 1358 – осень 1359 г. стали временем особенно масштабных опустошений во Франции. Англичане в союзе с наваррцами разграбили и обескровили Нормандию, Пикардию, Бретань, опустошили территории вокруг Парижа, прошли грабительскими рейдами по французскому юго-западу.

В этой поистине трагической ситуации началось то, что можно назвать сопротивлением населения Франции и даже началом освободительного движения, апогеем которого примерно спустя полстолетия станет появление исторической фигуры Жанны д’Арк.

Мне уже доводилось анализировать эту сторону истории Столетней войны, выделять и оценивать этапы освободительного движения, состав его участников и т. п.9 Однако в контексте данной статьи хотелось бы подчеркнуть тот факт, что у истоков массового сопротивления завоевателям-англичанам стоял дофин Карл, ставший в 1364 г. французским королем.

Выше было показано, что его попытки диалога с Генеральными штатами и городской верхушкой Парижа в лице Этьена Марселя окончились полной и вполне естественной неудачей. И все же нашлось нечто общее, что сблизило позиции Карла и большей части его подданных. Интуитивно, а скорее просто от полного отчаяния дофин начал обращаться к своим подданным с призывами оказать сопротивление захватчикам. В том самом 1358 г., когда он бежал из бунтующего Парижа, Карл подписал воззвание «ко всем добрым городам» Пикардии и Вермандуа за помощью «для сопротивления наваррцам, которые опустошают французское королевство». Известный хронист Ж. Фруассар сообщает, что «добрые города были рады сделать это»10. Итак, в Париже бунт, а некие «добрые города» – на стороне дофина. Причину этого понять не так уж сложно: во Франции растет сила сопротивления захватчикам, начинающаяся с элементарной самообороны. При этом люди знают, что дофин отверг Лондонский договор, подписанный пленником-королем Иоанном II, согласно которому под английскую власть должны были отойти огромные территории во Франции. И это объективно сближает их позиции.

Поразительным представляется то, что дофином Карлом в скором времени были «замечены» даже французские крестьяне.

С одной стороны, какая-то их часть приняла участие в Жакерии – темном кровавом бунте, где восставшие были готовы истребить всех дворян, но не отказались при этом от знамени с королевским гербом. С другой – они же, крестьяне, начали создавать отряды самообороны, обращаясь к дофину за разрешением использовать крепости или заброшенные обители в качестве базы для их партизанских действий11. Создается впечатление, что дофин Карл наконец «услышал» обращенный к нему призыв анонимного автора знаменитой «Жалобной песни о битве при Пуатье». В этом произведении, которые мы сегодня могли бы определить как художественно-публицистическое, содержался призыв к юному дофину «повести за собой на войну Жака-Простака – уж он не бросится бежать ради сохранения своей жизни»12.

Отмечу, что неизвестный автор совсем не обязательно имел в виду под прозвищем Жак-Простак только французских крестьян.

В хрониках XIV в. есть сведения о том, что этой презрительной формулой французские дворяне и завоеватели-англичане определяли не только крестьян, но и горожан13. Факты из истории крепнущего сопротивления свидетельствуют о том, что оно сближало сословия в общем противостоянии захватчикам. Так, в 1360 г. в Нормандии, по сообщению анонимного автора «Хроники первых четырех Валуа», нормандские рыцари действовали против захватчиков совместно с городским ополчением из Руана и крестьянами окрестных деревень. При осаде захваченного англичанами города Бутанкура крестьяне обеспечили воинам проход в город, соорудив настил над рвом, который они завалили деревьями14.

Некий элемент сближения со своими подданными на основе противостояния врагам королевства был, по всей видимости, интуитивно найден дофином Карлом в совершенно безвыходной ситуации конца 1350-х годов. Обретя после смерти Иоанна II всю полноту власти, Карл V не отступил от этой позиции, продолжая исполнять роль вдохновителя массового сопротивления завоевателям. Это в середине – конце 60-х гг. отразили официальные распоряжения и обращения к подданным, подписанные молодым королем15 (Карл получил корону в возрасте 26 лет). В документах, связанных с войной, Карл V неизменно подчеркивал ее тяготы для населения Франции. Так, назначая в 1364 г. Бертрана Дюгеклена на его первый крупный военный пост («капитан-генерал Нормандии») король отметил, что его главная задача – борьба с наваррцами, которые «вторглись в герцогство Нормандию и причинили большой ущерб нашим подданным»16. Замечу, король говорит не о притязаниях Карла Злого на французскую корону (т. е. на его трон, который он только что получил). Он говорит о чем-то более существенном для своих страдающих от войны подданных. Хронист Жан де Венетт чутко отразил это в своем произведении, написав по поводу назначения Дюгеклена: «Бертран ... обещал королю Франции изгнать силой оружия всех врагов королевства, грабителей и воров»17
.
Подлинным завершением поиска диалога с сословиями, на мой взгляд, можно считать лозунги, под которыми Карл V официально возобновил войну против Эдуарда III в 1369 г. В своем обращении к жителям Франции он писал не о притязаниях английского короля на французскую корону, хотя очевидно, что для него это было очень важно. На пути обретения той мудрости, которую народ отразит в прозвище короля, Карл V апеллировал к гораздо более близким для населения страны мыслям и чувствам: «Да будет всем известно, что Эдуард Английский и его старший сын Эдуард принц Уэльсский начали против нас и наших подданных открытую войну, они грабят и жгут наши земли и причиняют всякое зло и потому являются нашими врагами»18.

В такой «редакции» Карла V война, которую в начале XIV в. назовут Столетней, перестала быть исключительно делом королей. Здесь – истоки изменения ее характера во времена Жанны д’Арк и Карла VII Победителя. Начавшийся диалог феодального монарха с сословиями отразил истоки того, что много позже назовут патриотизмом и зарождением национального самосознания.

Это – одно из проявлений «осени Средневековья», едва ли осознанное современниками, но замечаемое глазами историков.

Примечания

1. Существующая биографическая литература, посвященная Карлу V, не очень-то обширна. Основные качества этого короля наиболее подробно рассмотрены Франсуазой Отран: Autrand F. Charles V. P.: Fayard, 1994.
2. Bordonove T. Jean le Bon et son temps 1319–1364. P.: Ramsey, 1980.
3. Ф. Отран подробно излагает представленные во фанцузской историографии дискуссии вокруг диагноза болезненного дофина Карла (Autrand F. Op. Cit. P. 471–472).
4. Кретьен де Труа переводил Овидия и активно использовал в своем творчестве комплекс легенд о короле Артуре и рыцарях круглого стола: Les Romans de Chrestien de Troyes. T. 1–4. P., 1953–1963.
5. Сalmette J.Charles V. P., 1947. P. 92.
6. Chromique des quatre premiers Valois (1327–1393). P., 1862. P. 46.
7. Le Febvre J. E.Marcel ou le Paris des marchands au XIV siècle. P., 1926. P. 131.
8. Avout J. d’. Le meurtre d’E. Marcel, 31 juillet 1358. Р., 1960.
9. Басовская Н.И. Освободительное движение во Франции в период Столетней войны // Вопросы истории. М., 1987. № 1.
10. Froissart J. Chronicles of England, France, Spain / Tr. D. Bouchier lord Berners. L., 1812. V. 1. Р. 223.
11. Об этих фактах красочно повествует хронист Жан де Венетт, труд которого пронизан симпатией к простым людям Франции: The Chronicle of Jean de Venette / Ed. R.A. Newhall. N. Y., 1953. Р. 80, 86, 88, 90–93.
12. Цит. по: Mirepoix L. La guerre de Centans. P., 1973. Р. 367.
13. Chronique de quatre premiers Valois... Р. 64.
14. Ibid. Р. 102.
15. Mandements et actes divers de Charles V (1364–1380). P., 1874.
16. Ibid. Р. 67.
17. The Chronicle of Jean de Venette. Р. 124.
18. Mandements… Р. 269.

Вестник РГГУ. - 2010. - N 18 : Серия "Исторические науки : Всеобщая история". - С. 76-83.

Share this post


Link to post
Share on other sites

С. А. ПОЛЬСКАЯ. ПОТЕСТАРНЫЕ СТРАТЕГИИ КАРЛА V: СТАТУС «ЛЮДЕЙ ВОЙНЫ»*

В правление Карла V Мудрого (1364–1380) во Франции, как известно,начинает растиутерянный было Иоанном II авторитет монархии, репрезентированный в целой серии потестарных функций, в том числе и их представительской стороны. Так, усиливается роль собственно королевской резиденции как наглядного выражения публично-правовой властии одновременно средоточия личного окружения монарха. Еще одной причиной стало то обстоятельство, что в условиях кризиса поражений начавшейся Столетней войны, по меткому выражению Ж. Дюби, «государство не могло более пренебрегать делом привлечения сердец»1, в котором внешнее выражение могущества власти играло далеко не последнюю роль. С этой целью, сразу по восшествии Карла V на престол, в течение 1364–1369 гг., Раймоном де Тамплем (Raymond du Temple)2 перестраивается замковая архтектура Лувра, который во второй половине XIV в. оказался глубоко внутри городских стен. Он еще сохранял вид типичного замка: высокие башни с бойницами и окружающую его стену, но оказался декорирован многочисленными окнами и слуховыми окошками на крышах, в свою очередь, обрамленных многочисленными скульптурными изображениями. Все это делало резиденцию короля уже более похожей на дворец, чем военную фортификацию3. И все же Карл предпочитал жить в специально выстроенной резиденции – в отеле св. Павла (Saint-Paul), который располагался в квартале св. Антония, неподалеку от Венсеннского леса и одноименного дворца, куда король время от времени тоже наведывался. Еще одной резиденцией стал более отдаленный замок Боте-сюр-Марн (Beauté-sur-Marne). Таким образом, двор отдалился от города в предместья, где достиг новых репрезентативных высот, заимствованных по всей Европе4.

Возможно, выход за пределы города был вызван нелюбовью короля к Парижу и его жителям, виной чему – восстание Этьена Марселя и последующие события регентства 1358 –1360 гг. Недаром, едва надев корону, Карл V немедленно приказал воздвигнуть Бастилию в знак принуждения Парижа кповиновению (хотя это не мешало ему строить новые мосты через Сену, заботиться о чистоте города и даже планировать рытье канала между Сеной и Луарой)5.

Перипетии катастрофы при Пуатье, откуда он спасался бегством, двух регентств 1356–1360 и 1364 гг. сделали короля обладателем подчас несовместимых качеств характера: недоверчивым и терпеливым, склонным обходить прямые конфликты и крайне щепетильным, – одним словом, цепким, вопреки обстоятельствам. Отсюда его интерес к праву, к тщательному соблюдению своих обязанностей монарха, к протоколу, к собственному и чужому профессионализму. Это мало соответствовало традиционным представлениям о короле-рыцаре (так, сын Эдуарда III, герцог Ланкастерский Джон Гонт, не скрывая презрения, публично называл Карла V «адвокатом»)6.

Высшие должности двора традиционно принадлежали крупным сеньорам. Великий камергер – граф Гийом де Танкарвилль (Guillaume de Tancarville); первый камергер – Филипп Савойский (Philippe de Savoie); духовник и бывший наставник короля Николя Орезм (Nicolas Oresme), граф д’Этамп составляли основу королевского совета и выступали активными сторонниками его преобразований: монетной, налоговой, военной и пр. реформ7.

Однако, именно как реформатор, Карл был склонен приближать мелкую знать, клир и горожан. Так, место канцлера по очереди занимали братья де Дормон (de Dormans): Жан, в 1361–1372 гг., Гийом, в 1372–1373 гг., и вновь Жан в 1373 г.; первым президентом Парижского Парламента в 1373–1380 гг. являлся Пьер д’Оржемон (Pierre d’Orgemont); а прево Парижа с 1370 по 1382/83 гг. – Уго Обрио (Hugues Aubriot)8. Даже личный конфидент и бывший воспитатель короля – Шарль Буро де ла Ривьер (Charles Bureaude la Rivière) – происходил из незнатной среды9.

Любовь к чтению и непрочное знание иных языков, кроме родного, привлекли ко двору и незнатных интеллектуалов-переводчиков. Так, не имея возможности читать Аристотеля по латыни, король пользовался французским переводом его «Политики», сделанным, возможно, Раулем де Престлем (Raoul de Presles). Известно, что для Карла и Людовика Анжуйского он перевел ряд других произведений, в том числе трактат «О двух властях» и «Град божий» Августина10. Другим переводчиком, много трудившимся на королевской службе, был госпитальер Симон Эсден (Simon Hesdin), которому принадлежит французскийвариантизвестного сочинения Валерия Максима «О замечательных деяниях и изречениях»11.

Однако в перечень политических стратегий короля входило, в первую очередь, привлечение лучших представителей общества для государственной службы, в первую очередь – для широкой серии реформ и связанных с ними централизаторских преобразований. Не стали исключением из их числа и les gens des armes – «люди войны», непосредственно призванные осуществлять победы над армией Ланкастеров.

При этом Карл V невыгодно выделялся из числа своих ближайших предшественников и преемников своей внешностью. Прижизненные портреты показывают нам его как болезненного, хилого, почти изможденного человека. Его современница, блистательная интеллектуалка своей эпохи, Кристина Пизанская так описывает его: «С крупной головой, узкий в плечах <...>, с красивым, немного вытянутым, лицом, крупным носом и <…>большими карими красивой формы глазами, с не таким уж маленьким ртом <...> и светлыми волосами, в черном или коричневом платье, но с бледной кожей. Его лицо всегда было мудрым, спокойным и учтивым, и все жесты не обнаруживали ни горячности, ни гнева, но умеренность и самообладание. У него был выразительный взгляд, мелодичный мужской голос, произносящий при этом самые прекрасные речи, настолько же хорошо организованные, как и приятные слуху, без какой-либо избыточности…»12. В итоге, как резюмирует Кристина, перед нами, его подданными, предстает правитель от природы «умный и умудренный опытом» (sage et visseux)13 одновременно.

В силу своих болезней Карл V первым из французских королей даже номинально не командовал войсками, передоверив эту ранее исключительно королевскую функцию профессиональным военным, занявшим ведущие должности при его дворе. Речь идет о коннетаблях Бертране Дю Геклене (Bertrand du Guesclin), Оливье де Клиссоне (Olivier de Clisson), Оливье де Мони (Olivier de Mouny) и адмирале Жане де Вьенне (Jean de Vienne). Имелись и маршалы: Арно д‘Одрегем (Arnoulf d’Odregem), старший Бусико (Boucicaut), Мутен де Бленвиль (Moutin de de Blainvile) и Людовик де Сансерр (Louis de Sancerre). Кроме того, не следует забывать и о явных военных талантах одного из братьев короля – Людовика Анжуйского.

Но не только слабое здоровье короля заставило его отказаться от прежних традиций монарха-воина. Затяжной характер войны, широкий разброс провинций, в которых велись боевые действия, английская оккупация различных областей Франции – все делало необходимым делегирование королем командных функций и вело к постоянному расширению полномочий и росту значимости именно военных придворных должностей. В первую очередь это касалось коннетабля, полномочия которого на поле боя и в военной сфере в целом почти не уступали королевским. Это находит подтверждение даже в достаточно отдаленном от реалий войны протоколе (ordo) инаугурационной церемонии, обновленной королем и позже получившей наименование «Коронационная книга Карла V» (1364 г.). Она предусматривала целую серию изменений, в том числе и касающихся репрезентативных полномочий коннетабля.

Прежде всего, коннетабль и «другие первые офицеры и сеньоры, которых король пожелал пригласить»14 присутствует при ритуальном пробуждении короля в день его инаугурации. Далее, еще одной прерогативой стало участие в ритуале благословения меча. Приняв меч из рук архиепископа, сообщает текст ordo, король «передает его коннетаблю, который держит его обнаженным в течение всего посвящения»15. Подтверждение этому обнаруживается в сопровождающей «Коронационную книгу» серии миниатюр, на одной из который, иллюстрирующей ритуал пэров16, на переднем плане, слева от Карла V, изображена фигура коннетабля с обнаженным мечом в правой руке. Наконец, именно с этого времени кортеж, сопровождающий монарха во время его посткоронационного въезда в Париж, состоит не только из пэров, принцев крови и прочих членов королевской фамилии, – появляется коннетабль, возглавляющий кавалькаду светской знати и рыцарства17.

Одним из лучших коннетаблей эпохи Столетней войны, вне сомнения, в правление Карла V стал Бертран Дю Геклен, не обладающий для этого, казалось бы, никакими исходными качествами. Родившийся около 1320 г. в замке Мотт Броон в семье мелкого бретонского рыцаря, он не только не получил никакого образования, а остался полностью безграмотным, не научившись ни читать, ни писать. Во время борьбы за Бретонское герцогство в 1341–1364 гг. он сражался на стороне поддерживаемого Францией Карла де Блуа, возглавлял небольшой отряд рутьеров, ведший войну с англичанами и их ставленником Жаном де Монфором. В 1356–1357 гг. Дю Геклен оборонял г. Ренн в Бретани. В итоге с 1364 г. он окончательно оказался на службе у Карла V, разбил англичан в битве при Кошереле и даже стал королевским наместником Нормандии18.

Когда Дю Геклен поступил на королевскую службу накануне вступления на престол Карла V, он был всего лишь капитаном вольных наемников, увлекавшимся набегами и грабежами, но превосходивший прочих властностью и строгой дисциплиной, установленной им среди своих людей. И этому человеку скромного происхождения и грубой внешности – его надгробие в Сен-Дени являет нам изображение его большой головы, квадратных плеч, широкого, приплюснутого носа, рта, в котором человеческой кажется только улыбка, – предстояло всего через шесть лет занять самую значимую военную должность во Французском королевстве19. При этом его нельзя назвать полководцем, не знавшим ни одного поражения, поскольку военная удача периодически изменяла его планам. Так, в том же 1364 г.в битве при Орее в Бретани Дю Геклен попал в плен к англичанам и был выкуплен за 100 тысяч ливров; деньги дали папа, французский король и некоторые другие государи20.

В 1367 г. Дю Геклен возглавил отряд наемников, направленный Карлом V в Кастилию на помощь союзнику Франции, графу Энрике Трастамарскому, который пытался свергнуть своего сводного брата, короля Кастилии Педро IV Жестокого, поддерживаемого англичанами. В том же году Дю Геклен был разбит в битве при Нахере (Северная Испания), взят в плен и снова выкуплен. В 1369 г. он победил войска Педро IV Жестокого в сражении при Монтеле, благодаря чему Энрике Трастамарский стал королем Кастилии Генрихом II21.

В 1370 г. Карл V даровал Дю Геклену титул графа де Лонгвилля и назначил его коннетаблем Франции, что было неслыханно для бывшего предводителя рутьеров. И дело было не только в его низком происхождении и неграмотности. Выдвижение на высшие командные посты представителей мелкой знати в предыдущем ходе Столетней войны оказалось самым слабым местом военной организации Франции, поскольку неизбежно вело к злоупотреблениям и протестам аристократии. Так, Фруассар был поражен милостью, оказанной Дю Геклену – ведь он не знает грамоты! Однако, сообщая о решении Карла V, хронист вкладывает в уста новоявленного коннетабля пространную и достаточно аргументированную речь: «Истинно, дорогой сир и благородный король, я должен осмелиться воспротивиться вашему великодушному намерению: как бы то ни было, сир, истинная правда, что я беден и что недостаточно знатен для того, чтобы принять столь важный и столь благородный пост коннетабля Франции. Ибо подобает, чтобы этот военачальник достойно исполнял свои обязанности, и с этой целью ему надлежит командовать в первую очередь великими мужами, а не маленькими людьми. Взгляните же, сир, теперь на моих господ Ваших братьев, Ваших племянников и Ваших кузенов, которые командуют многими воинами в Вашем войске и сопровождают Вас в походах. Сир, как мог бы я осмелиться отдавать им приказы? Безусловно, сир, зависть столь велика, что мне следует бояться ее. И потому, сир, я прошу вашей милости, простите меня и доверьте этот пост кому-либо другому, кто примет его с большей радостью, нежели я, и сможет лучше исполнять возложенные на него обязанности». Не менее откровенен и ответ короля, в котором явно проступает его позиция решительного в своем красноречии политика: «Тогда король сказал: “Мессир Бертран, Вам нечего стыдиться, потому что если я, мои братья, кузены и племянники, а также всякие графы или бароны в моем королевстве, не подчинимся вам, или сделаем что-то раздражающее Вас, я буду так разгневан, что это заметит всякий. Кроме того, назначение следует принимать добровольно, я же молю Вас [о согласии – С.П.]”»22. Кристина Пизанская сообщает о ликовании в армии, вызванном назначением Дю Геклена: «Как только Бертран стал коннетаблем, это стало большой радостью среди доблестных рыцарей, и многие из них взяли в руки оружие, которое ранее отвергали (т.е. перешли на сторону короля – С.П.)».

Как и его предшественник, Робер де Фьенн (Robert de Fienne), Дю Геклен получил огромные полномочия, но и они оказались еще более широкими. Карл V, по сути, уравнял права коннетабля с прерогативами принцев крови, сделав его третьим лицом при Дворе после короля и его братьев. Когда придет черед правления Карла VI, его почти 30-летнее психическое расстройство приведет к тому, что коннетабль Бернар д’Арманьяк (Bernard d’Armagnac) будет пытаться править страной23. Начало этому процессу будет положено ордонансом 1370 г. о прерогативах коннетабля. Он предусматривал целый ряд принципиальных для усиления властных функций главы армии.

В первую очередь, коннетабль – это единственный глава армии, но не только на время войны, как было установлено ранее, а постоянно. Он лично возглавляет авангард армии под формальным командованием короля. Его должность подразумевала обладание полномочиями наместника, которыми коннетабль мог пользоваться в отсутствие короля (заключать договоры и другие соглашения, даровать прощение и т.д.), на что обычно требовалось особое право. Позже, когда коннетаблем станет соратник Дю Геклена, Оливье де Клиссон, эта должность будет предполагать право участвовать в тайном совете, где рассматривались вопросы военной политики, и никакое решение в этой области не имело силы без согласия коннетабля24.

Как уже указывалось выше, он принимал участие в инаугурации короля, во время которой нес священный сосуд (la Sainte Ampoule) с елееми держал королевский меч Joyeuse, что зафиксировано в протоколе. Во время торжественного въезда короля в крепости и города, в ряде прочих придворных церемоний коннетабль также нес его меч25.

Коннетабль лично руководит военными действиями, имея в подчинении маршалов и прочие нижестоящие чины. Даже король не может действовать на войне без совета коннетабля. Преступление против него расценивалось как оскорбление величества (la lèse-majesté). В военное время коннетабль был главнокомандующим вооруженными силами: он решал, как должны быть развернуты войска, отдавал приказы всем боевым отрядам и гарнизонам, определял ранг и место каждого бойца. Во время боя коннетабль находился в авангарде войск, и в его отряде присутствовали маршалы. Его стяг несли после стяга короля и, если король не присутствовал при взятии города или крепости, первым в знак победы вывешивался стяг коннетабля. Когда король находился при войске, могли звучать только боевые кличи короля и коннетабля. Коннетабль же отвечал за отправку всех связных и шпионов. Если, оправляясь в поход, он решал взять людей из войска, а не из своей свиты, то мог сделать это в любое время, и для этой цели у него был лучший в войске выбор лошадей после короля, и он имел право брать людей из любого отряда, кроме королевского. Когда войска коннетабля несли гарнизонную службу, они были не обязаны стоять в карауле, если не получали от него соответствующего приказа26.

Судебные права коннетабля тоже были расширены. Все преступления, совершаемые военными в походе, подлежат его суду – трибуналу. В его отсутствие правосудие вершит маршал.

Поскольку в условиях Столетней войны это неизбежно сталкивало полномочия коннетабля и маршалов, то позже в Париже был назначен их совместный трибунал – Суд Мраморного Стола (Table de Marbre)27. Наконец, коннетабли осуществляли судебную власть через своих наместника и прево. Последний назначал дополнительных прево при военачальниках в провинциях и в главных городах пограничных районов. Именно им подавались жалобы по поводу бесчинства солдат и по другим делам, связанным с нанесением ущерба мирному населению, и на основании их решения жалоба могла быть передана в суд главного прево при Table de Marbre и даже в Парижский Парламент28. В суд входили еще лейтенанты, а с 1377 г. в его состав будет включен иадмирал. Здесь разбирались уголовные дела и жалобы на все виды военного суда. Кодификационной основой для отправления правосудия выступал своего рода военный устав – труд Оноре Бовэ (Honoré Bonet) «Древо баталий» («Arbre des batailles»), созданный тогда же и в основе своей предписывающий попирающие рыцарскую вольницу повиновение командованию и верность королю29.

Где бы ни находился король, коннетабль имел право на место при дворе и сохранял его как постоянное. Он не только считался придворным чином и получал за службу огромное жалование – по одним данным – до 150, по другим – до 24 тысяч турских ливров в год30. Эта сумма была наибольшей, чем предназначенная для какого-бы то ни было лица при дворе. Карл V сохранил обычаи, предписывающие коннетаблю получать в дар от короля плащ по праздникам и однодневное жалование с каждого нанятого на военную службу, а от гарнизонных войск на однодневную плату с каждого гарнизона, в котором они несли службу. От последнего были освобождены принцы крови, моряки (их жалование получал адмирал) и те, кто служил за свой счет. Сохранилось и традиционное право коннетабля на военную добычу после трёхдневного грабежа31.

Однако ее состав не был уточнен, и Дю Геклен, в зависимости от ситуации, становился собственником золота, серебра, доспехов и прочего добра. При этом лошади доставались маршалам, военные машины – начальникам арбалетчиков, орудия – начальнику артиллерии. Золото и пленные считались собственностью короля. Но коннетаблю щедро компенсировались все эти упущения: в военное время король покрывал все его издержки, включая расходы на замену лошадей для него и его отряда. Наконец, во время осад и сражений коннетабль получал двойную плату32.

Должность оставалась пожизненной, но не наследственной, предусматривая, таким образом, военное дарование и личную храбрость33. Ни длительный плен, ни тюрьма не лишали коннетабля его звания, что периодически и происходило с Дю Гекленом, неоднократно выкупаемым из плена. Кроме того, столь широкие властные полномочия предполагали безусловную верность королю и его интересам. И здесь Дю Геклена трудно упрекнуть в отсутствии этих качеств.

Разумеется, отправление столь многочисленных полномочий не всегда проходило успешно, в том числе и в придворной среде. Так, ссора между Дю Гекленом и военным казначеем Франции Жаном де Мерсьером привела к тому, что осада Шербура в 1378 г. была сорвана и в результате стратегически важная крепость оставалась в руках противника еще шестьдесят лет34.

Но главное было выполнено. В течение почти беспрерывной десятилетней кампании Дю Геклен сумел очистить большую часть юга Франции от англичан. При этом он вовсе не стремился вести войну по рыцарским канонам, предпочитая сражаться силами наемников, а не рыцарского ополчения. Он вводил в своих отрядах жесткую дисциплину, не любил крупных сражений, предпочитая мелкие столкновения и методы скрытой войны, и именно этим добился улучшения положения Франции в Столетней войне к концу XIV в. В этом его позиция совпадала с королевской. Тактика Карла V тоже состояла в том, чтобы изматывать вражеские войска в чистом поле, избегая завязывать сражения и заботясь о том, чтобы прочно удерживать за собой как крепости, так и просто хорошо укрепленные города. И она едва не привела к катастрофическому концу поход Черного Принца, который, выступив с побережья Ла-Манша, только с большим трудом, даже не вступая в бой, сумел добраться до Бордо – столицы английской Гиени35.

Дю Геклен погиб в Южной Франции, при осаде г. Шатонеф-де-Рандон, 13 июля 1380 г., разделив судьбу многих из своих предшественников. Однако именно ему была оказана высшая посмертная почесть – быть похороненным в аббатстве Сен-Дени, усыпальнице французских королей, в ногах могилы Карла V36. Дю Геклен вошел в историю не только в качестве великого полководца, хотя не раз проигрывал свои сражения, но и как образец рыцарства, несмотря на то, что требованиям, предъявляемым традицией к последнему тоже не соответствовал даже внешне. Низкорослый, некрасивый, грубоватый, неграмотный, не любивший пышности и тяготившийся придворной жизнью, к тому же обладавший, по мнению аристократии, странными привычками (он однажды, как пишет Фуассар, дал обет «…начать сражение не раньше, чем съест три миски винной похлебки в честь Пресвятой Троицы», в другой раз – «не брать в рот мяса и не снимать платья, пока не овладеет городом»37), внутренне он полностью соответствовал своему призванию, будучи истинным «человеком войны».


Battle_of_Auray.jpg
Битва при Орее

Guesclin_retrato.JPG
Карл Мудрый назначает Дю Геклена коннетаблем

800px-Bertrand_du_Guesclin_P1210353.jpg
Голова надгробия Дю Геклена в аббатстве Сен-Дени

800px-CathedralSaintDenis4.JPG
Надгробие Дю Геклена целиком

Bust_of_Jean_de_Vienne_(Versailles)_01.j
Бюст Жана де Вьенна, Версаль


В XIV в. в Западной Европе распространился особый светский культ т.н. «девяти героев», идеальных образцов рыцарства: трех языческих (Гектор, Александр Македонский, Юлий Цезарь), трех иудейских (Иисус Навин, царь Давид, Иуда Маккавей) и трех христианских (король Артур, Карл Великий, Готфрид Бульонский). Когдав первой половине XV в. Франция потерпит самые тяжелые пораженияв Столетней войне, к ним будет приравнен и Бертран Дю Геклен – десятый коннетабль Франции38.

Но реалии жизни двора так и не примирили принцев крови с назначением на высшие должности представителей из другой среды. И неудивительно, что после смерти Дю Геклена Людовик Анжуйский желал сохранить эту должность вакантной, считая, что с ней связаны слишком значимые полномочия, а прочие братья короля, герцог Бургундский и герцог Беррийский, противились намерению Карла V назначить на этот пост другого бретонца, хотя и в большей степени приемлемого для высшего общества – Оливье де Клиссона.

Оливье V де Клиссон принадлежал к старинному бретонскому роду и был сыном Оливье IV де Клиссона и Жанны де Бельвиль. Его отец по приказу французского короля Филиппа VI был казнен в 1343 г. за сдачу англичанам бретонского города Ванна. Его овдовевшая мать бежала в Англию (а до этого, мстя за мужа, сама командовала каперским судном, действуя против французов), и при лондонском дворе наследник Клиссонов воспитывался вместе с Жаном де Монфором, будущим претендентом на престол герцога Бретонского и своим сюзереном39.

В 1341 г., когда герцог Бретонский Иоанн III умер, с притязаниями на его престол выступили роды Монфоров и Пентьевров. В сентябре 1364 г. Жан де Монфор – ставленник англичан, провозгласивший себя герцогом Бретонским Иоанном IV, воспользовался тяжелой ситуацией во Франции и осадил город Орей, на помощь которому двинулся его соперник Карл Блуаский с французским отрядом под командованием Дю Геклена.

Иоанн IV при поддержке англичан выиграл это сражение; Карл де Блуа погиб, Дю Геклен попал в плен. Вэтих условиях только что короновавшийся Карл V предпочел признать Иоанна IV герцогом при условии, что тот принесет ему оммаж; эта ситуация была закреплена Герандским договором 1365 г.40 Оливье де Клиссон, сражавшийся здесь на стороне Монфора, потерял в бою глаз, отчего появилось его второе прозвище – «Одноглазый из Орея»41.

Вскоре у него возник первый конфликт с Иоанном IV, передавшим замок Гавр42, на который он претендовал, английскому полководцу Джону Чандосу. Взбешенный Клиссон велел сжечь замок и перенести его камни на несколько километров к
югу, где они пошли на постройку его собственного замка Блен.

Военная удача заставляла Клиссона выступать по обе стороны фронта. Так, в1367 г. онпринял участие в сражении при Нахере в Испании на стороне англичан под командованием Черного принца, который пришел сюда поддержать кастильского короля Педро Жестокого. Против них выступила кастильская армия соперника Педро, Энрике Трастамарского, в союзе с отрядом Бертрана Дю Геклена, аналогично набранным из рутьеров. Англичане и, соответственно отряды Клиссона, одержали победу, вновь захватив Дю Геклена в очередной плен (Энрике удалось бежать)43.

Поскольку отношения Клиссона с Иоанном IV все больше портились, он продолжил поиски своего места в ходе войны. В итоге в 1370 г. Клиссон стал побратимом своего давнего противника Дю Геклена; 23 октября в Понторсоне они поклялись в дружбе и выпили чашу вина, по традиции смешав в ней свою кровь44. В том же году он перешел на службу к Карлу V и 4 декабря того же года вместе с Дю Гекленом нанес поражение под Пон-Валленом англичанам, которыми командовали Ноллис и Грансон (последнего даже взял в плен)45. После смерти Дю Геклена уже Карл VI в 1380 г. назначил Клиссона следующим коннетаблем46, чем продолжил позицию отцапо поддержанию статуса «людей войны».

Наряду с коннетаблями к числу последних относились, разумеется, и упомянутые выше маршалы: Арно д’Одрегем (1351–1368), старший Бусико (1356–1368), Мутен де Бленвиль (1368–1391) и Людовик де Сансерр (1368–1397), также ставшие частью стратегии Карла V. Они располагали гораздо меньшей военной властью, хотя их положение нередко становилось более весомым, когда им вверяли полномочия наместников. Маршалы в итоге стали почти профессиональными наместниками, за время своей активной военной карьеры поочередно занимавшими этот пост в различных округах страны. За исключением Людовика де Сансерра все они были выходцами из мелкой знати и владели очень незначительными фьефами, как и коннетабли, служа королю далеко не бескорыстно.

В итоге обязанности маршалов сводились к следующему: должность, как и у коннетабля, была пожизненной, без права передачи по наследству. Однако Карл V отдельно подтвердил главенство маршала Франции над остальным маршалами. Последние должны были вести надзор за дисциплиной в войсках и за исполнением наказаний (не случайно палка явилась прообразом жезла как символ должности47). Они командовали частью армии под началом коннетабля, а также выполняли дисциплинарные и административные функции. Главной задачей маршалов было проведение инспекций и войсковых смотров. Они отвечали за первичное обустройство лагерей, обеспечение боеготовности войсковых отрядов и защиту мирного населения от насилия и грабежей со стороны солдат.

Разумеется, маршалы подчинялись коннетаблю, без приказа которого нельзя было ни начать движение, ни распорядиться лагерем, ни начать сражение. В условиях Столетней войны это было крайне трудно выполнить. Поэтому в сугубо военной сфере маршалы получали большие полномочия при второстепенных операциях: они руководили армиями там, где им случалось находиться, и тогда, когда коннетабль отсутствовал. Но в подразделениях, возглавляемых коннетаблем или лично королем, и при несении гарнизонной службы маршалы не могли предпринимать никаких военных действий без согласия коннетабля.

Были принято две основные формы военной юстиции маршалов: передвижной суд прево маршалов и постоянный суд по месту дислокации подразделения. Наконец, маршалы, как и коннетабли, заседали в суде Мраморного Стола, что, как уже указывалось, вызвало между ними неизбежные противоречия.

Равно как и право маршалов возглавлять гарнизоны и выступать наместниками освобожденных от противника территорий. Маршал тоже считался придворным чином и получал за службу постоянное жалование – до 2 тысяч турских ливров в год, что уравнивало его с адмиралом – аналогичной военной должностью, только флотской. Кроме того, Карл V сохранил обычаи, предписывающие коннетаблю получать в дар от короля плащ по праздникам и право на добычу в захваченной местности в виде любых предметов, а так же на лошадей и скот48.

Во Франции к высшим военным чинам относились еще два человека: командир арбалетчиков, который был главнокомандующим пехотой и артиллерией, и хранитель королевской орифламмы, приравненной к регалиям монарха. Орифламма, которая была хоругвью аббатства св. Дионисия (Saint-Denis) и первым знаменем войска, могла быть доверена только рыцарю, доказавшему свою храбрость на поле боя. Она имела реальный прототип – флаг аббатства Сен-Дени, который водрузил там Людовик IX в 1124 г.49 Внешне она выглядела как «прямоугольник из огненного цвета тафты без вышивки и изображений, с тремя хвостами, окруженными кистями из зеленого шелка, насаженный на золотое древко»50.

Не зря на коронации Карла VII, как известно, орифламму будет держать именно Жанна д’Арк. Но это, скорее, исключение из общего правила. На практике чаще всего право хранителя являлось почетной обязанностью маршалов, что также расширяло круг их привилегий.

Как известно, в 1369 г. Карл V возобновил войну и сосредоточил все усилия на отвоевании территорий, отданных англичанам по договору в Бретиньи. Для решения этой задачи понадобился собственный флот (а не только союзников-кастильцев).

Поскольку после поражения при Слейсе флот оказался в самом плачевном состоянии, Карлу V практически все пришлось восстанавливать заново. Ордонансом 1373 г. он восстановил верфь на Сене, около Руана – т.н. Галерный двор, созданный еще Филиппом IV в 1292 г. Но просто строительства кораблей оказалось недостаточно, и король предпринимает реформу должности адмирала. В том же году на нее назначается мелкий рыцарь из Франш-Конте Жан де Вьенн (Jeanne de Vienne), который получит прозвище «морской Дю Геклен»51, но переживет своего брата по оружию, пробыв на должности 23 года, найдя ту же смерть на поле, если можно так выразиться, боя (де Вьенн погибнет в 1396 г. в битве при Никополе52).

Статус адмирала определялся ордонансом 1377 г., согласно пунктам которого эта должность уже традиционно признавалась пожизненной, но не наследственной. Адмирал был равен коннетаблю в правах и обязанностях на море, поэтому коннетаблю не подчинялся. Имел широкие судебные полномочия, представляя в морском походе королевское правосудие, которое распространялось и на побережье: его адмирал тоже обязан защищать и охранятьв своих походах. По этой причине следующей его прерогативой являлись разведка и преследование пиратства.

Адмирал тоже стал придворным чином, но получал за службу наравне с маршалом – до 2 тысяч турских ливров в год. Имел право на 1/10 часть добычи, на вражеские корабли и торговые суда. Также присваивал себе пошлины, взимаемые им в портах. Ему подчинялись все региональные адмиралы прибрежных сеньоров в Руане, Нормандии, Гиени, Провансе и Бретани.

С последними, особенно с бретонскими адмиралами, де Вьенну и его последователям придется преодолевать немало препон в борьбе с англичанами. Наконец, своим знаком достоинства глава флота имел адмиральский герб53.

Успехи потестарных стратегий Карла V по отношению к флоту не замедлили дать свои результаты. Так, в 1372 г. у Ла-Рошели кастильским флотом был потоплен флот под командованием графа Пемброка (с жалованием для солдат на борту), и через несколько дней после смерти Эдуарда участились французские морские набеги на побережье Англии и Шотландии.

Эти рейды были организованны Жаном де Вьенном и предприняты для того, чтобы обеспечить французам господство над Ла-Маншем и тем самым помешать англичанам отправить военную помощь в Бретань и Гиень, а также подготовить почву для блокады Кале с моря и суши одновременно54. Герцог Бургундский начал осаду с применением современного флота, собранного де Вьенном. Войска французов также были посланы в Гиень, где англо-гасконская армия потерпела поражение, а ее сенешаль, сэр Томас Фелтон (Thomas Felton), был захвачен в плен в сражении при Эйме 1 сентября 1377 г. Однако решающего перелома в войне не произошло. Кале и Борделе держались, и в течение этого года Карл Наваррский и герцог Бретонский уступили англичанам Шербур и Брест. Таково было положение дел, когда в 1380 г. скончался Карл V.

В дальнейшем, с приходом к власти его сына Карла VI все предшествующие успехи будут сведены на нет и усугублены до самой крайней степени. И в этом смысле преобразования Карла V окажутся тщетными. Так же, как и сама его эпоха, и жизнь его двора. Образно выражаясь, когда, по словам Кристины Пизанской, Карл V «не позволял своим придворным носить ни слишком короткое платье, ни пулены с чрезмерно длинными носками, а на женщинах не терпел слишком узких платьев и слишком больших воротников»55, то не мог предположить того обстоятельства, чточерез три десятилетия после его смерти все эти правила оказались прочно забытыми. Забытым настолько, что в 1417 г. пришлось увеличивать высоту дверных проемов Венсеннского замка, чтобы придворные дамы в своих энненах смогли беспрепятственно переходить из одной комнаты в другую...

ПРИМЕЧАНИЯ

* Основу настоящей статьи составил доклад «Двор Карла V: статус людей войны», сделанный автором на российско-французском коллоквиуме «Королевская власть, знать, двор в эпоху средневековья» 15–17 апреля 2009 г., организованном Франко-российским центром гуманитарных и общественных наук и кафедрой истории средних веков Саратовского государственного университета им. Н.Г. Чернышевского (ИНИОН РАН, г. Москва).

1. Дюби Ж.Средние века. От Гуго Капета до Жанны д’Арк (987–1460) / Пер. с фр. Г.А. Абрамова, В.А. Павлова. М., 2001. С. 358.
2. Раймон дю Тампль (ок. 1359 – ок. 1404) – каменщик и архитектор, работавший под покровительством Карла V и Карла VI. Его авторству принадлежит кафедральный собор г. Труа (1401), а также замок и церковь в г. Венсенне (1370), церковь целестинского аббатства (1367–1370), университеты в Бовэ и Париже (1387). См.: Royal French patronage of art in the Fourteenth Century: an annotated bibliography / Ed. C. Lord. Paris, 1985. Р.91, 101, 128. Henwood P.L. Raymond du Temple, maître d’oeuvre des rois Charles V et Charles VI // Bulletine de Society de Histoire. Paris-Île de France, 1978. CV. Р. 55–74.
3. Hautecoeur L. Louvre: le château, le palais, le musée,des origines à nos jours, 1200–1928. Paris, 1929. P. 9.
4. Кроме того, с 1385 г. Карл собрал значительную библиотеку более чем из тысячи манускриптов, в том числе с ценными переплетами и миниатюрами. Они хранились в Лувре, в специально оборудованных для этого залах под присмотром специально нанятых библиотекарей (первым из них стал Жиль Малэ). Коллекция Карла V послужила основой для сегодняшней Национальной библиотеки Франции. Еще одним свидетельством влечения короля к прекрасному служит тот факт, что за свою жизнь он собрал более 200 гобеленов. См.: Delisle L. Le cabinet des manuscrits de la bibliothèque nationale: étude sur la formation de ce dépôt [...] avant l’invention de l’imprimerie. Vol. 1. Paris, 1868. P. 9–11.
5. Coulet N. Le temps des malheurs (1348–1440) // Histoire de la France des origines à nos jours / Sous la dir. de G. Duby. Paris, 2007. P. 411.
6. Об этом прямо пишет Фруассар, повествуя о конфискации Аквитании 30 ноября 1368 г. и попытках английского монарха во время ассамблеи заручиться поддержкой гасконской знати для возвращения земель под власть Ланкастеров: «Тогда английские бароны сказали Эдуарду, что король Франции был мудрым и превосходным правителем, а также добрым советчиком. Джон Гонт, герцог Ланкастер, сын короля Эдуарда, побагровел и бросил презрительно: “Как? Этот адвокат! ”Когда королю Карлу V передали эти слова, он рассмеялся и весело сказал: “Пусть! Если я адвокат, я устрою им тяжбу [на победу – С.П.], в которой у них не хватит средств!”» См.: Les chroniques de sire Jean Froissart: qui traitent des merveilleuses emprises, nobles aventures et faits d’armes advenus en son temps en France, Angleterre, Bretaigne, Bourgogne, Ecosse, Espaigne, Portingal et ès autres parties / Nouvellement reçues et augm. d’après les ms. avec notes, éclaircissements, tables et glossaire par J. A. C. Buchon.T. 1. Paris, 1835. Р. 548.
7. Общие сведения приведены в монографии Франсуазы Отран: Autrand F.Charles V. Paris, 1994. P. 109, 153, 428. Deville A. Histoire du château et des sires de Tancarville. Rouen, 1834. Р. 158, 162–163, 168, 180-181, 186, 227. Из достаточно обширного корпуса исследований о Н. Орезме следует выделить работу Сюзан Баббит. Babbitt S.M. Oresme's Livre de politiques and the France of Charles V // Transactions of the American Philosophical Society. Transactions Series. Vol. 75. Ch. 1. Philadelphia, 1985. P. 1–158.
8. Об их деятельности см. подробнее: Dictionnaire féodal: ou Recherches et anecodotes sur les dimes et les droits féodaux / Éd. J.-A.-S. C. Plancy de. Рaris, 1819. P.18, 259. Du Chesne F. Histoire des chancelliers de France et des gardes de sceaux de France. Paris, 1680. P. 346, 349, 350-353, 355–356, 358–359, 360, 365–368, 370–377, 378–384, 386–387, 391–392, 407, 410, 500, 512, 853.
9. Du Chesne F. Op. cit. P. 372, 352, 430. Lefebvre A.Nouvelle Note sur Bureau de La Rivière et sa famille. Paris, 1895.
10. Bossuat R. Raoul de Presles. Paris, 1973.
11. Sherman C. R.The Portraits of Charles V of France (1338–1380). New York, 1969. Р. 21, 88.
12. Christine de Pisan. Le livre des fais et bonnes meurs du sage roi Charles V / Éd. Foucault // Collection complète des mémoires relatifs à l'histoire de France (1re série) / Rév. par M. Petitot. Paris, 1824. P. 4–5.
13. Ibid.P. 3.
14. Ordo of Charles V: Ordo XXIII: Ordo ad inungendum et coronandum regem // Ordines coronationis Franciae: texts and ordines for the coronation / Ed. by R.A. Jackson. T. 2. Philadelphia, 2000. Р. 470.
15. Ibid. P. 479.
16. Ритуал пэров – процедура прикосновения к только возложенной на голову посвящающегося монарха короне 12-ти пэров Франции (6-ти светских и 6-ти духовных). См. подробнее: Польская С.А. Французский монарх, Церковь и двор: ролевое участие сторон в церемонии королевского посвящения // Королевский двор в политической культуре средневековой Европы: Теория, символика, церемониал / Под ред. Н.А. Хачатурян. М., 2004. С. 249–278.
17. О порядке церемонии королевского въезда в столицу см.: Guennée B., Lehoux Fr. Préface// Les entrées royales françaises de 1328 à 1515. Paris, 1968. Р. 11–24; Bryant L.M. The King and the City in the Parisian Royal Entry Ceremonie. Politocs, Ritual and Art in the Renaissance. Geneve, 1986; Idem. Le cérémonie de l’entrée à Paris au Moyen Ǻge // Annales ESC, mai-juin. 1988. № 3. Р. 513–542; Бойцов М.А. Величие и смирение. Очерки политического символизма в средневековой Европе. М., 2009. С. 69–70; Польская С.А. Диалог города, клира и короля в процедуре церемонии королевского въезда в Париж в XIII–XV вв. // Средневековый город / Отв. ред. С.М. Стам. Вып. 15. Саратов, 2002. С. 86–106.
18. Jacob Y. Bertrand du Guesclin: connétable de France. Paris, 1992.
19. Chervalier J. Le mausolée de du Guesclin au Puy. Paris, 1978.
20. Vernier R.The Flower of Chivalry: Bertrand Du Guesclin and the Hundred Years War. Woodbridge, 2003. P. 34–56.
21. Ibid.P. 103–146.
22. Les chroniques de sire Jean Froissart… T. 1. Р. 621.
23. См.: Famiglietti R. C.Royal intrigue: crisis at the court of Charles
VI, 1392–1420. New York, 1986. Р. 31–32.
24. Recueil général des anciennes lois françaises, depuis l’an 420 jusqu’à la Révolution / Éd. A.G-L. Jourdan, Decrusy, F.A. Isambert: 29 vol. Paris, 1821–1833. T. V. Р. 334.
25. Ibid. T. V. P. 237–251.
26. Ibid. T. V. Р. 334.
27. Как известно, он получивший такое название в связи с тем, что заседал вокруг мраморного стола в одном из залов западной оконечности королевского дворца на острове Ситэ.
28. Recueil général des anciennes lois françaises… T. V. P. 335.
29. Richter R. La tradition de l’Arbre des Batailles par Honoré Bonet // Romanica Vulgaria. 1983. T. 82. P. 129–141.
30. Lacour C. Bertrand Duguesclin, connétable de France: Dugueslin combat les Anglais et sauve le royaume. Nîmes, 2005. Р. 245.
31. Recueil général desanciennes lois françaises… T. V. Р. 336.
32. Baissac J., Jamison D.F. Bertrand Du Guesclin Et Son Époque. Paris, 2010. P. 438–439.
33. Recueil général desanciennes lois françaises… T. V. Р. 336.
34. Ibid.P. 421.
35. Lacour C. Op. cit. P. 251–252.
36. Jacob Y. Op. cit. P. 475.
37. Les chroniques de sire Jean Froissart… T. 1. Р. 471, 504.
38. О культе «Девяти героев» и Дю Геклена в жестах и хрониках более позднего времени см. монографию Рене Мара: Maran R. Bertrand du Guesclin: l’épée du Roi. Paris, 1960.
39. Richard Ph. Olivier de Clisson: connétable de France, grand seigneur breton, 1336–1407. Paris, 2007. P. 20–21.
40. Recueil général des anciennes lois françaises…T. V. Р. 350–351.
41. Richard Ph. Op. cit. P. 64.
42. Речь идет о замке Гавр (Gâvre), не имеющем отношения к позднейшему городу-порту Гавру (Le Havre).
43. Les chroniques de sire Jean Froissart… Т. 1. Р. 527–528.
44. После чего, как указывает Фруассар, Дю Геклен заявил: «Это будет хорошо для нас обоих, и мы вместе обернем это преимущество на пользу нашей стране». Ibid. T. 1. P. 622.
45. В итоге чего, «на сражение у Пон-Валлена и английское поражение, приведшее ко множеству смертей, злились принц Уэльский, герцог Ланкастер и все те, кто выступал на его стороне, в том числе Коньяк (имеется в виду и город, и прилегающая к нему одноименная область – С.П.), после чего последовало отвоевание Лиможа» (Ibid. T. 1. P. 623).
46. Recueil général des anciennes lois françaises… T. VI. Р. 538; Les chroniques de sire Jean Froissart… Т. 2. Р. 97.
47. Pascal A. Histoire de l'armée et de tous les régiments depuis les premiers. Т. 1. Paris, 1800. P. 208.
48. Recueil général des anciennes lois françaises… T. V. Р. 133.
49. Хоругвь, как и большинство регалий, ассоциировалась с Карлом Великим. По преданию, император получил ее из рук святого Дионисия в качестве символа своей суверенной власти после того, как якобы согласился получить титул императора Византии. Впоследствии Карл Великий передал орифламму с благословением своему сыну Людовику Благочестивому. См. подробнее: Contamine Ph. L’oriflamme de Saint-Denis en XIV–XV siècles // Annales se l’Est. 1973. T. 25. № 3; Lombard-Jourdan A. Fleur de lys et oriflamme. Signes céléstes du royaume de France. Paris, 1991; Robertson A.W. The service-books of the Royal Abbey of Saint-Denis: images of ritual and music in the Middle Age. Oxford, 2002. P. 97-101; Стукалова Т.Ю.«Посланная небом в великой тайне…»: орифламма и церемония ее поднятия во Франции (вторая половина XIV – начало XV в.) // Королевский двор в политической культуре средневековой Европы… С. 200–215.
50. De Tillet J. Recueil des roys de France, leurs couronne et maison. Paris, 1618. P. 235. Цветовая гамма объясняет этимологию понятия «хоругвь» – l’oriflamme (l’or – золото и le feu – огонь).
51. Выражение Ж. Фруассара: Sir John Froissart’s Chronicles of England, France, Spain and the adjoining countries / Trad. by Th. Johnes. Vol.II. London, 1808. P. 12.
52. Nicolle D., Hook Ch. Nicopolis 1396: the last Crusade. Oxford, 1999. P. 35.
53. Recueil général des anciennes lois françaises… T. V. Р. 486–487.
54. О северных рейдах де Вьенна см. подробнее у Фруассара: Sir John Froissart’s Chronicles of England, France, Spain… Vol. II. P. 12, 15-17, 53, 64, 67, 81, 88, 242, 232.
55. Christine de Pisan. Op. cit. P. 112.

Cursor Mundi: человек Античности, Средневековья и Возрождения. 2011. № 4. С. 105-125.



Это сообщение было вынесено в статью

Share this post


Link to post
Share on other sites

ПОЛЬСКАЯ С.А. ДИНАСТИЧЕСКИЕ И ПРАВОВЫЕ ПРОБЛЕМЫ СТАНОВЛЕНИЯ ПРАВА НЕОТЧУЖДАЕМОСТИ ФРАНЦУЗСКОЙ КОРОНЫ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIV в.

В статье рассматривается проблема институализации и практической реализации права отчуждения (алиенации) земель в пользу французской короны в XIV в. Автор показывает, что из-за особенностей публично-правовой природы королевской власти Французскому государству пришлось выработать право отчуждения и воспользоваться им как достаточно эффективным механизмом регулирования земельной собственности короны.

В 1356 г. на французский трон взошел дофин Карл – незаурядный монарх, чья политическая и правовая стратегия позволила преодолеть катастрофу первых десятилетий войны и получить необходимую передышку. Однако период регентства, продлившийся до 1360 г., когда дофину пришлось править в отсутствие отца, находившегося в английском плену, отмечен внутренним кризисом, только усугубившим проблему апанажей.

На собрании Генеральных штатов в Париже весной 1357 г. представители третьего сословия во главе с епископом Ланским Робером Ле Коком и старшиной парижских купцов Этьеном Марселем при поддержке Карла Злого, по-прежнему стремящегося к французской короне, потребовали удаления королевских советников и добились учреждения смешанной комиссии, которая признала за собой право совместного с дофином контроля над расходованием субсидий. Дофин не согласился сместить своих советников, и тогда во время нового собрания Генеральных штатов, 22 февраля 1358 г., восставшие горожане во главе с Этьеном Марселем ворвались в комнаты дофина и на его глазах убили маршалов Шампани и Нормандии1. Последующее в течение весны и лета 1358 г. противостояние дофина и Генеральных штатов оценивается как пик политического кризиса. Его основными вехами стали принятие Карлом титула регента, бегство из Парижа и созыв лояльных к нему Генеральных штатов в Компьени, убийство Этьена Марселя и отъезд Карла Злого. Несмотря на одержанную дофином победу, очевидно, ошибочно полагать, что начиная со второй половины XIV в. Генеральные штаты всегда довольствовались подтверждением королевских привилегий и принимали решения, продиктованные королевскими советниками2.



Etienne_Marcel.jpg
Этьен Марсель

Robert_le_Coq.jpg
Робер Ле Кок

Charles_le_mauvais_et_les_Parisiens.jpg
Карл Злой


Именно в условиях названного кризиса оппозиция дофина заявляет о подчиненности дофина Генеральным штатам с угрозой признания его власти лишенной законной силы. Среди прочих причин Робером Ле Коком была высказана та, которая в дальнейшем приведет к новому решению вопроса о легитимности королевской власти и публичном несоблюдении ею правовой стороны процедуры посвящения и коронации: дофину был брошен упрек в несоблюдении династией условий инаугурационной клятвы – так называемой «клятвы Королевству» (le sérment du Royaume). Начиная с эпохи Людовика IX ее давал во время церемонии королевского посвящения каждый французский монарх3. Ко времени коронации Карла клятва имела четыре условия, зафиксированных в протоколах церемонии – ordines coronationis4. Первые три излагает ordo Реймса: «…король… кладет руку на Евангелия (tactis Evangelis), склоняет голову и говорит следующее: ”Сначала я клянусь Церкви покровительствовать в своем лице всем добрым людям. Я клянусь править мирно и справедливо… и по примеру Господа нашего проявлять милосердие“»5. Ordo 1270 г. наполняет первое условие новым содержанием, расставляя акценты в пользу короля – защитника веры: «Сначала пусть Церковь Господня и весь христианский народ живут в мире под нашей защитой»6. Второе и третье условия, представляющие собой универсальные для политических концепций Средневековья этические требования «справедливого и милосердного правления», остаются неизменными. Наконец, четвертое условие заключалось в обязанности монарха бороться с еретиками: «Я клянусь моей властью и верой изгнать с земли, мне принадлежащей, всех еретиков, отказавшихся от Церкви, и клянусь исполнить все, о чем я говорил. Да поможет мне Бог и наша Святая Церковь»7.

Таким образом, le sérment du Royaume позволяла произносящему ее королю публично заявить о собственных прерогативах и тем самым в достаточной мере взять в свои руки реализацию власти суверена, прямо защищающей общие интересы государства.

Поскольку «клятва Королевству» относилась к категории juramentum, т.е. имела высшую юридическую силу, квалифицируясь королевским правом как «утверждение, совершенное с клятвой, данной Господу при свидетелях, и воспринятое так, как было сказано (т.е. на произнесенных королем условиях. – С.П.)»8, то ее несоблюдение монархом формально влекло за собой потерю им королевских прерогатив. Именно этот упрек и был брошен дофину Карлу в перипетиях конфронтации с Генеральными штатами. Однако применить его к сыну короля оказалось сложной задачей для оппозиции, поскольку Карл еще не прошел инаугурационной церемонии, т.е. не был ни помазан, ни коронован и лично ни в чем не клялся своей стране. Претензии противников дофина не имели правовой основы, и когда Робер Ле Кок напомнил дофину, что когда-то Генеральные штаты «возводили короля», его слова встретил только неодобрительный ропот9. Чтобы смягчить допущенную резкость, епископ счел нужным апеллировать к авторитету Святого Престола: «Когда я говорил, что прежде сословия возводили короля Франции, я имел в виду, что это папа возвел его по ходатайству трех сословий»10. Это заявление тем более не встретило поддержки, поскольку допускало, что для Франции середины XIV в. личного заключения папы оказывалось достаточно, дабы разрешить указанную проблему и предоставить основания для законного смещения короля. Доводы епископа Лана не повлияли на решение вопроса11.

Однако Карл извлек из кризиса 1356–1358 гг. целый ряд уроков, в том числе относительно статуса легитимности и концентрации королевских полномочий на территории государства.

Содержание «клятвы Королевства» выступало в этом отношении на первый план, и еще будучи дофином Карл начинает разрабатывать новое, пятое условие. Его правовой основой выступают, в свою очередь, три документа. Первый из них – ордонанс Карла IV от 5 апреля 1322 г., подтверждающий принятые еще в правление Людовика IX патримониальные права монарха как верховного главы государства12 на «территорию королевства, единую и неотчуждаемую (l’inalienability)»13. Второе основание усилий дофина – формулировка третьего условия «клятвы Королевству», а именно – юрисдикции короля по отношению к территории государства – о ней посвящаемый монарх аналогично говорит как о земле, «мне принадлежащей...». Принцип полноценной юрисдикции высшей политической власти в лице короля на всю территорию государства, понимаемого как неделимый домен монарха, оказывается, таким образом, сформированным. Именно он и получил свое определение как «неотчуждаемость» – алиенация (от лат. alienatio – отчуждение, закладывание, продажа; право продажи или передачи)14.

Наконец, третьим исходным документом выступает речь архиепископа Сансского на ассамблее в Винсенне в 1329 г., т.е. через год после коронации Филиппа VI. Видимо, в ответ на встречные аргументы представителей клира архиепископ заявляет о подотчетности короля только самому себе: «…на своей коронации (король. – С.П.) должен поклясться править без отчуждения, если же Церковь не в состоянии каким-либо образом это подтвердить, то в любом случае это (право. – С.П.) следует принять...»15.

Далее архиепископ указывает, что, в отличие от его мнения, в содержании «клятвы Королевству» условие неотчуждаемости не представлено, что «умаляет достоинство монарха»16.

В итоге при поддержке прелатов17 Карл ввел в «клятву Королевству» условие правовой неотчуждаемости короны Франции с той целью, чтобы оно стало залогом укрепления королевских полномочий суверена. Ситуация с королевскими апанажами для многочисленных братьев короля с особым статусом Бургундии18, Дофинэ и Бретани19 усугубилась условиями мира в Бретиньи 1360 г. По сути, они привели к потере Сентонжа, Пуату, Перигора, Лимузена, части Пикардии и Кале и образованию на юго-западе Франции так называемой Великой Аквитании, принадлежащей Англии20. Однако во время проходящей в Кале ратификации договора дофин добился внесения в его текст крайне важного с правовой точки зрения условия, согласно которому встречные отречения Эдуарда III от французской короны и Иоанна II – от суверенитета над Великой Аквитанией должны были состояться не в момент подписания договора, а только после полной передачи англичанам уступаемых территорий. Она, как известно, затянулась на много лет, тем более, что в 1364 г. Иоанн II умер, а наследовавший ему Карл V не спешил подтвердить свою преемственность по выполнению обязательств отца. В итоге обмен отречениями так и не состоялся, и французская корона сохранила над отторгнутыми областями права сюзерена21, но при этом сам монарх выступил гарантом соблюдения суверенных прав государства.

Воцарение Карла означало для него решение сразу нескольких стратегических задач по стабилизации страны: нейтрализация притязаний Карла Злого на Бургундию, борьба с Англией за Бретань и Фландрию, сохранение королевского домена и полноты потестарных функций монарха. И если Карл Злой был разбит за три дня до инаугурации короля, то реализация оставшихся целей фактически означала возобновление войны, что заставило Карла заранее принять новые условия своего посвящения. Итогом предпринятых усилий стало быстрое, уложившееся в пять недель между смертью Иоанна II 8 апреля 1364 г. и коронацией его наследника создание «Коронационной книги Карла V»22, предписывающей ряд программных нововведений в протокол инаугурационной церемонии. Одно из них – закрепление принципа алиенации в пятом пункте «le sérment du Royaume», что формально означало его распространение на все доменальные земли короны, в том числе и апанажи.

Церемония королевского посвящения Карла V состоялась в Реймсе 19 мая 1364 г. Принося клятву, новый монарх произнес: «Я клянусь именем Иисуса Христа христианам, моим подданным: сначала я приложу все силы, чтобы христианский народ жил в мире с Церковью и Богом. Я сделаю так, чтобы прекратить грабительские и захватнические войны. Я буду править так, чтобы любой мой суд был милосерден к вам. Я приложу все усилия, чтобы моей властью и верой изгнать с земли на законном основании всех еретиков, отказавшихся от Церкви. И я неукоснительно сохраню суверенитет, права и достоинство (superioritatem, jurem et hobilitates) короны Франции, и я не изменю им и не откажусь от них»23. За исключением вполне понятного на фоне Столетней войны требования о сражении короля с захватчиками24, первые четыре пункта остаются неизменными. Что касается принципа неотчуждаемости, то он приобретает своего рода правовую формулу: «суверенитет, права и достоинства», что включает государство, именуемое в данном случае «корона Франции» и понимаемое не столько как патримониальная, сколько как суверенная территория, в круг властных и одновременно административных полномочий монарха.

С этой же целью в «Коронационной книге…» особое внимание уделено регалии «рука Правосудия». Появившись в протоколах королевского посвящения в эпоху Людовика IX25, она оставалась исключительно французской регалией, по форме сходной со скипетром: «Это посох или жезл, на вершине которого – рука в жесте крестного знамения, имеющая глаз (на ладони. – С.П.), возвышающаяся на четверть, из золота, украшенного прекрасным сапфиром. Под рукой – обод, инкрустированный гранатами, сапфирами и жемчугом снизу доверху; ручка с орнаментом в виде листьев, инкрустированных восточным жемчугом»26. Жест крестного знамени, в который сложены пальцы «руки Правосудия», символизирует посвящение короля в таинство правления, является символом власти и правосудия, которые король получает свыше для управления своими подданными. Глаз на ладони означает всевидящее око королевского и божественного правосудия. Самый ранний сохранившийся экземпляр был изготовлен в 1304 г. и принадлежал, вероятнее всего, Карлу V27.

Получив теперь особые регалии, открыто символизирующие публично-правовую природу его власти, монарх при посвящении получал возможность отклонять отчуждение любой собственности, зависимой от короны. Укрываясь за священными узами клятвы, король теперь первым противостоял как неосторожным дарениям своих предшественников, так и собственной расточительности. Даже если монарх публично связывал себя обещанием передать какое-либо имущество короны, он мог в любой момент отозвать его, ссылаясь на инаугурационную клятву, имеющую высшую юридическую силу, поскольку она «дана Господом для всех подданных»28, и тем самым исполнить свои обязанности суверена и гаранта соблюдения закона.

Именно Карл V, прозванный противниками за скрупулезное соблюдение правовых основ своей власти «Адвокатом»29, а сторонниками – «Мудрым»30, проявил в этих стратегиях достаточную находчивость, тем более, что они наносили прямой ущерб Англии. Так, по договору в Бретиньи у Франции была отторгнута Гиень, ставшая частью Великой Аквитании. Теперь же Карл, будучи «связан» условиями клятвы, нашел в этой провинции вассалов, которые, несмотря на трудные времена, намеревались оставаться с французским монархом. Формально эту верность подкрепляла апелляция двух гасконских сеньоров (д’Арманьяка и д’Альбре) к правосудию короля. Поводом послужила введенная в начале 1368 г. Эдуардом Черным Принцем подымная подать, которую названные вассалы запретили взимать в своих землях.

В июне 1368 г. они прибыли в Париж с жалобой на Эдуарда Карлу V31. У них были для этого все основания, так как французский король оставался верховным сувереном Гиени и прочих указанных в пунктах договора в Бретиньи земель, поскольку вышеупомянутого обмена отречениями не состоялось.

Карл V принял жалобу и передал ее в Парижский Парламент, объявив, что не имеет права отказать своим подданным. Мобилизуя этот аргумент, король утверждал, что он «не может не поддержать правосудие, остававшееся компетентным, в то время как его владения и власть, собственность и суверенитет уступлены королю Англии!»32

Сначала Карл V выдвинул весьма болезненный для Англии, но формально верный с позиций частного права тезис, что «передача собственности никогда не имела места…»33. Это дало ему основания провозгласить требование, согласно которому он не мог отказаться от суверенитета на Гиень: «Если так и случилось, то это служит против пунктов клятвы и против чести, и в ущерб моей душе...»34. В итоге 3 декабря 1368 г. король подписал ордонанс о суверенитете Гиени. Более того, как известно, воспользовавшись формальной жалобой гасконского дворянства на налоговую политику английских властей, Карл вызвал принца Эдуарда на суд пэров35, что послужило поводом для возобновления войны, ознаменованной для Англии целым рядом сокрушительных поражений. К 1370 г. Франция вернула все потерянные земли, за исключением нескольких крепостей36, и указом от 19 апреля 1374 г. официально закрепила за собой земли вокруг Гиени37.

Таким вот образом по инициативе династии формировалось правовое условие неотчуждаемости короны. Напрасно советники короля Англии подчеркивали противоречия французского тезиса38.

Их тонким юридическим доводам не удавалось изменить фактическую сторону вопроса: Карл V был достаточно политически силен, чтобы начать реализовывать свое решение. Позже принцип неотчуждаемости подхватит и официальная пропаганда короны, в частности, он обнаруживается в положениях знаменитой «Песни о Жезле» («Le Songe du Vergier») – анонимном трактате последней трети XIV в., представляющем собой диалог между клириком и рыцарем, олицетворяющими могущество духовное («Puissance Espirituelle») и светское («Puissance Seculiere») соответственно39.

«Песнь…» особо рассматривает характер отношений, которые «клятва Королевству» порождает между королем и посвящающим его архиепископом40. В числе аргументов анонимный автор, очевидный защитник королевских прав против полномочий папы, приводит отсутствие у клятвы характера оммажа: «И вы скажете всем, что король имеет власть отчуждения суверенитета и полномочия, что никто не может утверждать и поддерживать обратное: так как на коронации он дает клятву сохранять права на королевство и свою корону... »41.

Налицо доказательство, согласно которому архиепископ не приобретает никакого превосходства над монархом, – «Песнь…» позволяет ясно понять, что при нарушении клятвы один только монарх не может быть подвергнут взысканию – оно распространяется и на прелата: «И клятва, которую дает король, не является клятвой верности или чести, а является клятвой защитника, так как все монархи своих королевств клянутся, что они будут законными защитниками Церкви; но для этого ни они, ни люди Церкви не должны нарушать обещанное»42.

Однако на практике новое толкование принципа неотчуждаемости, исполняемого теперь для соблюдения общих интересов вопреки патримониальным, оказалось не столь легко применимо, примером чего может служить Бретань. Это герцогство, доставшееся Иоанну V по договору 1365 г., находилось в вассальной зависимости от французской короны, но договор оказался ненадежным, и Иоанн V сыграл в разразившемся кризисе отношений не последнюю роль. За свою жизнь ему пришлось пережить позор, изгнание, возвращение на родину, вновь изгнание и в конце концов всеобщее народное обожание. Выросший и воспитанный в Англии, став единоличным властителем герцогства, он окружил себя англичанами43, чем вызвал недовольство не только сторонников клана Блуа-Пентьевр, с которыми он официально примирился после прихода к власти, но и некоторых своих соратников. Но что можно было ожидать Карлу V от человека, чье детство и юность прошли в Англии, опекуном которого был английский король, а женой – английская принцесса?

Принеся в 1366 г. оммаж королю Франции, герцог отказывается поддержать его уже в 1369 г., когда Карл V начинает отвоевывать у англичан земли, потерянные по договору в Бретиньи.

Дальнейшие события развиваются стремительно: 12 июля 1372 г. Иоанн V заключает тайный договор с Эдуардом III. Однако тайным он был недолго, поскольку уже в октябре Карл завладевает оригиналом договора, правда, еще не подписанным герцогом. Но это дает ему основания предпринять попытку отказа от алиенации Бретани в пользу Иоанна. Король Франции рассылает копии договора бретонским сеньорам и убеждает последних сомневающихся в нарушении Иоанном V вассального долга (тому немало способствовала высадка в Сен-Мало графа Солсбери во главе отряда англичан). В этих условиях 28 апреля 1373 г. герцог покидает Бретань44. По итогам длительных и болезненных переговоров с бретонской знатью, так и не получив ее согласия, 18 декабря 1378 г. под нажимом короля парижский парламент принимает решение о включении Бретани в королевский домен45.

Это оказалось большой ошибкой Карла V. Безусловно, бретонские вассалы могли по-разному относиться к своему герцогу и его политике, но решение короля объединило их вокруг Иоанна.

Теперь его поддержала вся Бретань, даже приверженцы семьи Пентьевр. Вдова Карла де Блуа, Жанна де Пентьевр, оказалась в первых рядах знатнейших дворян герцогства, которые принимают герцога в крепости Динар, куда он с триумфом прибывает 3 августа 1379 г. Более того, Бертран дю Геклен, к тому времени уже ставший коннетаблем Франции, никак не реагирует на категорические приказы короля о начале военных действий: у него нет желания начинать войну у себя на родине. Внезапная смерть короля в сентябре 1380 г. способствует временной разрядке ситуации: второй договор в Гуэранде, подписанный 15 января 1381 г., урегулировал отношения между Бретанью и короной на основе традиционных условий алиенации. Герцог Иоанн формально признал Карла VI сюзереном, но сохранил все свои владения, что все же означало номинальное вхождение Бретани в домен Валуа и, следовательно, Французского королевства46.

Не менее ожесточенная борьба происходила между Карлом V и Эдуардом III за руку бывшей невесты Филиппа де Рувра Маргариты Фландрской, которая должна была унаследовать от своего отца, Людовика Мальского, Фландрию, Невер, Ретель, Брабант и Лимбург. Но еще важнее был факт, что бабкой невесты являлась Маргарита – дочь Филиппа V Валуа. Это означало включение в приданое графств Артуа и Франш-Конте. Разумеется, Карл V не мог допустить, чтобы эти земли отошли жениху Маргариты – четвертому сыну Эдуарда III Эдмунду, герцогу Йоркскому. Тем более, что он должен был получить в качестве апанажа Кале, Понтье и Гиень. При объединении этих земель с наследством Маргариты возникло бы проанглийское государство на севере, и богатая Фландрия оказалась бы утеряна для французского влияния. С помощью полученного от папы Урбана V запрета на брак с Эдмундом Йоркским Карл V в 1396 г. добился руки Маргариты для своего брата Филиппа Смелого, присоединившего приданое супруги к Бургундии47. Таким образом Франция сохранила свое влияние в северо-западных землях, но в будущем последствия столь значительного расширения апанажа герцога Бургундского разовьются в известный конфликт короны и «великих герцогов Запада» на последнем этапе и по окончании Столетней войны.

Не менее значимой оказалась и сила патримониальной традиции. Военные победы Карла Мудрого и успехи его внутренних реформ сопровождались ставшими привычными для королевского дома планами раздачи апанажей двум его сыновьям. Дофин Карл по достижении совершеннолетия (ордонанс 1374 г. определял его 13-летним возрастом) должен был получить Дофинэ, планы относительно его брата Людовика пока оставались неясны. Смерть короля в сентябре 1380 г. означала, согласно его завещанию, передачу власти 12-летнему дофину при регентстве его матери Жанны де Бурбон и братьев отца, Жана I Беррийского и Филиппа II Бургундского. Однако мать юного короля умерла еще при жизни Карла V, и на место регента стал претендовать старший из дядей – Людовик Анжуйский, исключенный из завещания покойного брата. Борьба дядей за управление страной привела к передаче власти Большому совету, но фактически означала начало войны между братьями Карла V. Время их всевластия, длившегося до 1388 г., фактически опустошило казну, что привело к резкому росту косвенных налогов и даже введению отмененной Карлом V подымной подати48.

Но вернемся к условию неотчуждаемости. Оно получило свое дальнейшее толкование и при Карле VI, коронованном менее чем через месяц после смерти отца. До поры не интересуясь делами государства, в 1389 г., по возвращении из похода в Гельдерн, он собрал государственный совет с целью выяснить положение дел. Он заявил собравшимся, что единолично принимает власть и отстраняет дядей от участия в совете с предписанием вернуться в свои владения. Их место заняли бывшие советники Карла V, ратующие за продолжение его реформ – так называемые мармузеты49, среди которых постепенно на лидирующие позиции выдвинулся брат короля, принц Людовик. Еще в 1387 г. он получил в апанаж Турень, а в 1392 г. стал первым из Валуа герцогом Орлеанским50. Таким образом, общая линия эволюции монархии от патримониальной власти сюзерена к правовым полномочиям суверенного короля получила свое продолжение.

Однако увлечение Карла VI политикой длилось недолго, а прогрессирующая с 1392 г. болезнь начала проявляться в спорадических приступах безумия. В итоге король оказался неспособен управлять страной, и Филипп II Смелый при поддержке Жана Беррийского восстанавливает свои полномочия регента (старший из братьев, Людовик Анжуйский, умер еще в 1384 г.). Однако это не означало отказ от алиенационных прав короны. Так, 12 июля 1401 г. Карл ратифицировал сразу два ордонанса о передаче Турени в качестве апанажа для своего сына Иоанна, в которых утверждал, что его первая забота состоит в том, чтобы сохранять права своей короны и границы подчиненной ей территории. После этого принципиального заявления он напоминает, что, как и его предшественники, он торжественно клянется «хранить нетронутыми все права и территории». Он обещает не только «не передавать и никоим образом не разделять» их, но еще «повторно подтверждать (свои права. – С.П.) и восстанавливать то, что было передано»51. Безумие короля дает основания оспаривать авторство ордонанса между советниками-мармузетами – коннетаблем Оливье де Клиссоном, епископом Ланским Жаном Монтагю и руководящим финансами Жаном Ла Мерсье – сторонниками усиления вертикали власти и, возможно, творцами новой редакции алиенации. Последнее обстоятельство только подтверждало устойчивость публично-правовой модели власти короля, развивающейся даже без его прямого участия.

Примечательно, что Карл VI придал условию неотчуждаемости бóльшую точность: так, не названа необходимость отзывать уже сделанные отчуждения52. Единственное оговоренное ограничение – это запрет на еще не осуществленную алиенацию. Ссылаясь на молодой возраст, король признает допущенные «свободы» «недосмотром, оплошностью (l’inadvertence) и неприятной стороной, докучливостью (l’importunité) истца». Он не пытается скрыть, что ему пришлось оставить столь типичную для средневековой политической этики роль благодетеля и с горечью замечает, что «получил множество значительных сокращений и потребностей» своих прав на корону и на домен. Наконец, король благодарит своих дядей за призыв к соблюдению клятвы, возможное нарушение которой ляжет на его душу «тяжким бременем». В целом ордонанс предписывает: «и с тех пор как мы получили вышеупомянутое посвящение, мы, поскольку были еще очень молоды и не приняли во внимание принятое мнение по поводу величины наших владений, имеем теперь настоящий недосмотр и назойливые жалобы и постановляем, что всякие земли, строения, право суда, ренты, конфискации и прочее из названного и многое другое передаются нам навсегда в вечное наследство, а другие пожизненные или пожалованные владения, которые мы присваивали ранее и присваиваем в настоящем, объявляем принадлежащими нам по праву короны и заявляем необходимость проявлять известную решительность и требовать их сохранения, то же повелеваем и на будущее, дабы избежать обременения нашей души и еще более значимого ущерба для нас и нашего королевства, если мы не изыщем против этого (раздачи земель. – С.П.) действенное властное средство»53.

Поэтому король признает себя соблюдающим клятву исключительно сознательно, подотчетным в своих действиях Богу, которому и приносил обеты: «и в оправдание при поминовении души нашей в случае нарушения произнесенной нами клятвы, кару, которой мог бы подвергнуться всякий, Господь да не возложит на вашего сеньора...»54. Поскольку ответственность больше не лежала лично на самом короле как сюзерене, то «le sérment du Royaume» оформилась как клятва juramentum, но при этом она не подчинялась господствующим правилам, по обычаю допускающим обратный порядок договора55, поскольку, отчужденная от личности короля, выступала гарантом его суверенной власти.

Усилив духовную сторону наказания, Карл значительно распространил запрет отчуждения, который он составил и для себя самого, сохранив тем самым тенденцию к публично-правовой основе полномочий монархии. Он заявил об отмене всех дарений, которые мог бы неосторожно сделать в будущем: «И по недосмотру или навязчивости жалоб истцов, так или иначе, признается отныне, что мы, веря всем и всякому, желаем, чтобы они (пожалования. – С.П.) не имели никакого эффекта и с этих пор не имели для нас никакого значения»56.

Но всякое правило имеет свои исключения, и Карл VI предусмотрел особые условия для патримониальных дарений, сделанных «королеве, нашим детям, братьям и дядям». Кроме того, отдельно он упоминает «жалованья офицерам и ренты». Он счел справедливым наконец-то «увеличить достояние герцога Орлеанского, ранее несправедливо урезанное»57. В итоге, несмотря на явное намерение выступать против отчуждений ради соблюдения общегосударственных интересов, это постановление имело сильные шансы в действительности стать причиной потери территорий и прав короны. Тем не менее со всей серьезностью твердого решения Карл принимает поправку в формулировке клятвы и, дабы обеспечить ее соблюдение, клянется и заставляет клясться по этим же пунктам свое окружение: «Мы имеем право и клянемся на Святом Евангелии Господом нашим поддерживать и сохранять названное и не делать обратного. И в нашем присутствии под нашим руководством наши поименованные дяди и братья ...клялись поддерживать и сохранять названное...»58.

Однако действительность внесла коррективы в эти предписания. В 1404 г. умер самый могущественный из дядей короля – Филипп Бургундский, фактически единолично правивший страной. Ему наследовал сын – не желавший уступать позиций отца Иоанн Бесстрашный, которому противостоял союз супруги Карла VI, все глубже погружающегося в безумие, Изабеллы Баварской и его брата Людовика Орлеанского. Дальнейшие события, известные как война арманьяков и бургиньонов, которая прекращалась и возобновлялась с 1404 по 1420 г., ознаменовались убийством герцога Орлеанского в 1407 г., диктатурой Иоанна Бесстрашного и принятием в мае 1413 г. Великого реформаторского ордонанса, по сути призванного вернуться к преобразованиям Карла V, восстанием Кабошьенов, подписанием Арраского мира и возобновлением войны с Англией в 1415 г. Что касается Бургундии, некогда с таким трудом переданной в королевский апанаж, то теперь она открыто перешла на сторону Генриха V59.

Очевидно, что предпринятые Карлом VI в ордонансе 1401 г. меры предосторожности не возымели должного действия, поскольку в 1413 г. в постановлении против Кабошьенов60 король снова предусмотрел целую главу о сущности отчуждений61. Опираясь на содержание вышеупомянутого постановления 1401 г., он приводит гибкие уточнения по этому поводу, где передает ряд уже общепринятых условностей, которые затем периодически повторно вводились в его законодательных актах, ратифицированных Парижским Парламентом62. На этот раз король был особенно строг к себе самому, противопоставляя собственную расточительность осторожности и общегосударственным стремлениям своих предшественников, которые сумели не только сохранить домен, но и увеличить его территорию. В итоге право получения последней приобрело тенденцию к еще большему усложнению, в том числе и на алиенационных условиях.

Так, сделав исключение для бальи, как «храбрых наследников Франции», Карл VI сохраняет за ними право на владение апанажем, но отзывает любые другие, уже осуществленные дарения и обязывается на будущее их более не делать. Он вновь скрывается за клятвой посвящения для оправдания своего положения вплоть до признания собственной недееспособности, вызванной болезнью: «Таким образом, король в поддерживающей его клятве, приносимой при посвящении, отзывает, напоминает и отправляет в небытие любые дарения, которые завтра получат от него какие бы то ни было лица... Как многие наши предшественники, короли Франции преумножали, держали и сохраняли единство и цельность нашего названного домена, так и наше право увенчано короной, без него (нельзя. – С.П.) отчуждать, сокращать или разделять, никаким имуществом наделять, кроме вручения апанажа... Также при нашем посвящении мы, как и наши предшественники, даем клятву и обещаем сохранять и отстаивать наше право, данное короной, а также наши земли целыми, без отчуждения, не раздавать... и получать обратно, обновлять и восстанавливать уже розданное, в том числе и в состоянии душевной болезни... желаем все утраченные земли охранять, как предписывает наша клятва»63.

Одновременно со всей юридической заданностью указанных положений, неопределенность и вместе с тем навязчивая повторяемость формулировок ордонанса заставляют думать, что сам король почти не верил в их практическую эффективность.

И для этого были все основания. Имея трех выживших сыновей из семи родившихся, король не мог нарушить их формальные права и все же назначил для принцев апанажи, достойные их статуса и необходимые монархии, в том числе и в общих интересах государства. Дофин Людовик получил Гиень, что в очередной раз подтвердило права на нее французской короны, несмотря на все реляции Англии. Иоанну в 1407 г. по смерти его дяди Людовика Орлеанского была выделена Турень; Карлу с 1403 г. предназначалось графство Понтье, отвоеванное Карлом V у Англии. Однако смерть двух старших братьев сделала его наследником престола и фактическим правителем страны: в 1417 г. Карл объявил себя регентом. Тогда же он расширил свой апанаж, став герцогом Турени, Берри и Пуатье64. Но на этом перипетии с юрисдикцией домениальных земель не закончились. Убийство Иоанна Бесстрашного в 1419 г. дискредитировало дофина, а подписание мирного договора в Труа означало отрешение его от статуса наследника, который вместе с регентством перешел теперь к Генриху V Ланкастеру.

В течение 1420–1422 гг. Франция как таковая распалась, от нее фактически были отторгнуты Гиень, Нормандия и Бретань – территории, борьба за которые велась с Англией еще с XII в.

Теперь их сувереном становился Генрих V. Следующий герцог Бургундский Филипп III Добрый становился практически независимым государем, удерживая помимо своих наследственных владений Шампань и Пикардию65. Прочие принцы крови и их сторонники встали на сторону дофина Карла, что не мешало им удерживать за собой свои апанажи, игнорируя все разработанные к этому времени права королевской алиенации.

Действительно, Карл VI не мог повсеместно бороться против растраты королевского имущества. Этот неуспех в значительной мере отражает кризис, который пережила королевская власть на данном этапе Столетней войны, включая субъективные обстоятельства, когда Карл, игрушка в руках своих дядей и супруги, был погружен в сумасшествие, усугубленное войной и внутренними распрями66. И все же, институально будучи более зрелой, пройдя от патримониальной стадии к суверенной, королевская власть вышла из кризиса, усиленная многократными испытаниями, которые она пережила в XIV–XV вв. Теперь ей необходимо было максимально эффективно воспользоваться всеми стратегическими возможностями возвращения потерянных земель, воссоединения домена и расширения властных прерогатив. Тем более, что нормы обычного права, чуждые алиенации в ее новом прочтении, все еще не являлись пустым звуком. В итоге Валуа, а затем и Бурбоны закрепят условия неотчуждаемости в редакции Карла V и Карла VI как действенное средство укрепления своей власти в виде клятвы королевских посвящений67. Аннулированная в своей изначальной сути алиенация, как и сама «le sérment du Royaume» в результате оказалась эффективным оружием в руках грядущего абсолютизма, облегчив становление и обоснование королевского суверенитета68. Более никто не будет пытаться рассмотреть «клятву королевству» как средство юридической досягаемости, толкуя его не в пользу короля.

Поэтому институт королевских апанажей будет сохранен, но уже не будет угрожать целостности государства в той мере, как в правление Карла VI. Что касается раздачи земель для наследников престола (традиционно по-прежнему наделяемых Дофинэ) и младших сыновей короля, то вплоть до воцарения своей Ангулемской ветви династия Валуа будет продлеваться в минимальном количестве наследников по мужской линии. Так, имея двоих сыновей, Карл VII довольствуется передачей своему младшему сыну Карлу герцогства Берри. Людовик XI оказался отцом единственного сына – будущего Карла VIII, все трое наследников которого умерли в младенчестве69. Переход престола к его двоюродному брату Людовику, имеющему только дочь, и воцарение многодетного Франциска I осуществлялись уже в эпоху крепнущего абсолютизма, что означало разрешение проблемы территориальных прав принцев крови на принципиально другом уровне.

Судьбы уже имеющихся апанажей принцев крови по окончании Столетней войны будут зависеть от ряда факторов: как случайных (наличие или отсутствие наследников), так и продиктованных политической конъюнктурой. И здесь также имела место тенденция к их сокращению. Если к началу правления Филиппа VI Валуа существовало пять апанажей потомков Людовика Святого (Артуа, Бомон-ле-Роже, Эврэ, Алансон-Перш и Бурбон), герцогства Нормандия, Бретань, Бургундия, Гиень и графство Фландрия, то к концу XV в. практически все они оказались под властью французской короны, тем самым исчерпав существующую для нее угрозу сепаратизма и окончательно закрепив принципы королевского суверенитета и приоритет общих интересов государства.

Примечания

1. Chronique des règnes de Jean II et Charles V / Ėd. R. Delachal. P., 1917. Vol. IV. P. 201–203.
2. Хачатурян Н.А. Сословная монархия во Франции XIII–XV вв. М., 1989.
3. Esmein R.Le sérment promissoire // Revue d’histoire de droit. 1888. P. 317.
4. Они получили название «капетингские ordines» и представляют собой три составленных по распоряжению Людовика IX коронационных чина: ordo Реймса 1230 г. (Ordo de Reims) // Sacramentaire et martyrologie de l’abbaye de Saint Remi. Martyrologie, calendriers, ordinaires et prosaire de la métropole de Reims (VIII–XIII siècles) / Ed. Y. Chevalier // Bibliotheque liturgique. (P., 1900. № 7. P. 222–226), ordines 1250 г. (Kompilation von 1200) // Schramm P. E.Ordines-Studien II: Die Kronung bei den Westfranken und den Franzonen (Forts. zu. Bd. XI, 285 f) // Archiv fur Urkundenforschung in Verbindung mit dem Reichsinstitut fúr oltere deutsche Geschichtskunde herausgegeben von DR. D. Karl Brandi. (B., 1938. Bd. 15. № 1. S. 23–28) и 1270 г. (Fragment d’un Pontifical de Chalons-sur-Marne ou Livre du sacre des Rois de France. XIII siècle. 2-e moitie) // Bibliothèque nationale. ms. lat., 1246 // Les pontificaux manuscrits des bibliothèques de France / Ed. V Leroquais. Vol. II (P., 1937. P. 145–146); Pontifical de Saint-Bertin. XII siècle. Saint-Omer, bibliothèque municipale. ms. 98 // Ibid. Все они вошли в состав наиболее близкого Карлу варианта протокола
королевского посвящения – «Коронационной книги Карла IV и Жанны д’Эврэ» 1321 г. – The Coronation Book of Charles IV and
Jeanne d’Evreux / Ed. J.-Cl. Bonne, J. Le Goff // Rare Books: Notes on the History of the Books and Manuscripts. (P. 318–323. 1958.
№ 8. P. 1–12). Отдельный анализ их содержания предпринят автором в ряде публикаций, cм., напр.: Польская С.А. Французский монарх, Церковь и Двор: Pолевое участие сторон в церемонии королевского посвящения // Королевский двор в политической культуре средневековой Европы: теория, символика, церемониал / Отв. ред. Н.А. Хачатурян. М., 2004. С. 249–278; Она же.«…Прими власть как испытание…»: Королевское помазание и коронация в протоколах франкских коронационных порядков // Священное тело короля: ритуалы и мифология власти / Под ред. Н.А. Хачатурян. М., 2003. C. 263–292.
5. Ordo de Reims…P. 222.
6. The Coronation Book of Charles IV... P. 8.
7. Ordo de Reims…P. 223.
8. Juramentum. Formula. 1270 // Recueil général des anciennes lois françaises, depuis l’an 420 jusqu’à la Révolution / Éd. A.G-L.
Jourdan, Decrusy, F.A. Isambert. Vol. 29. P., 1821–1833. Vol. 1. P. 445.
9. Cit.: Faral E.Robert le Coq et les Etats généraux de 1356 // Revue d’histoire de droit. 1946. P. 197.
10. Ibid.
11. Masselin J. Journal des Etat Généraux / Ėd. A. Bernier. Tours, 1835. Р. 147, 149, 151.
12. Fawtier R.Comment le roi de France au debut du XIVe siècle, pouvant-il se représenter son royaume? // Melanges offerts à P.-E.
Martin, par ses amis, ses collègues et ses elèves. Genève, 1961. P. 65–77.
13. Charles IV Valois. Ordonnance. 5 avr. 1322 // Recueil general ... . Vol. 3. P., 1824. P. 179–182.
14. Hanley S.Legend, ritual, and discourse in the Lit de Justice assembly: French constitutional ideology, 1527–1641 // Rites of power:
symbolism, ritual, and politics since the Middle Ages / Ed. by S. Wilentz. Philadelphia, 1999. P. 80; O’Meara C. F.Monarchy and consent: the coronation book of Charles V of France. East Lansing, 2001. P. 153, 156. Проблеме принципа неотчуждаемости в содержании «клятвы Королевству» и связанных с ним злоупотреблениях со стороны короны уже посвящено несколько статей
автора, поэтому в данном случае уместно ограничиться лишь перечнем условий алиенации в протоколе инаугурационной
церемонии; Польская С.А.«Суверенитет: права и достоинство короны Франции»: юрисдикция монархии в инаугурационных клятвах французских королей (IX–XIV вв.) // Искусство власти: Сборник в честь профессора Н.А. Хачатурян / Отв. ред.
О.В. Дмитриева. СПб., 2007. С. 221–235; Она же.«...Суверенитет, права и достоинство короны Франции...»: правовое обоснование сакральной функции королевской власти (IX–XIV вв.) // Право в средневековом мире. 2007 / Под ред. И.И. Варьяш, Г.А. Поповой. М., 2007. С. 85–107; Она же.«... Передача собственности никогда не имела места ...»: французская корона в системе апанажей: практика манипулирования // Право в средневековом мире. 2008 / Под ред. И.И. Варьяш, Г.А. Поповой. М., 2008. С. 42–68.
15. Maillane D.Preuves des libertés d l’Eglise Gallicane. P., 1947. T. III. P. 356.
16. Cit.:Martin O. L’Assemblée de Vincennes de 1329 et ses conséquences. Étude sur les conflits entre la juridiction laïque et la juridiction ecclésiastique au XIVe siècle // Étude sur les conflits entre la juridiction laïque et la juridiction ecclésiastique au XIVe siècle. P.; Picard, 1909. № 1. P. 143.
17. Епископский корпус применял отлучение от Церкви для всякого, кто настойчиво сопротивляется потребностям короля: David M.La souveraineté et les limites juridiques du pouvoir monarchique du IXe – au XVe siècle // Annales de la Faculté du Droit et des Sciences Politiques de Strasbourg. P., 1954. № 1. P. 228–229.
18. Брак Филиппа II Храброго с наследницей Фландрского графства, заключенный в 1369 г., привел к созданию фламандско-бургундского государства, могуществом и богатством соперничавшего с Французским королевством. Теперь герцогство включало в себя еще и Фландрию, Франш-Конте, Ретель, Невер и Сален: Calmette J. Les grands ducs de Bourgogne. Р., 1956. P. 117.
19. По условиям мира в Бретиньи Бретань была разделена. Северная часть отошла Карлу де Блуа, три южных епархии – юному Жану де Монфору. По итогам сражения у Орея 1364 г. и договора в Гуеранде 1365 г. герцог Иоанн V становится единоличным правителем Бретани: Knowlson G.Jean V, duc de Bretagne et l’Angleterre. Cambridge; Rennes, 1964. P. 216–217.
20. Подробно условия см.: Chronique des règnes de Jean II et Charles V... Vol. IV. P. 27 sq.
21. Bourassin E.La cour de France à l’époque féodale (987–1483). Des rois pasteurs aux monarques absolus. P., 1975. P. 281.
22. Это сразу ставит вопрос о времени появления принципа неотчуждаемости, поскольку на его разработку требовался какой-то срок. Так, П. Шрамм и Ж. де Панж пролонгируют написание «Коронационной книги» до 1369 г., т.е. времени после посвящения Карла V, что сразу ставит под сомнение произнесение им пятого условия клятвы: Schramm P.E.Der König von Frankreich: Das Wesen der Monarchie vom 9. zum 16. Jahrhundert. 2 ed. Bohlaus H. Bd. I. Text. Weimar, 1960. S. 239; Pange J. de.Le roi Tres-Chretien. P., 1949. P. 258.
23. Ordo of Charles V // Ordines coronations Franciae: texts and ordines for the coronation of Frankish and French kings and queens
in the Middle Ages / Ed. by R.A. Jackson. T. 1–2. Philadelphia, 1995. T. 2. P. 235–236. В наиболее полной редакции оrdo Карла V
содержится во «Французском церемониале» Теодора Годфруа: Godefroy Th.Le ceremonial francois. Contenant les ceremonies
observees en France aux Sacres et Couronnements de Roys et Reines, et de quelques anciens Ducs de Normandie, d’Aquitaine, et de Bretagne: Comme aussi à leurs Entrees soulenelles: et à celles d’aucuns Dauphins, Gouverneurs de Provinces, et autres Seigneurs, dans diverses villes du Royaume, recuilly par Theodore Godefroy et mis en lumière par Denys Godefroy. T. 1–2. P., 1649. P. 191–197.
24. В первую очередь англичанами и их союзниками. Впоследствии под внешними врагами будут пониматься все противники
Франции. – Прим. авт.
25. Впервые о «руке Правосудия» упоминает ordo 1250 г. – Ordo 1250 // Ordines coronations Franciae… Т. 2. P. 233–240.
26. Meni N.Traite historique et chronologique du sacre et couronnements des Roys et des Reines de France depuis Clovis I-er jusqu’a
present par Monsieur Menin, Conseiller au Parlement de Metz. P., 1723. P. 228.
27. Pinoteau H.La tenue de sacre de Saint Louis IX, roi de France. Son arriere-plan symbolique et la «renovatio regni Juda» // Vingtcinq ans d’études dynastiques / Ėd. A. Christian. P., 1982. P. 448.
28. Ordo of Charles V… P. 236.
29. Согласно Ж. Фруассару, автором подобного суждения выступал сын Эдуарда III, герцог Ланкастерский Джон Гонт: «Тогда
английские бароны сказали Эдуарду, что король Франции был мудрым и превосходным правителем, а также добрым советчиком. Джон Гонт, герцог Ланкастер, сын короля Эдуарда, побагровел и бросил презрительно: ”Как? Этот адвокат!“ Когда королю Карлу V передали эти слова, он рассмеялся и весело сказал: ”Пусть! Если я адвокат, я устрою им тяжбу (за победу в борьбе за Гасконь в целом и Гиень как ее центр. – С.П.), на которую у них не хватит средств!“»: Les chroniques de sire Jean
Froissart: qui traitent des merveilleuses emprises, nobles aventures et faits d’armes advenus en son temps en France, Angleterre,
Bretaigne, Bourgogne, Ecosse, Espaigne, Portingal et ès autres parties / Nouvellement reçues et augm. d’après les ms. avec notes,
éclaircissements, tables et glossaire par J.A.C. Buchon. T. 1. P., 1835. Р. 548.
30. Точнее, как пишет Кристина Пизанская, одновременно «умным и умудренным опытом» («sage et visseux»):Pisan Сh. De.Le
livre des fais et bonnes meurs du sage roi Charles V / Éd. Foucault // Collection complète des mémoires relatifs à l’histoire de France
(1re série), rév. par M. Petitot. P., 1824. Р. 4.
31. Favier J. La guerre de Cent Ans. P., 1980. P. 320.
32. Journal des états généraux réunis à Paris au moins d’octobre 1356 / Ėd. R. Delachenal // Nouvelle Revue historique de droits
français et étranger. 1900. A. 24. P. 336.
33. Ibid.
34. Хроника фиксирует соответствующее обращение Карла к гасконской знати: «И собрал король Франции большой совет сеньоров, сказав: «”…Вот скамья для прелатов, благородных, клириков... кто мне всех преданней…“ После того как все они были представлены и высказались, король сказал, что он не может не желать ничего другого, кроме подтверждения своих полномочий и суверенитета и, если он их нарушит, то это будет против клятвы и чести и в ущерб его душе, для чего должны быть многие иные причины и основания, с чем они тогда согласились»: Chronique des règnes de Jean II et Charles V… T. IV. Р. 176.
35. Взбешенный Черный Принц отвечал, что явится в Париж, но «...с железным шлемом на голове и имея под своим началом
60 тысяч солдат»: Timbal P., avec le coll.La Guerre de Cent Ans vue à travers les registres du Parlement (1337–1368). P., 1961. Аналогичное высказывание приводит и Ж. Фруассар: Les chroniques de sire Jean Froissart… T. 1. P., 1835. Р. 560.
36. Военные действия возобновились в 1369 г. Уже через год Бертан дю Геклен, назначенный коннетаблем и главнокомандующим всей французской армии, разбил англичан у Понваллена. Тогда же были возвращены южные провинции и Пуату, в 1372 г. взяты Ла-Рошель, Монконтур, Пуатье, Туарс и еще несколько значительных городов. В 1373 г. власть Карла признала вся Бретань, кроме нескольких прибрежных городов. В 1374 г. дю Геклен и герцог Анжуйский вторглись в Гасконь и взяли около 50 замков. К моменту перемирия 1375 г. в руках англичан остались Кале, Байонна, Бордо и несколько замков на Дордонье. Единственной неудачей оказалась попытка отнять у герцога Иоанна V Бретань, но Карлу V не суждено было узнать об этом: он умер 16 сентября 1380 г.: Calmette J.Charles V. P., 1979.
37. См.: Lettres du Roi d’Angleterre, par les quelles il s’attribue, ou â ses comissaires, l’appel des affaires du duché de Guenne. Westminster, 19 avril 1374 // Recueil général des anciennes lois françaises… Vol. 5. P. 445.
38. Journal des états généraux réunis à Paris au mois d’octobre. 1356… Р. 570–671.
39. Le Songe du Vergier / Ėd. M. Shnerb-Lièvre vol. 2. P., 1982. В своей «Книге о добрых деяниях мудрого короля Карла V» не
обошла своим вниманием этот тезис и Кристина Пизанская: Pisan Ch. de. Le livre et bonnes meurs du sage roy Charles V / Ėd.
S. Solente: Vol. 2. P., 1936–1940. Vol. 1. P. 127.
40. Le Songe du Vergier… Vol. 1. Р. 129.
41. Ibid.
42. Ibid. Р. 130. Это не мешает автору обсуждать точку зрения: может ли независимо от клятвы император или король быть
подвергнут взысканию, распространяющемуся от папы или от архиепископа?: Leca A. La dévolution de la Couronne dans «Le Songe du Vergier» // L’état, la Révolution française et l’Italie: Actes du Colloque de Milan (14, 15,16 septembre 1989) / Dir. par. Gandin M. Aix-Marseille, 1990. P. 7–35; Royer J.-P. L’Eglise et le royaume de France au XIV siècle, d’après «Le Songe du Vergier» et la jurisprudence du Parlement. P., 1969. P. 78–79, 123–124.
43. Так, главным казначеем Бретани между 1365 и 1373 гг. являлся Томас Мельбурн. Британцы занимали еще ряд видных постов; в некоторых городах герцогства стояли сильные английские гарнизоны: Knowlson G.Op. cit. 1964. P. 215.
44. Blanshard R. Lettres et mandaments de Jean V de Bretagne // Archives de Bretagne. VIII. Nantes, 1895. P. 270–272.
45. Boutaric E. Notice sur les archives du Parlement de Paris // Actes du Parlement de Paris / Ėd. E. Boutaric. P., 1863. Vol. 1. P. CXIII–
CCXVI.
46. Autrand Fr. Charles V. P., 1994. Р. 825.
47. Calmette J. Les grands ducs de Bourgogne… Р. 52.
48. Bourassin E. Op. cit. P. 295–296.
49. Мармузеты (от фр. les marmousets – мальчуганы, ирон. – коротышки, ничтожества). Такое прозвище новые советники короля получили от своих недоброжелателей. – Прим. авт.
50. Jarry E. La vie politique de Louis de France, duc d’Orléans. 1372–1407. P., 1889. P. 112–113.
51. Lettres par les quelles Charles VI donne le Duché de Touraine en apanage à Jean son seconde Fils, sous la condotion que ce Duché retournera à la Couronne dans le cas où la postérité masculine & légitime de ce Duc, viendrait à manquer. Á Paris, le 12 Juillet 1401 // Ordonnances des rois de France de la troisième race. Vol. 21. P., 1723–1848. Vol. VIII. P. 450.
52. «Superioritatem, jura et nobilitates corone Francie inviolabiliter custodiam, et illa nec transeportabo nec alienabo»: Juramentum.
Formula… P. 130.
53. Lettres que portent qu’en cas que Jean Duc de Berry meure sans en sans mâles, Jean Duc de Touraine, second Fils de Charles VI, aura en accroissement d’apanage le Duché de Berry & de ce Compté â la Couronne, dans le cas où la postérité masculine & légitime de Duc de Touraine viendrait à manquer. Á Paris, la 12 Juillet 1401 // Ordonnances des rois de France… Vol. VIII. P. 452.
54. Ibid.
55. Впрочем, наказание могло быть вынесено судом, будь он уполномочен осуществить правосудие над королем. «Но, – как
тонко отмечает М. Дави, – всякий светский суд был вправе задаться вопросом: имеет ли он достаточное представительство
перед королем, чтобы судить его? Тем более суд Церкви, ведь легисты отныне приобрели тенденцию давать лжеприсягу,
чтобы оспаривать его компетенцию: David M.Op. cit. P. 34.
56. Juramentum. Formula... P. 12.
57. Juramentum. Formula... P. 12.
58. Ibid. Р.13.
59. Avout J. dе. La querelle des Armagnacs et des Bourguignons, P., 1943; Schnerb B.Les Armagnacs et les Bourguignons. La maudite guerre. P., 1988; Offenstadt N.Armagnacs et Bourguignons. L’affreuse discorde // L’Histoire. № 311. Juillet-août 2006. Р. 24–27.
60. Coville J. L’ordonnance cabochienne. P., 1891. P. 226.
61. Через некоторое время, в феврале 1407 г., другой ордонанс возвратился к этому вопросу: Charles VI Valois.Ordonnance. 21
fev. 1407 // Ordonnances des rois de France… Vol. IX. Р. 166. Впрочем, к 1401 г. суть вопроса, хотя и без явных ссылок на клятву
посвящения, которую, по-видимому, Карл VI принес согласно формулировке «Коронационной книги Карла V» и последующим указам отца, уже была изложена в серии более ранних королевских постановлений, начиная еще с правления Филиппа V Длинного: за июнь 1318 г. (Semons de Gens d’armes & â cheval â pied. Á Paris, le 4 June 1318 // IbId. Vol. 1. P. 655), апрель
1321 г. (Lettres de Charles le Bel, confirmatives de celles de Philippe le Bel, du mois de Juin 131, qui portent que le transport de la
ville de Montferrand en Auvergne, fait au Duc de Bourgogne, sere cassé, & qu’elle demeurera unie inséparablement au domaine de
la Couronne. Á l’Abbaye de Maubuisson, en Aril 1321 // Ibid. Vol. IV. Р. 79), октябрь 1349 г. (Lettres portant révocation des domaines
aliénés dans le Prevôté & dans la vicomte de Paris. Á Vincennes, le 2 octobre 1349 // Ibid. Vol. II. Р. 315), июль 1364 г. (Révocation
des domaine aliénés depuis le règne de Philippe le Bel. Á Paris, le 24 Juillet 1364 // Ibid. Vol. IV. Р. 466), март 1388 г. (Confirmation
des anciens status & réglemens des Bochers de la ville d’Angere. Á Paris, en Mars 1388 // Ibid. Vol. VII. Р. 659).
62. Famiglietti R.The Role of the Parlement de Paris in the Ratification and Registration of Royal Acts during the Reign of Charles VI //
Journal of Medieval History. NIX. 1983. P. 217–225.
63. Ordonnance de Charles VI, pour la Police général du Royaume. Á Paris, le 25 Mai 1413 // Ordonnances des rois de France… T. Х. P. 89. См. также:Coville A. Op. cit. P. 35.
64. Bully Ph.Charles VII le «roi des merveilles». Р., 1994. Р. 134–135.
65. Bourassin E.Philippe le Bon. Р.,1983.
66. Gauvard G.Les révoltes du règne de Charles VI; tentative pour expliquer un échec // Révolte et société. T. 1. P., 1985 P. 53–61;
Famigletti R.Crisis at the Court of Charles VI. 1392–1420. N.Y., 1986. «Удар шпаги по воде» – столь меткую метафору для подчеркивания эффективности законодательных мер Карла VI по усилению своих полномочий применяет М. Дави: David M.
Op. cit. P. 234.
67. По инерции это условие просуществует в «le sérment du Royaume» всех французских королей вплоть до посвящения Людовика XVI в 1775 г. – Прим. авт.
68. В правление Карла VII условие неотчуждаемости как действенное средство борьбы с апанажами, равно как и с прочими
проявлениями сепаратизма, неоднократно будет упоминать Жан Жувенал дез Урсен, о чем пишет Т. Годфруа: Godefroy Th.
Op. cit. P. 78. П. Маро со ссылкой на знаменитого канцлера приводит обращения Карла к горожанам Меца в 1444 г: «…ко-роль, чтобы сохранить права и честь короны Франции и оправдаться перед Господом, от которого он держит (власть. – С.П.)
и от кого получает посвящение и коронацию, приносит клятву и обещает сохранять и поддерживать домен, власть и прерогативу получать обратно то, что отчуждено, узурпировано или отделено»: Cit.: Marot Р. Expédition de Charles VII dans Metz (1444–1445). Documents inédits // Bibliothèque de l’Ecole du Chartre. 1941. № 125. Р. 145. Об условиях клятвы Людовика XI,
принятых с большим трудом, cм.: Lettres pour faire employer au recouvrements des Domaines aliénés les sommes consignées
au Parlement, au Châtelet, aux Requêtes de l’Hôtel. Á Paris le 20 Août 1463 // Ordonnances des rois de France… Т. XVI. P. 55–58. В
эпоху Генриха IV Клод Сессиль отменит условия продажи королевских пожалований, которые он сам ограничил клятвой
посвящения короля Франции: Gallet L. La monarchie française d’après Claude de Seyssel // Revue d’histoire de droit. 1944. Р. 1
sq. Исследование роли клятвы посвящения в политической доктрине и фактических событиях от XVI в. до конца Старого
Режима, cм.: Schramm Р. Der Konig von Frankreich… Bd. 1. S. 218, 262, 266.
69. Law J. Fleur de lys. Kings and Queens of France. N.Y., 1976. P. 110, 114, 124, 129, 138.

Список литературы

1.Autrand Fr.Charles V. P., 1994.
2.Bourassin E.Philippe le Bon. Р., 1983.
3.Boutaric E.Notice sur les archives du Parlement de Paris // Actes du Parlement de Paris / Ėd. E. Boutaric. P., 1863. Vol. 1. P. CXIII–CCXVI.
4.Bully Ph.Charles VII le «roi des merveilles». Р., 1994.
5.Calmette J.Charles V. P., 1979.
6.Calmette J. Les grands ducs de Bourgogne. Р., 1956.
7. Recueil général des anciennes lois françaises, depuis l’an 420 jusqu’à la Révolution / Éd. A.G-L. Jourdan, Decrusy, F.A. Isambert: Vol. 29. P., 1821–1833.
8. Ordonnances des rois de France de la troisième race. Vol. 21. P., 1723–1848.
9. Collection complète des mémoires relatifs à l’histoire de France (1re série), rév. par M. Petitot. P., 1824.
10.David M.La souveraineté et les limites juridiques du pouvoir monarchique du IX-e – au XV-e siècle // Annales de la Faculté du Droit et des Sciences Politiques de Strasbourg. P., 1954. № 1.
11.Esmein R.Le sérment promissoire // Revue d’histoire de droit. 1888. P. 317–325.
12.Faral E.Robert le Coq et les Etats généraux de 1356 // Revue d’histoire de droit. 1946. P. 171–214.
13.Gallet L. La monarchie française d’après Claude de Seyssel // Revue d’histoire de droit. 1944. Р. 1–34.
14.Knowlson G.Jean V, duc de Bretagne et l’Angleterre. Cambridge; Rennes, 1964.
15.Leca A.La dévolution de la Couronne dans «Le Songe du Vergier» // L’état, la Révolution française et l’Italie: Actes du Colloque de Milan (14, 15, 16 septembre 1989) / Dir. par. Gandin M. Aix-Marseille, 1990. P. 7–35.
16.Maillane D.Preuves des libertés d l’Eglise Gallicane. P., 1947. T. III.
17.Marot Р. Expédition de Charles VII dans Metz (1444–1445). Documents inédits // Bibliothèque de l’Ecole du Chartre. 1941. № 125. Р. 109–155.
18. Martin O. L’Assemblée de Vincennes de 1329 et ses conséquences. Étude sur les conflits entre la juridiction laïque et la juridiction ecclésiastique au XIVe siècle // Étude sur les conflits entre la juridiction laïque et la juridiction ecclésiastique au XIVe siècle. P.; Picard, 1909. № 1.
19.Masselin J. Journal des Etat Généraux / Ėd. A. Bernier. Tours, 1835.
20.Pinoteau H.Les insignes du pouvoir en France // Le sacre des rois: Actes du Colloque international d’histoire sur les sacres et couronnement royaux. Reims, 1975. P. 75–83.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now
Sign in to follow this  
Followers 0

  • Similar Content

    • Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский
      By Saygo
      Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский // Вопросы истории. - 2018. - № 3. - С. 20-34.
      Публикация, основанная на архивных документах, посвящена российскому дипломату конца XVIII — первой трети XIX в. А. Я. Италинскому, его напряженному труду на благо Отечества и вкладу отстаивание интересов России в Европе и Турции. Он находился на ответственных постах в сложные предвоенные и послевоенные годы, когда продолжалось военно-политическое противостояние двух великих держав — Российской и Османской империй. Часть донесений А. Я. Италинского своему руководству, хранящаяся в Архиве внешней политики Российской империи Историко-документального Департамента МИД РФ, впервые вводится в научный оборот.
      Вторая половина XVIII в. ознаменовалась нахождением на российском государственном поприще блестящей когорты дипломатов — чрезвычайных посланников и полномочных министров. Высокообразованные, эрудированные, в совершенстве владевшие несколькими иностранными языками, они неустанно отстаивали интересы и достоинство своей державы, много и напряженно трудились на благо Отечества. При Екатерине II замечательную плеяду дипломатов, представлявших Россию при монархических Дворах Европы, пополнили С. Р. Воронцов, Н. В. Репнин, Д. М. Голицын, И. М. Симолин, Я. И. Булгаков. Но, пожалуй, более значимым и ответственным как в царствование Екатерины II, так и ее наследников — императоров Павла и Александра I — являлся пост на Востоке. В столице Турции Константинополе пересекались военно-стратегические и геополитические интересы ведущих морских держав, туда вели нити их большой политики. Константинополь представлял собой важный коммуникационный узел и ключевое связующее звено между Востоком и Западом, где дипломаты состязались в искусстве влиять на султана и его окружение с целью получения политических выгод для своих держав. От грамотных, продуманных и правильно рассчитанных действий российских представителей зависели многие факторы, но, прежде всего, — сохранение дружественных отношений с государством, в котором они служили, и предотвращение войны.
      Одним из талантливых представителей русской школы дипломатии являлся Андрей Яковлевич Италинский — фигура до сих пор малоизвестная среди историков. Между тем, этот человек достоин более подробного знакомства с ним, так как за годы службы в посольстве в Константинополе (Стамбуле) он стяжал себе уважение и признательность в равной степени и императора Александра I, и турецкого султана Селима III. Высокую оценку А. Я. Италинскому дал сын переводчика российской миссии в Константинополе П. Фонтона — Ф. П. Фонтон. «Италинский, — вспоминал он, — человек обширного образования, полиглот, геолог, химик, антикварий, историолог. С этими познаниями он соединял тонкий политический взгляд и истинную бескорыстную любовь к России и непоколебимую стойкость в своих убеждениях». А в целом, подытожил он, «уже сами факты доказывали искусство и ловкость наших посланников» в столице Османской империи1.Только человек такого редкого ума, трудолюбия и способностей как Италинский, мог оставить о себе столь лестное воспоминание, а проявленные им дипломатическое искусство и ловкость свидетельствовали о его высоком профессиональном уровне. Биографические сведения об Италинском довольно скудны, но в одном из архивных делопроизводств Историко-документального Департамента МИД РФ обнаружены важные дополнительные факты из жизни дипломата и его служебная переписка.
      Андрей Яковлевич Италинский, выходец «из малороссийского дворянства Черниговской губернии», родился в 1743 году. В юном возрасте, не будучи связан семейной традицией, он, тем не менее, осознанно избрал духовную стезю и пожелал учиться в Киевской духовной академии. После ее успешного окончания 18-летний Андрей также самостоятельно, без чьей-либо подсказки, принял неординарное решение — отказаться от духовного поприща и посвятить жизнь медицине, изучать которую он стремился глубоко и основательно, чувствуя к этой науке свое истинное призвание. Как указано в его послужном списке, «в службу вступил медицинскую с 1761 года и проходя обыкновенными в сей должности чинами, был, наконец, лекарем в Морской Санкт Петербургской гошпитали и в Пермском Нахабинском полку»2. Опыт, полученный в названных местах, безусловно, пригодился Италинскому, но ему, пытливому и талантливому лекарю, остро не хватало теоретических знаний, причем не отрывочных, из различных областей естественных наук, а системных и глубоких. Он рвался за границу, чтобы продолжить обучение, но осенью 1768 г. разразилась Русско-турецкая война, и из столичного Санкт-Петербургского морского госпиталя Италинский выехал в действующую армию. «С 1768 по 1770 год он пребывал в турецких походах в должности полкового лекаря»3.
      Именно тогда, в царствование Екатерины II, Италинский впервые стал свидетелем важных событий российской военной истории, когда одновременно с командующим 1-й армией графом Петром Александровичем Румянцевым находился на театре военных действий во время крупных сражений россиян с турками. Так, в решающем 1770 г. для операций на Дунае Турция выставила против Рос­сии почти 200-тысячную армию: великий визирь Халил-паша намеревался вернуть потерянные города и развернуть наступление на Дунайские княжества Молдавию и Валахию. Однако блестящие успехи армии П. А. Румянцева сорвали планы превосходящего в силах противника. В сражении 7 июля 1770 г. при реке Ларге малочисленные российские войска наголову разбили турецкие, россияне заняли весь турецкий лагерь с трофеями и ставки трех пашей. Остатки турецкой армии отступили к реке Кагул, где с помощью татар великий визирь увеличил свою армию до 100 тыс. человек В честь победы при Ларге Екатерина II назначила торжественное богослужение и благодарственный молебен в церкви Рождества Богородицы на Невском проспекте. В той церкви хранилась особо чтимая на Руси икона Казанской Божьей Матери, к которой припадали и которой молились о даровании победы над врагами. После завершения богослужения при большом стечении народа был произведен пушечный салют.
      21 июля того же 1770 г. на реке Кагул произошло генеральное сражение, завершившееся полным разгромом противника. Во время панического бегства с поля боя турки оставили все свои позиции и укрепления, побросали артиллерию и обозы. Напрасно великий визирь Халил-паша с саблей в руках метался среди бегущих янычар и пытался их остановить. Как потом рассказывали спасшиеся турки, «второй паша рубил отступавшим носы и уши», однако и это не помогало.
      Победителям достались богатые трофеи: весь турецкий лагерь, обозы, палатки, верблюды, множество ценной утвари, дорогие ковры и посуда. Потери турок в живой силе составили до 20 тыс. чел.; россияне потеряли убитыми 353 чел., ранеными — 550. Румянцев не скрывал перед императрицей своей гордости, когда докладывал ей об итогах битвы при Кагуле: «Ни столь жестокой, ни так в малых силах не вела еще армия Вашего Императорского Величества битвы с турками, какова в сей день происходила. Действием своей артиллерии и ружейным огнем, а наипаче дружным приемом храбрых наших солдат в штыки ударяли мы во всю мочь на меч и огонь турецкий, и одержали над оным верх»4.
      Сухопутные победы России сыграли важную роль в коренном переломе в войне, и полковой лекарь Андрей Италинский, оказывавший помощь больным и раненым в подвижных лазаретах и в полковых госпитальных палатках, был непосредственным очевидцем и участником того героического прошлого.
      После крупных успехов армии Румянцева Италинский подал прошение об увольнении от службы, чтобы выехать за границу и продолжить обучение. Получив разрешение, он отправился изучать медицину в Голландию, в Лейденский университет, по окончании которого в 1774 г. получил диплом доктора медицины. Достигнутые успехи, однако, не стали для Италинского окончательными: далее его путь лежал в Лондон, где он надеялся получить практику и одновременно продолжить освоение медицины. В Лондоне Андрей Яковлевич познакомился с главой российского посольства Иваном Матвеевичем Симолиным, и эта встреча стала для Италинского судьбоносной, вновь изменившей его жизнь.
      И. М. Симолин, много трудившейся на ниве дипломатии, увидел в солидном и целеустремленном докторе вовсе не будущее медицинское светило, а умного, перспективного дипломата, способного отстаивать державное достоинство России при монархических дворах Европы. Тогда, после завершения Русско-турецкой войны 1768—1774 гг. и подписания Кючук-Кайнарджийского мира, империя Екатерины II вступала в новый этап исторического развития, и сфера ее геополитических и стратегических интересов значительно расширилась. Внешняя политика Петербурга с каждым годом становилась более активной и целенаправленной5, и Екатерина II крайне нуждалась в талантливых, эрудированных сотрудниках, обладавших аналитическим складом ума, которых она без тени сомнения могла бы направлять своими представителями за границу. При встречах и беседах с Италинским Симолин лишний раз убеждался в том, что этот врач как нельзя лучше подходит для дипломатической службы, но Симолин понимал и другое — Италинского надо морально подготовить для столь резкой перемены сферы его деятельности и дать ему время, чтобы завершить в Лондоне выполнение намеченных им целей.
      Андрей Яковлевич прожил в Лондоне девять лет и, судя по столь приличному сроку, дела его как практикующего врача шли неплохо, но, тем не менее, под большим влиянием главы российской миссии он окончательно сделал выбор в пользу карьеры дипломата. После получения на это согласия посольский курьер повез в Петербург ходатайство и рекомендацию Симолина, и в 1783 г. в Лондон пришел ответ: именным указом императрицы Екатерины II Андрей Италинский был «пожалован в коллежские асессоры и определен к службе» при дворе короля Неаполя и Обеих Сицилий. В справке Коллегии иностранных дел (МИД) об Италинском записано: «После тринадцатилетнего увольнения от службы (медицинской. — Г. Г.) и пробытия во все оное время в иностранных государствах на собственном его иждивении для приобретения знаний в разных науках и между прочим, в таких, которые настоящему его званию приличны», Италинский получил назначение в Италию. А 20 февраля 1785 г. он был «пожалован в советники посольства»6.
      Так в судьбе Италинского трижды совершились кардинальные перемены: от духовной карьеры — к медицинской, затем — к дипломатической. Избрав последний вид деятельности, он оставался верен ему до конца своей жизни и с честью служил России свыше сорока пяти лет.
      Спустя четыре года после того, как Италинский приступил к исполнению своих обязанностей в Неаполе, в русско-турецких отношениях вновь возникли серьезные осложнения, вызванные присоединением к Российской державе Крыма и укреплением Россией своих южных границ. Приобретение стратегически важных крепостей Керчи, Еникале и Кинбурна, а затем Ахтиара (будущего Севастополя) позволило кабинету Екатерины II обустраивать на Чёрном море порты базирования и развернуть строительство флота. Однако Турция не смирилась с потерями названных пунктов и крепостей, равно как и с вхождением Крыма в состав России и лишением верховенства над крымскими татарами, и приступила к наращиванию военного потенциала, чтобы взять реванш.
      Наступил 1787 год. В январе Екатерина II предприняла поездку в Крым, чтобы посмотреть на «дорогое сердцу заведение» — молодой Черноморский флот. Выезжала она открыто и в сопровождении иностранных дипломатов, перед которыми не скрывала цели столь важной поездки, считая это своим правом как главы государства. В намерении посетить Крым императрица не видела ничего предосудительного — во всяком случае, того, что могло бы дать повод державам объявить ее «крымский вояж» неким вызовом Оттоманской Порте и выставить Россию инициатором войны. Однако именно так и произошло.
      Турция, подогреваемая западными миссиями в Константинопо­ле, расценила поездку русской государыни на юг как прямую подготовку к нападению, и приняла меры. Английский, французский и прусский дипломаты наставляли Диван (турецкое правительство): «Порта должна оказаться твердою, дабы заставить себя почитать». Для этого нужно было укрепить крепости первостепенного значения — Очаков и Измаил — и собрать на Дунае не менее 100-тысячной армии. Главную задачу по организации обороны столицы и Проливов султан Абдул-Гамид сформулировал коротко и по-военному четко: «Запереть Чёрное море, умножить гарнизоны в Бендерах и Очакове, вооружить 22 корабля». Французский посол Шуазель-Гуфье рекомендовал туркам «не оказывать слабости и лишней податливости на учреждение требований российских»7.
      В поездке по Крыму, с остановками в городах и портах Херсоне, Бахчисарае, Севастополе Екатерину II в числе прочих государственных и военных деятелей сопровождал посланник в Неаполе Павел Мартынович Скавронский. Соответственно, на время его отсутствия всеми делами миссии заведовал советник посольства Андрей Яковлевич Италинский, и именно в тот важный для России период началась его самостоятельная работа как дипломата: он выполнял обязанности посланника и курировал всю работу миссии, включая составление донесений руководству. Италинский со всей ответственностью подо­шел к выполнению посольских обязанностей, а его депеши вице-канцлеру России Ивану Андреевичу Остерману были чрезвычайно информативны, насыщены аналитическими выкладками и прогнозами относительно европейских дел. Сообщал Италинский об увеличении масштабов антитурецкого восстания албанцев, о приходе в Адриатику турецкой эскадры для блокирования побережья, о подготовке Турцией сухопутных войск для высадки в албанских провинциях и отправления их для подавления мятежа8. Донесения Италинского кабинет Екатерины II учитывал при разработках стратегических планов в отношении своего потенциального противника и намеревался воспользоваться нестабильной обстановкой в Османских владениях.
      Пока продолжался «крымский вояж» императрицы, заседания турецкого руководства следовали почти непрерывно с неизменной повесткой дня — остановить Россию на Чёрном море, вернуть Крым, а в случае отказа русских от добровольного возвращения полуострова объявить им войну. Осенью 1787 г. война стала неизбежной, а на начальном ее этапе сотрудники Екатерины II делали ставку на Вторую экспедицию Балтийского флота в Средиземное и Эгейское моря. После прихода флота в Греческий Архипелаг предполагалось поднять мятеж среди христианских подданных султана и с их помощью сокрушать Османскую империю изнутри. Со стороны Дарданелл балтийские эскадры будут отвлекать силы турок от Чёрного моря, где будет действовать Черноморский флот. Но Вторая экспедиция в Греческий Архипелаг не состоялась: шведский король Густав III (двоюродный брат Екатерины II) без объявления войны совершил нападение на Россию.
      В тот период военно-политические цели короля совпали с замыслами турецкого султана: Густав III стремился вернуть потерянные со времен Петра Великого земли в Прибалтике и захватить Петербург, а Абдул Гамид — сорвать поход Балтийского флота в недра Османских владений, для чего воспользоваться воинственными устремлениями шведского короля. Получив из Константинополя крупную финансовую поддержку, Густав III в июне 1788 г. начал кампанию. В честь этого события в загородной резиденции турецкого султана Пере состоялся прием шведского посла, который прибыл во дворец при полном параде и в сопровождении пышной свиты. Абдул Гамид встречал дорогого гостя вместе с высшими сановниками, улемами и пашами и в церемониальном зале произнес торжественную речь, в которой поблагодарил Густава III «за объявление войны Российской империи и за усердие Швеции в пользу империи Оттоманской». Затем султан вручил королевскому послу роскошную табакерку с бриллиантами стоимостью 12 тысяч пиастров9.Таким образом, Густав III вынудил Екатерину II вести войну одновременно на двух театрах — на северо-западе и на юге.
      Италинский регулярно информировал руководство о поведении шведов в Италии. В одной из шифрованных депеш он доложил, что в середине июля 1788 г. из Неаполя выехал швед по фамилии Фриденсгейм, который тайно, под видом путешественника прожил там около месяца. Как точно выяснил Италинский, швед «проник ко двору» неаполитанского короля Фердинанда с целью «прельстить его и склонить к поступкам, противным состоящим ныне дружбе» между Неаполем и Россией. Но «проникнуть» к самому королю предприимчивому шведу не удалось — фактически, всеми делами при дворе заведовал военный министр генерал Джон Актон, который лично контролировал посетителей и назначал время приема.
      Д. Актон поинтересовался целью визита, и Фриденсгейм, без лишних предисловий, принялся уговаривать его не оказывать помощи русской каперской флотилии, которая будет вести в Эгейском море боевые действия против Турции. Также Фриденсгейм призывал Актона заключить дружественный союз со Швецией, который, по его словам, имел довольно заманчивые перспективы. Если король Фердинанд согласится подписать договор, говорил Фриденсгейм, то шведы будут поставлять в Неаполь и на Сицилию железо отличных сортов, качественную артиллерию, ядра, стратегическое сырье и многое другое — то, что издавна привозили стокгольмские купцы и продавали по баснословным ценам. Но после заключения союза, уверял швед, Густав III распорядится привозить все перечисленные товары и предметы в Неаполь напрямую, минуя посредников-купцов, и за меньшие деньги10.
      Внимательно выслушав шведа, генерал Актон сказал: «Разговор столь странного содержания не может быть принят в уважение их Неаполитанскими Величествами», а что касается поставок из Швеции железа и прочего, то «Двор сей» вполне «доволен чинимою поставкою купцами». Однако самое главное то, что, король и королева не хотят огорчать Данию, с которой уже ведутся переговоры по заключению торгового договора11.
      В конце июля 1788 г. Италинский доложил вице-канцлеру И. А. Остерману о прибытии в Неаполь контр-адмирала российской службы (ранга генерал-майора) С. С. Гиббса, которого Екатерина II назначила председателем Призовой Комиссии в Сиракузах. Гиббс передал Италинскому письма и высочайшие распоряжения касательно флотилии и объяснил, что образование Комиссии вызвано необходимостью контролировать российских арматоров (каперов) и «воздерживать их от угнетения нейтральных подданных», направляя действия капитанов судов в законное и цивилизованное русло. По поручению главы посольства П. М. Скавронского Италинский передал контр-адмиралу Гиббсу желание короля Неаполя сохранять дружественные отношения с Екатериной II и не допускать со стороны российских арматоров грабежей неаполитанских купцов12. В течение всей Русско-турецкой войны 1787—1791 гг. Италинский координировал взаимодействие и обмен информацией между Неаполем, Сиракузами, островами Зант, Цериго, Цефалония, городами Триест, Ливорно и Петербургом, поскольку сам посланник Скавронский в те годы часто болел и не мог выполнять служебные обязанности.
      В 1802 г., уже при Александре I, последовало назначение Андрея Яковлевича на новый и ответственный пост — чрезвычайным посланником и полномочным министром России в Турции. Однако судьба распорядилась так, что до начала очередной войны с Турцией Италинский пробыл в Константинополе (Стамбуле) недолго — всего четыре года. В декабре 1791 г. в Яссах российская и турецкая стороны скрепили подписями мирный договор, по которому Российская империя получила новые земли и окончательно закрепила за собой Крым. Однако не смирившись с условиями Ясского договора, султан Селим III помышлял о реванше и занялся военными приготовлениями. Во все провинции Османской империи курьеры везли его строжайшие фирманы (указы): доставлять в столицу продовольствие, зерно, строевой лес, железо, порох, селитру и другие «жизненные припасы и материалы». Султан приказал укреплять и оснащать крепости на западном побережье Чёрного моря с главными портами базирования своего флота — Варну и Сизополь, а на восточном побережье — Анапу. В Константинопольском Адмиралтействе и на верфях Синопа на благо Османской империи усердно трудились французские корабельные мастера, пополняя турецкий флот добротными кораблями.
      При поддержке Франции Турция активно готовилась к войне и наращивала военную мощь, о чем Италинский регулярно докладывал руководству, предупреждая «о худом расположении Порты и ее недоброжелательстве» к России. Положение усугубляла нестабильная обстановка в бывших польских землях. По третьему разделу Польши к России отошли польские территории, где проживало преимущественно татарское население. Татары постоянно жаловались туркам на то, что Россия будто бы «чинит им притеснения в исполнении Магометанского закона», и по этому поводу турецкий министр иностранных дел (Рейс-Эфенди) требовал от Италинского разъяснений. Андрей Яковлевич твердо заверял Порту в абсурдности и несправедливости подобных обвинений: «Магометанам, как и другим народам в России обитающим, предоставлена совершенная и полная свобода в последовании догматам веры их»13.
      В 1804 г. в Константинополе с новой силой разгорелась борьба между Россией и бонапартистской Францией за влияние на Турцию. Профранцузская партия, пытаясь расширить подконтрольные области в Османских владениях с целью создания там будущего плацдарма против России, усиленно добивалась от султана разрешения на учреждение должности французского комиссара в Варне, но благодаря стараниям Италинского Селим III отказал Первому консулу в его настойчивой просьбе, и назначения не состоялось. Император Александр I одобрил действия своего представителя в Турции, а канцлер Воронцов в письме Андрею Яковлевичу прямо обвинил французов в нечистоплотности: Франция, «республика сия, всех агентов своих в Турецких областях содержит в едином намерении, чтоб развращать нравы жителей, удалять их от повиновения законной власти и обращать в свои интересы», направленные во вред России.
      Воронцов высказал дипломату похвалу за предпринятые им «предосторожности, дабы поставить преграды покушениям Франции на Турецкие области, да и Порта час от часу более удостоверяется о хищных против ея намерениях Франции». В Петербурге надеялись, что Турция ясно осознает важность «тесной связи Двора нашего с нею к ограждению ея безопасности», поскольку завоевательные планы Бонапарта не иссякли, а в конце письма Воронцов выразил полное согласие с намерением Италинского вручить подарки Рейс-Эфенди «и другим знаменитейшим турецким чиновникам», и просил «не оставить стараний своих употребить к снисканию дружбы нового капитана паши». Воронцов добавил: «Прошу уведомлять о качествах чиновника сего, о доверии, каким он пользуется у султана, о влиянии его в дела, о связях его с чиновниками Порты и о сношениях его с находящимися в Царе Граде министрами чужестранных держав, особливо с французским послом»14.
      В январе 1804 г., докладывая о ситуации в Египте, Италинский подчеркивал: «Французы беспрерывно упражнены старанием о расположении беев в пользу Франции, прельщают албанцов всеми возможными средствами, дабы сделать из них орудие, полезное видам Франции на Египет», устраивают политические провокации в крупном турецком городе и порте Синопе. В частности, находившийся в Синопе представитель Французской Республики (комиссар) Фуркад распространил заведомо ложный слух о том, что русские якобы хотят захватить Синоп, который «в скорости будет принадлежать России», а потому он, Фуркад, «будет иметь удовольствие быть комиссаром в России»15. Российский консул в Синопе сообщал: «Здешний начальник Киозу Бусок Оглу, узнав сие и видя, что собралось здесь зимовать 6 судов под российским флагом и полагая, что они собрались нарочито для взятия Синопа», приказал всем местным священникам во время службы в церквах призывать прихожан не вступать с россиянами ни в какие отношения, вплоть до частных разговоров. Турецкие власти подвигли местных жителей прийти к дому российского консула и выкрикивать протесты, капитанам российских торговых судов запретили стрелять из пушек, а греческим пригрозили, что повесят их за малейшее ослушание османским властям16.
      Предвоенные годы стали для Италинского временем тяжелых испытаний. На нем как на главе посольства лежала огромная ответственность за предотвращение войны, за проведение многочисленных встреч и переговоров с турецким министерством. В апреле 1804 г. он докладывал главе МИД князю Адаму Чарторыйскому: «Клеветы, беспрестанно чинимые Порте на Россию от французского здесь посла, и ныне от самого Первого Консула слагаемые и доставляемые, могут иногда возбуждать в ней некоторое ощущение беспокойства и поколебать доверенность» к нам. Чтобы нарушить дружественные отношения между Россией и Турцией, Бонапарт пустил в ход все возможные способы — подкуп, «хитрость и обман, внушения и ласки», и сотрудникам российской миссии в Константинополе выпала сложная задача противодействовать таким методам17. В течение нескольких месяцев им удавалось сохранять доверие турецкого руководства, а Рейс-Эфенди даже передал Италинскому копию письма Бонапарта к султану на турецком языке. После перевода текста выяснилось, что «Первый Консул изъясняется к Султану словами высокомерного наставника и учителя, яко повелитель, имеющий право учреждать в пользу свою действия Его Султанского Величества, и имеющий власть и силу наказать за ослушание». Из письма было видно намерение французов расторгнуть существовавшие дружественные русско-турецкий и русско-английский союзы и «довести Порту до нещастия коварными внушениями против России». По словам Италинского, «пуская в ход ласкательство, Первый Консул продолжает клеветать на Россию, приводит деятельных, усердных нам членов Министерства здешнего в подозрение у Султана», в результате чего «Порта находится в замешательстве» и растерянности, и Селим III теперь не знает, какой ответ отсылать в Париж18.
      Противодействовать «коварным внушениям французов» в Стамбуле становилось все труднее, но Италинский не терял надежды и прибегал к давнему способу воздействия на турок — одаривал их подарками и подношениями. Письмом от 1 (13) декабря 1804 г. он благодарил А. А. Чарторыйского за «всемилостивейшее Его Императорского Величества назначение подарков Юсуфу Аге и Рейс Эфендию», и за присланный вексель на сумму 15 тыс. турецких пиастров19. На протяжении 1804 и первой половины 1805 г. усилиями дипломата удавалось сохранять дружественные отношения с Высокой Портой, а султан без лишних проволочек выдавал фирманы на беспрепятственный пропуск российских войск, военных и купеческих судов через Босфор и Дарданеллы, поскольку оставалось присутствие российского флота и войск в Ионическом море, с базированием на острове Корфу.
      Судя по всему, Андрей Яковлевич действительно надеялся на мирное развитие событий, поскольку в феврале 1805 г. он начал активно ходатайствовать об учреждении при посольстве в Константинополе (Стамбуле) студенческого училища на 10 мест. При поддержке и одобрении князя Чарторыйского Италинский приступил к делу, подготовил годовую смету расходов в размере 30 тыс. пиастров и занялся поисками преподавателей. Отчитываясь перед главой МИД, Италинский писал: «Из христиан и турков можно приискать людей, которые в состоянии учить арапскому, персидскому, турецкому и греческому языкам. Но учителей, имеющих просвещение для приведения учеников в некоторые познания словесных наук и для подаяния им начальных политических сведений, не обретается ни в Пере, ни в Константинополе», а это, как полагал Италинский, очень важная составляющая воспитательного процесса. Поэтому он решил пока ограничиться четырьмя студентами, которых собирался вызвать из Киевской духовной семинарии и из Астраханской (или Казанской, причем из этих семинарий обязательно татарской национальности), «возрастом не менее 20 лет, и таких, которые уже находились в философическом классе. «Жалования для них довольно по 1000 пиастров в год — столько получают венские и английские студенты, и сверх того по 50 пиастров в год на покупку книг и пишущих материалов». Кроме основного курса и осваивания иностранных языков студенты должны были изучать грамматику и лексику и заниматься со священниками, а столь высокое жалование обучающимся обусловливалось дороговизной жилья в Константинополе, которое ученики будут снимать20.
      И все же, пагубное влияние французов в турецкой столице возобладало. Посол в Константинополе Себастиани исправно выполнял поручения своего патрона Наполеона, возложившего на себя титул императора. Себастиани внушал Порте мысль о том, что только под покровительством такого непревзойденного гения военного искусства как Наполеон, турки могут находиться в безопасности, а никакая Россия их уже не защитит. Франция посылала своих эмиссаров в турецкие провинции и не жалела золота, чтобы настроить легко поддающееся внушению население против русских. А когда Себастиани пообещал туркам помочь вернуть Крым, то этот прием сильно склонил чашу турецких весов в пользу Франции. После катастрофы под Аустерлицем и сокрушительного поражения русско-австрийских войск, для Селима III стал окончательно ясен военный феномен Наполеона, и султан принял решение в пользу Франции. Для самого же императора главной целью являлось подвигнуть турок на войну с Россией, чтобы ослабить ее и отвлечь армию от европейских театров военных действий.
      Из донесений Италинского следовало, что в турецкой столице кроме профранцузской партии во вред интересам России действовали некие «доктор Тиболд и банкир Папаригопуло», которые имели прямой доступ к руководству Турции и внушали министрам султана недоброжелательные мысли. Дипломат сообщал, что «старается о изобретении наилучших мер для приведения сих интриганов в невозможность действовать по недоброхотству своему к России», разъяснял турецкому министерству «дружественно усердные Его Императорского Величества расположения к Султану», но отношения с Турцией резко ухудшились21.В 1806 г. положение дел коренным образом изменилось, и кабинет Александра I уже не сомневался в подготовке турками войны с Россией. В мае Италинский отправил в Петербург важные новости: по настоянию французского посла Селим III аннулировал русско-турецкий договор от 1798 г., оперативно закрыл Проливы и запретил пропуск русских военных судов в Средиземное море и обратно — в Чёрное. Это сразу затруднило снабжение эскадры вице-адмирала Д. Н. Сенявина, базировавшейся на Корфу, из Севастополя и Херсона и отрезало ее от черноморских портов. Дипломат доложил и о сосредоточении на рейде Константинополя в полной готовности десяти военных судов, а всего боеспособных кораблей и фрегатов в турецком флоте вместе с бомбардирскими и мелкими судами насчитывалось 60 единиц, что во много крат превосходило морские силы России на Чёрном море22.
      15 октября 1806 г. Турция объявила российского посланника и полномочного министра Италинского персоной non grata, а 18 (30) декабря последовало объявление войны России. Из посольского особняка российский дипломат с семьей и сотрудниками посольства успел перебраться на английский фрегат «Асйуе», который доставил всех на Мальту. Там Италинский активно сотрудничал с англичанами как с представителями дружественной державы. В то время король Англии Георг III оказал императору Александру I важную услугу — поддержал его, когда правитель Туниса, солидаризируясь с турецким султаном, объявил России войну. В это время тунисский бей приказал арестовать четыре российских купеческих судна, а экипажи сослал на каторжные работы. Италинский, будучи на Мальте, первым узнал эту новость. Успокаивая его, англичане напомнили, что для того и существует флот, чтобы оперативно решить этот вопрос: «Зная Тунис, можно достоверно сказать, что отделение двух кораблей и нескольких фрегатов для блокады Туниса достаточно будет, чтоб заставить Бея отпустить суда и освободить экипаж»23. В апреле 1807 г. тунисский бей освободил российский экипаж и вернул суда, правда, разграбленные до последней такелажной веревки.
      В 1808 г. началась война России с Англией, поэтому Италинский вынужденно покинув Мальту, выехал в действующую Молдавскую армию, где пригодился его прошлый врачебный опыт и где он начал оказывать помощь больным и раненым. На театре военных действий
      Италинский находился до окончания войны с Турцией, а 6 мая 1812 г. в Бухаресте он скрепил своей подписью мирный договор с Турцией. Тогда император Александр I, желая предоставить политические выгоды многострадальной Сербии и сербскому народу, пожертвовал завоеванными крепостями Анапой и Поти и вернул их Турции, но Италинский добился для России приобретения плодородных земель в Бессарабии, бывших турецких крепостей Измаила, Хотина и Бендер, а также левого берега Дуная от Ренни до Килии. Это дало возможность развернуть на Дунае флотилию как вспомогательную Черноморскому флоту. В целом, дипломат Италинский внес весомый вклад в подписание мира в Бухаресте.
      Из Бухареста Андрей Яковлевич по указу Александра I выехал прямо в Стамбул — вновь в ранге чрезвычайного посланника и полномочного министра. В его деятельности начался напряженный период, связанный с тем, что турки периодически нарушали статьи договоров с Россией, особенно касавшиеся пропуска торговых судов через Проливы. Российскому посольству часто приходилось регулировать такого рода дела, вплоть до подачи нот протестов Высокой Порте. Наиболее характерной стала нота от 24 ноября (6 декабря) 1812 г., поданная Италинским по поводу задержания турецкими властями в Дарданеллах четырех русских судов с зерном. Турция требовала от русского купечества продавать зерно по рыночным ценам в самом Константинополе, а не везти его в порты Средиземного моря. В ноте Италинский прямо указал на то, что турецкие власти в Дарданеллах нарушают статьи ранее заключенных двусторонних торговых договоров, нанося тем самым ущерб экономике России. А русские купцы и судовладельцы имеют юридическое право провозить свои товары и зерно в любой средиземноморский порт, заплатив Порте пошлины в установленном размере24.
      В реляции императору от 1 (13) февраля 1813 г. Андрей Яковлевич упомянул о трудностях, с которым ему пришлось столкнуться в турецкой столице и которые требовали от него «все более тонкого поведения и определенной податливости», но при неизменном соблюдении достоинства державы. «Мне удалось использовать кое-какие тайные связи, установленные мною как для получения различных сведений, так и для того, чтобы быть в состоянии сорвать интриги наших неприятелей против только что заключенного мира», — подытожил он25.
      В апреле 1813 г. Италинский вплотную занялся сербскими делами. По Бухарестскому трактату, турки пошли на ряд уступок Сербии, и в переговорах с Рейс-Эфенди Италинский добивался выполнения следующих пунктов:
      1. Пребывание в крепости в Белграде турецкого гарнизона численностью не более 50 человек.
      2. Приграничные укрепления должны остаться в ведении сербов.
      3. Оставить сербам территории, приобретенные в ходе военных действий.
      4. Предоставить сербам право избирать собственного князя по примеру Молдавии и Валахии.
      5. Предоставить сербам право держать вооруженные отряды для защиты своей территории.
      Однако длительные и напряженные переговоры по Сербии не давали желаемого результата: турки проявляли упрямство и не соглашались идти на компромиссы, а 16 (28) мая 1813 г. Рейс-Эфенди официально уведомил главу российского посольства о том, что «Порта намерена силою оружия покорить Сербию». Это заявление было подкреплено выдвижением армии к Адрианополю, сосредоточением значительных сил в Софии и усилением турецких гарнизонов в крепостях, расположенных на территории Сербии26. Но путем сложных переговоров российскому дипломату удавалось удерживать султана от развязывания большой войны против сербского народа, от «пускания в ход силы оружия».
      16 (28) апреля 1813 г. министр иностранных дел России граф Н. П. Румянцев направил в Стамбул Италинскому письмо такого содержания: «Я полагаю, что Оттоманское министерство уже получило от своих собственных представителей уведомление о передаче им крепостей Поти и Ахалкалак». Возвращение таких важных крепостей, подчеркивал Румянцев, «это, скорее, подарок, великодушие нашего государя. Но нашим врагам, вовлекающим Порту в свои интриги, возможно, удастся заставить ее потребовать у вас возвращения крепости Сухум-Кале, которая является резиденцией абхазского шаха. Передача этой крепости имела бы следствием подчинения Порте этого князя и его владений. Вам надлежит решительно отвергнуть подобное предложение. Допустить такую передачу и счесть, что она вытекает из наших обязательств и подразумевается в договоре, значило бы признать за Портой право вновь потребовать от нас Грузию, Мингрелию, Имеретию и Гурию. Владетель Абхазии, как и владетели перечисленных княжеств, добровольно перешел под скипетр его величества. Он, также как и эти князья, исповедует общую с нами религию, он отправил в Петербург для обучения своего сына, наследника его княжества»27.
      Таким образом, в дополнение к сербским делам геополитические интересы России и Турции непосредственно столкнулись на восточном побережье Чёрного моря, у берегов Кавказа, где в борьбе с русскими турки рассчитывали на горские народы и на их лидеров. Италинский неоднократно предупреждал руководство об оказываемой Турцией военной помощи кавказским вождям, «о производимых Портою Оттоманскою военных всякого рода приготовлениях против России, и в особенности против Мингрелии, по поводу притязаний на наши побережные владения со стороны Чёрного моря»28. Большой отдачи турки ожидали от паши крепости Анапа, который начал «неприязненные предприятия против российской границы, занимаемой Войском Черноморским по реке Кубани».
      Италинский вступил в переписку с командованием Черноморского флота и, сообщая эти сведения, просил отправить военные суда флота «с морским десантом для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» с целью не допустить турок со стороны моря совершить нападение на российские форпосты и погранзаставы. Главнокомандующему войсками на Кавказской линии и в Грузии генерал-лейтенанту Н. Ф. Ртищеву Италинский настоятельно рекомендовал усилить гарнизон крепости Святого Николая артиллерией и личным составом и на случай нападения турок и горцев доставить в крепость шесть орудий большого калибра, поскольку имевшихся там «нескольких азиатских фальконетов» не хватало для целей обороны.
      На основании донесений Италинского генерал от инфантерии военный губернатор города Херсона граф А. Ф. Ланжерон, генерал-лейтенант Н. Ф. Ртищев и Севастопольский флотский начальник вице-адмирал Р. Р. Галл приняли зависевшие от каждого из них меры. Войсковому атаману Черноморского войска генерал-майору Бурсаку ушло предписание «о недремленном и бдительнейшем наблюдении за черкесами», а вице-адмирал Р. Р. Галл без промедления вооружил в Севастополе «для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» военные фрегаты и бриги. На двух фрегатах в форт Св. Николая от­правили шесть крепостных орудий: четыре 24-фунтовые пушки и две 18-фунтовые «при офицере тамошнего гарнизона, с положенным числом нижних чинов и двойным количеством зарядов против Штатного положения»29.
      Секретным письмом от 17 (29) апреля 1816 г. Италинский уведомил Ланжерона об отправлении турками лезгинским вождям большой партии (несколько десятков тысяч) ружей для нападения на пограничные с Россией территории, которое планировалось совершить со стороны Анапы. Из данных агентурной разведки и из показаний пленных кизлярских татар, взятых на Кавказской линии, российское командование узнало, что в Анапу приходило турецкое судно, на котором привезли порох, свинец, свыше 50 орудий и до 60 янычар. В Анапе, говорили пленные, «укрепляют входы батареями» на случай подхода российских войск, и идут военные приготовления. Анапский паша Назыр «возбудил ногайские и другие закубанские народы к завоеванию Таманского полуострова, сим народам секретно отправляет пушки, ружья и вооружает их, отправил с бумагами в Царь Град военное судно. Скоро будет произведено нападение водою и сухим путем»30.
      Италинский неоднократно заявлял турецкому министерству про­тесты по поводу действий паши крепости Анапа. Более того, дипломат напомнил Порте о великодушном поступке императора Александра I, приказавшего (по личной просьбе султана) в январе 1816 г. вернуть туркам в Анапу 61 орудие, вывезенное в годы войны из крепости. Уважив просьбу султана, Александр I надеялся на добрые отношения с ним, хотя понимал, что таким подарком он способствовал усилению крепости. Например, военный губернатор Херсона граф Ланжерон прямо высказался по этому вопросу: «Турецкий паша, находящийся в Анапе, делает большой вред для нас. Он из числа тех чиновников, которые перевели за Кубань 27 тысяч ногайцев, передерживает наших дезертиров и поощряет черкес к нападению на нашу границу. Да и сама Порта на основании трактата не выполняет требований посланника нашего в Константинополе. Возвращением орудий мы Анапскую крепость вооружили собственно против себя». Орудия доставили в Анапу из крымских крепостей, «но от Порты Оттоманской и Анапского паши кроме неблагонамеренных и дерзких предприятий ничего соответствовавшего Монаршему ожиданию не видно», — считал Ланжерон. В заключение он пришел к выводу: «На случай, если Анапский паша будет оправдываться своим бессилием против черкесе, кои против его воли продолжают делать набеги, то таковое оправдание его служит предлогом, а он сам как хитрый человек подстрекает их к сему. Для восстановления по границе должного порядка и обеспечение жителей необходимо... сменить помянутого пашу»31.
      Совместными усилиями черноморских начальников и дипломатии в лице главы российского посольства в Стамбуле тайного советника Италинского удалось предотвратить враждебные России акции и нападение на форт Св. Николая. В том же 1816 г. дипломат получил новое назначение в Рим, где он возглавлял посольство до конца своей жизни. Умер Андрей Яковлевич в 1827 г. в возрасте 84 лет. Хорошо знакомые с Италинским люди считали его не только выдающимся дипломатом, но и блестящим знатоком Италии, ее достопримечательностей, архитектуры, живописи, истории и археологии. Он оказывал помощь и покровительство своим соотечественникам, приезжавшим в Италию учиться живописи, архитектуре и ваянию, и сам являлся почетным членом Российской Академии наук и Российской Академии художеств. Его труд отмечен несколькими орденами, в том числе орденом Св. Владимира и орденом Св. Александра Невского, с алмазными знаками.
      Примечания
      1. ФОНТОН Ф.П. Воспоминания. Т. 1. Лейпциг. 1862, с. 17, 19—20.
      2. Архив внешней политики Российской империи (АВП РИ). Историко-документальный департамент МИД РФ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. боб.
      3. Там же, л. 6об.—7.
      4. ПЕТРОВ А.Н. Первая русско-турецкая война в царствование Екатерины II. ЕГО ЖЕ. Влияние турецких войн с половины прошлого столетия на развитие русского военного искусства. Т. 1. СПб. 1893.
      5. Подробнее об этом см.: Россия в системе международных отношений во второй половине XVIII в. В кн.: От царства к империи. М.-СПб. 2015, с. 209—259.
      6. АВП РИ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. 6 об.-7.
      7. Там же, ф. 89, оп. 89/8, д. 686, л. 72—73.
      8. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 188, л. 33, 37—37об.
      9. Там же, д. 201, л. 77об.; ф. 89, оп.89/8, д. 2036, л. 95об.
      10. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 201, л. 1 — 1 об.
      11. Там же, л. 2—3.
      12. Там же, л. 11об.—12.
      13. Там же, ф. 180, оп. 517/1, д. 40, л. 1 —1об. От 17 февраля 1803 г.
      14. Там же, л. 6—9об., 22—24об.
      15. Там же, д. 35, л. 13— 1 Зоб., 54—60. Документы от 12 декабря 1803 г. и от 4 (16) января 1804 г.
      16. Там же, л. 54—60.
      17. Там же, д. 36, л. 96. От 17 (29) апреля 1804 г.
      18. Там же, л. 119-120. От 2 (14) мая 1804 г.
      19. Там же, д. 38, л. 167.
      20. Там же, д. 41, л. 96—99.
      21. Там же, л. 22.
      22. Там же, д. 3214, л. 73об.; д. 46, л. 6—7.
      23. Там же, л. 83—84, 101.
      24. Внешняя политика России XIX и начала XX века. Т. 7. М. 1970, с. 51—52.
      25. Там же, с. 52.
      26. Там же.
      27. Там же, с. 181-183,219.
      28. АВПРИ,ф. 180, оп. 517/1, д. 2907, л. 8.
      29. Там же, л. 9—11.
      30. Там же, л. 12—14.
      31. Там же, л. 15—17.
    • Суслопарова Е. А. Маргарет Бондфилд
      By Saygo
      Суслопарова Е. А. Маргарет Бондфилд // Вопросы истории. - 2018. - № 2. С. 14-33.
      Публикация посвящена первой женщине — члену британского кабинета министров — Маргарет Бондфилд (1873—1953). Автор прослеживает основные этапы биографии М. Бондфилд, формирование ее личности, политическую карьеру, взгляды, рассматривает, как она оценивала важнейшие события в истории лейбористской партии, свидетелем которых была.
      На протяжении десятилетий научная литература пестрит работами, посвященными первой британской женщине премьер-министру М. Тэтчер. Авторы изучают ее характер, привычки, стиль руководства и многое другое. Однако на сегодняшний день мало кто помнит имя женщины, во многом открывшей двери в британскую большую политику для представительниц слабого пола. Лейбориста Маргарет Бондфилд стала первой в истории Великобритании женщиной — членом кабинета министров, а также Тайного Совета еще в 1929 году.
      Сама Бондфилд всегда считала себя командным игроком. Взлет ее карьеры неотделим от истории развития и усиления лейбористской партии в послевоенные 1920-е годы. Лейбористы впервые пришли к власти в 1924 г. и традиционно поощряли участие женщин в политической жизни в большей степени, нежели консерваторы и либералы. Несмотря на статус первой женщины-министра Бондфилд не была обласкана вниманием историков даже у себя на Родине. Практически единственной на сегодняшний день специально посвященной ей книгой остается работа современницы М. Гамильтон, изданная еще в 1924 году1.
      Тем не менее, Маргарет прожила довольно яркую и насыщенную событиями жизнь. Неоценимым источником для историка являются ее воспоминания, опубликованные в 1948 г., где Бондфилд подробно описывает важнейшие события своей жизни и карьеры. Книга не оставляет у читателя сомнений в том, что автор знала себе цену, была достаточно умна, наблюдательная, обладала сильным характером и умела противостоять обстоятельствам. В отечественной историографии личность Бондфилд пока не удостаивалась пристального изучения. В этой связи в данной работе предполагается проследить основные вехи биографии Маргарет Бондфилд, разобраться, кем же была первая британская женщина-министр, как она оценивала важнейшие события в истории лейбористской партии, свидетелем которых являлась, стало ли ее политическое восхождение случайным стечением обстоятельств или закономерным результатом успешной послевоенной карьеры лейбористской активистки.
      Маргарет Бондфилд родилась 17 марта 1873 г. в небогатой многодетной семье недалеко от небольшого городка Чард в графстве Сомерсет. Ее отец, Уильям Бондфилд, работал в текстильной промышленности и со временем дослужился до начальника цеха. К моменту рождения дочери ему было далеко за шестьдесят. Уильям Бондфилд был нонконформистом, радикалом, членом Лиги за отмену Хлебных законов. Он смолоду много читал, увлекался геологией, астрономией, ботаникой, а также одно время преподавал в воскресной церковной школе. Мать, Энн Тейлор, была дочерью священника-конгрегационалиста. До 13 лет Маргарет училась в местной школе, а затем недолгое время, в 1886—1887 гг., работала помощницей учителя в классе ддя мальчиков. Всего в семье было 11 детей, из которых Маргарет по старшинству была десятой. По ее собственным воспоминаниям, по-настоящему близка она была лишь с тремя из детей2.
      В 1887 г. Маргарет Бондфилд начала полностью самостоятельную жизнь. Она переехала в Брайтон и стала работать помощницей продавца. Жизнь в городе была нелегкой. Маргарет регулярно посещала конгрегационалистскую церковь, а также познакомилась с одной из создательниц Женской Либеральной ассоциации — активной сторонницей борьбы за женские права Луизой Мартиндейл, которая, по воспоминаниям Бондфилд, а также по свидетельству М. Гамильтон, оказала на нее огромное влияние. По словам Маргарет, у нее был дар «вытягивать» из человека самое лучшее. Мартиндейл помогла ей «узнать себя», почувствовать себя человеком, способным на независимые суждения и поступки3. Луиза Мартиндейл приучила Бондфилд к чтению литературы по социальным проблематике и привила ей вкус к политике.
      В 1894 г., накопив, как ей казалось, достаточно денег, Маргарет решила перебраться в Лондон, где к тому времени обосновался ее старший брат Фрэнк. После долгих поисков ей с трудом удалось найти уже привычную работу продавца. Первые несколько месяцев в огромном городе в поисках работы она вспоминала как кошмар4. В Лондоне Бондфилд вступила в так называемый Идеальный клуб, расположенный на Тоттенхэм Корт Роуд, неподалеку от ее магазина. Членами клуба в ту пору были драматург Б. Шоу, супруги фабианцы Сидней и Беатриса Вебб и ряд других интересных личностей. Как вспоминала сама Маргарет, целью клуба было «сломать классовые преграды». Его члены дискутировали, развлекались, танцевали.
      В Лондоне Маргарет также вступила в профсоюз продавцов и вскоре была избрана в его районный совет. «Я работала примерно по 65 часов в неделю за 15—25 фунтов в год... я чувствовала, что это правильный поступок», — отмечала она впоследствии5. В результате в 1890-х гг. Бондфилд пришлось сделать своеобразный выбор между церковью и тред-юнионом, поскольку мероприятия для прихожан и профсоюзные собрания проводились в одно и то же время по воскресеньям. Маргарет предпочла посещать последние, однако до конца жизни оставалась человеком верующим.
      Впоследствии она подчеркивала, что величайшая разница между английским рабочим движением и аналогичным на континенте состояла в том, что его «островные» основоположники имели глубокие религиозные убеждения. Карл Маркс обладал лишь доктриной, разработанной в Британском музее, отмечала Бондфилд. Британские же социалисты имели за своей спиной вековые традиции. Сложно определить, что ими движет — интересы рабочего движения или религия, писала она о социалистических и профсоюзных функционерах, подобных себе. Ее интересовало, что заставляет таких людей после тяжелой работы, оставаясь без выходных, ехать в Лондон или из Лондона, возвращаться домой лишь в воскресенье вечером, чтобы с утра в понедельник вновь выйти на работу. Неужели просто «желание добиться более короткой продолжительности рабочего дня и увеличения зарплаты для кого-то другого?» На взгляд Бондфилд, именно религиозность лежала в основе подобного самопожертвования6.
      Маргарет также вступила в Женский промышленный совет, членами которого были жена будущего первого лейбористского премьер-министра Р. Макдональда Маргарет и ряд других примечательных личностей. Наиболее близка Бондфилд была с активистской Лилиан Гилкрайст Томпсон. В Женском промышленном совете Маргарет занималась исследовательской рабой, в частности, проблемой детского труда7.
      В 1901 г. умер отец Бондфилд, и проживавший в Лондоне ее брат Фрэнк был вынужден вернуться в Чард, чтобы поддержать мать. В августе того же года в возрасте 24 лет скончалась самая близкая из сестер — Кэти. Еще один брат, Эрнст, с которым Маргарет дружила в детстве, умер в 1902 г. от пневмонии. После потери близких делом жизни Маргарет стало профсоюзное движение. Никакие любовные истории не нарушали ее спокойствие. «У меня не было времени ни на замужество, ни на материнство, лишь настойчивое желание служить моему профсоюзу», — писала она8. В 1898 г. Бондфилд стала помощником секретаря профсоюза продавцов, а в дальнейшем, до 1908 г., занимала должность секретаря.
      В этот период Маргарет познакомилась с активистами образованной еще в 1884 г. Социал-демократической федерации (СДФ), возглавляемой Г. Гайндманом. Она вспоминала, что в первые годы профсоюзной деятельности ей приходилось выступать на митингах со многими членами СДФ, но ей не нравился тот акцент, который ее представители ставили на необходимости «кровавой классовой войны»9. Гораздо ближе Бондфилд были взгляды другой известной социалистической организации тех лет — Фабианского общества, пропагандировавшего необходимость мирного и медленного перехода к социализму.
      Маргарет с интересом читала фабианские трактаты, а также вступила в «предвестницу» лейбористской партии — Независимую рабочую партию (НРП), созданную в Брэдфорде в 1893 году.
      На рубеже XIX—XX вв. Бондфилд приняла участие в организованной НРП кампании «Война против бедности» и познакомилась со многими ее известными активистами и руководителями — К. Гради, Б. Глазье, Дж. Лэнсбери, Р. Макдональдом. Впоследствии Маргарет подчеркивала, что членство в НРП очень существенно расширило ее кругозор. Она также была представлена известному английскому писателю У. Моррису. По свидетельству современницы и биографа Бондфилд М. Гамильтон, в эти годы ее героиня также довольно много писала под псевдонимом Грейс Дэе для издания «Продавец».
      В своей работе Гамильтон обращала внимание на исключительные ораторские способности, присущие Маргарет смолоду. На взгляд Гамильтон, Бондфилд обладала актерским магнетизмом и невероятным умением устанавливать контакт с аудиторией. «Горящая душа, сокрытая в этой женщине с блестящими глазами, — отмечала Гамильтон, — вызывает ответный отклик у всех людей, с кем ей приходится общаться»10. Сама Бондфильд в этой связи писала: «Меня часто спрашивают, как я овладела искусством публичного выступления. Я им не овладевала». Маргарет признавалась, что после своей первой публичной речи толком не помнила, что сказала11. Однако с началом профсоюзной карьеры ей приходилось выступать довольно много. Страх перед трибуной прошел. Бондфилд обладала хорошим зычным голосом, смолоду была уверена в себе. По всей вероятности, эти качества и сделали ее одной из лучших женщин-ораторов своего поколения. Впрочем, современники признавали, что ей больше удавались воодушевляющие короткие речи, нежели длинные.
      В 1899 г. Маргарет впервые оказалась делегатом ежегодного съезда Британского конгресса тред-юнионов (БКТ). Она была единственной женщиной, присутствовавшей на профсоюзном собрании, принявшим судьбоносную для британской политической истории резолюцию, приведшую вскоре к созданию Комитета рабочего представительства для защиты интересов рабочих в парламенте. В 1906 г. он был переименован в лейбористскую партию. На съезде БКТ 1899 г. Бондфилд впервые довелось выступить перед столь представительной аудиторией. Издание «Морнинг Лидер» писало по этому поводу: «Это была поразительная картина, юная девушка, стоящая и читающая лекцию 300 или более мужчинам... вначале конгресс слушал равнодушно, но вскоре осознал, что единственная леди делегат является оратором неожиданной силы и смелости»12.
      С 1902 г. на два последующих десятилетия ближайшей подругой Бондфилд стала профсоюзная активистка Мэри Макартур. По словам биографа Гамильтон, это был «роман ее жизни». С 1903 г. Мэри перебралась в Лондон и стала секретарем Женской профсоюзной лиги, основанной еще в 1874 г. с целью популяризации профсоюзного движения среди представительниц слабого пола. Впоследствии, в 1920 г., лига была превращена в женское отделение БКТ. Бондфилд долгие годы представляла в этой Лиге свой профсоюз продавцов. В 1906 г. Мэри Макартур также основала Национальную федерацию женщин-работниц. Последняя в дальнейшем эволюционировала в женскую секцию крупнейшего в Великобритании профсоюза неквалифицированных и муниципальных рабочих, с которым будет связана и судьба Маргарет.
      В своих мемуарах Бондфилд писала, что впервые оказалась на континенте в 1904 году. Наряду с Макартур и женой Рамсея Макдональда она была приглашена на международный женский конгресс в Берлине. Маргарет не осталась безучастна к важнейшим событиям, будоражившим ее страну в конце XIX — начале XX века. Она занимала пробурскую сторону в годы англо-бурской войны. Бондфилд приветствовала известный «Доклад меньшинства», подготовленный, главным образом, Беатрисой Вебб по итогам работы королевской комиссии, целью которой было усовершенствование законодательства о бедных13. «Доклад» предлагал полную отмену Работных домов, учреждение вместо этого специального государственного департамента с целью защиты интересов безработных и ряд других мер.
      Маргарет была вовлечена в суфражистское движение, являясь членом, а затем и председателем одного из суфражистских обществ. С точки зрения Гамильтон, убеждение в полном равенстве мужчин и женщин шло у Бондфилд из детства, поскольку ее мать подчеркнуто одинаково относилась как к дочерям, так и к сыновьям14. Позиция Маргарет была специфической. Сама она писала, что выступала, в отличие от некоторых современников, против ограниченного распространения избирательного права на женщин на основе имущественного ценза. На ее взгляд, это лишь усиливало политическую власть имущих слоев населения. Маргарет же требовала всеобщего избирательного права для мужчин и женщин, а также призывала к борьбе с коррупцией на выборах. Вспоминая тщетные предвоенные попытки добиться расширения избирательного права, Бондфилд справедливо писала о том, что только вклад женщин в победу в первой мировой войне наконец свел на нет аргументы противников реформы15.
      В 1908 г. Маргарет оставила пост секретаря профсоюза продавцов. Ее биограф Гамильтон объясняет этот поступок желанием своей героини найти себе более широкое применение16. В 1910 г. Маргарет впервые посетила США по приглашению знакомой. В ходе поездки ей довелось присутствовать на выступлении Теодора Рузвельта, который, по ее мнению, эффективно сочетал в себе таланты государственного деятеля и способного пропагандиста17.
      Маргарет много ездила по стране и выступала в качестве оратора-пропагандиста от НРП. Как писала Гамильтон, в эти годы она была среди тех, кто «создавал общественное мнение»18. В 1913 г. Маргарет стала членом Национального административного совета этой партии. Она также участвовала в работе Женской профсоюзной лиги и Женской лейбористской лиги, основанной в 1906 г. при участии жены Макдональда. Лига работала в связке с лейбористской партией с целью популяризации ее среди женского электората. В 1910 г. Бондфилд приняла участие в выборах в Совет лондонского графства от Вулвича, но заняла лишь третье место. Она начала активно работать в Женской кооперативной гильдии, созданной еще в 1883 г. и насчитывавшей примерно 32 тыс. человек19.
      Очень многие представители НРП были убежденными пацифистами. Бондфилд была с ними солидарна. Она отмечала, что разделяла взгляды тех, кто осуждал тайную предвоенную дипломатию министра иностранных дел Э. Грея. Маргарет вспоминала, как восхищалась лидером лейбористской партии Макдональдом, когда он осмелился в ходе известных парламентских дебатов 3 августа 1914 г. выступить в палате общин против Грея20. Тем не менее, большинство членов лейбористской партии, в отличие от НРП, с началом войны поддержало политику правительства. Это вынудило Макдональда подать в отставку со своего поста.
      Вскоре после начала войны Бондфилд согласилась, по просьбе подруги Мэри Макартур, занять пост помощника секретаря Национальной федерации женщин-работниц. В 1916 г. Маргарет, как и большинство представителей НРП, резко протестовала против перехода к всеобщей воинской повинности. В своих мемуарах она отмечала, что отношение к человеческой жизни как к самому дешевому средству решения проблемы стало «величайшим позором» первой мировой войны21.
      В 1918 г. в лейбористской партии произошли серьезные перемены, инициированные ее секретарем А. Гендерсоном, к которому Бондфилд всегда испытывала симпатию и уважение. Был принят новый Устав, вводивший индивидуальное членство, позволившее в дальнейшем расширить электорат партии за счет населения за рамками тред-юнионов. Наряду с этим была принята первая в истории программа, включавшая в себя важнейшие социал-демократические принципы. Все это существенно укрепило позицию лейбористской партии и способствовало ее заметному усилению в послевоенное десятилетие. Как вспоминала Маргарет, «мы вступили в военный период сравнительно скромной и небольшой партией идеалистов... Мы вышли из него с организацией, политикой и принципами великой национальной партии»22. Несмотря на то, что лейбористы проиграли выборы 1918 г., новая партийная машина, запущенная в 1918 г., позволила им добиться заметного успеха в ближайшее десятилетие, а Бондфилд со временем занять кресло министра.
      В начале 1919 г. Бондфилд приняла участие в международной конференции в Берне, явившей собой неудавшуюся в конечном счете попытку возродить фактически распавшийся с началом первой мировой войны Второй интернационал. Наряду с Маргарет, со стороны Великобритании в ней участвовали Р. Макдональд, Г. Трейси, Р. Бакстон, Э. Сноуден и ряд других фигур. В том же году Бондфилд была отправлена в качестве делегата БКТ на конференцию Американской федерации труда. Это был ее второй визит в США. В ходе поездки она познакомилась с президентом Американской федерации труда С. Гомперсом.
      В первые послевоенные годы одним из острейших в британской политической жизни стал ирландский вопрос. «Пасхальное воскресенье» 1916 г., вооруженное восстание ирландских националистов, подавленное британскими властями, практически перечеркнуло все довоенные попытки премьер-министра Г. Асквита умиротворить Ирландию обещанием предоставить ей самоуправление. «Если мы не откажемся от военного господства в Ирландии, то это чревато катастрофой, — заявила Бондфилд в 1920 г. в одном из публичных выступлений. — Я твердо стою на том, чтобы предоставить большинству ирландского населения возможность иметь то правительство, которое они хотят, в надежде, что они, возможно, пожелают войти в наше союзное государство. Это единственный шанс достичь мира с Ирландией»23.
      Маргарет приветствовала англо-ирландский договор 1921 г., который было вынуждено заключить послевоенное консервативно-либеральное правительство Д. Ллойд Джорджа после провала насильственных попыток подавить национально-освободительное движение. Согласно договору, большая часть Ирландии провозглашалась «Ирландским свободным государством», однако Северная Ирландия (Ольстер) оставалась в составе Соединенного королевства. Бондфилд с печалью отмечала, что политики «опоздали на десять лет» в решении ирландского вопроса24.
      В 1920 г. Маргарет стала одной из первых англичанок, посетивших большевистскую Россию в рамках лейбористско-профсоюзной делегации. Членами делегации были также Б. Тернер, Т. Шоу, Р. Уильямс, Э. Сноуден и ряд других активистов25. Целью визита было собрать и донести до британского рабочего движения достоверную информацию о том, что на самом деле происходит в России. В ходе поездки Бондфилд вела подробный дневник, впоследствии опубликованный на страницах ее воспоминаний. Он позволяет судить о том, какое впечатление первое в мире социалистическое государство произвело на автора. Любопытно, что другая женщина — член делегации — Этель Сноуден, жена будущего лейбористского министра финансов, также обнародовала свои впечатления от этого визита, в 1920 г. издав книгу «Сквозь большевистскую Россию»26. Если сравнивать наблюдения двух лейбористок, то Бондфилд увидела Россию в целом в менее мрачных тонах, нежели ее спутница.
      Маргарет посетила Петроград, Москву, Рязань, Смоленск и ряд других мест. Она встречалась с Л. Б. Каменевым, С. П. Середой, В. И. Лениным. Последний, по воспоминаниям Бондфилд, был откровенен и даже готов признать, что власть допустила некоторые ошибки, а западные демократии извлекут урок из этих ошибок27. Простые люди, встречавшиеся в ходе поездки, показались Маргарет худыми и холодными. Ее поразило, что женщины наравне с мужчинами занимаются тяжелым физическим трудом.
      В отличие от Э. Сноуден, Маргарет не склонна была резко критиковать большевистский режим. Она отмечала в дневнике, что неоднократно встречалась с простыми людьми, которые от всего сердца поддерживали перемены. Тем не менее, Бондвилд не скрывала и того, что столкнулась в России с теми, для кого новый режим стал трагедией. По поводу иностранной интервенции Маргарет писала в 1920 г., что, на ее взгляд, она не сможет сломить советских людей, но лишь «заставит их ненавидеть нас»28.
      Более того, впоследствии в своих мемуарах Бондфилд подчеркивала, что делегация не нашла в России ничего, что оправдывало бы политику войны против нее. Активная поддержка представителями лейбористской партии кампании «Руки прочь от России» в целом не была обусловлена желанием основной массы активистов повторить сценарий русской революции. Бондфилд, как и многие ее коллеги по партии, была убеждена в том, что жители России имеют полное право без иностранного вмешательства определять контуры того общества, в котором они намерены жить.
      В 1920 г. Маргарет впервые выставила свою кандидатуру на дополнительных выборах в парламент от округа Нортамптон. Борьба закончилась поражением, принеся, тем не менее, Бондфилд ценный опыт предвыборной борьбы. В начале 20-х гг. XX в. лейбористы вели на местах напряженную организационную работу, чтобы перехватить инициативу у расколовшейся еще в 1916 г. либеральной партии. В ходе всеобщих выборов 1922 г., последовавших за распадом консервативно-либеральной коалиции во главе с Ллойд Джорджем, Бондфилд вновь боролась за Нортамптон. Несмотря на второй проигрыш подряд, она справедливо отмечала, что выборы 1922 г. стали вехой в лейбористской истории. Они принесли партии первый в XX в. настоящий успех. Лейбористы заняли второе место, вслед за консерваторами, обойдя наконец обе группировки расколовшейся либеральной партии вместе взятые. Впервые, писала Бондфилд, «мы стали оппозицией Его Величества, что на практике означало альтернативное правительство»29.
      Несмотря на неудачные попытки Маргарет стать парламентарием, ее профсоюзная карьера в послевоенные годы складывалась весьма успешно. В 1921 г. Национальная федерация женщин-работниц слилась с профсоюзом неквалифицированных и муниципальных рабочих, превратившись в его женскую секцию. После смерти своей подруги Макартур Бондфилд стала с 1921 г. на долгие годы секретарем секции. В 1923 г. она оказалась первой женщиной, которой была оказана честь стать председателем БКТ30.
      В конце 1923 г. консервативный премьер-министр С. Болдуин фактически намеренно спровоцировал досрочные выборы с тем, чтобы консерваторы могли осуществить протекционистскую программу реформ, не представленную ими в ходе последней избирательной кампании 1922 года. Лейбористы вышли на эти выборы под флагом защиты свободы торговли. Маргарет вновь была заявлена партийным кандидатом от Нортамптона. В своем предвыборном обращении она заявляла, что ни свобода торговли, ни протекционизм сами по себе не способны решить проблемы британской экономики. Необходима «реальная свобода торговли», отмена всех налогов на продукты питания и предметы первой необходимости, тяжелым бременем лежащих на рабочих и среднем классе31.
      Выборы впервые принесли Бондфилд успех. Она одержала победу как над консервативным, так и над либеральным соперником. «Округ почти сошел с ума от радости», — не без гордости вспоминала Маргарет. Победительницу торжественно провезли по городу в открытом экипаже32. Наряду с Бондфилд, в парламент были избраны еще две женщины-лейбористки: С. Лоуренс и Д. Джусон33. Что касается результатов по стране, то в целом парламент оказался «подвешенным». Ни одна из партий — ни консервативная (248 мест), ни лейбористская (191 мест), ни впервые объединившаяся после войны в защиту свободы торговли либеральная (158 мест) — не получила абсолютного парламентского большинства34.
      Формирование правительства могло быть предложено лидеру либералов Г. Асквиту, но он не желал зависеть от благосклонности соперников. В результате с согласия Асквита, изъявившего готовность подержать в парламенте стоящих на стороне фри-треда лейбористов, в январе 1924 г. было создано первое в истории Великобритании лейбористское правительство во главе с Р. Макдональдом.
      В действительности это был трагический рубеж в истории либеральной партии, которой больше никогда в XX в. не представится даже отдаленный шанс сформировать собственное правительство, и судьбоносный в истории лейбористов. Бондфилд, вспоминая события того времени, полагала, что решением 1924 г. Асквит фактически «разрушил свою партию». Вопрос спорный, поскольку в трагической судьбе либералов свою роль, несомненно, сыграл и другой известный либеральный политик — Д. Ллойд Джордж. Именно он согласился в 1916 г. стать премьер-министром взамен Асквита и тем самым способствовал расколу либеральных рядов в годы первой мировой войны на две группировки (свою и асквитанцев). Тем не менее, на взгляд Бондфилд, Асквит в своем решении 1924 г. руководствовался не только интересами свободы торговли, но и личными мотивами. Он желал, пишет она, отомстить людям, «вытолкнувшим» его из премьерского кресла в 1916 году35.
      В рядах лейбористов были определенные колебания относительно того, стоит ли формировать правительство меньшинства, не имея надежной опоры в парламенте. На митинге 13 января 1924 г., проходившем незадолго до объявления вотума недоверия консерваторам и создания лейбористского кабинета, Бондфилд говорила о том, что за возможность прийти к власти «необходимо хвататься обеими руками»36. Эту позицию полностью разделяло и руководство лейбористской партии. В итоге 22 января 1924 г. Макдональд занял пост премьер-министра. В ходе дебатов по вопросу о доверии кабинету Болдуина Маргарет произнесла свою первую речь в парламенте. Ее внимание было, главным образом, обращено к проблеме безработицы, а также фабричной инспекции37. Спустя годы, в своих воспоминаниях Бондфилд не без гордости отмечала, что представители прессы охарактеризовали эту речь как «первое интеллектуальное выступление женщины в палате общин, которое когда-либо доводилось слышать»38.
      С приходом лейбористов к власти Маргарет было предложено занять должность парламентского секретаря Министерства труда, которое в 1924 г. возглавил Т. Шоу. Как отмечала Бондфилд, новость ее одновременно опечалила и обрадовала. В связи с назначением она была вынуждена оставить почетный пост председателя БКТ. Рассказывая о событиях 1924 г., Бондфилд не смогла в своих мемуарах удержаться от комментариев относительно неопытности первого лейбористского кабинета. Она писала об огромном наплыве информации и деталей, что практически не позволяло ей вникнуть в работу других связанных с Министерством труда департаментов. «Мы были новой командой, — вспоминала она, — большинству из нас предстояло постичь особенности функционирования палаты общин в равной степени, как и овладеть навыками министерской работы, справиться с огромным количеством бумаг...»39
      К тому же работу первого лейбористского кабинета осложняло отсутствие за спиной парламентского большинства в палате общин. При продвижении законопроектов министрам приходилось оглядываться на оппозицию, строго следившую за тем, чтобы правительство не вышло из-под контроля. Комментируя эту ситуацию спустя более двух десятилетий, в конце 1940-х гг., Бондфилд по-прежнему удивлялась тому, что правительство не допустило серьезных промахов и в целом показало себя вполне достойной командой.
      Кабинет Макдональда в самом деле продемонстрировал британцам, что лейбористы способны управлять страной. Отсутствие серьезных внутренних реформ (самой заметной стала жилищная программа Уитли — предоставление рабочим дешевого жилья в аренду) с лихвой компенсировалось яркими внешнеполитическими шагами. Первое лейбористское правительство признало СССР, подписало с ним общий и торговый договоры, способствовало принятию репарационного плана Дауэса на Лондонской международной конференции, позволившего в пику Франции реализовать концепцию «не слишком слабой Германии». Партия у власти активно отстаивала идею арбитража и сотрудничества на международной арене.
      В должности парламентского секретаря Министерства труда Бондфилд отправилась в сентябре 1924 г. в Канаду с целью изучить возможность расширения семейной миграции в этот британский доминион. Пока Маргарет находилась за океаном, события на родине стали приобретать неприятный для лейбористов поворот. В августе 1924 г. был задержан Дж. Кэмпбелл, исполнявший обязанности редактора прокоммунистического издания «Уокере Уикли». На страницах газеты был опубликован сомнительный, с точки зрения респектабельной Англии, призыв к военнослужащим не выступать с оружием в руках против рабочих во время стачек, напротив, обратить это оружие против угнетателей. Генеральный атторней, однако, приостановил дело Кэмпбелла за недостатком улик. Собравшиеся на осеннюю сессию консерваторы и либералы потребовали назначить следственную комиссию с целью разобраться в правомерности подобных действий. Макдональд расценил это как знак недоверия кабинету. Парламент был распущен, а новые выборы назначены на 29 октября.
      Лейбористы вышли на выборы под лозунгом «Мы были в правительстве, но не у власти», требуя абсолютного парламентского большинства. Однако избирательная кампания оказалась омрачена публикацией в прессе за несколько дней до голосования так называемого «письма Зиновьева», являвшегося в то время председателем исполкома Коминтерна. Вероятная фальшивка, «сенсация», по словам «Таймс», содержала в себе указания британским коммунистам, как вести борьбу в пользу ратификации англо-советских договоров, заключенных правительством Макдональда, а также рекомендации относительно вооруженного захвата власти40. По неосмотрительности Макдональда, наряду с премьерством исполнявшего обязанности министра иностранных дел, письмо было опубликовано в прессе вместе с нотой протеста. Это косвенно свидетельствовало о том, что лейбористское правительство признает его подлинность. На этом фоне недавно заключенные с СССР договоры предстали в глазах публики в сомнительном свете. По воспоминаниям одного из современников, репутация Макдональда в этот момент «опустилась ниже нулевой отметки»41.
      Лейбористы проиграли выборы. К власти вновь вернулось консервативное правительство во главе с Болдуином. Бонфилд возвратилась из Канады слишком поздно, чтобы успешно побороться за свой округ Нортамптон. Как писала она сама, оппоненты обвиняли ее в том, что она пренебрегла своими обязанностями, «спасаясь за границей». В результате Маргарет оказалась вне стен парламента. Возвращаясь к событиям осени 1924 г. в своих мемуарах, Бондфилд не скрывала впоследствии своего недовольства Макдональдом. Давая задним числом оценку лейбористскому руководителю, Маргарет писала, что он не обладал силой духа, необходимой политическому лидеру его ранга. «При неоспоримых способностях и личном обаянии... он по сути был человеком слабым, — отмечала она, — при всех его внешних добродетелях и декоративных талантах». Его доверчивость и слабость оставались скрыты от посторонних глаз, пока враги этим не воспользовались42.
      В мае 1926 г. в Великобритании произошло эпохальное для всего профсоюзного движения событие — всеобщая стачка, руководимая БКТ и закончившаяся поражением рабочих. В течение девяти дней Бондфилд разъезжала по стране, встречалась с профсоюзными активистами, о чем свидетельствует ее дневник 1926 г., вошедший в издание воспоминаний 1948 года. Маргарет отмечала, с одной стороны, преданность, дисциплину бастующих, с другой, некомпетентность работодателей. В то же время она винила в плачевном для рабочих исходе событий руководителей профсоюза шахтеров — Г. Смита и А. Кука. Поддержка бастующих горняков другими рабочими, с точки зрения Маргарет, практически ничего не дала в итоге из-за того, что указанные двое заняли слишком жесткую позицию в ходе переговоров с шахтовладельцами и не желали идти на компромисс43. Тот факт, что Кук по сути явился бунтарской фигурой, на протяжении 1925—1926 гг. намеренно подогревавшей боевые настроения в шахтерских районах, отмечали и другие современники44. В своих наблюдениях Бондфилд была не одинока.
      Летом того же 1926 г. один из лейбористских избирательных округов (Уоллсенд) оказался вакантным, и Бондфилд было предложено выступить там парламентским кандидатом на дополнительных выбоpax. Избирательная кампания закончилась ее победой. Это позволило Маргарет, не дожидаясь всеобщих выборов, вернуться в палату общин уже в 1926 году.
      Еще в ноябре 1925 г. правительство Болдуина дало поручение лорду Блэнсбургу возглавить комитет, который должен был заняться проблемой усовершенствования системы поддержки безработных. Бондфилд получила приглашение войти в его состав. В январе 1927 г. был обнародован доклад комитета. Документ носил компромиссный характер и в целом не удовлетворил многих рабочих, полагавших, что система предоставления пособий безработным не охватывает всех нуждающихся, а выплачиваемые суммы недостаточны. Тем не менее, Бондфилд подписала доклад наряду с представителями консерваторов и либералов. Таким образом она обеспечила единогласие в рамках всего комитета. Это вызвало волну недовольства. По воспоминаниям самой Маргарет, в лейбористских рядах против нее поднялась настоящая кампания. Многие были возмущены тем, что Бондфилд не подготовила свой собственный «доклад меньшинства». Более того, некоторые недоброжелатели подозревали, что она подписала доклад комитета Блэнсбурга, не читая его. Впрочем, сама героиня этой статьи категорически опровергала данное утверждение45.
      Много лет спустя в свое оправдание Маргарет писала, что была солидарна далеко не со всеми предложениями подписанного ею доклада. Однако в целом настаивала на своей правоте, поскольку полагала, что на тот момент доклад был очевидным шагом вперед в плане совершенствования страхования по безработице46.
      На парламентских выборах 1929 г. лейбористская партия одержала самую крупную за все межвоенные годы победу, завоевав 287 парламентских мест. Активная пропагандистская работа в избирательных округах, стремление дистанцироваться от излишне радикальных требований принесли плоды. Лейбористам удалось переманить на свою сторону часть «колеблющегося избирателя». Бондфилд вновь выставила свою кандидатуру от Уоллсенда. Наряду с консервативным соперником в округе, в 1929 г. ей также довелось сразиться с коммунистом. Тем не менее, выборы 1929 г. вновь оказались для Маргарет успешными. Более того, по совету секретаря партии А. Гендерсона, Макдональд предложил ей занять пост министра труда. Это была должность в рамках кабинета, ступень, на которую в британской истории на тот момент не поднималась еще ни одна женщина. В должности министра Бондфилд также вошла в Тайный Совет.
      Размышляя, почему выбор в 1929 г. пал именно на нее, Маргарет впоследствии без ложной скромности называла себя вполне достойной кандидатурой, умеющей аргументировано отстаивать свою точку зрения, спонтанно отвечать на вопросы, не боясь противостоять враждебной критике. По иронии судьбы, скандал с докладом Блэнсбурга продемонстрировал широкой публике, как считала сама Бондфилд, ее бойцовские качества и сослужил в итоге хорошую службу. Маргарет писала в воспоминаниях, что в 1929 г. в полной мере осознавала значимость момента. Это была «часть великой революции в положении женщин, которая произошла на моих глазах и в которой я приняла непосредственное участие», — отмечала она47. Впоследствии Маргарет не раз спрашивали, волновалась ли она, принимая новое назначения. Она отвечала отрицательно. В 1929 г. Бондфилд казалось, что ей предстояло заниматься вопросами, хорошо знакомыми по профсоюзной работе.
      Большое внимание было приковано к тому, как должна быть одета первая женщина-министр во время представления королю. Маргарет вспоминала, что у нее даже не было времени на обновление гардероба. Из новых вещей были лишь шелковая блузка и перчатки. Из Букингемского дворца поступило указание, что дама должна быть в шляпе. Бондфилд была категорически с этим не согласна и в дальнейшем появлялась на официальных церемониях без головного убора. Она пишет, что в момент представления королю Георгу V, последний, вопреки обычаям, нарушил молчание и произнес: «Приятно, что мне представилась возможность принять у себя первую женщину — члена Тайного Совета»48.
      Тем не менее, как справедливо отмечала Маргарет, Министерство труда не было синекурой. Главная, стоявшая перед министром задача, заключалась в усовершенствовании страхования по безработице. В ноябре 1929 г. в палате общин состоялось второе чтение законопроекта о страховании по безработице, подготовленного и представленного Бондфилд. Несмотря на возражения оппозиции, Билль прошел второе чтение и в декабре обсуждался в рамках комитета. Он поднимал с 7 до 9 шиллингов размеры пособий для взрослых иждивенцев, а также на несколько шиллингов увеличивал пособия для безработных подростков. Бондфилд также удалось откорректировать ненавистную для безработных формулировку относительно того, что на пособие может претендовать лишь тот, кто «действительно ищет работу»49. Отныне власти должны были доказывать в случае отказа в пособии, что претендент «по-настоящему» не искал работу.
      Тем не менее в рядах лейбористов закон не вызвал удовлетворения. Еще до представления Билля, в начале ноября 1929 г., совместная делегация БКТ и исполкома лейбористской партии встречалась с Бондфилд и настаивала на более высокой сумме пособий50. Пожелания не были учтены. В дальнейшем недовольные участники ежегодной лейбористской конференции 1930 г. приняли резолюцию, призывавшую увеличить суммы пособий безработным, к которой также не прислушались51.
      В целом деятельность второго кабинета Макдональда оказалась существенно осложнена навалившимся на Великобританию мировым экономическим кризисом. Достойная поддержка безработных была слишком дорогим удовольствием для страны, зажатой в тисках финансовых проблем. На фоне недостатка денежных средств на поддержку малоимущих Бондфилд в целом не смогла проявить себя в роли министра труда в 1929—1931 годах. В своих воспоминаниях Маргарет всячески подчеркивает, что на посту министра труда не была способна смягчить проблему безработицы в силу объективных, нисколько не зависевших от нее обстоятельств начала 1930-х годов52. Отчасти это действительно так. Но напористое желание возложить ответственность на других и отстраниться от возможных обвинений достаточно ярко характеризует автора мемуаров.
      Еще в 1929 г. при правительстве Макдональда был сформирован специальный комитет во главе с профсоюзным функционером Дж. Томасом для изучения вопросов безработицы и разработки средств борьбы с нею. В комитет вошли канцлер герцогства Ланкастерского О. Мосли, помощник министра по делам Шотландии Т. Джонстон и руководитель ведомства общественных работ, левый лейборист Дж. Лэнсбери. Проект оказался провальным. По признанию современников, в том числе самой Бондфилд, Томас не обладал должным потенциалом для руководства подобным комитетом. Его младший коллега Мосли попытался форсировать события и подготовил специальный Меморандум, представленный в начале 1930 г. на рассмотрение Кабинета министров. Он включал такие предложения, как введение протекционистских тарифов, контроль над банковской политикой и ряд других мер. Они показались неприемлемыми для правительства Макдональда и, прежде всего, Министерства финансов во главе со сторонником ортодоксального экономического курса Ф. Сноуденом. Последующая отставка Мосли и его попытка поднять знамя протеста за рамками правительства в конечном счете ни к чему не привели. Сам же Мосли вскоре связал свою судьбу с фашизмом.
      31 июля 1931 г. был обнародован доклад комитета под председательством банкира Дж. Мэя. Комитет должен был исследовать экономическое положение Великобритании и предложить конструктивное решение. Согласно оценкам доклада, страна находилась на грани финансового краха. Бюджетный дефицит на следующий 1932/1933 финансовый год ожидался в размере 120 млн фунтов. Рекомендации комитета состояли в жесточайшей экономии государственных средств. В частности, значительную сумму предполагалось сэкономить за счет снижения пособий по безработице53.
      Как вспоминала Бондфилд, с публикацией доклада «вся затруднительная ситуация стала достоянием гласности»54. В результате 23 августа 1931 г. во время голосования о возможности сокращения пособий по безработице кабинет Макдональда раскололся фактически надвое. Это означало его невозможность функционировать в прежнем составе и скорейший уход в отставку. Однако на. следующий день, 24 августа, Макдональд поддался уговорам короля и остался на посту премьер-министра. Он изъявил готовность возглавить уже не лейбористское, а так называемое «национальное правительство», состоявшее, главным образом, из консерваторов, а также горстки либералов и единичных его сторонников из числа лейбористов. Вскоре этот поступок и намерение Макдональда выйти на досрочные выборы под руку с консерваторами против лейбористской партии были расценены как предательство. В конце сентября 1931 г. Макдональд и его соратники решением исполкома были исключены из лейбористской партии55.
      События 1931 г. стали драматичной страницей в истории лейбористской партии. Возникает вопрос, как же проголосовала Маргарет на историческом заседании 23 августа? Согласно отчетам прессы, Бондфилд в момент раскола кабинета выступила на стороне Макдональда, то есть за сокращение пособий на 10%56. Показательно, что в своих весьма подробных воспоминаниях, где автор периодически при­водит подробную информацию даже о том, что подавали к столу, Маргарет странным образом обходит вниманием детали августовского голосования, лишь отмечая, что 24 августа лейбористский кабинет, «все еще преисполненный решимости не сокращать пособия по безработице, ушел в отставку»57. Складывается впечатление, что Бондфилд намеренно не хотела сообщать читателю, что всего лишь накануне она лично не разделяла подобную решимость. В данном случае молчание автора красноречивее ее слов. Маргарет не желала вспоминать не украшавший ее биографию поступок.
      Впрочем, приведенный выше эпизод с голосованием нельзя назвать «несмываемым пятном». Так, например, голосовавший вместе с Бондфилд ее более молодой коллега Г. Моррисон успешно продолжил свое политическое восхождение в 1940-е гг. и добился немалых высот. Однако Маргарет было уже 58 лет. Ее министерская карьера завершилась августовскими событиями 1931 года. В своей автобиографии она подчеркивала, что у нее нет ни малейшего намерения предлагать читателю какие-то «сенсационные откровения» относительно раскола 1931 года58.
      В лейбористской послевоенной историографии Макдональд был подвергнут резкой критике на страницах целого ряда работ. В адрес бывшего партийного лидера звучали такие эпитеты, как «раб» консерваторов, «ренегат», человек, поставивший задачей в 1931 г. «удержать свой пост любой ценой»59. Бондфилд, издавшая мемуары в 1948 г., не разделяла такую точку зрения. «Нам не следует..., — писала она, — думать о нем (Макдональде. — Е. С.) как ренегате и предателе. Он не отказался ни от чего, во что сам действительно верил, он не изменил своему мнению, он не принял ничьи взгляды, с коими бы не был согласен». Макдональд никогда не принадлежал к числу профсоюзных функционеров и, с точки зрения Бондфилд, не слишком симпатизировал «промышленному крылу» партии. Его отношения с заметно сместившейся влево на рубеже 1920—1930-х гг. НРП, через которую бывший лидер много лет назад оказался в лейбористских рядах, также были испорчены из-за расхождения во взглядах. «Ничто не препятствовало для его перехода к сотрудничеству с консерваторами», — заключает Бондфилд60.
      С этим утверждением можно отчасти поспорить. Макдональд до «предательства» был относительно популярен среди лейбористов, и испорченные отношения с НРП, недовольной умеренным характером деятельности первого и второго лейбористских кабинетов, еще не означали потери диалога с партией в целом, с ее менее левыми представителями. Тем не менее, определенная доля истины, в частности относительного того, что Макдональду в начале 1930-х гг. на посту премьера порой легче было найти понимание у представителей правой оппозиции, нежели у бунтарского крыла лейбористов и у тред- юнионов, недовольных скудостью социальных реформ, в словах Бондфилд присутствует.
      Наблюдая за деятельностью Макдональда в последующие годы, Маргарет отмечала, что он постепенно погружался «в своего рода старческое слабоумие, за которым все наблюдали молча»61. Сама она не скрывала, что с сожалением покинула министерское кресло в августе 1931 года.
      В октябре 1931 г. в Великобритании состоялись парламентские выборы, на которых лейбористская партия выступила против «национального правительства» во главе с Макдональдом. Большинство лейбористских кандидатов оказалось забаллотировано. Из примерно 500 претендентов в парламент прошло лишь 46 человек62. Такого поражения в XX в. лейбористам больше переживать не доводилось. Бондфилд вновь баллотировалась от Уоллсенда и проиграла.
      Вспоминая события осени 1931 г., Маргарет отмечала, что избирательная кампания стала для партии, совсем недавно пребывавшей в статусе правительства Его Величества, хорошим уроком. С ее точки зрения, 1931 г. оказался своего рода рубежом в истории лейбористов. Они расстались с Макдональдом, упорно на протяжении своего лидерства двигавшим партию вправо. К руководству пришли новые люди — К. Эттли, С. Криппс, X. Далтон. Для партии наступил период переосмысления своей политики и раздумий. Бондфилд характеризует Эттли, ставшего лидером лейбористской партии в 1935 г. и находившегося на посту премьер-министра после второй мировой войны, как человека твердого, практичного и даже, на ее взгляд, прозаичного. Как пишет Маргарет, он был полностью лишен как достоинств, так и недостатков Макдональда63.
      После поражения на выборах 1931 г. Бондфилд вновь заняла пост руководителя женской секции профсоюза неквалифицированных и муниципальных рабочих. Все ее время занимали работа, лекции и выступления. В начале 1930-х гг., будучи свободной от парламентской деятельности, Маргарет вновь посетила США. Ей посчастливилось встретиться с президентом Франклином Рузвельтом. Реформы «нового курса» вызвали у Бондфилд живейший интерес. «У Франклина Рузвельта за плечами единодушная поддержка всей страны, которой редко удостаивается политический лидер. Он поймал волну эмоциональной и духовной революции, которую необходимо осторожно направлять, проявляя в максимальной степени политическую честность...», — писала она64.
      Рассуждая о проблемах 1930-х гг. в своих воспоминаниях, Маргарет уделяет значительное внимание фашистской угрозе. С ее точки зрения, до появления фашизма фактически не существовало общественной философии, нацеленной на то, чтобы противостоять социализму. Однако, «как лейбористская партия отвергла коммунизм как доктрину, враждебную демократии, — пишет Бондфилд, — так она отвергла по той же причине и фашизм». Даже в неблагоприятные кризисные годы Маргарет никогда не теряла веры в демократические идеалы. «Демократия, — отмечала она позднее, — сильнее, чем любая другая форма правления, поскольку предоставляет свободу для критики»65. В 1930-е гг. Бондфилд не раз выступала в качестве профсоюзной активистки на антифашистскую тему.
      Вновь в качестве кандидата Маргарет приняла участие в парламентских выборах в 1935 году. Но, как ив 1931 г., результат стал для нее неутешительным. Однако, наблюдая изнутри происходившие в эти годы процессы в лейбористских рядах, она отмечала, что партия постепенно возрождалась. «Не было ни малейших причин сомневаться, — писала она, — в том, что со временем мы получим (парламентское. — Е. С.) большинство и вернемся к власти, преисполненные решимости реализовать нашу собственную надлежащую политику. Как скоро? Консервативное правительство несло ветром прямо на камни, оно не было готово ни к миру, ни к войне; у него не было определенной согласованной политики, направленной на национальное возрождение и улучшение; оно стремилось умиротворить неумиротворяемую враждебность нацистов»66. С точки зрения Бондфилд, лейбористская партия, находясь в оппозиции, напротив, переживала в эти годы период «переобучения», оттачивая свои программные установки и принципы.
      В 1938 г. Маргарет оставила престижный пост в профсоюзе неквалифицированных и муниципальных рабочих. «Есть люди, для которых выход на пенсию звучит как смертный приговор, — писала она в воспоминаниях. — Это был не мой случай». В интервью журналисту в 1938 г. Бондфилд отмечала, что не чувствует своего возраста, полна энергии и планов, а также не намерена думать о полном отстранении от дел. Однако годы напряженной работы, подчеркнула она в ходе беседы, научили ее ценить свободное время, которым она была намерена воспользоваться в большей мере, нежели ранее67.
      Последующие два годы Маргарет много путешествовала. В 1938— 1939 гг. она посетила США, Канаду, Мексику. Несмотря на приятные впечатления, встречу со старыми знакомыми и обретение новых, Бондфилд отмечала, что даже через океан чувствовала угрозу войны, исходившую из Европы. В ее дневнике за 1938 г., включенном в книгу мемуаров, уделено внимание Чехословацкому кризису. Еще 16 сентября 1938 г. Маргарет писала о том, что ценой, которую западным демократиям придется заплатить за мир, похоже, станет предательство Чехословакии. После Мюнхенского договора о разделе этой страны, заключенного в конце сентября лидерами Великобритании и Франции с Гитлером, Бонфилд справедливо подчеркивала, что от старого Версальского договора не осталось камня на камне68.
      Вернувшись из Америки в конце января 1939 г., летом того же года Маргарет направилась к подруге в Женеву. Пакт Молотова-Риббентропа, подписанный в августе 1939 г., вызвал у Бондфилд, по ее собственным словам, «состояние шока». В воспоминаниях Маргарет содержатся комментарии на тему двух мировых войн, свидетельницей которых ей довелось быть, и состояния лейбористской партии к началу каждой из них. Бондфилд писала об огромной разнице между обстановкой 1914 и 1939 годов. Многие по праву считают, отмечала она, что первой мировой войны можно было избежать. Вторая мировая война была из разряда неизбежных. Лейбористская партия в 1939 г., продолжает Маргарет, была неизмеримо сильнее и влиятельнее в сравнении с 1914 годом69.
      В 1941 г. Бондфилд опубликовала небольшую брошюру «Почему лейбористы сражаются». «Мы последовательно отвергли методы анархистов, синдикалистов и коммунистов в пользу системы парламентской демократии..., — писала она, — мы принимаем вызов диктатуры, которая разрушила родственные нам движения в Германии, Австрии, Чехословакии и Польши, и угрожает подобным в Скандинавских странах в равной степени, как и в нашей собственной»70.
      В 1941 г. Маргарет вновь отправилась в США с лекциями. Как вспоминала она сама, ее главной задачей было донести до американской аудитории британскую точку зрения. В годы войны и вплоть до 1949 г. Бондфилд являлась председателем так называемой «Женской группы общественного благоденствия»71. В период военных действий она занималась, главным образом, вопросами санитарных условий жизни детей.
      На первых послевоенных выборах 1945 г. Маргарет не стала выдвигать свою кандидатуру. В свое время она дала себе слово не баллотироваться в парламент после 70 лет и сдержала его. Наступают времена, когда силы уже необходимо экономить, писала Маргарет72. Впрочем, она приняла участие в предвыборной кампании, оказывая поддержку другим кандидатам. Последние годы жизни Маргарет были посвящены подготовке мемуаров, вышедших в 1948 году. В 1949 г. она в последний раз посетила США. Маргарет Бонфилд умерла 16 июня 1953 г. в возрасте 80 лет. На похоронах присутствовали все руководители лейбористской партии во главе с К. Эттли.
      Судьба Бондфилд стала яркой иллюстрацией изменения статуса женщины в Великобритании в первые десятилетия XX века. «Когда я начинала свою деятельность, — писала Маргарет, — в обществе превалировало мнение, что только мужчины способны добывать хлеб насущный. Женщинам же было положено оставаться дома, присматривать за хозяйством, кормить детей и не иметь более никаких интересов. Должно было вырасти не одно поколение, чтобы взгляды на данный вопрос изменились»73.
      Бондфилд сумела пройти путь от продавца в магазине в парламент, а затем и в правительство благодаря своей энергии, работоспособности, определенной силе воли, такту и организаторским качествам. Всю жизнь она была свободна от домашних обязанностей, связанных с воспитанием детей и заботой о муже. В результате Маргарет имела возможность все свое время посвящать профсоюзной и политической карьере. Размышляя на тему успеха на политическом поприще, она признавалась, что от современного политика требуются такие качества, как сила, быстрота реакции и неограниченный запас «скрытой энергии»74. Безусловно, она ими обладала.
      В своей книге Гамильтон вспоминала случившийся однажды разговор с Бондфилд на тему счастья и радости. Счастья добиться непросто, делилась своими размышлениями Маргарет, однако служение и самопожертвование приносят радость. Именно этим и была наполнена ее жизнь. Бондфилд невозможно было представить в плохом настроении, скучающую или в состоянии депрессии, писала ее биограф. Лондонская квартира Маргарет всегда была полна цветов. Своим внешним видом Бондфилд никогда не походила на изысканных английских аристократок и не стремилась к этому. Однако, по мнению Гамильтон, она всегда оставалась «женщиной до кончиков пальцев»75. Ее стиль одежды был весьма скромен и непретенциозен. Собранные в пучок волосы свидетельствовали о нежелании «пускать пыль в глаза» замысловатой и модной прической. Тем не менее, в профсоюзной среде, где безусловно доминировали мужчины, Маргарет держалась уверенно и свободно, ее мнение уважали и ценили.
      По свидетельству Гамильтон, Маргарет была практически напрочь лишена таких качеств как рассеянность, склонность волноваться по пустякам. Ей было свойственно чувство юмора, исключительная сообразительность76. Тем не менее, едва ли Бондфилд можно назвать харизматичной фигурой. Ее мемуары свидетельствуют о настойчивом желании показать себя с наилучшей стороны. Однако порой им не хватает некой глубины в анализе происходивших событий, свойственной лучшим образцам этого жанра. При характеристике лейбористской партии, Маргарет неизменно пишет, что она «становилась сильнее», «извлекала уроки». Тем не менее, более весомый анализ ситуации часто остается за рамками ее работы. Бондфилд обладала высоким, но не выдающимся интеллектом.
      По своим взглядам Маргарет была ближе скорее к правому крылу лейбористской партии. Как правило, она не участвовала в кампаниях, организуемых левыми бунтарями в 1920-е — 1930-е гг. с целью радикализации лейбористского партийного курса, на посту министра труда не форсировала смелые социальные реформы. Тем не менее, ее можно охарактеризовать как социалистку, пришедшую в политику не по карьерным соображениям, а по убеждениям. Как писала Бондфилд, социализм, который она проповедовала, это способ направить всю силу общества на поддержку бедных и слабых, которые в ней нуждаются, с тем, чтобы улучшить их уровень жизни. Одновременно, подчеркивала она, социализм — это и стремление поднять стандарты жизни обычных людей77. В отсутствие «государства благоденствия» в первые десятилетия XX в. такие убеждения были востребованы и актуальны. Мемуары героини этой публикации также свидетельствуют, что до конца жизни она в принципе оставалась идеалисткой, верящей в духовные, христианские корни социалистической идеи.
      Примечания
      1. HAMILTON М.А. Margaret Bondfield. London. 1924.
      2. BONDFIELD M. A Life’s Work. London. 1948, p. 19.
      3. Ibid., p. 26. См. также: HAMILTON M. Op. cit., p. 46.
      4. BONDFIELD M. Op. cit., p. 27.
      5. Ibid., p. 28.
      6. Ibid., p. 352-353.
      7. Ibid., p. 30.
      8. Ibid., p. 37.
      9. Ibid., p. 48.
      10. HAMILTON M. Op. cit., p. 16-17.
      11. BONDFIELD M. Op. cit., p. 48.
      12. Цит. по: HAMILTON M. Op. cit., p. 67.
      13. BONDFIELD M. Op. cit., p. 55, 76, 78.
      14. HAMILTON M. Op. cit., p. 83.
      15. BONDFIELD M. Op. cit., p. 82, 85, 87.
      16. HAMILTON M. Op. cit., p. 71.
      17. BONDFIELD M. Op. cit., p. 109.
      18. HAMILTON M. Op. cit., p. 72.
      19. BONDFIELD M. Op. cit., p. 80, 124-137.
      20. Ibid., p. 140, 142.
      21. Ibid., p. 153.
      22. Ibid., p. 161.
      23. Ibid., p. 186.
      24. Ibid., p. 188.
      25. Report of the 20-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1920, p. 4.
      26. SNOWDEN E. Through Bolshevik Russia. London. 1920.
      27. BONDFIELD M. Op. cit., p. 200.
      28. Ibid., p. 224. Фрагменты дневника Бондфилд были изданы и в отчете британской рабочей делегации за 1920 год. См.: British Labour Delegation to Russia 1920. Report. London. 1920. Appendix XII. Interview with the Centrosoius — Notes from the Diary of Margaret Bondfield; Appendix XIII. Further Notes from the Diary of Margaret Bondfield.
      29. BONDFIELD M. Op. cit., p. 245.
      30. Ibidem.
      31. Ibid., p. 249-250.
      32. Ibid., p. 251.
      33. Report of the 24-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1924, p. 12.
      34. Ibid., p. 11.
      35. BONDFIELD M. Op. cit., p. 252.
      36. Ibid., p. 254.
      37. Parliamentary Debates. House of Commons. 1924, vol. 169, col. 601—606.
      38. BONDFIELD M. Op. cit., p. 254.
      39. Ibid., p. 255-256.
      40. Times. 27.X.1924.
      41. BROCKWAY F. Towards Tomorrow. An Autobiography. London. 1977, p. 68.
      42. BONDFIELD M. Op. cit., p. 262.
      43. Ibid., p. 268-269.
      44. См., например: CITRINE W. Men and Work: An Autobiography. London. 1964, p. 210; WILLIAMS F. Magnificent Journey. The Rise of Trade Unions. London. 1954, p. 368.
      45. BONDFIELD M. Op. cit., p. 270-272.
      46. Ibid., p. 275.
      47. Ibid., p. 276.
      48. Ibid., p. 278.
      49. The Annual Register. A Review of Public Events at Home and Abroad for the Year 1929. London. 1930, p. 100; См. также представление Бондфилд Билля в парламенте: Parliamentary Debates. House of Commons, v. 232, col. 738—752.
      50. Report of the 30-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1930, p. 56—57.
      51. Ibid., p. 225—227.
      52. BONDFIELD M. Op. cit., p. 296-297.
      53. SNOWDEN P. An Autobiography. London. 1934, vol. II, p. 933—934; New Statesman and Nation. 1931, v. II, № 24, p. 160.
      54. BONDFIELD M. Op. cit., p. 304.
      55. Daily Herald. 30.IX.1931.
      56. Ibid. 24, 25.VIII.1931.
      57. BONDFIELD M. Op. cit., p. 304.
      58. Ibid., p. 305.
      59. The British Labour Party. Its History, Growth, Policy and Leaders. Vol. I. London. 1948, p. 175. COLE G.D.H. A History of the Labour Party from 1914. New York. 1969, p. 258.
      60. BONDFIELD M. Op. cit., p. 306.
      61. Ibid., p. 305.
      62. В дополнение к этому несколько депутатов представляли отдельную фракцию НРП, которая в скором времени покинула лейбористские ряды в связи с идейными спорами.
      63. BONDFIELD М. Op. cit., р. 317.
      64. Ibid., р. 323.
      65. Ibid., р. 319-320.
      66. Ibid., р. 334.
      67. Ibid., р. 339-340.
      68. Ibid., р. 340, 343-344.
      69. Ibid., р. 350.
      70. Ibid., р. 351.
      71. Dictionary of Labour Biography. London. 2001, p. 72.
      72. BONDFIELD M. Op. cit., p. 338.
      73. Ibid., p. 329.
      74. Ibid., p. 338.
      75. HAMILTON M. Op. cit., p. 176, 179-180.
      76. Ibid., p. 93, 178.
      77. BONDFIELD M. Op. cit., p. 357.
    • Ярыгин В. В. Джеймс Блейн
      By Saygo
      Ярыгин В. В. Джеймс Блейн // Вопросы истории. - 2018. - № 6. - С. 26-37.
      В работе представлена биография известного американского политика второй половины XIX в. Джеймса Блейна. Он долгое время являлся лидером Республиканской партии, три срока подряд был спикером палаты представителей и занимал пост госсекретаря в администрациях трех президентов: Дж. Гарфилда, Ч. Артура и Б. Гаррисона. Блейн — один из главных идеологов американской экспансии конца XIX века.
      Вторая половина XIX в. — время не самых ярких политических деятелей в США, в особенности хозяев Белого дома. Это эпоха всевластия «партийных машин» и партийных функционеров, обеспечивавших нормальную и бесперебойную работа данных конструкций американской двухпартийной системы периода «Позолоченного века». Но, как известно, из каждого правила есть исключение. Таким исключением стал лидер республиканцев в 1870—1880-х гг. Джеймс Блейн. Основатель г. Санкт-Петербурга во Флориде, русский предприниматель П. А. Дементьев, писавший свои очерки о жизни в США под псевдонимом «Тверской» и трижды встречавшийся с Блейном, так отзывался нем: «Ни один человек, нигде, никогда не производил на меня ничего подобного тому впечатлению, которое произвел этот последний великий представитель великой американской республики. Его ресурсы по всем отраслям человеческого знания были неисчерпаемы — и он умел так группировать факты и так освещать их своим нескончаемым остроумием, что превосходство его натуры чувствовалось собеседником от первого до последнего слова»1.
      Джеймс Гиллеспи Блейн родился в Браунсвилле (штат Пенсильвания) 31 января 1830 года. Он был третьим ребенком. Семья жила в относительном комфорте. Мать — Мария-Луиза Гиллеспи — была убежденной католичкой, как и ее предки. Ее дед был иммигрантом-католиком из Ирландии, прибывшим под конец войны за независимость. В 1787 г. он купил кусок земли в местечке «Индейский Холм» в Западном Браунсвилле на западе Пенсильвании2. Отец будущего политика — Эфраим Ллойд Блейн — придерживался пресвитерианской веры, был бизнесменом и зажиточным землевладельцем, а по политическим убеждениям — вигом.
      Как писал один из биографов Джеймса Блейна, уже в возрасте восьми лет он прочитал биографию Наполеона Уолтера Скотта, а в девять — всего Плутарха3. Получив домашнее образование, юный Джеймс в 1843 г. поступил в Вашингтонский колледж в родном штате и в 17 лет закончил обучение. По свидетельствам его одноклассника Александра Гоу, Блейн был «мальчиком с приятными манерами и речью, действительно популярным среди студентов и в обществе. Он был больше ученый, чем студент. Обладая острым умом и выдающейся памятью, он был способен легко схватывать и держать в памяти столько, сколько у других получалось с трудом»4. Уже в то время у Блейна проявились задатки политика. У него была прирожденная склонность к ведению дебатов и выступлениям перед публикой.
      В возрасте 18 лет, после окончания колледжа, будущий политик стал преподавателем военной академии в Блю-Лик-Спрингс (штат Кентукки). Тогда же он познакомился со своей будущей женой — Гарриет Стэнвуд. Блейн с перерывами работал в академии до 1852 г., после чего переехал с женой в Филадельфию и начал изучать юриспруденцию. Год спустя начинающий юрист получил предложение стать редактором и совладельцем выходившей в Огасте (штат Мэн) газеты «Kennebek Journal». В 1854 г. Блэйн уже работал редактором не толь­ко в этом еженедельном печатном издании, являвшемся рупором партии вигов, но и в «Portland Advertiser»5.
      После распада вигов в 1856 г. Блейн примкнул к недавно появившейся Республиканской партии и, по признанию губернатора штата, стал «ведущей силой» на ее собраниях6. Будучи редактором, он активно продвигал новое политическое объединение в печати.
      Летом того же 1856 г. на митинге в Личфилде (штат Мэн) он произнес зажигательную речь в поддержку Джона Фремонта — первого кандидата в президенты от Республиканской партии — которого демократы обвиняли в том, что он, «секционный (региональный. — В. Я.) кандидат, стоит на антирабовладельческой платформе, и чье избрание голосами северян разрушит Союз»7. В своей речи начинающий политик обрушился с критикой на соглашательскую политику федерального правительства по отношению к «особому институту» и плантаторам Юга: «У них (правительства. — В.Я.) нет намерений препятствовать распространению рабства в штатах, у них нет намерений препятствовать рабству повсюду; кроме тех территорий, на которых оно было запрещено Томасом Джефферсоном и Отцами-основателями» 8. Хотя, как он сам потом утверждал, тогда «антирабовладельческое движение на Севере было не настолько сильным, как движение в защиту рабства на Юге»9.
      В 1858 г. в Иллинойсе во время кампании демократа Стивена Дугласа завязалось личное знакомство между Блейном и А. Линкольном. В то время на страницах своих публикаций Блейн предсказывал, что Линкольн потерпит поражение от Дугласа в гонке за место в сенате, но зато сможет победить его на президентских выборах 1860 года10.
      Осенью того же года в возрасте 28 лет Блейн был избран в палату представителей штата Мэн, а затем переизбран в 1859, 1860 и 1861 годах. В начале третьего срока Блейн уже был спикером нижней палаты законодательного собрания штата. Карьера постепенно вела молодого республиканца вверх по партийной лестнице. В 1859 г. глава республиканского комитета штата Мэн и по совместительству партнер Блейна по работе в «Kennebek Journal» Джон Стивенс подал в отставку со своего партийного поста. Блейн занял его место и оставался главой комитета штата до 1881 года.
      В мае 1860 г. Блейн и Стивенс приехали в Чикаго на партийный съезд республиканцев, на котором произошло выдвижение Линкольна. Первый — как независимый наблюдатель, второй — как делегат от штата Мэн. Стивенс поддерживал кандидатуру Уильяма Сьюарда — будущего госсекретаря в администрациях Линкольна и Э. Джонсона. Блейн же считал Линкольна лучшей кандидатурой, поскольку тот был далек от политического радикализма.
      В 1862 г. Джеймс Блейн был впервые избран в палату представителей от округа Кеннебек (штат Мэн). Пока шла гражданская война, политик твердо отвергал любой компромисс, связанный с возможностью выхода отдельных штатов из состава Союза: «Наша большая задача — подавить мятеж, быстро, эффективно, окончательно»11. Блейн в своей речи заявил, что «мы получили право конфисковать имущество и освободить рабов мятежников»12. Однако в вопросе о предоставлении им гражданских прав Блейн тогда не был столь категоричен и не одобрял инициативу радикальных республиканцев. Он считал, что с рабством необходимо покончить в любом случае, но с предоставлением чернокожему населению одинаковых прав с белыми нужно повременить.
      Молодой конгрессмен сразу уверено проявил себя на депутатском поприще. Выражение «Человек из штата Мэн» (“The Man from Main”. — В. Я.) стало широко известно13. Блейн поддерживал политику Реконструкции Юга, проводимую президентом Эндрю Джонсоном, но в то же время считал, что не стоит слишком унижать бывших мятежников. В январе 1868 г. он представил в Конгресс резолюцию, которая была направлена в Комитет по Реконструкции и позднее стала основой XIV поправки к Конституции14.
      Начиная со своего первого срока в нижней палате Конгресса, Джеймс Блейн показал себя сторонником высоких таможенных пошлин и защиты национальной промышленности, мотивируя это «сохранением нашего национального кредита»15. Такая позиция была обычной для политика с северо-востока страны — данный регион США в XIX в. являлся наиболее промышленно развитым.
      В 60-х гг. XIX в. внутри Республиканской партии образовались две крупные фракции: так называемые «стойкие» (“stalwarts”) и «полукровки» (“half-breed”). «Стойкие» считали себя наследниками радикальных республиканцев, в то время как «полукровки» представляли более либеральное крыло партии. Эти группировки просуществовали примерно до конца 1880-х годов. Как правило, данное фракционное разделение базировалось больше на личной лояльности по отношению к тому или иному влиятельному политику, нежели на каких-либо четких политических принципах, хотя между «стойкими» и «полукровками» имели место противоречия в вопросах о реформе гражданской службы или политике в отношении Южных штатов.
      Лидером «полукровок» стал Блейн, хотя, по свидетельству американского исследователя А. Пискина, сам он не называл так своих сторонников16. Помимо него в эту партийную группу в свое время входили президенты Разерфорд Хейс, Джеймс Гарфилд, Бенджамин Гаррисон, а также такие видные сенаторы, как Джон Шерман (Огайо) и Джордж Хоар (Массачусетс). В 1866 г. между Блейном и лидером «стойких» Роско Конклингом произошло столкновение. Поводом к нему послужила скоропостижная смерть конгрессмена Генри Уинтера Дэвиса 30 декабря 1865 г., который был неформальным главой республиканцев в палате представителей. Именно за право занять его место и началась персональная борьба между Конклингом и Блейном. В одной из речей в палате представителей Блейн назвал Конклинга «напыщенным индюком»17. В результате противостояния будущий госсекретарь повысил свой авторитет среди республиканцев как парламентарий и оратор. Но личные отношения между двумя политиками испортились навсегда — они стали не просто политическими противниками, но и личными врагами.
      В 1869 г. Блейн стал спикером нижней палаты Конгресса. Он был на тот момент одним из самых молодых людей, когда-либо занимавших этот пост (39 лет) и оставался спикером пока его не сменил демократ Майкл Керр из Индианы в 1875 году. До него только два политика занимали пост спикера палаты представителей три срока подряд: Генри Клей (1811—1817) и Шайлер Колфакс (1863—1867).
      В декабре 1875 г. политик вынес на рассмотрение поправку к федеральной Конституции по дальнейшему разделению церкви и государства. Блейн исходил из того, что первая поправка к Конституции, гарантировавшая свободу вероисповедания, касалась полномочий федерального правительства, но не штатов. Инициатива была вызвана тем, что в 1871 г. католики подали петицию по изъятию протестантской Библии из школ Нью-Йорка18. Поправка имела два основных положения и предусматривала, что никакой штат не имеет права принимать законы в пользу какой-либо религии или препятствовать свободному вероисповеданию. Также запрещалось использование общественных фондов и земель школами и государственное субсидирование религиозного образования. Предложение бывшего спикера успешно прошло голосование в нижней палате, но не смогло набрать необходимые две трети голосов в сенате.
      После ухода с поста спикера палаты представителей в марте 1875 г. честолюбивый сорокапятилетний Джеймс Блейн был уже фигурой общенационального масштаба. Обладая личной харизмой и магнетизмом, как политический оратор, он стал в глазах публики «мистером Республиканцем». Многие в партии верили, что Блейн предназначен для того, чтобы сместить Гранта в Белом доме. Он ратовал за жесткий контроль со стороны исполнительной власти над внешней политикой19, а за интеллект и личные качества получил прозвище «Рыцарь с султаном».
      В 1876 г. легислатура штата Мэн избрала Джеймса Блейна сенатором. На съезде Республиканской партии он был фаворитом на номинирование в кандидаты в президенты, поскольку большинство партии было против выдвижения президента Гранта на третий срок из-за скандалов, связанных с его администрацией. Блейн же был известен как умеренный политик, дистанцировался от радикальных республиканцев и администрации Гранта. К тому же Блейн не пускался в воспоминая о гражданской войне — он не прибегал к этой излюбленной технике радикалов для возбуждения избирателей Севера20. Но в то же время он высказался категорически против амнистии в отношении оставшихся лидеров Конфедерации, включая Джэфферсона Дэвиса — соответствующий билль демократы пытались провести в палате представителей в 1876 году. Блейн возлагал на Дэвиса персональную ответственность за существование концлагеря для пленных солдат Союза в Андерсонвилле (штат Джорджия) во время гражданской войны, называя его «непосредственным автором, сознательно, умышленно виновным в великом преступлении Андерсонвилля»21.
      Однако такому перспективному политику с, казалось бы, безупречной репутацией пришлось оставить президентскую кампанию 1876 г. — партия на съезде в Чикаго, состоявшемся 14—16 июня, предпочла кандидатуру Разерфорда Хейса — губернатора Огайо. Основной причиной неудачи Блейна стал скандал, связанный с взяткой. Ходили слухи, что в 1869 г. железнодорожная компания «Union Pacific Railroad» заплатила ему 64 тыс. долл, за долговые обязательства «Little Rock and Fort Smith Railroad», которые стоили значительно меньше указанной суммы. Помимо этого, используя свое положение спикера нижней палаты, Блейн обеспечил земельный грант для «Little Rock and Fort Smith Railroad».
      Сенатор отвергал все обвинения, заявляя, что только однажды имел дело с ценными бумагами вышеуказанной железнодорожной компании и прогорел на этом. Демократы требовали расследования Конгресса по данному делу. Блейн пытался оправдаться в палате представителей, но копии его писем к Уоррену Фишеру — подрядчику «Little Rock and Fort Smith Railroad» — доказывали его связь с железнодорожниками. Письма были предоставлены недовольным клерком компании Джеймсом Маллиганом. Протоколы расследования получили огласку в прессе. Этот скандал стоил Джеймсу Блейну номинации на партийных съездах 1876 и 1880 гг. и остался несмываемым пятном на его биографии.
      В верхней палате Конгресса он проявил себя убежденным сторонником золотого стандарта и твердой валюты, выступая против принятия билля Бленда-Эллисона 1878 г., который восстанавливал обращение серебряных долларов в США. Сенатор не верил, что свободная чеканка подобных монет будет полезна для экономики страны, ссылаясь при этом на опыт европейских стран. Блейн доказывал, что это приведет к вымыванию золота из казначейства.
      Как и большинство республиканцев, он поддерживал политику высоких тарифных ставок, считая, что те предупреждают монополизм среди капиталистов, обеспечивают достойную заработную плату рабочим и защищают потребителей от проблем экспорта22. Блейн показал себя как сторонник ограничения ввоза в Америку китайских законтрактованных рабочих, считая, что они не «американизируются»23. Он сравнивал их с рабами и утверждал, что использование дешевого труда китайцев подрывает положение американских рабочих. В то же время политик являлся приверженцем американской военной и торговой экспансии, направленной на Азиатско-Тихоокеанский регион и Карибский бассейн.
      Во время президентской кампании 1880 г. среди Республиканской партии оформилось движение за выдвижение Гранта на третий срок. Бывшего президента — героя войны — поддерживали «стойкие» республиканцы, в частности, такие партийные боссы, как Роско Конклинг и Томас Платт (Нью-Йорк), Дон Кэмерон (Пенсильвания) и Джон Логан (Иллинойс). Фаворитами партийного съезда в Чикаго являлись Джеймс Блейн, Улисс Грант и Джон Шерман — бывший сенатор из Огайо, министр финансов в администрации Р. Хейса и брат прославленного генерала армии северян Уильяма Текумсе Шермана. Но делегаты снова сделали ставку на «темную лошадку» — компромиссного кандидата, который устраивал большинство видных партийных функционеров. Таким кандидатом стал член палаты представителей от Огайо — Джеймс Гарфилд.
      4 марта 1881 г. Блейн занял пост государственного секретаря в администрации Дж. Гарфилда, внешняя политика которого имела два основных направления: принести мир и не допускать войн в будущем в Северной и Южной Америке; культивировать торговые отношение со всеми американскими странами, чтобы увеличить экспорт Соединенных Штатов24. Его концепция общей торговли между всеми нациями Западного полушария вызвала серьезное увеличение товарооборота между Южной и Северной Америкой. Заняв пост главы американского МИД, Блейн занялся подготовкой Панамериканской конференции, чтобы уже в ходе переговоров с представителями стран Латинской Америки попытаться юридически закрепить проникновение капитала из Соединенных Штатов в Южное полушарие.
      Но проработал в должности госсекретаря Блейн лишь до декабря 1881 года. Причиной этого стало покушение на президента, осуществленное 2 июля 1881 года. После смерти Гарфилда 19 сентября того же года к присяге был приведен вице-президент Честер Артур, который был представителем фракции «стойких» в Республиканской партии и ставленником старого врага Блейна — Р. Конклинга. Он отправил главу внешнеполитического ведомства в отставку. Уйдя из политики, бывший госсекретарь опубликовал речь, произнесенную 27 февраля 1882 г. в палате представителей в честь погибшего президента, которого оценил как «парламентария и оратора самого высокого ранга»25.
      Временно оказавшись не у дел, Блейн начал писать книгу под названием «20 лет Конгресса: от Линкольна до Гарфилда», являющеюся не столько мемуарами опытного политика, сколько историческим трудом. Он решительно отказался баллотироваться в законодательный орган США по причине пошатнувшегося здоровья. Перейдя в положение частного лица, проводил время, занимаясь литературной деятельностью и следя за обустройством нового дома в Вашингтоне.
      Но республиканцы не могли пренебречь таким политическим тяжеловесом, как сенатор от штата Мэн, поскольку Ч. Артур практически не имел шансов на переизбрание. Положение «слонов» было настолько отчаянное, что кандидатуру бывшего госсекретаря поддержал даже его политический противник из фракции «стойких» — влиятельный нью-йоркский сенатор Т. Платт. Этим решением он «ошарашил до потери дара речи»26 лидера фракции Р. Конклинга.
      Съезд Республиканской партии открылся 5 июня 1884 г. в Чикаго. На следующий день, после четырех кругов голосования Блейн получил 541 голос делегатов. Утверждение оказалось единогласным и было встречено с большим энтузиазмом. Заседание перенесли на вечер, генерал Джон Логан из Иллинойса был выбран кандидатом в вице-президенты за один круг голосования, получив 779 голосов27. Президент Артур в телеграмме заверил Блейна, как новоизбранного кандидата от «Великой старой партии», в своей «искренней и сердечной поддержке»28.
      В письме, адресованном Республиканскому комитету по случаю одобрения свое кандидатуры, политик в очередной раз заявил о приверженности доктрине американского протекционизма, которая стала лейтмотивом всего послания. Блейн связывал напрямую экономическое процветание Соединенных Штатов после гражданской войны с принятием высоких таможенных пошлин.
      Он уверял американских рабочих, что Республиканская партия будет защищать их интересы, борясь с «нечестной конкуренцией со стороны законтрактованных рабочих из Китая»29 и европейских иммигрантов. В области внешней политики Блейн выразил намерение продолжить курс президента Гарфилда на мирное сосуществование стран Западного полушария. Не обошел кандидат стороной и проблему мормонов на территории Юты: он требовал ограничения политических прав для представителей этой религии, заявляя, что «полигамия никогда не получит официального разрешения со стороны общества»30.
      Оба кандидата от главных американских партий в 1884 г. стали фигурантами громких скандалов. И если Гроверу Кливленду удалось довольно успешно погасить шумиху, связанную с вопросом об отцовстве, то у Блейна дела обстояли несколько хуже. Один из его сторонников — нью-йоркский пресвитерианский священник Сэмюэл Берчард — опрометчиво назвал Демократическую партию партией «Рома, Романизма (католицизма. — В.Я.) и Мятежа». В сущности, связывание католицизма («Романизма») с пьяницами и сецессионистами являлось серьезным и не имевшим оправдания выпадом в адрес нью-йоркских ирландцев и католиков по всей стране. Это все не было новым явлением: Гарфилд в письме в 1876 г. назвал Демократическую партию партией «Мятежа, Католицизма и виски». Но Блейн не сделал ничего, чтобы дистанцироваться от этого высказывания31. Результатом такого поведения стала потеря республиканцами голосов ирландской диаспоры и католиков.
      Помимо этого, во время президентской гонки на газетных полосах снова всплыл скандал со спекуляциями ценными бумагами железнодорожной компании в 1876 году32. На кандидата от Республиканской партии опять посыпались обвинения в коррупции. Среди политических оппонентов республиканцев был популярен стишок: «Блейн! Блейн! Джеймс Г. Блейн! Континентальный лжец из штата Мэн!»
      Журнал «Harper’s Weekly» в карикатурах изображал Блейна вместе с Уильямом Твидом — известным демократическим боссом-коррупционером из Нью-Йорка, осужденным за многомиллионные хищения из городской казны33.
      Президентские выборы Блейн Кливленду проиграл, набрав 4 млн 850 тыс. голосов избирателей и 182 голоса в коллегии выборщиков34. После этого он решил снова удалиться от общественной жизни и заняться написанием второго тома своей книги. Во время президентской кампании 1888 г. Блейн находился в Европе и в письме сообщил о самоотводе. Американский «железный король» Эндрю Карнеги, будучи в Шотландии, отправил послание Республиканскому комитету: «Слишком поздно. Блейн непреклонен. Берите Гаррисона»35. На этот раз республиканцам удалось взять реванш, и президентом стала очередная «темная лошадка» — бывший сенатор от Индианы Бенджамин Гаррисон.
      17 января 1889 г. телеграммой новоизбранный глава государства предложил Блейну во второй раз занять пост госсекретаря США. Спустя четыре дня тот отправил президенту положительный ответ36. Блейн, как глава внешнеполитического ведомства, рекомендовал президенту назначить знаменитого бывшего раба Фредерика Дугласа дипломатом в Гаити, где тот проработал до июля 1891 года.
      Безусловно, госсекретарь являлся самым опытным и известным политиком федерального уровня в администрации Гаррисона. К концу 1880-х гг. он уже несколько отошел от своих позиций непоколебимого протекциониста, по крайней мере, по отношению к странам западного полушария. В частности, в декабре 1887 г. он заявил, что «поддерживает идею аннулировать пошлины на табак»37.
      В последние десятилетия XIX в. США все настойчивее заявляли о себе, как о «великой державе», претендующей на экспансию. В августе 1891 г. Блейн писал президенту о необходимости аннексии Гавайев, Кубы и Пуэрто-Рико38. В стране широкое распространение получила идеология панамериканизма, согласно которой все страны Западного полушария должны на международной арене находиться под эгидой Соединенных Штатов. И второй срок пребывания Джеймса Блейна на посту главы американского МИД прошел в работе над воплощением этих идей. Именно из-за приверженности идеям панамериканизма сенатор Т. Платт назвал его «американским Бисмарком»39.
      Одной из первых попыток проникновения в Тихоокеанский регион стало разделение протектората над архипелагом Самоа между Германий, США и Великобританией на Берлинской конференции в 1889 году. Блейн инструктировал делегацию отстаивать американские интересы в Самоа — США имели военную базу на острове Паго Паго с 1878 года40.
      Главным достижением госсекретаря на международной арене стал созыв в октябре 1889 г. I Панамериканской конференции, в которой приняли участие все государства Нового Света, кроме Доминиканской республики. Помимо того, что на конференции США захотели закрепить за собой роль арбитра в международных делах, госсекретарь Блейн предложил создать Межамериканский таможенный союз41. Но, как показал ход дискуссии на самой конференции, страны Латинской Америки не были настроены переходить под защиту «Большого брата» в лице Соединенных Штатов ни в экономическом, ни, тем более, в политическом плане. Делегаты высказывали опасения относительно торговых отношений со странами Старого Света, в первую очередь с Великобританией. Переговоры продолжались до апреля 1890 года. В конечном счете представители 17 латиноамериканских государств и США создали международный альянс, ныне именуемый Организация Американских Государств (ОАГ), задачей которого было содействие торгово-экономическим связям между Латинской Америкой и Соединенными Штатами. Несмотря на то, что председательствовавший на конференции Блейн в заключительной речи высокопарно сравнил подписанные соглашения с «Великой Хартией Вольностей»42, реальные результаты американской дипломатии на конференции были много скромнее.
      Внешняя политика Белого дома в начале 1890-х гг. была направлена не только в сторону Латинской Америки и Тихого Океана. Противостояние между фритредом, олицетворением которого считалась Великобритания, и американским протекционизмом вышло на новый уровень в связи с принятием администрацией президента Гаррисона рекордно протекционистского тарифа Мак-Кинли в 1890 году.
      В том же году между госсекретарем США Джеймсом Блейном и премьер-министром Великобритании Уильямом Гладстоном, которого американский политик назвал «главным защитником фритреда в интересах промышленности Великобритании»43, завязалась эпистолярная «дуэль», ставшая достоянием общественности. Конгрессмен-демократ из Техаса Роджер Миллс, известный своей приверженностью к фритреду, справедливо отметил, что это был «не вопрос между странами, а между системами»44.
      Гладстон отстаивал доктрину свободной торговли. Отвечая ему, Блейн писал, что «американцы уже получали уроки депрессии в собственном производстве, которые совпадали с периодами благополучия Англии в торговых отношениях с Соединенными Штатами. С одним исключением: они совпадали по времени с принятием Конгрессом фритредерского тарифа»45. Глава внешнеполитического ведомства имел в виду тарифные ставки, принятые в США в 1846, 1833 и 1816 годах. «Трижды, — продолжал Блейн, — фритредерские тарифы вели к промышленной стагнации, финансовым затруднениям и бедственному положению всех классов, добывающих средства к существованию своим трудом»46. Помимо прочего, Блейн доказывал, что идея о свободной торговле в том виде, в котором ее видит Великобритания, невыгодна и неравноправна для США: «Советы мистера Гладстона показывают, что находится глубоко внутри британского мышления: промышленные производства и процессы должны оставаться в Великобритании, а сырье должно покидать Америку. Это старая колониальная идея прошлого столетия, когда учреждение мануфактур на этой стороне океана ревностно сдерживалась британскими политиками и предпринимателями»47.
      Госсекретарь указывал, что введение таможенных пошлин необходимо производить с учетом конкретных условий каждой страны: населения, географического положения, уровня развития экономики, государственного аппарата. Блейн писал, что «ни один здравомыслящий протекционист в Соединенных Штатах не станет утверждать, что для любой страны будет выгодным принятие протекционистской системы»48.
      В отсутствие более значительных политических успехов Блейну оставалось удовлетворяться тем, что периодически возникавшие сложности с рядом стран — в 1890 г. с Англией и Канадой (по поводу прав на охоту на тюленей), в 1891 г. с Италией (в связи с линчеванием в Нью-Орлеане нескольких членов итальянской преступной группировки), в 1891 г. с Чили (по поводу убийства двух и ранения еще 17 американских моряков в Вальпараисо), в 1891 г. с Германией (в связи с ожесточившимся торговым соперничеством на мировом рынке продовольственных товаров) — удавалось в конечном счете разрешать мирным путем. Однако в двух последних случаях дело чуть не дошло до начала военных действий. Давней мечте Блейна аннексировать Гавайские острова в годы администрации Гаррисона не суждено было осуществиться49. Но в ноябре 1891 г. подготовка соглашения об аннексии шла, что подтверждает переписка между президентом и главой внешнеполитического ведомства50.
      Госсекретарь, плохое здоровье которого не было ни для кого секретом, ушел с должности 4 июня 1892 года. Внезапная смерть сына и дочери в 1890 г. и еще одного сына спустя два года окончательно подкосили его. Президент Гаррисон писал, что у него «не остается выбора, кроме как удовлетворить прошение об отставке»51. Преемником Блейна на посту госсекретаря стал его заместитель Джон Фостер — бывший посол в Мексике (1873—1880), России (1880—1881) и Испании (1883—1885). Про нового главу внешнеполитического ведомства США говорили, что ему далеко по части политических талантов до своего бывшего начальника и предшественника.
      Уже после выхода в отставку Блейн в журнале «The North American Review» опубликовал статью, в которой анализировал и критиковал президентскую кампанию республиканцев 1892 года. Разбирая платформы двух основных американских партий, Блейн пришел к выводу, что они были, в сущности, одинаковы. И единственное, что их различало — это проблема тарифов52. Поэтому, по мнению автора, избиратель не видел серьезной разницы между основными положениями программ республиканцев и демократов.
      Здоровье бывшего госсекретаря стремительно ухудшалось, и 27 января 1893 г. Джеймс Блейн скончался у себя дома в Вашингтоне. В знак траура президент Гаррисон постановил в день похорон закрыть все правительственные учреждения в столице и приспустить государственные флаги53. В 1920 г. прах политика был перезахоронен в мемориальном парке г. Огаста (штат Мэн).
      Примечания
      1. ТВЕРСКОЙ П.А. Очерки Сѣверо-Американскихъ Соединенныхъ Штатовъ. СПб. 1895, с. 199.
      2. BLANTZ Т.Е. James Gillespie Blaine, his family, and “Romanism”. — The Catholic Historical Review. 2008, vol. 94, № 4 (Oct. 2008), p. 702.
      3. BRADFORD G. American portraits 1875—1900. N.Y. 1922, p. 117.
      4. Цит. по: BALESTIER C.W. James G. Blaine, a sketch of his life, with a brief record of the life of John A. Logan. N.Y. 1884, p. 13.
      5. A biographical congressional directory with an outline history of the national congress 1774-1911. Washington. 1913, p. 480.
      6. Цит. по: BALESTIER C.W. Op. cit., p. 29.
      7. BLAINE J. Twenty years of Congress: from Lincoln to Garfield. Vol. I. Norwich, Conn. 1884, p. 129.
      8. EJUSD. Political discussions, legislative, diplomatic and popular 1856—1886. Norwich, Conn. 1887, p. 2.
      9. EJUSD. Twenty years of Congress: from Lincoln to Garfield, vol. I, p. 118.
      10. COOPER T.V. Campaign of “84: Biographies of James G. Blaine, the Republican candidate for president, and John A. Logan, the Republican candidate for vice-president, with a description of the leading issues and the proceedings of the national convention. Together with a history of the political parties of the United States: comparisons of platforms on all important questions, and political tables for ready reference. San Francisco, Cal. 1884, p. 30.
      11. Цит. no: BALESTIER C.W. Op. cit., p. 31.
      12. BLAINE J. Political discussions, legislative, diplomatic, and popular 1856—1886, p. 23.
      13. NORTHROPE G.D. Life and public services of Hon. James G. Blaine “The Plumed Knight”. Philadelphia, Pa. 1893, p. 100.
      14. Ibid., p. 89.
      15. Цит. по: Ibid., p. 116.
      16. PESKIN A. Who were Stalwarts? Who were their rivals? Republican factions in the Gilded Age. — Political Science Quarterly. 1984, vol. 99, № 4 (Winter 1984—1985), p. 705.
      17. Цит. по: HAYERS S.M. President-Making in the Gilded Age: The Nominating Conventions of 1876—1900. Jefferson, North Carolina. 2016, p. 6.
      18. GREEN S.K. The Blaine amendment reconsidered. — The American journal of legal history. 1991, vol. 36, N° 1 (Jan. 1992), p. 42.
      19. CRAPOOL E.P. James G. Blaine: architect of empire. Wilmington, Del. 2000, p. 38.
      20. HAYERS S.M. Op. cit., p. 7-8.
      21. BLAINE J. Political discussions, legislative, diplomatic, and popular 1856—1886, p. 154.
      22. The Republican campaign text-book for 1888. Pub. for the Republican National Committee. N.Y. 1888, p. 31.
      23. BLAINE J., VAIL W. The words of James G. Blaine on the issues of the day: embracing selections from his speeches, letters and public writings: also an account of his nomination to the presidency, his letter of acceptance, a list of the delegates to the National Republican Convention of 1884, etc., with a biographical sketch: together with the life and public service of John A. Logan. Boston. 1884, p. 122.
      24. RIDPATH J.C. The life and work of James G. Blaine. Philadelphia. 1893, p. 169—170.
      25. BLAINE J. James A. Garfield. Memorial Address pronounced in the Hall of the Representatives. Washington. 1882, p. 28—29.
      26. PLATT T. The autobiography of Thomas Collier Platt. N.Y. 1910, p. 181.
      27. McCLURE A.K. Our Presidents and how we make them. N.Y. 1900, p. 289.
      28. Цит. no: BLAINE J., VAIL W. Op. cit., p. 260.
      29. Ibid., p. 284.
      30. Ibid., p. 293.
      31. BLANTZ T.E. Op. cit., p. 698.
      32. The daily Cairo bulletin. 1884, July 12, p. 3.; Memphis daily appeal. 1884, August 9, p. 2.; Daily evening bulletin. 1884, August 15, p. 2.; The Abilene reflector. 1884, August 28, p. 3.
      33. Harper’s Weekly. 1884, November 1. URL: elections.harpweek.com/1884/cartoons/ 110184p07225w.jpg; Harper’s Weekly. 1884, September 27. URL: elections.harpweek.com/1884/cartoons/092784p06275w.jpg.
      34. Historical Statistics of the United States: Colonial Times to 1970. Washington. 1975, р. 1073.
      35. Цит. no: RHODES J.F. History of the United States from Hayes to McKinley 1877— 1896. N.Y. 1919, p. 316.
      36. The correspondence between Benjamin Harrison and James G. Blaine 1882—1893. Philadelphia. 1940, p. 43, 49.
      37. Which? Protection, free trade, or revenue reform. A collection of the best articles on both sides of this great national issue, from the most eminent political economists and statesman. Burlington, la. 1888, p. 445.
      38. The correspondence between Benjamin Harrison and James G. Blaine 1882—1893, p. 174.
      39. PLATT T. Op. cit., p. 186.
      40. SPETTER A. Harrison and Blaine: Foreign Policy, 1889—1893. — Indiana Magazine of History. 1969, vol. 65, № 3 (Sept. 1969), p. 226.
      41. ПЕЧАТНОВ B.O., МАНЫКИН A.C. История внешней политики США. М. 2012, с. 82.
      42. BLAINE J. International American Conference. Opening and closing addresses. Washington. 1890, p. 11.
      43. Both sides of the tariff question, by the world’s leading men. With portraits and biographical notices. N.Y. 1890, p. 45.
      44. MILLS R.Q. The Gladstone-Blaine Controversy. — The North American Review. 1890, vol. 150, № 399 (Feb. 1890), p. 10.
      45. Both sides of the tariff question, by the world’s leading men. With portraits and biographical notices, p. 49.
      46. Ibid., p. 54.
      47. Ibid., p. 64.
      48. Ibid., p. 46.
      49. ИВАНЯН Э.А. История США: пособие для вузов. М. 2008, с. 294.
      50. The correspondence between Benjamin Harrison and James G. Blaine 1882—1893, p. 211—212.
      51. Ibid., p. 288.
      52. BLAINE J. The Presidential elections of 1892. — The North American Review, 1892, vol. 155, № 432 (Nov. 1892), p. 524.
      53. Public Papers and Addresses of Benjamin Harrison, Twenty-Third President of the United States. Washington. 1893, p. 270.
    • Прилуцкий В. В. Джозеф Смит-младший
      By Saygo
      Прилуцкий В. В. Джозеф Смит-младший // Вопросы истории. - 2018. - № 5. - С. 31-42.
      В работе рассматривается биография Джозефа Смита-младшего, основоположника движения мормонов или Святых последних дней. Деятельность религиозного лидера и его церкви оказала значительное влияние на развитие Соединенных Штатов Америки в новое время. Мормоны осваивали Запад США, г. Солт-Лейк-Сити и множество поселений в Юте, Аризоне и других штатах.
      Основатель Мормонской церкви Джозеф Смит-младший (1805—1844), является одной из крупных и наиболее противоречивых фигур в истории США XIX в., не получившей должного освещения в отечественной историографии. Он был одним из лидеров движения восстановления (реставрации) истинной церкви Христа. Личность выдающегося американского религиозного реформатора остается до сих пор во многом загадкой даже для церкви, которую он создал, а также предметом дискуссий за ее пределами — в кругах ученых-исследователей. Историки дают полярные оценки деятельности религиозного лидера, вошедшего в историю как «пророк восстановления», «проповедник пограничья», «основатель новой веры», «пророк из народа — противник догматов». Первая половина XIX в. в Америке прошла под знаком «второго великого пробуждения» — религиозного возрождения, охватившего всю страну и способствовавшего возникновению новых деноминаций. Подъем религиозности был реакцией на секуляризм, материализм, атеизм и рационализм эпохи Просвещения. Одним из его центров стал «выжженный округ» («the Burned-Over District») или «беспокойный район» — западные и некоторые центральные графства штата Нью-Йорк, пограничного с колонизируемой территорией региона. Название «сгоревший округ» связано с представлением о том, что данная местность была настолько христианизирована, что в ней уже не имелось необращенного населения («топлива»), которое еще можно было евангелизировать (то есть «сжечь»). Здесь появились миллериты (адвентисты), развивался спиритизм, действовали различные группы баптистов, пресвитериан и методистов, секты евангелистов, существовали общины шейкеров, коммуны утопистов-социалистов и фурьеристов1. В западной части штата Нью-Йорк также возникло мощное религиозное движение мормонов.
      Джозеф (Иосиф) Смит родился 23 декабря 1805 г. в местечке Шэрон, штат Вермонт, в многодетной семье фермера и торговца Джозефа Смита-старшего (1771 — 1840) и Люси Мак Смит (1776— 1856). Он был пятым ребенком из 11 детей (двое из них умерли в младенчестве). Семья имела английские и шотландские корни и происходила от иммигрантов второй половины XVII века. Джозеф Смит-младший являлся американцем в шестом поколении2. Дед будущего пророка по материнской линии Соломон Мак (1732—1820) участвовал в войне за независимость США и был некоторое время в Новой Англии преуспевающим фермером, купцом, судовладельцем, мануфактуристом и торговцем земельными участками. Но большую часть жизни его преследовали финансовые неудачи, и он не смог обеспечить своим детям и внукам высокий уровень жизни. Если родственники Джозефа Смита по отцовской линии преимущественно тяготели к рационализму и скептицизму, то родня матери отличалась набожностью и склонностью к мистицизму. Так, Соломон Мак в старости опубликовал книгу, в которой свидетельствовал, что он «видел небесный свет», «слышал голос Иисуса и другие голоса»3.
      Семья Джозефа рано обеднела и вынуждена была постоянно переезжать в поисках заработков. Смиты побывали в Вермонте, Нью-Гэмпшире, Пенсильвании, а в 1816 г. обосновались в г. Пальмира штата Нью-Йорк. Бедные фермеры вынуждены были упорно трудиться на земле, чтобы обеспечивать большое семейство, и Джозеф не имел возможности и средств, чтобы получить полноценное образование. Он овладел только чтением, письмом и основами арифметики. Несмотря на отсутствие систематического образования, Джозеф Смит, несомненно, являлся талантливым человеком, незаурядной личностью. Создатель самобытной американской религии отличался мужеством, стойкостью характера и упорством еще с детства. Эти качества помогли ему в распространении своих идей и организации новой церкви. Известно, что в семилетием возрасте Джозеф заболел во время эпидемии брюшного тифа, охватившей Новую Англию. Он практически выздоровел, но в его левой ноге развился очаг опасной инфекции. Возникла угроза ампутации. Мальчик мужественно, не прибегая к единственному известному тогда анестетику — бренди, перенес болезненную операцию по удалению поврежденной части кости и пошел на поправку. Некоторые психоаналитики и сторонники психоистории видят в подобных «детских травмах», тяжелых переживаниях, связанных с болью или потерей близких людей, существенный фактор, повлиявший на особенности личности и поведения будущего пророка мормонов. Во взрослой жизни Смит переживал «ощущение страданий и наказания», а также «уходил» в «мир фантазий» и «нарциссизма»4.
      В январе 1827 г. Джозеф женился на школьной учительнице Эмме Хейл (1804—1879), которая родила ему 11 детей (но только 5 из них выжили). В 1831 г. чета Смитов усыновила еще двух детей, мать которых умерла при родах. Старший сын Джозеф Смит III (1832—1914) в 1860 г. возглавил «Реорганизованную Церковь» — крупнейшее религиозное объединение мормонов, отколовшееся от основной церкви, носящее теперь название «Содружество Христа». Семья Смитов формально не принадлежала ни к одной протестантской конфессии. Некоторые ее члены временно присоединились к пресвитерианам, другие пытались посещать собрания методистов и баптистов5. Смиты отличались склонностью к мистицизму и даже имели чудесные «видения». Члены семейства занимались кладоискательством и поддерживали народные верования в существование «волшебных (магических) камней»6.
      Атмосфера религиозного брожения наложила отпечаток на период юности Джозефа, который интересовался учениями различных конкурирующих Церквей, но пришел к выводу об отсутствии у них «истинной веры». Он писал в своей «Истории», являющейся частью Священного Писания мормонов: «Во время этого великого волнения мой разум был побуждаем к серьезному размышлению и сильному беспокойству; но... я все же держался в стороне от всех этих групп, хотя и посещал при всяком удобном случае их разные собрания. С течением времени мое мнение склонилось... к секте методистов, и я чувствовал желание присоединиться к ней, но смятение и разногласие среди представителей различных сект были настолько велики, что прийти к какому-либо окончательному решению... было совершенно невозможно»7.
      Ранней весной 1820 г. у Джозефа было «первое видение»: в лесной чаще перед будущим лидером мормонов явились и разговаривали с ним Бог-отец (Элохим) и Бог-сын (Христос). Они заявили Смиту, что он «не должен присоединяться ни к одной из сект», так как все они «неправильны», а «все их вероучения омерзительны». С тех пор видения регулярно повторялись. Смит признавался, что в период 1820—1823 гг. в «очень нежном возрасте» он «был оставлен на произвол всякого рода искушений и, вращаясь в обществе различных людей», «часто, по молодости, делал глупые ошибки и был подвержен человеческим слабостям, которые... вели к разным искушениям» (употребление табака и алкоголя). «Я был виновен в легкомыслии и иногда вращался в веселом обществе и т.д., чего не должен был делать тот, кто, как я, был призван Богом», что было связано с «врожденным жизнерадостным характером»8.
      В первой половине 1820-х гг. Джозеф пережил опыт «обращения» и приобрел ощущение того, что Иисус простил ему грехи. Это вдохновило его и способствовало тому, что он начал делиться посланием Евангелия с другими людьми, в частности, с членами собственной семьи. В то время семья Смитов пережила ряд финансовых неудач, а в 1825 г. потеряла собственную ферму. Джозеф чувствовал себя обездоленным и не видел никаких шансов для семьи восстановить утраченное положение в обществе. Это обстоятельство только усилило в нем религиозную экзальтацию. Склонность к созерцательности и «пылкое воображение» помогали ему. У Смита проявился талант проповедника. Он начал произносить речи по примеру методистских священников, постепенно уверовав в то, что «через него действует Бог». Окружавшие его люди поверили, что у него есть «выдающийся духовный дар», то есть способность к пророчествам, описанная в Ветхом Завете.
      21 сентября 1823 г., по словам Джозефа, в его комнате появился божественный вестник — ангел Мороний, рассказавший ему о зарытой на холме «Книге Мормона», написанной на золотых листах и содержавшей историю древних жителей Американского континента. Ангел заявил, что в ней содержится «полнота вечного Евангелия». Вместе с листами были сокрыты два камня в серебряных оправах, составлявшие «Урим и Туммим», необходимые для перевода книги с «измененных египетских» иероглифов на английский язык9. Всего Мороний являлся будущему мормонскому пророку не менее 20 раз. В течение жизни помимо Бога-сына, Бога-отца и Морония Джозефу являлись десятки вестников: Иоанн Креститель, двенадцать апостолов, Адам и Ева, Авраам, Моисей, архангел Гавриил-Ной, Святые Ангелы, Мафусаил, Илия, Енох и другие библейские патриархи и святые.
      В сентябре 1827 г. ангел Мороний, якобы, позволил взять обнаруженные на холме Кумора под большим камнем недалеко от поселка Манчестер на западе штата Нью-Йорк золотые пластины10. Джозеф Смит перевел древние письмена и в марте 1830 г. их опубликовал. «Книга Мормона» описывала древние цивилизации — Нефийскую и Ламанийскую, будто бы существовавшие в Америке в доколумбовую эпоху. В ней также рассказывалось об иаредийцах, покинувших Старый Свет и переплывших Атлантический океан «на баржах» во времена возведения Вавилонской башни, приблизительно в 2200 г. до н.э. В 600 г. до н.э. эта цивилизация погибла и ей на смену пришли мулекитяне и нефийцы. Они переселились в Новый Свет (в новую «землю обетованную») из Палестины в период разрушения вавилонянами Храма Соломона в Иерусалиме. Мулекетяне смешались с нефийцами, которые создали развитую цивилизацию с множеством городов, многомиллионным населением и развитой экономикой. Нефийцы длительное время оставались правоверными иудеями по вере и крови. В 34 г. среди них проповедовал Иисус Христос, и они обратились в христианство. Но постепенно в Нефийской цивилизации нарастали негативные и разрушительные тенденции, в течение 200 лет после пришествия Христа она деградировала и погрузилась в язычество. В ней постепенно вызрел новый «языческий» этнос — ламанийцы — истребивший к 421 г. всех «правоверных» нефийцев. Именно ламанийцы стали предками современных американских индейцев, которых стремились обратить в свою веру мормоны. Представления о локализации описанных в «Книге Мормона» событий носят дискуссионный характер. Часть мормонских историков полагает, что речь идет о Северной Америке и древней археологической культуре «строителей курганов». Другие мормоны считают, что события их Священного Писания произошли в Древней Мезоамерике, где иаредийцами были, вероятно, ольмеки, а нефийцами и ламанийцами — цивилизация майя11.
      Ближайшим помощником и писарем Джозефа Смита во время работы над переводом «Книги Мормона» был Оливер Каудери. Согласно вероучению мормонов, Смиту и Каудери в мае-июне 1829 г. явились небесные вестники: Иоанн Креститель, апостолы Пётр, Иаков и Иоанн. Они даровали им два вида священства («Аароново» и «Мелхиседеково»), провозгласили их апостолами, вручили им «ключи Царства Божьего», то есть власть на совершение таинств, необходимых для организации церкви. 6 апреля 1830 г. Джозеф Смит на первом собрании небольшой группы сторонников нового учения официально учредил «Церковь Иисуса Христа Святых последних дней». Он стал ее первым президентом и пророком, возвестившим о «восстановлении Евангелия». Все остальные христианские церкви и секты были объявлены им «неистинными», виновными в «великом отступничестве» и погружении в язычество.
      Летом-осенью 1830 г. члены новой религиозной общины и лично Джозеф приступили к активной миссионерской деятельности в США, Канаде и Англии. Проповеди мормонского пророка и его последователей вызывали не только положительные отклики, но и сильную негативную реакцию. Уже летом 1830 г. враги Джозефа пытались привлечь его к суду, нападали на новообращенных соседей, причиняли вред их имуществу. Миссионеры проповедовали также на окраинах страны среди американских индейцев, которых считали потомками народов, упомянутых в «Книге Мормона». Первый мормонский пророк в 1831—1838 гг. проделал путь в 14 тыс. миль (около 24 тыс. км). Он «отслужил» во многих штатах Америки и в Канаде 14 краткосрочных миссий12. Постепенно сформировалась современная структура Мормонской церкви, во главе которой находятся президент-пророк и два его советника, формирующих Первое или Высшее президентство, Кворум Двенадцати Апостолов, а также Совет Семидесяти. Местные приходы во главе с епископами образуют кол, которым руководят президент, два его помощника и высший совет кола из 12 священнослужителей. Колы объединяются в территорию, во главе которой находится председательствующий епископат (президент и два советника).
      Джозеф Смит уже в начале своей деятельности ориентировал себя и окружающих на достижение значительных результатов. Советник Смита в 1844 г. Сидней Ригдон свидетельствовал: «Я вспоминаю как в 1830 г. встречался со всей Церковью Христа в маленьком старом бревенчатом домике площадью около 200 квадратных футов (36 кв. м) неподалеку от Ватерлоо, штат Нью-Йорк, и мы начинали уверенно говорить о Царстве Божьем, как если бы под нашим началом был весь мир... В своем воображении мы видели Церковь Божью, которая была в тысячу раз больше... тогда как миру ничего еще не было известно о свидетельстве Пророков и о замыслах Бога... Но мы отрицаем, что проводили тайные встречи, на которых вынашивали планы действий против правительства»13.
      В связи с преследованиями первых мормонов в восточных штатах Джозеф в конце 1830 г. принял решение о переселении на западную границу Соединенных Штатов — в Миссури и Огайо, где предполагалось построить первые поселения и основать храм. В 1831 — 1838 гг. сначала сотни, а потом и тысячи Святых продали имущество (иногда в ущерб себе) и преодолели огромное по тем временам расстояние (от 400 до почти 1500 км). Они основали несколько поселений в Миссури, где предполагалось возвести храм в ожидании второго пришествия Христа, а также в Огайо. Центром движения стал г. Киртланд в штате Огайо, где мормоны, несмотря на лишения и трудности, построили в 1836 г. свой первый храм. Джозеф постоянно проживал в Киртланде, но часто наведывался к своим сторонникам в штат Миссури.
      В 1836 г. члены Мормонской церкви решили заняться банковским бизнесом и основать собственный банк. В январе 1837 г. ими было учреждено «Киртландское общество сбережений», в руководство которого вошел Джозеф Смит. Это был акционерный банк, созданный для осуществления кредитных операций и выпустивший облигации, обеспеченные приобретенной Церковью землей. Но в мае 1837 г. Соединенные Штаты поразил затяжной финансовый и экономический кризис, жертвой которого стал и мормонский банк. Часть мормонов, доверившая свои сбережения потерпевшему крах финансовому институту, обвинила Смита в возникших проблемах и возбудила против него судебные дела. Мормонский пророк вынужден был бежать из Огайо в Миссури14. Всего за время пребывания Смита от Мормонской церкви откололись 9 разных групп и сект (в 1831—1844 гг.).
      Местное население в Миссури («старые поселенцы», преимущественно по происхождению южане и рабовладельцы) враждебно отнеслось к новым переселенцам-северянам. Мормонский пророк и его окружение вынуждены были регулярно участвовать в возбуждаемых их врагами многочисленных гражданско-правовых тяжбах и уголовных процессах. Несколько раз Джозефа Смита арестовывали и сажали в тюрьму. В 1832—1834 и 1836 гг. произошли волнения, и мормонов начали изгонять из районов их проживания. В ходе одного из таких массовых беспорядков Джозефа вываляли в смоле и перьях и едва не убили. В 1838 г. конфликт перерос в так называемую «Мормонскую войну в Миссури» между вооруженными отрядами Святых («данитами» или «ангелами разрушения») и милицией (ополчением штата). Состоялось несколько стычек, и даже произошли настоящие сражения, в ходе которых погибли 1 немормон и 21 мормон, включая одного из апостолов. Руководство Миссури потребовало от мормонов в течение нескольких месяцев продать свои земли, выплатить денежные компенсации штату и покинуть территорию15.
      В начале 1839 г. мормоны вынуждены были переселиться на восток — в Иллинойс, где они построили «новый Сион» — крупный населенный пункт Наву. Наву располагался в излучине реки Миссисипи на крайнем западе штата. Вследствие притока обращенных в новую веру иммигрантов из Великобритании и Канады поселение быстро выросло в большой по тем временам город, насчитывавший 12 тыс. человек. Наву конкурировал как со столицей штата, так и с крупнейшим центром Иллинойса — Чикаго16. Джозеф Смит в Наву занимался фермерским хозяйством и предпринимательством, купив магазин товаров широкого потребления. Он участвовал в организации школьного образования в городе. Сохранились бревенчатая хижина, в которой первоначально жила семья Смитов, и двухэтажный дом, получивший название «Особняк», в который она переехала летом 1843 года.
      В ноябре 1839 г. Джозеф Смит встречался в Вашингтоне с сенаторами, конгрессменами и лично с президентом США Мартином Ван Бюреном. Он просил содействия в получении компенсации за ущерб и потери, которые понесли Святые. В результате «гонений» в Миссури ими было утрачено имущество на 2 млн долларов. Смита неприятно удивил ответ президента. Ван Бюрен цинично заявил: «Ваше дело правое, но я ничего не могу сделать для мормонов», поскольку «если помогу вам, то потеряю голоса в Миссури». Несмотря на «полную неудачу» в столице, Джозеф занялся миссионерством. С «большим успехом» он «проповедовал Евангелие» в Вашингтоне, Филадельфии и других городах восточных штатов и вернулся в Наву только в марте 1840 года17.
      В 1840—1846 гг. Святые создали в Наву свой новый храм, возведение которого стало одной из самых масштабных строек в Западной Америке. Бедность мормонов, среди которых было много иммигрантов, и отсутствие финансовых средств затянули строительство. В недостроенном храме начали проводиться религиозные ритуалы и обряды, разработанные Смитом. Мормонский пророк обнародовал откровения о необходимости крещения за умерших предков, а также совершения обрядов «храмового облечения» и «запечатывания» мужей и жен «на всю вечность». В 1843 г. Джозеф выступил за восстановление многоженства, существовавшего у древних евреев в библейские времена. Он делал подобные заявления еще с 1831 г., но Церковь официально признала подобную практику только в 1852 году. Современники и историки более позднего времени видели в мормонской полигамии протест против норм викторианской морали18.
      Исследователи называют имена до 50 полигамных жен Смита, но большинство предполагает, что в период 1841 — 1843 гг. он заключил в храме «целестиальный (небесный или вечный) брак» с 28—33 женщинами в возрасте от 20 до 40 лет. Многие из них уже состояли в официальном браке или были помолвлены с другими мужчинами.
      Они были «запечатаны» с мормонским пророком только для грядущей жизни в загробном мире. Некоторые жены Смита впоследствии стали полигамными супругами другого лидера мормонов — пророка Бригама Янга. Неясно, были ли это только духовные отношения, на чем настаивают сторонники «строгого пуританизма» Джозефа, или же полноценные браки. В настоящее время (2005—2016 гг.) проведен анализ ДНК 9 из 12 предполагаемых детей Смита от полигамных жен, а также их потомков. В 6 случаях был получен отрицательный ответ, а в 3 случаях отцовство оказалось невозможно установить или же дети умерли в младенчестве19.
      Законодательная ассамблея Иллинойса даровала г. Наву широкую автономию на основании городской хартии. Мэром города был избран Джозеф. Мормоны образовали собственные большие по численности вооруженные формирования — «Легион Наву», формально входивший в ополчение (милицию) штата и возглавлявшийся Джозефом Смитом в звании генерала. Таким образом, мормонский пророк сосредоточил в своих руках не только неограниченные властные религиозно-церковные полномочия над Святыми, но и политическую, а также военную власть на территориальном уровне. Община в Наву де-факто стала «государством в государстве». Кроме того, в январе 1844 г. Джозеф был выдвинут мормонами в качестве кандидата в президенты США. Любопытно, что он был первым в американской истории кандидатом, убитым в ходе президентской кампании. Религиозный деятель являлся предшественником другого известного мормона — Митта Ромни, одного из претендентов от республиканцев на пост президента на выборах 2008 года. Ромни также безуспешно пытался баллотироваться на высшую должность в стране от Республиканской партии в ходе избирательной кампании 2012 года.
      Во время президентской кампании 1844 г., когда наблюдалась острая борьба за власть между двумя ведущими партиями страны — демократами и вигами — Смит сформулировал основные положения мормонской политической доктрины, получившей название «теодемократия». По его мнению, власть правительства должна основываться на преданности Богу во всех делах и одновременно на приверженности республиканскому государственному строю, на сочетании библейских теократических принципов и американских политических идеалов середины XIX в., базирующихся на демократии и положениях Конституции США. Признавались два суверена: Бог и народ, создававшие новое государственное устройство — «Царство Божие», которое будет существовать в «последние дни» перед вторым пришествием Христа. При этом предполагалось свести до минимума или исключить принуждение и насилие государства по отношению к личности. Власть должна действовать на основе «праведности». Более поздние руководители Святых усилили религиозную составляющую «теодемократии», хотя формально мормонские общины к «чистой теократии» так и не перешли20. В реальной практике церковь мормонов эволюционировала от организации, основанной на американских демократических принципах, в направлении сильно централизованной и авторитарной структуры21.
      Главной причиной выдвижения Смита в президенты мормоны считали привлечение внимания общественности к нарушениям их конституционных прав (религиозных и гражданских), связанных с «преследованиями», «несправедливостью» и необходимостью компенсации за утерянную собственность в Миссури22. Мормоны, как правило, поддерживали партию джексоновских демократов, но в их президентской программе 1844 г. ощущалось также сильное вигское влияние, поскольку в ней нашли отражение интересы северных штатов. Смит придерживался антирабовладельческих взглядов, но отвергал радикальный аболиционизм. В предвыборной платформе Джозефа можно выделить следующие пункты: 1) постепенная отмена рабства (выкуп рабов у хозяев за счет средств, получаемых от продажи государственных земель); 2) сокращение числа членов Конгресса, по меньшей мере, на две трети и уменьшение расходов на их содержание; 3) возрождение Национального банка; 4) аннексия Техаса, Калифорнии и Орегона «с согласия местных индейцев»; 5) тюремная реформа (проведение амнистии и «совершенствование» системы исполнения наказаний вплоть до ликвидации тюрем); 6) наделение федерального правительства полномочиями по защите меньшинств от «власти толпы», из-за которой страдали мормоны (президент должен был получить право на использование армии для подавления беспорядков в штатах, не спрашивая согласия губернатора)23.
      В 1844 г. мормонские миссионеры в разных регионах страны вели помимо религиозной пропаганды еще и предвыборную агитацию. Политические устремления Святых последних дней порождали подозрения в существовании «мормонского заговора» не только против Соединенных Штатов, но и всего мира. Современников настораживали успехи в распространении новой религии в США, Великобритании, Канаде и в странах Северной Европы. Враги и «отступники» обвиняли мормонов в том, что они, якобы, задумали создать «тайную политическую империю», стремились организовать восстания индейцев-«ламанийцев», захватить власть в стране и даже мечтали о мировом господстве. Этим целям должен был служить секретный «Совет Пятидесяти», образованный вокруг Джозефа из его ближайших сподвижников. Предположения о политическом заговоре носят дискуссионный характер. Отдельные высказывания Джозефа и планы по распространению мормонизма во всем мире, в том числе в России, косвенно свидетельствуют об огромных амбициях, в том числе и политических, лидера мормонов и его окружения. Так, в мае 1844 г. мормонский пророк заявил, что он является «единственным человеком с дней Адама, которому удалось сохранить всю Церковь в целости», «ни один человек не проделал такой работы» и даже «ни Павлу, ни Иоанну, ни Петру, ни Иисусу это не удавалось»24.
      В начале лета 1844 г. произошли роковые для Святых события. Отколовшаяся от Церкви группа мормонов во главе с Уильямом Ло выступила против Смита. Она организовала типографию и начала выпускать оппозиционную газету «Nauvoo Expositor», в которой разоблачала деятельность пророка, пытавшегося «объединить церковь и государство», а также его «ложные» и «еретические» учения о множестве богов и полигамии25. По приказу мормонского лидера, в городе было введено военное положение. Бойцы из «Легиона Наву» разгромили антимормонскую типографию и разбили печатный станок. Возникла угроза войны между немормонами и мормонским ополчением. Губернатор штата, настроенный негативно по отношению к Святым, решил использовать милицию для предотвращения дальнейших беспорядков и кровопролития. Джозеф бежал в Айову, но получил гарантии от властей и до суда по обвинению в государственной измене (из-за неправомерного введения военного положения и разгрома типографии) был заключен в тюрьму в г. Картидж (Карфаген). С ним оказались его брат Хайрам, являвшийся «патриархом Церкви», а также ближайшие друзья и сторонники. «Легион Наву» в случае волнений мог быть использован для защиты Смита, но его командование не проявило активности и не предприняло мер по спасению своего командующего.
      Вечером 27 июня 1844 г. на тюрьму напала вооруженная толпа примерно из 200 противников мормонов. В завязавшейся перестрелке (Смит был вооружен пистолетом и сумел ранить 2 или 3 нападавших) мормонский пророк и его брат были убиты. Тело Джозефа было захоронено в тайном месте недалеко от его дома, чтобы избежать надругательств над ним. Несколько раз место погребения менялось и в результате было утеряно. Только в 1928 г., спустя более 80 лет после трагических событий, тело было вновь обнаружено и торжественно погребено на новом месте в Наву. Могилы Джозефа, Хайрама и Эммы стали одной из исторических достопримечательностей города. Смерть Смита привела к расколу в рядах Церкви, который был относительно быстро преодолен. Большинство мормонов признали лидерство нового пророка Б. Янга и последовали за ним в Юту — в то время спорную пограничную территорию между Мексикой и Соединенными Штатами, где они надеялись обрести убежище и спастись от гонений.
      Джозеф Смит по-прежнему остается наиболее спорной фигурой в истории Соединенных Штатов XIX века. Оценки личности Джозефа и его исторической роли носят противоположный характер. Мормоны и близкие к ним историки идеализируют своего первого пророка, полагая, что он «заложил фундамент самой великой работы и самого великого устроения из всех, когда-либо установленных на Земле». Они полагают, что его «миссия имела духовную природу» и «исходила непосредственно от Бога»26. Джозеф Смит являлся «председательствующим старейшиной, переводчиком, носителем откровений и провидцем», который «сделал для спасения человечества больше, чем какой- либо другой человек, кроме Иисуса Христа»27.
      В период жизни Смита, а также после его гибели в США вышло множество критических статей и антимормонских книг, в которых разоблачалось новое религиозное учение. Современники сравнивали руководителя мормонов с Мухаммедом и обвиняли в «фанатизме» и желании «создать обширную империю в Западном полушарии». Критики мормонизма указывали, как правило, на «необразованность» или «полуграмотность» Джозефа Смита. Они утверждали, что авторами «Книги Мормона» и его откровений от имени Бога в действительности были советник лидера Святых Сидней Ригдон и люди из ближайшего окружения. «Антимормоны» создали негативный образ Джозефа, полагая, что он отличался крайне властолюбивым характером, «непомерными амбициями», аморальностью, провозгласил множество несбывшихся пророчеств и являлся инициатором учреждения в США полигамии28.
      В действительности историческая роль Джозефа Смита огромна. Можно согласиться с мнением известного американского историка Роберта Ремини, который в 2002 г. писал: «Пророк Джозеф Смит, безусловно, является самым крупным реформатором и новатором в американской религиозной истории»29. Исследователи, как правило, сравнивают Смита с его известными современниками: проповедником, писателем и философом-трансценденталистом Ральфом Уолдо Эмерсоном (1803—1882), а также негритянским «пророком» Натом Тернером (1800—1831), предводителем восстания рабов в Вирджинии в 1831 году. Значительное влияние мормоны оказали на процесс колонизации территорий Запада, особенно на освоение Юты. Мормонизм вырос из англосаксонского протестантизма, но одновременно противопоставил себя ему, выступив антагонистом. Мормонизм стремился к возрождению забытой и отрицаемой христианством нового времени библейской традиции, связанной с пророками, апостолами и пророчествами, откровениями и чудесными знамениями, явлениями божественных личностей и ангелов. Многоженство также воспринималось как попытка восстановления практики древних семитов времен Ветхого Завета.
      Известность в стране Джозеф Смит получил в 24 года после публикации «Книги Мормона», которая широко обсуждалась в прессе и среди публицистов. Он являлся харизматичным лидером, обладал даром убеждения и организаторским талантом. «Носитель откровений» занимался также финансово-экономической деятельностью и политикой. Джозеф Смит заложил основы будущего экономически процветавшего мормонского квазигосударственного образования Дезерет на территории штата Юта, существовавшего в 1840—1850-е годы. Он был создателем новой религии, быстро распространяющейся во многих странах мира и объединяющей в настоящее время более 15 млн последователей (почти 2/3 из них проживают за пределами США).
      Примечания
      Статья подготовлена при финансовой поддержке гранта Президента Российской Федерации № МД-978.2018.6. Проект: «Социальный протест, протестные движения, религиозные, расовые и этнические конфликты в США: история и современные тенденции».
      1. CROSS W. R. The Burned-over District: The Social and Intellectual History of Enthusiastic Religion in Western New York, 1800—1850. Ithaca. 2015 (1-st edition — 1950), p. 3—13. См. также: WELLMAN J. Grass Roots Reform in the Burned-over District of Upstate New York: Religion, Abolitionism, and Democracy. N.Y. 2000.
      2. Biographical Sketches of Joseph Smith, the Prophet, and His Progenitors for Many Generations by Lucy Smith, Mother of the Prophet. Liverpool-London. 1853, p. 38—44.
      3. BUSHMAN R.L. Joseph Smith and the Beginnings of Mormonism. Urbana. 1984, p. 11-19.
      4. Cm.: MORAIN W.D. The Sword of Laban: Joseph Smith, Jr. and the Dissociated Mind. Washington. D.C. 1998; BROWN S.M. In Heaven as It Is on Earth: Joseph Smith and the Early Mormon Conquest of Death. Oxford-N.Y. 2012.
      5. BUSHMAN R.L. Op. cit., p. 53-54.
      6. MORAIN W.D. Op. cit., p. 9-11.
      7. СМИТ ДЖ. История 1:7-8.
      8. Там же, 1:13-20, 1:28.
      9. REMINI R.V. Joseph Smith. N.Y. 2002, p. 40-45.
      10. СМИТ ДЖ. Ук. соч. 1:59.
      11. HILLS L.E. New Light on American Archaeology: God’s Plan for the Americas. Independence, 1924; CHASE R.S. Book of Mormon Study Guide. Washington. UT. 2010, p. 65—66. Также см.: ЕРШОВА Г.Г. Древняя Америка: полет во времени и пространстве. Мезоамерика. М. 2002, с. 17, 114—118.
      12. CROWTHER D.S. The life of Joseph Smith 1805—1844: an atlas, chronological outline and documentation harmony. Bountiful (Utah). 1989, p. 16—25.
      13. Conference Minutes, April 6, 1844. — Times and Seasons. 1844, May 1, p. 522—523.
      14. PARTRIDGE S.H. The Failure of the Kirtland Safety Society. — BYU Studies Quarterly. 1972, Summer, Vol. 12, № 4, p. 437-454.
      15. LESUEUR S.C. The 1838 Mormon War in Missouri. Columbia-London. 1990.
      16. Любопытна дальнейшая судьба Наву. В 1846 г. мормоны вынуждены были переселиться в Юту и полностью покинуть город, который в 1849 г. перешел во владение утопической коммунистической колонии «Икария» во главе с философом Этьеном Кабе. Коммуна «икарийцев» состояла из более 300 французских рабочих-переселенцев и просуществовала до 1856—1857 годов. Впоследствии в Наву поселились немцы, исповедовавшие католицизм, потомки которых составляют сейчас большинство населения города, насчитывающего немногим более 1 тыс. человек. Мормонский храм был сильно поврежден пожаром в 1848 году. Мормоны (в основном пожилые пары) начали возвращаться и селиться в Наву только в 1956 году. В 2000—2002 гг. был восстановлен с точностью до деталей старый мормонский храм. В настоящее время Наву — сельскохозяйственный и историко-культурный центр.
      17. CANNON G.Q. Life of Joseph Smith: The Prophet. Salt Lake City. 1888, p. 301—306.
      18. BROWN S.M. Op. cit., p. 243.
      19. GROOTE M. de. DNA solves a Joseph Smith Mystery. — Deseret News. 2011, July 9; PEREGO U.A. Joseph Smith apparently was not Josephine Lyon’s father, Mormon History Association speaker says. — Deseret News, 2016, June 13.
      20. MASON P.Q. God and the People: Theodemocracy in Nineteenth-Century Mormonism. — Journal of Church and State. 2011, Summer, Vol. 53, № 3, p. 349—375.
      21. HAMMOND J.J. The creation of Mormonism: Joseph Smith, Jr. in the 1820s. Bloomington (IN). 2011, p.279-280.
      22. History of the Church (History of Joseph Smith, the Prophet). Vol. 6. Salt Lake City. 1902-1932, p. 210—211.
      23. General Smith’s Views of the Power and Policy of the Government of the United States, by Joseph Smith. Nauvoo, Illinois. 1844. URL: latterdayconservative.com/joseph-smith/general-smiths-views-of-the-power-and-policy-of-the-govemment.
      24. History of the Church, vol. 6, p. 408—409.
      25. Nauvoo Expositor. 1844, June 7, p. 1—2.
      26. WIDSTOE J.A. Joseph Smith as Scientist: A Contribution to Mormon Philosophy. Salt Lake City. 1908, p. 1—2, 5—9; MARSH W.J. Joseph Smith-Prophet of the Restoration. Springville (Utah). 2005, p. 15—16, 25.
      27. Руководство к Священным Писаниям. Книга Мормона. Еще одно свидетельство об Иисусе Христе. Солт-Лейк-Сити. 2011, с. 169—170.
      28. ДВОРКИН А.Л. Сектоведение. Тоталитарные секты. Опыт систематического исследования. Нижний Новгород. 2002, с. 68—74, 80—82, 84—85. — URL: odinblag.ru/wp-content/uploads/Sektovedenie.pdf.
      29. Joseph Smith, Jr.: Reappraisals after Two Centuries. Oxford-N.Y. 2009, p. 3.
    • Таис Афинская
      By Saygo
      Свенцицкая И. С. Таис Афинская // Вопросы истории. - 1987. - № 3. - С. 90-95.