Sign in to follow this  
Followers 0
Saygo

Битва при Кунерсдорфе 12 августа 1759 года. "Чудо Бранденбургского дома"

1 post in this topic

Ю. Е. ИВОНИН. ФРИДРИХ II И СРАЖЕНИЕ ПРИ КУНЕРСДОРФЕ


12 августа 1759 г. произошло знаменитое сражение близ деревни Кунерсдорф неподалеку от Франкфурта-на-Одере, в котором объединенные русско-австрийские войска нанесли сокрушительное поражение армии прусского короля Фридриха II. Союзникам открывалась дорога на Берлин, занятие которого могло бы решить исход кампании, а может быть, и всей Семилетней войны 1756 - 1763 гг.

Однако произошло, по определению прусского короля, "чудо Бранденбургского Дома". Главнокомандующие союзными армиями - русской - П. С. Салтыков и австрийской - Л. И. Даун не смогли согласовать свои действия: их войска двинулись в разных направлениях, но не на Берлин. Тем временем Фридрих II и его брат - командующий второй прусской армией принц Генрих быстрыми маневрами закрыли подступы к Берлину. Со стратегической точки зрения, сражение при Кунерсдорфе означало окончательный переход прусской стороны к обороне. Пруссия смогла напрячь все силы для того, чтобы спасти положение, хотя русские войска осенью 1760 г. и сумели войти в Берлин.

5 января 1762 г. случилось второе "чудо Бранденбургского Дома": смерть российской императрицы Елизаветы Петровны - ярого врага Фридриха П. Ее племянник Петр III, занявший российский престол, был поклонником прусского короля и его военной системы. Петр III немедленно заключил мир с Пруссией, что, возможно, спасло это королевство от полного разгрома. Однако и силы Австрии и Франции, воевавших с Пруссией, были истощены. Супруга Петра III Екатерина II, взошедшая на российский престол в результате дворцового переворота, не стала вступать в войну. В 1764 г. Екатерина II заключила мирный договор с Фридрихом II.

Уже после Семилетней войны стратегические, политические, а для прусского короля и морально-психологические последствия сражения при Кунерсдорфе продолжали играть свою роль. Вопрос заключался также и в степени объективности взгляда на это сражение: точка зрения Фридриха II легла в основу прусского мифа о Кунерсдорфе.

Стратегия уничтожения противника, определявшая тактику "вечно воюющего" прусского короля, стала предметом дискуссий военных теоретиков конца XVIII-XIX веков. В этой связи К. фон Клаузевиц отмечал, что отчаянная атака, предпринятая армией Фридриха II в середине Кунерсдорфского сражения и приведшая пруссаков к поражению, была большой ошибкой, так как стала результатом "затаенной ярости", но не продуманной стратегии.

Одни прусские военные после Кунерсдорфа упрекали своего короля в том, что поражение прусской армии в этом сражении было результатом ошибочной тактики и недостаточно освоенного военного искусства. Другие - рассматривали Кунерсдорф как проявление стремления Фридриха II идти на риск ради сохранения своего престижа, но не как "битву на уничтожение"1.

Недооценка прусским королем свойств местности и неправильная интерпретация им хода сражения привели его к поражению - так обычно утверждают зарубежные историки, не склонные учитывать силу противостоявшей Фридриху II русской армии.

Фридрих II был одним из последних в истории "королей-главнокомандующих". К тому же он был еще и фактическим министром иностранных дел, занимавшимся одновременно с военными операциями дипломатическими делами. Но "Великий Фриц" был еще и "королем-философом" - мудрецом на троне, о котором мечтали гуманисты Возрождения и деятели Просвещения; он умел извлекать уроки из поражений и ошибок, использовать в своих интересах разногласия между противниками2.

В руководстве войсками на поле боя Фридрих II полностью брал ответственность на себя; в военном деле он показывал высокую компетентность, при этом часто рисковал. По мнению английского военного историка К. Даффи, победы Фридриха II, одержанные во время второй Силезской войны 1744 - 1745 гг., вряд ли могут быть зачтены прусскому королю в качестве заслуги: они были способом самоутверждения монарха как "короля-воина". Фридрих II соответствовал этому образу, в основе которого лежали представления дворянского сословия о чести, славе и воинской доблести. Как отмечает знаток истории Пруссии XVIII в. немецкий историк Й. Куниш, философские и литературные амбиции Фридриха II дополняли образ "короля-воина". Основой политики короля Пруссии было вытекавшее из его мировоззрения стремление любыми средствами выдвинуть свою страну в ряд великих европейских держав. Эта политическая цель определяла военную стратегию и тактику - применение наступательных операций, широкое использование маневра и фактора внезапности, что было необычным для войн того времени. Ведению маневренных войн благоприятствовало сочетание государя и полководца в одном лице. Личное командование армией выгодно отличало Фридриха II от его противников - императриц и мастериц "кабинетных войн" - австрийской правительницы Марии Терезии и российской императрицы Елизаветы Петровны. На противников Фридриха II воздействовал образ смелого и предприимчивого прусского короля, принимавшего неожиданные смелые решения, менявшие ход битв и военных кампаний.

Однако не столько военные таланты Фридриха II, проявленные им в Семилетней войне, ставшей для Пруссии классической войной государственного строительства, сколько "чудо Бранденбургского Дома" помогло Пруссии войти в число великих европейских держав, таких как Австрия, Великобритания, Россия, Франция3.

Фридрих II широко использовал факторы военного искусства, которые позже были сформулированы Клаузевицем: "внезапность, преимущества, доставляемые местностью, и атака с нескольких сторон". Во время Семилетней войны "от местности не требовали никакой иной помощи, кроме наличия труднодоступного фронта (крутые скаты и пр.), когда тонкое построение и уязвимость флангов придавали боевому порядку такую слабость, что поневоле приходилось растягиваться от одной горы к другой, от чего зло еще более обострялось"4.

Как пишет Клаузевиц, Фридрих II был уверен, "что в своей армии - подвижной, мужественной, приученной к повиновению и точности, воодушевленной и приподнятой гордым сознанием своей силы, с привычным ей косым боевым порядком, он обладает орудием, которое в его твердой и смелой руке гораздо более пригодно для наступления, чем для обороны". Это "гордое сознание своей силы" являлось более ценным для прусского короля, чем использование естественных свойств местности и создание защитных сооружений. Однако, как пишет Клаузевиц, "не следует легкомысленно доверять одной видимости превосходства и из-за нее упускать действительные преимущества"5.

Прусская армия за годы двух Силезских войн 1740 - 1742 и 1744 - 1745 гг. не утратила своей боевой мощи и была в мирное время в целом подготовлена к новой войне. Но кампании и сражения между 1757 и 1759 гг. принесли ей значительные потери. Фридрих II был вынужден пойти на набор новых рекрутов и быстрое производство в офицеры людей, еще не имевших боевого опыта. В армию забирали крестьянских сыновей, увеличилось число иностранцев на военной службе. В первые три года войны погибло 33 генерала, среди которых были фельдмаршалы К. Шверин и Дж. Кейт, а также один из ближайших к королю военачальников Г. фон Винтерфельдт.

В русской и австрийской армиях, в отличие от прусской, положение главнокомандующих зависело от борьбы придворных группировок в Санкт-Петербурге и Вене за престолы в своих странах. Командующие могли быть лишены своих постов. Например, фельдмаршал С. Ф. Апраксин был отозван и предан суду за то, что после сражения при Гросс-Егерсдорфе 30 августа 1757 г. и победы русской армии над прусским войском под командованием фельдмаршала Г. фон Левальда отдал своим войскам приказ отступать. За это Апраксин был отдан под суд и умер в 1758 г. от апоплексического удара.

По стратегии того времени, выигранные сражения могли считаться успехом, достаточным для победы: полководцы не стремились решительно использовать их для полного уничтожения противника. Кровопролитное сражение при Цорндорфе 25 августа 1758 г. формально закончилось победой Фридриха II над русской армией под командованием генерала В. В. Фермора - победителем считался тот, кто после битвы оставался на поле боя. Но сражение показало стойкость русских: прусский король не решился более нападать.

После Гросс-Егерсдорфа Апраксин колебался, продолжать ли ему активные действия против прусских войск: до него доходили сведения о болезни Елизаветы Петровны и возможном восшествии на престол ее племянника Петра Федоровича, поклонника военной системы Фридриха П. После Цорндорфа нерешительность проявлял и Фермор, отличный военный инженер и заботливый начальник, но неуверенный в себе командир. Кроме того, без согласия конференции - высшего военного учреждения в Петербурге, созданного по подобию австрийского "гофкригсрата" (высшего придворного военного совета), русское командование не могло предпринимать решительных действий. Это делало русских полководцев излишне осторожными. Кроме того, в коалиционных войнах всегда присутствовал момент несогласованности действий союзных армий, что и использовал прусский король. Действуя летом 1759 г. в районе реки Одер, Фридрих II стремился не допустить соединения австрийских войск под командованием Дауна с русской армией Салтыкова. Но был еще один важный момент: прусский король уже летом 1759 г. вследствие истощения своих военных и финансовых ресурсов стал искать пути к заключению мира с державами коалиции, рассчитывая только на союз с Англией и стараясь в то же время препятствовать примирению Парижа и Лондона. Путь мирных переговоров, по мнению Фридриха, мог значительно улучшить положение Пруссии6.

Две наступательные операции в 1757 и 1758 гг. в Богемии завершились для Пруссии неудачно, а оборонительные действия оказались успешными. Расположение артиллерии в три линии делало оборонительные позиции недоступными для кавалерийских атак противника. Прусский король рассчитывал, что, стремясь отвоевать Силезию, австрийские войска выйдут на равнину, открыв пруссакам возможности для перехода в наступление. Однако Даун действовал очень осторожно. Тогда Фридрих II попытался нанести удар по русским войскам в Новой Бранденбургской Марке. Под Цорндорфом у него это не получилось. Прусский король решил взять реванш под Пальцигом-Кайем 23 июля 1759 г., где прусский корпус генерала К. Веделя потерпел поражение, что дало возможность русским войскам соединиться с австрийским корпусом генерала Г. Лаудона. Прямая дорога на Берлин была открыта. У Фридриха оставался один путь - наступление в отчаянной попытке нанести своим противникам поражение7.

Bataille_de_Palzig_ou_Zulichau.jpg
Карта сражения при Пальциге (Кае)

FedericoII_Kunersforf1759.jpgPietro_Antonio_Rotari_12.jpg
Слева Фридрих II в сражении при Кунерсдорфе. Рихард Кнотель. Справа Пётр Семёнович Салтыков. Художник Пьетро Ротари

Kunersdorff.jpg
Сражение при Кунерсдорфе. Александр фон Коцебу

640px-HGM_L_Allemand_Gideon_von_Laudon_K
Гидеон фон Лаудон в сражении при Кунерсдорфе

Bataille_de_Cunersdorf.jpg
Карта сражения при Кунерсдорфе


Сражение при Кунерсдорфе подробно изучено в исторической и военной литературе. Одна из первых картин сражения (кроме описания, данного Фридрихом И, о чем пойдет речь позже), принадлежит перу немецкого историка конца XVIII - начала XIX вв. И. В. фон Архенгольца, участника Семилетней войны в составе прусской армии. В опубликованной впервые в 1788 г. и затем многократно переиздававшейся "Истории Семилетней войны" Архенгольц подробно представил ход сражения, используя современные ему документы и свидетельства участников. Историк писал о том, что поражение Веделя при Пальциге-Кайе дало возможность австрийской и русской армиям соединиться. Лаудон с корпусом в 18 тыс. чел. (по современным данным, которые приводит М. Рюдигер, 18 523 чел. с 54 орудиями) примкнул к русской армии, оставив позади 12 тыс. солдат во главе с генералом Гаддиком. У Салтыкова было 43300 пехотинцев, 4650 всадников регулярной кавалерии, 7200 казаков, а также 4650 артиллеристов. Всего - 59800 бойцов, 201 полевое и 158 полковых орудий. Итого, по подсчетам Рюдигера, у союзников было 79 тыс. чел. и 423 орудия.

Архенгольц считал действия австрийских генералов образцовыми с точки зрения достижения главной цели, поскольку Гаддик отвлек прусский отряд генерала Финка, выдвинувшийся на защиту Лейпцига и Торгау. Фридрих же, занятый идеей не допустить соединения армий Салтыкова и Дауна, двинулся к Франкфурту-на-Одере, а его брат принц Генрих с 40-тысячной армией направился в Силезию для того, чтобы удерживать фронт против армии Дауна. Отряд Финка по приказу короля двинулся вслед за ним к Одеру8.

Ситуация требовала от Фридриха решительных действий: у его противников было превосходство в людях и артиллерии, тогда как прусская армия на Одере насчитывала, по разным данным, от 40 тыс. до 48 тыс. чел. со 140 тяжелыми орудиями. Русская армия занимала высоты Кунерсдорфской гряды, протянувшейся на юго-запад от Кунерсдорфа до Франкфурта; ее правое крыло располагалось у Одера, а левое упиралось в болота и кустарники, перед фронтом тянулись глубокие овраги, на юго-востоке - заболоченная низменность. На левом фланге русских войск ближе к Кунерсдорфу находилась высота Шпицберг, которой было суждено сыграть решающую роль в сражении. Это была почти идеальная позиция для обороны, что не остановило Фридриха II, решившего, что иного выбора, кроме наступления, у него нет.

В ночь на 10 августа 1759 г. прусская армия по понтонному мосту переправилась южнее Кюстрина через Одер и произвела маневр вдоль правого берега реки. Во время рекогносцировки, проведенной не достаточно тщательно, Фридрих решил двинуть свои войска на восток, развернувшись затем в западном направлении, чтобы охватить восточный фланг противника. Но он не заметил или не оценил значение небольших прудов к югу от Кунерсдорфа: они могли затруднить продвижение наступающей прусской армии и облегчить положение обороняющейся стороны. Во всяком случае, знаменитая прусская косая атака на уязвимый фланг противника здесь могла не получиться вследствие необходимости совершить обходной маневр, что замедляло развитие наступления9.

Сражение происходило при жаркой погоде, особенно жарко стало после полудня. Из-за неточной рекогносцировки местности атака пруссаков задержалась. Им пришлось разворачивать тяжелые орудия. В ответ на огонь трех прусских батарей русские ответили громом ста орудий, находившихся на левом фланге. В ответ Фридрих предпринял отчаянную атаку гренадеров, которые под градом картечи, неся огромные потери, охватили левый фланг русских, заставив их отступить к Кунерсдорфскому кладбищу. Сражение, начавшееся в полдень, могло бы закончиться после захвата пруссаками 180 русских пушек и пленении нескольких тысяч солдат и офицеров противника. Прусский король даже поспешил отправить в Берлин и Силезию курьеров с победными реляциями. Но битва еще не была закончена: русские войска еще удерживали правый фланг и центр, а австрийский корпус даже не был приведен в движение, сдерживаемый прусской кавалерией на правом фланге. Местность затрудняла действия прусской армии на этом фланге, тем временем русские перестроились и заняли удобные оборонительные позиции на узком участке, который не позволял пруссакам развернуть косую атаку. Корпус Лаудона начал движение после того, как прусский король отозвал кавалерию генерала Ф. фон Зейдлица. Зейдлиц, точно оценивший положение дел, лишь после нескольких приказов Фридриха оставил свою позицию и, выполняя новый приказ короля, двинулся по тому же пути, который ранее проделала прусская пехота. Кавалерийская атака Зейдлица началась в 15 час. 30 мин. и была встречена ураганным огнем русской артиллерии, нанесшей значительный урон прусской коннице. Зейдлиц был вынужден отступить. Русские войска, неся огромные потери, в основном сохраняли свои позиции благодаря умелым действиям артиллерии, обрушившей на наступавших пруссаков град картечи.

Русские войска, используя болотистую местность, не давали противнику прорвать фронт. Боевые линии оборонявшихся на плоской равнине Кухгрунд пополнялись за счет подкреплений. Стычки между кавалеристами и пехотинцами превратились в беспорядочную кровавую бойню, которая могла продолжаться до наступления темноты, не принося победы ни той, ни другой стороне.

Фридрих считал, что сражение необходимо продолжать до полного уничтожения русской армии. Он был готов драться, несмотря на истощение своих войск и большие потери, о которых ему докладывали его генералы, в том числе и Зейдлиц. Намерение короля продолжать сражение укрепило мнение Веделя, проигравшего бой при Пальциге. Этот "ловкий придворный", как его назвал Архенгольц, сразу же согласился с Фридрихом, когда тот решился на последнюю, отчаянную атаку, приведшую в итоге к поражению пруссаков10.

Казалось, победа "короля-воина" была уже близка - русские артиллеристы, опасаясь кавалерийской атаки принца Евгения Вюртембергского, оставили большую батарею на еврейском кладбище. Вдруг на пути прусских кавалеристов возник корпус Лаудона: австрийский генерал славился умением использовать решающий момент для атаки. Австрийцы повернули орудия против пруссаков и открыли огонь картечью. Лучшие воины Лаудона находились на обрывистой высоте Шпицберг. Штурм этой высоты в любой ситуации был бы делом рискованным. Уставшие от длительного перехода и сражения на жаре пруссаки под шквальным огнем противника пытались взобраться по крутым склонам Шпицберга, но были отброшены оборонявшимися русскими и австрийцами.

Прусский король был ранен - жизнь ему спас находившийся в кармане мундира золотой портсигар, в который попала вражеская пуля. Под Фридрихом пали две лошади; но король не уходил с поля боя, намереваясь выиграть сражение. Атаки кавалерии Зейдлица, а после его ранения - принца Вюртембергского, также раненого, захлебнулись. Лаудон, прорвав фронт пруссаков, двинул свою кавалерию в контратаку. Пруссаки беспорядочно отступили, бросив 178 орудий. Потери пруссаков убитыми, ранеными и попавшими в плен составили 21 тыс. чел., из них - 564 офицера; австрийцы потеряли 2215 солдат и 116 офицеров, а русские - 13615 солдат и 566 офицеров.

Командир эскадрона прусских гусар капитан Притвиц буквально спас своего короля, который мог попасть в плен к казакам. Фридрих стоял, безучастно глядя на поле битвы, скрестив руки на груди. Его шпага была воткнута в землю. "Я пропал, Притвиц!", - повторял потрясенный Фридрих. "Нет, Ваше Величество, пока мы дышим, мы не пропали!", - ответил верный гусар.

Оценивая сражение при Кунерсдорфе, военный историк Г. Дельбрюк писал, что неудача армии Фридриха произошла из-за того, что местность позволяла пруссакам атаковать "лишь на чрезвычайно узком пространстве", в результате чего русские "одержали верх своим численным превосходством". Клаузевиц, являвшийся поклонником военного искусства Фридриха II, дал Кунерсдорфу следующую оценку; " В сражении под Кунерсдорфом Фридрих Великий с первого же натиска захватил левое крыло русской позиции и взял 70 орудий, но к концу сражения и то и другое было утрачено, и весь результат первого боя был вычеркнут со счета. Если бы было возможно остановиться на первом успехе и отложить вторую часть боя до следующего дня, то, даже если бы Фридрих и проиграл это второе сражение, все же успехи первого могли бы уравновесить неуспех второго"11.

В недавно опубликованной на немецком языке книге английского историка Д. Гуча (перевод издания 1950 г.) сражению при Кунерсдорфе уделяется всего одна страница, на которой в основном описаны личные переживания прусского короля после поражения в этой битве. В вышедшей первым изданием в 1983 г. и переизданной в 2002 г. книге немецкого историка Т. Шидера о самом сражении при Кунерсдорфе почти не говорится. Зато приводятся самооправдания прусского короля, объяснявшего свою поспешность, приведшую его к поражению, тем, что он хотел закрыть противнику путь на Берлин и спасти свое королевство. Историк анализирует высказывания Фридриха о превратностях судьбы "короля-главнокомандующего", рискующего жизнью на поле брани ради блага своего государства12.

Й. Куниш, чья фундаментальная биография Фридриха II в 2004 - 2005 гг. вышла пятью изданиями, о сражении при Кунерсдорфе и кампании 1759 г. написал лишь четыре страницы. Рассматривая последствия этого сражения, историк подчеркивает, что главной ошибкой прусского короля было продолжение битвы с намерением разгромить русскую армию. Значительно больше места Куниш уделил проблеме усвоения Фридрихом уроков сражения, перед которым король недооценил силу противника13.

В вышедшей в свет в 1940 г. книге советского военного историка Н. Коробкова дается как серьезный военно-исторический анализ всей Семилетней войны (в первую очередь действий русских войск), так и сражения при Кунерсдорфе. Коробков опирался на исследование русского военного историка конца XIX в. Д. М. Масловского, но в ряде моментов, в частности, в описании сражения при Кунерсдорфе, дал собственную оценку. Подчеркивая медлительность, а порой и нерешительность русских генералов, автор акцентировал внимание на достоинствах русских солдат и офицеров, заставивших Фридриха II уже после битвы при Цорндорфе начать менять свое ранее пренебрежительное мнение о России и ее воинах. Но, очевидно, до Кунерсдорфа у Фридриха еще сохранялась недооценка боевых качеств русских войск. Анализируя сражение при Кунерсдорфе с военной точки зрения, Коробков отмечал, что атака Зейдлица в случае ее частичного успеха "могла бы задержать русское наступление и дать возможность расстроенным прусским батальонам привести себя в порядок. Не исключалась и возможность захвата Шпицберга, оставленного частью полков, двинувшихся в наступление". Но эту атаку раненый Зейдлиц организовать не смог. Вторую кавалерийскую атаку пруссаков возглавил принц Вюртембергский. Коробков отмечал грамотные и решительные действия русской конницы, обрушившейся с правого фланга на пруссаков, а также пехоты и артиллерии. В то же время историк сделал замечание, что по русским архивным источникам невозможно "полно реконструировать" ход Кунерсдорфского сражения - это можно сделать только с помощью немецких источников. Характеризуя действия главнокомандующего русской армией Салтыкова, Коробков отметил его вклад в укрепление позиций своей армии, поскольку "победоносный исход боя имел для нее решающее значение, а поражение означало бы почти неизбежную гибель". Исследователь отмечает также распорядительность Салтыкова и удачное распределение им сил в соответствии с условиями местности и обстоятельствами хода сражения. Ошибкой Салтыкова и других русских генералов Коробков считал отсутствие решительного преследования неприятеля. Скорее всего, здесь сыграли роль усталость армии и, возможно, еще сохранявшаяся репутация Фридриха как мастера неожиданных ходов: рисковать своей армией Салтыков не желал. Что же касается прусского короля, то Коробков верно отметил его грубые ошибки, ставшие следствием недооценки русского солдата, в боеспособности которого Фридрих убедился "только ценой полного разгрома при Кунерсдорфе"14.

Краткое описание сражения при Кунерсдорфе, сделанное нашим современником Е. В. Анисимовым в биографии императрицы Елизаветы, дает читателям общее представление об этом сражении. Автор подчеркивает мужество русских солдат, а также ошибки Фридриха, нанесшего фланговый удар в узком месте, что не позволило использовать ему всю мощь пехоты и кавалерии. Анисимов приводит мрачную шутку Салтыкова, сказанную им после битвы: "Ежели мне еще такое же сражение выиграть, то принуждено мне будет одному с посошком в руках несть известие о том в Петербург"15.

Фридрих, еще не остывший от сражения, отправил гонцов с распоряжениями, содержавшими указания о мерах по защите столицы Пруссии. Ночь король провел на соломе в крестьянском доме в деревне Этшер, а на следующий день с остатками своей армии перебрался через Одер. Вскоре к Фридриху присоединился корпус генерала Вунша, на короткое время захвативший Франкфурт, затем из Померании прибыл 5-тысячный корпус генерала Клейста. Через несколько дней под ружьем у Фридриха уже была 33-тысячная армия, готовая защищать направление на Берлин. Победа герцога Фердинанда Брауншвейгского (брата королевы Елизаветы Христины, жены Фридриха II), действовавшего на ганноверском направлении, одержанная над французами при Миндене, не дала возможности французской армии соединиться с австрийцами.

В том, что союзники не двинулись на Берлин, проявилась не только нерешительность Салтыкова и несогласованность действий между ним и Дауном. Венский двор выражал недовольство действиями как Апраксина, так и Салтыкова, тогда как русские генералы были раздражены медлительностью и осторожностью Дауна. Армия Салтыкова переправилась через Одер и остановилась лагерем у Фюрстенвальде на полпути к Берлину, ожидая, когда австрийцы возьмут Дрезден. Между Салтыковым и Дауном велись длительные и бесплодные переговоры. Австрийский фельдмаршал предлагал совместно действовать в Силезии, которую жаждала отвоевать Мария Терезия. Салтыков же опасался оторваться от своих баз и коммуникаций в Польше и Восточной Пруссии, так как Даун не смог обеспечить провиантом австрийские и русские войска. Австрийского фельдмаршала, хотя он и предложил Салтыкову 10-тысячный корпус для похода на Берлин, больше беспокоили коммуникации на южном направлении и присутствие армии принца Генриха в Саксонии и Южной Силезии. Главное же заключалось в том, что, понеся крупные потери в 1759 г. (18 тыс. чел.), Салтыков не осмелился рисковать основными силами русской армии. В итоге момент для решительного развития успеха после Кунерсдорфа был упущен.

Хотя за победу при Кунерсдорфе Салтыкову было присвоено звание генерала-фельдмаршала, Санкт-Петербург был им недоволен. В середине 1760 г. Салтыкова заменили фельдмаршалом А. Б. Бутурлиным, который, впрочем, действовал так же нерешительно, как и его предшественник. Таким образом, ситуация для прусской армии перестала быть критической. У союзников же из-за людских потерь и проблем со снабжением произошла значительная дезорганизация. "Если кто-то из них проигрывал битву, кампания прекращалась, если выигрывал, продолжалась, и не более того", - заметил американский военный историк Ф. Прэтт16. Поэтому "чудо Бранденбургского Дома" не выглядит совершенно неожиданным.

28 августа 1759 г. русские войска, вместе с приданными им корпусами Лаудона и Хаддика, повернули на юг. Салтыков заявил, что русские уже достаточно пожертвовали для общей цели войны. Этот поворот Фридрих II и назвал "чудом Бранденбургского Дома", что стало своего рода лозунгом Семилетней войны. По существу, это был решающий момент в ходе войны: никогда ранее союзники не были так близки к цели, никогда ранее австрийская сторона не была так близка к осуществлению своего плана отвоевания Силезии. Но в силу названных объективных и субъективных факторов эти цели в 1759 г. не были осуществлены. Принц Генрих мешал продвижению войск Дауна на север, а маневры Дауна подтолкнули Салтыкова к решению начать обратное движение через Одер.

Фридрих II ожидал, что противники будут его преследовать, чтобы уничтожить прусскую армию, захватить Берлин и тем самым закончить войну. Этого требовал и австрийский "гофкригсрат". Но, как пишет Куниш, "в этом случае свидетельство Фридриха не является безусловно авторитетным". Повышенная эмоциональность Фридриха повлияла на оценку им своего спасения как результата неспособности и несогласия его противников. В дальнейшем Фридрих сравнивал поражение при Кунерсдорфе и свои дальнейшие шаги с судьбой шведского короля Карла XII в Северной войне, отметив, что этот король мог бы чаще бережливее относиться к человеческой крови17.

Смена настроений Фридриха II после поражения под Кунерсдорфом - от отчаяния и безысходности до принятия решительных мер по спасению положения - отражена в его письмах. Почти все письма были написаны Фридрихом, поклонником французской культуры, на французском языке. Сразу после сражения король карандашом написал записку государственному министру графу К. В. Финкенштейну: "Все пропало! Спасите королевскую семью! Прощайте навеки!". По прибытии в деревню Этшер он написал Финкенштейну ставшие хрестоматийными строки: "Я несчастлив от того, что я еще жив. Из армии в 48 тыс. чел. у меня не остается и 3 тыс. Когда я говорю это, все бежит, и у меня уже больше нет власти над этими людьми. В Берлине хорошо сделают, если подумают о собственной безопасности... Последствия дела будут еще хуже, чем оно само. У меня нет больше никаких средств, и, сказать правду, я считаю все потерянным". На следующий день Фридрих послал Финкенштейну приказ передать командование прусскими войсками принцу Генриху (правда, уже 16 августа 1759 г. Фридрих II вновь взял командование на себя). Днем позже он написал принцу Генриху о поражении, но это письмо было перехвачено18.

15 августа 1759 г. Фридрих думал, что опасность соединения войск Салтыкова и Дауна еще сохраняется. На следующий день он писал принцу Генриху: "Баталия была бы выиграна, если бы пехота не была разбита одним ударом. Принц Вюртембергский и Зейдлиц ранены, кавалерия исчезла с поля боя... Я считаю невозможным поддерживать шаткое государство... В тот момент, когда я Вам объявляю о нашем несчастии, все кажется безнадежным...опасность была настолько велика, но имейте в виду, что пока я могу смотреть, я буду считать своим долгом защищать государство". Письмо заканчивалось так: "Представьте себе, что в этом ужасном кризисе выдерживает моя душа, и Вы легко можете составить суждение о том, какие мучения испытывают осужденные. Счастливы мертвые!"19.

В тот же день Фридрих уже с некоторой надеждой написал Финкенштейну, что "наши дела в ужасном состоянии, но противник дает мне время. Может быть, я смогу воспользоваться его ошибками. Но я боюсь, что это только передышка... Случайность, как всегда, решает нашу судьбу. По мне, я готов убить себя, чтобы защитить Вас; это все, чем я могу вам служить.., но я полагаю, не беря на себя роль пророка, что могу предвидеть события, и они отнюдь не радостные"20. Одновременно Фридрих послал распоряжения двигать войска от Торгау и Виттенберга, а также армии герцога Августа-Вильгельма Брауншвейг-Бевернского идти к Берлину. Младшему брату - принцу Фердинанду он написал о решимости своей и своих солдат умереть или победить. "Видит Бог, что каждый солдат думает также!", - воодушевлял Фридрих себя и своего брата. Король не жалел комплиментов принцу Вюртембергскому, Зейдлицу, Веделю и всем прусским участникам битвы. На следующий день король написал военному министру, что русская армия еще не перешла Одер, но, если она это сделает, сражение станет неизбежно. О своем намерении сражаться король сообщил Финкенштейну во втором письме, написанном в этот же день: "Может быть, случай будет за нас, и момент фортуны может возместить прошлое"21. Фридрих постепенно пришел в себя, вновь обретя волю к борьбе. Тем временем австрийский и русский главнокомандующие решали, что же делать дальше.

Через четыре месяца после сражения при Кунерсдорфе Фридрих II писал принцу Генриху, одобряя принятые им меры по снабжению армии и выражая надежду, что выпавший снег воспрепятствует продвижению австрийцев по Саксонии: "Необходимость больше, чем военный совет в Вене заставит их изменить игру. Нет ничего более простого, чем нетерпеливость в ситуации, в которой мы находимся, но ничего не остается, кроме терпения"22.

В тяжелую для него зиму 1759 - 1760 гг. Фридрих II проявил оперативность не только в военных, но и гражданских делах, контролируя деятельность правительства в обеспечении снабжения армии и сохранении административного порядка на незанятых противником прусских территориях23.

В следующем году Фридрих II безуспешно осаждал Дрезден, тогда как австрийцы добились ряда успехов в Силезии. В 1761 г. прусский король был снова на грани поражения. Но произошло второе "чудо Бранденбургского Дома": 5 января 1762 г. умерла российская императрица Елизавета Петровна. Австрийцы, оказавшись без поддержки России, были вытеснены прусскими войсками из Силезии. Война шла к концу - Австрия была истощена не меньше, чем Пруссия.

На Фридриха II Семилетняя война оказала огромное впечатление. Когда 15 февраля 1763 г. война закончилась заключением в охотничьем замке саксонских курфюрстов Хубертусбург под Лейпцигом мира между Австрией, Пруссией и Саксонией и возвращением к довоенному статус-кво, Фридрих, возвращаясь в Берлин, сделал крюк и отправился на поле Кунерсдорфа. Он долго стоял на этом поле, предаваясь размышлениям.
После Семилетней войны в облике и характере Фридриха II произошли глубокие изменения, запечатленные на его послевоенных портретах. Тяготы и лишения войны, зрелище людских страданий, крови и смерти сделали свое дело. Фридрих больше не был круглолицым, жизнерадостным и полным сил - он состарился, стал сутулиться, лицо его покрылось морщинами, в его выражении появилось нечто отстраненное и циничное. Король стал менее общительным, хотя, как и прежде, находил утешение в музыке и литературе24.

Потери Пруссии в Семилетней войне были велики, значительно уменьшилось население, дворянство как основной источник офицерских кадров было истощено, обеднели низшие социальные слои, многочисленные деревни превратились в золу и щебень, а города были разорены.
Фридрих II не отождествлял себя с государством, он был слугой отечества, готовым пожертвовать собой ради Пруссии и спасти родину от любой угрозы. В результате Семилетней войны, отмечает крупный немецкий историк Т. Шидер, Фридрих потерял наивность в политике. Римский император Марк Аврелий не был великим полководцем, но был философом-стоиком, у которого прусский король учился терпению и умению сносить жизненные невзгоды. Энтузиазм Фридриха, в свою бытность кронпринцем написавшего "Анти-Макиавелли", истощился. В 1761 г. Фридрих написал "Письмо о людской злобе", не упоминая имени великого итальянца, но явно намекая на него. В этом письме Фридрих пытался совместить неограниченную монархию с рационализмом культуры Просвещения, вместе с тем отмечая, что представления о том, что властители могут быть разумными, а люди счастливыми, не более чем видение, иллюзия, похожее на идеальное государство Платона. Под разумом он имел в виду, очевидно, государственный разум. Как видно, Фридрих Великий, да и не только он, не смог разрешить дилемму между государственной политикой и идеологией Просвещения, между сильным государством и одновременно царством философии и науки. Это уже было разочарование в возможности осуществления идеалов Просвещения25.

В конце 1763 г. Фридрих II завершил написание "Истории Семилетней войны" на французском языке, которая была опубликована в следующем году. Несколько страниц этой книги он посвятил сражению при Кунерсдорфе. Король писал о больших потерях с обеих сторон, упомянул о неудачной атаке принца Вюртембергского и акцентировал внимание на том, что Лаудон опередил пруссаков всего на несколько минут, в результате чего пруссаки были вынуждены отступить. Король ни словом не обмолвился о своей ошибке. Зато он создал версию, которая потом долгое время сохранялась в трудах историков и военных теоретиков. Фридрих писал, что если бы русские войска воспользовались своим успехом и преследовали разгромленную прусскую армию, то "пруссаки были бы истреблены совершенно". Описывая тяжелое положение своей армии, король отметил, что ситуация изменилась "в такую пользу, как того совсем не ожидали"26. Призрак победы обернулся поражением.

Фридрих II подчеркивал, что "многие причины побуждали его предпочесть умеренные мирные условия другим - более выгодным". Здесь он немного лукавил, ибо тут же признавался, что войска были истощены, сократилось число умелых генералов, опытные офицеры были или убиты или ранены, а Пруссия в этой войне потеряла, по его подсчетам, 180 тыс. чел. Прусский король завершил книгу словами, полными пафоса: "Дай Боже, чтобы непоколебимая и цветущая участь сего государства защитила управляющих им государей от всех бедствий и напастей, кои претерпевала Пруссия в сем времени смятений и замешательств; дабы не были они принуждены прибегнуть к жестоким и насильственным средствам для поддержания государства против ненависти и честолюбия европейских монархов, желавших уничтожить дом Бранденбургский, и истребить навсегда все то, что только имеет Прусское имя!"27.

События Семилетней войны, когда Пруссия дважды была на грани полного разгрома, произвели огромное впечатление на Фридриха II, предпочитавшего отныне вести "кабинетные войны", не рисковать судьбой своего королевства и изменить отношение к соседям, прежде всего к России.

Был еще один очень важный момент, на который обратил внимание Куниш: гордость за Пруссию и возросший патриотизм, который в труде Архенгольца был во многом смешан с космополитическими представлениями эпохи Просвещения. Этот патриотизм во время освободительного движения в Германии в период наполеоновских войн был все же ограничен владениями Пруссии и протестантскими территориями Германии. В протестантских немецких землях долгое время культивировался образ короля, выступившего против военного альянса, центром которого был католический императорский Австрийский Дом. Лишь к концу XIX в. под влиянием малогерманской историографии, ставившей во главу угла решение проблемы создания германского государства под эгидой Пруссии, Семилетняя война стала рассматриваться как историческое событие эпохального значения и фактор национального достоинства28.

Возвращаясь к оценкам Кунерсдорфа, данным генералами и офицерами из окружения принца Генриха, которые были "наблюдателями со стороны" то, по мнению Рюдигера, эти оценки можно свести к следующему: Фридрих II совершил ошибки, не проведя как следует рекогносцировку местности, не имея карт и не заметив болот и озер около Кунерсдорфа, как и вообще не оценив правильно характер и рельеф местности на кунерсдорфских лугах. Изменение диспозиции прусских войск имело фатальные последствия, поскольку дало возможность Салтыкову перегруппировать свои силы.

Но дело не только в этом: Фридрих, о чем писали как Клаузевиц, так и российские военные историки, недооценил силу русских войск. Была ли роковая атака Фридриха ставкой на уничтожение противника - большой вопрос. Можно еще раз повторить вслед за Клаузевицем и Рюдигером, что это была вспышка затаенной ярости. Сподвижники принца Генриха считали, что их командующий в оперативном отношении был лучше Фридриха - "король-главнокомандующий" имел недостатки в плане военного искусства, поскольку ведение войны сразу на нескольких фронтах со стратегической точки зрения было решением безответственным. Тем более, что король не ставил цели полного уничтожения противника. "Школа принца Генриха" и в дальнейшем упрекала Фридриха II за эти ошибки. Такие взгляды отразились и в трудах Клаузевица, давшего в целом амбивалентную оценку стратегии и тактики Фридриха и отмечавшего пагубные последствия применения косой атаки для прусских войск в 1806 г., когда они потерпели сокрушительные поражения от Наполеона.

Надо, правда, отметить, что Клаузевиц бросил упрек сторонникам принца Генриха, написав, что его тактику "можно вполне оправдать следующим образом: принц Генрих знал своих противников - он знал, что ему нечего опасаться каких-либо решительных действий с их стороны... Если бы принц, раскинувши эту паутину, хоть раз потерпел измену счастья и понес большие потери, то следовало бы утверждать, что дело не в неправильной системе ведения войны, которой держался принц Генрих, а в том, что он допустил промах в своих мероприятиях и применил их в неподходящем случае". Во второй половине XIX в. под влиянием успеха во франко-прусской войне 1870 - 1871 гг. немецкие военные теоретики стали рассматривать стратегию Фридриха II как образец войны на уничтожение противника. Против такого подхода возражал Г. Дельбрюк, подчеркивавший разницу в стратегии XVIII и XIX вв., поскольку во времена Фридриха войска находились в большой зависимости от складов продовольствия и требовалось много времени для пополнения сил как после поражений, так и побед. Имеет смысл еще раз сослаться на Клаузевица, отмечавшего, что именно войны XIX в. отличались от предшествующего столетия боями не на жизнь, а на смерть, в которых, "по крайней мере, одна сторона ищет решения"29.

Поражение при Кунерсдорфе и последующие события Семилетней войны повлияли не только на военную стратегию и отношение Фридриха II к войнам как средству укрепления государства, но и на его оценки европейской политики и ее участников, прежде всего Австрии и России. Эти оценки нашли отражение в его "Завещании" 1768 г., в котором чувствуются отголоски переживаний и страхов, которые прусский король испытал после сражения при Кунерсдорфе. "Завещания" германских государей раннего Нового времени были политическими документами особого рода, предназначавшимися для наследников, а не для широкой публики. В них их авторы могли не только обобщить свой политический и военный опыт, но и откровенно высказаться по наиболее острым политическим проблемам. "Завещание" Фридриха Великого не было исключением.
В разделе "Настоящее состояние интересов и отношений других дворов Европы" изложение мыслей прусского короля начинается с характеристики России, "обеспечившей перевес сил коалиции держав, на стороне которых она выступила". Фридрих II смог всесторонне, без прежнего пренебрежения оценить возможности Российской империи. Отмечая огромные размеры ее территории, Фридрих отмечал, что при росте числа ее жителей Россия может стать наиболее опасной силой в Европе: Россия может создать 340-тысячную армию в мирное время. Невысоко оценивая русскую регулярную кавалерию и пехоту, Фридрих восхищался боевыми качествами русской артиллерии и казаков, силу которых он ощутил на себе. Он настоятельно проводил мысль о том, что Россия извлекает пользу из ошибок Пруссии и становится силой, "которую будет впоследствии трудно ослабить", ибо конфликты с Австрией мешают создать прочный союз для сопротивления усилению России30.

Размышляя далее о расстановке сил в Европе, Фридрих II назвал четыре великие силы, игравшие в то время первую роль "в театре превратностей, который мы называем миром": Англию, Францию, императорский двор (т.е. Вену. - Ю. И.) и российскую императрицу. Пруссию он тогда не включал в эту четверку - на то у него были свои причины. Отмечая союз между Веной и Парижем и изолированную позицию Англии, он видел противовес этому союзу в сближении Пруссии с Россией, которая влезла в польские дела "скорее из тщеславия, чем из честолюбия". Свое стремление заключить союз с Россией прусский король обосновывал тем, что Екатерина II, взойдя на престол, не разорвала ранее подписанный ее мужем особый мир с Пруссией, а также тем, что Пруссия нуждалась в мире для того, чтобы залечить раны, нанесенные войной. Далее следовали соображения Фридриха о необходимости союза с Россией, несмотря на то, что Пруссии пришлось соглашаться на избрание польским королем ставленника Екатерины II - Станислава Августа Понятовского (Станислава II Августа). Фридрих писал, что после заключения Хубертусбургского мира "мы не могли заключить иного союза, кроме как с Россией", так как Англия предала Пруссию, Франция ей враждебна, более того, обе эти страны являются союзниками Австрии. "Наши постоянные интересы требуют продолжения связей с Россией", хотя несколько позже король посетовал на то, что "русские требуют от своих союзников больше, чем те могут им дать". Фридрих пришел к выводу, что "лучше иметь Россию как союзника, а не как врага, потому что она может нам сделать много зла, на которое мы не сможем ответить"31. В опубликованной "Истории моего времени" Фридрих II был менее откровенен, объяснив причины сближения с Россией "взаимной нуждой"32.

Что же заставило Фридриха обстоятельно изложить свои суждения о России и важности сближения с восточной соседкой? Об этом размышляет немецкий историк Х. Духхардт: "Фридрих II обратил внимание на огромное противоречие между показным блеском русского императорского двора и типичными для России внутренними и внешними потрясениями, делавшими непредсказуемой ее внешнюю политику". В "Истории моего времени" прусский король высказывался о России по большей части критически, обращая внимание на непросвещенность и варварские обычаи этой страны и в то же время высоко оценивая ее военную мощь и боеспособность армии. Фридрих II в 70-е годы XVIII в. считал, что после 1763 г. Пруссия должна "проводить по отношению к России как к великой державе политику державы второго ранга". Курс на безусловное сближение с Россией Духхардт объясняет вошедшим в сознание Фридриха страхом перед Россией с ее огромной территорией.

Немецкий историк подчеркивает парадоксальность выводов Фридриха, который, вместо того, чтобы отстаивать тезис о необходимости союза с Россией, пугал Европу тем, что, если способствовать усилению России, это приведет Европу к гибели. Союз же с Россией он, очевидно, рассматривал как способ выживания Пруссии после Семилетней войны. По мнению Духхардта, опыт этой войны должен был бы ослабить страх Фридриха перед Россией, ибо тотального вторжения русских армий в Центральную Европу не было, поскольку руководство ими и тыловое обеспечение было в отвратительном состоянии. На это обстоятельство обратили внимание современные исследователи. Но дело было в другом: Фридрих II в "Политическом завещании" 1768 г. "предстает как человек, так и не оправившийся от нанесенной ему Россией психологической травмы", и страх его был, скорее всего, химерой, сотворенной его фантазией, конечно, не лишенной основания, но более актуальной в будущем, чем в настоящем. Духхардт считает, что в этих страхах Фридриха была определенная доля зависти прусского правителя к гигантским возможностям русских государей33.

В важном для внешней политики Пруссии вопросе о контроле над Польшей, Фридрих оказался тесно связанным с Россией, в сфере влияния которой целиком оказалась Речь Посполитая. Только в союзе с Россией Пруссия могла препятствовать изменениям польской конституции и введению наследственной монархии. Кроме того, Фридрих опасался, что Россия может решить насущные для нее вопросы европейской политики в союзе с Австрией, что представляло большую опасность для Пруссии. За союз с Россией Фридрих II хотел большей доли для Пруссии в первом разделе Польши, инициатором переговоров о котором прусский король выступил в 1770 г. Первый раздел Польши 1772 г. соединил в одно целое бранденбургские и прусские владения Гогенцоллернов. Именно с этого времени можно говорить о вхождении Пруссии в ряд великих держав Европы.

Значение союза с Россией для Фридриха можно было свести к формуле: "Россия - держава, которая может оказаться наиболее опасной для Пруссии. Вместе с тем, она удерживает потенциальных агрессоров от того, чтобы предпринять что-либо против Пруссии". Как бы то ни было, заключает Духхардт, союз с Россией имел для Гогенцоллернов долговременное значение в их политике по объединению Германии под эгидой Пруссии. Со времени Фридриха II в Берлине ясно понимали, что нитями европейской политики стали управлять не в Париже, а в Санкт-Петербурге34.

Мифы о сражении при Кунерсдорфе, как и легендарное "чудо Бранденбургского Дома", приводят к мифологизации образа Фридриха II. Современный немецкий историк К. Вигрефе пишет по этому поводу: "Мифы нуждаются в драматических героях... Если бы Фридрих II следовал совету своего отца никогда не начинать несправедливые войны, остался бы за ним титул Великого?". Уже Силезские войны были нарушением международного права, что было в те времена нередким явлением, но дело в том, что от "короля-философа" такой политики никто не ожидал, к тому же он сам не раз пытался сохранять видимость уважения к праву. Три войны, которые Фридрих вел за обладание Силезией, стоили Пруссии, по разным оценкам, от 300 до 500 тыс. жизней. Несмотря на то, что апологеты Фридриха пытались оправдать его авантюрные замыслы, сам король был честнее, когда говорил, что это был его путь обретения славы и укрепления мощи государства. Ему это удалось: Фридрих стал Великим, хотя, как отмечает Вигрефе, вспоминая слова немецкого писателя XX в. Т. Манна, если бы Фридрих проиграл, то остался бы "ничтожнейшим авантюристом"35. Фридриха II спасли два "чуда Бранденбургского Дома", которые были и правдой и мифом. Фридрих сам во многом и создал миф о Кунерсдорфе. Он же в этот миф и поверил.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Rudiger M. Kunersdorf 1759. Prestige-oder Vernichtungsschlacht? - Militargeschichte, 1999, N 4, S. 79, 85.
2. Ивонин Ю. Е. Фридрих II Гогенцоллерн и Иосиф II Габсбург. - Вопросы истории, 2003, N 10; Clark C. Preuben. Aufstieg und Niedergang 1600 - 1947. Berlin, 2007, S. 244, 246.
3. Duffy C. Friedrich der Grosse. Ein Soldatenleben. Zurich-Koln, 1986, S. 102; Kunisch J. Friedrich der Grosse. Der Konig und seine Zeit. Munchen, 2005, S. 217 - 218, 220 - 224, 430 - 433, 438.
4. Клаузевиц К. О войне. М. - СПб, 2007, с. 390 - 391.
5 Там же, с. 580.
6. Коробков Н. Семилетняя война (действия России в 1756 - 1762 гг.). М. 1940, с. 44 - 45, 126 - 127, 142- 143; Керсновский А. А. История русской армии. 1700 - 1881. Смоленск, 2004, с. 78 - 84; Schieder T. Friedrich der Grosse. Ein Konigtum der Widerspruche. Berlin-Munchen, 2002, S. 187 - 202.
7. Дельбрюк Г. История военного искусства. Средневековье. Новое время. Смоленск, 2003, с. 560 - 561; Кони Ф. Фридрих Великий. Ростов-на-Дону, 1997, с. 372 - 373.
8. Архенгольц И. В. фон. История Семилетней войны. М., 2001, с. 206 - 207; Tempelhof G.F. von. Geschichte des Siebenjahrigen Krieges in Deutschland, Bd. 1 - 6. Osnabruck, 1977; Rudiger M. Op. cit., S. 80 - 81.
9. Архенгольц И. В. фон. Указ. соч., с. 208; Фрейзер Д. Фридрих Великий. М., 2003, с. 391 - 392; Rudiger M. Op. cit., S. 81.
10. Архенгольц И. В. фон. Указ. соч., с. 208 - 210; Фрейзер Д. Указ. соч., с. 392 - 393; Rudiger M. Op. cit., S. 82 - 83. Laubert M. Die Schlacht bei Kunersdorf nach dem Generalstabwerk. - Forschungen zur Brandenburgisch-Preubischen Geschichte, Bd. 25, 1912, S. 91 - 116.
11. Архенгольц И. В. фон. Указ. соч., с. 211 - 213; Фрейзер Д. Указ. соч., с. 393 - 394; Дельбрюк Г. Указ. соч., с. 562; Клаузевиц К. Указ. соч., с. 239.
12. Gooch G. Friedrich der Grosse. Preuens legendarer Konig. Munchen. 2006, S. 64; Schieder T. Op. cit., S. 348 - 350, 372.
13. Kunisch J. Op. cit., S. 402-413, 443-447.
14. Масловский Д. М. Русская армия в Семилетнюю войну, вып. 1 - 3. М. 1886 - 1891; Коробков Н. Указ. соч., с. 230 - 241.
15. Анисимов Е. Елизавета Петровна. М., 2005, с. 368 - 371.
16. Архенгольц И. В. фон. Указ. соч., с. 213 - 218; Фрейзер Д. Указ. соч., с. 395 - 396; Анисимов Е. Указ. соч., с. 372; Rudiger M. Op. cit., S. 83; Прэтт Ф. Битвы, изменившие историю. М., 2004, с. 213.
17. Kunisch J. Op. cit., S. 409-410; Дельбрюк Г. Указ. соч., с. 563 - 566.
18. Politische Correspondenz Friedrich des Grossen, Bd. 18. Berlin, 1891, S. 481-483.
19. Ibid., S. 486, 488.
20. Ibid., S. 488 - 489.
21. Ibid., S. 492 - 493.
22. Ibid., S. 696.
23. Hubatsch W. Friedrich der Grosse und die preusche Verwaltug. Koln-Berlin, 1973, S. 112 - 113.
24. Фрейзер Д. Указ. соч., с. 442.
25. Kunisch J. Op. cit., S. 465; Schieder T. Op. cit., S. 123 - 126.
26. Повествование о Семилетней войне. Оставшиеся творения Фридриха Втораго короля прусскаго. Том четвертый. СПб, 1790, с. 30 - 35.
27. Там же, с. 320, 334, 339.
28. Kunisch J. Op. cit., S. 440 - 441.
29. Rudiger M. Op. cit., S. 84 - 86; Клаузевиц К. Указ. соч., с. 523, 569.
30. Politische Testamente und andere Quellen zum Fuiistenethos der Fruhen Neuzeit. Darmstadt, 1987, S. 244 - 245.
31. Ibid., S. 254 - 259.
32. История моего времени. - Оставшиеся творения Фридриха Втораго короля прусскаго. Том пятый. СПб, 1790, с. XI.
33. Духхардт Х. Россия в представлении Фридриха Великого. - Россия, Польша, Германия в европейской и мировой политике XVI-XX вв. М. 2002, с. 131 - 133; Kunisch J. Das Mirakel des Hauses Brandenburg. Studien zum Verhaltnis von Kabinettspolitik und Kriegsfiihrung im Zeitalter des Siebenjahrigen Krieges. Munchen-Wien, 1978.
34. Духхардт Х. Указ. соч., с. 134 - 137; Kunisch J. Friedrich der Grosse, S. 481^83, 489 - 491; Duchhardt H. Balance of Power und Pentarchie. Internationale Beziehungen 1700 - 1785. Paderborn-Munchen-Wien-Zurich, 1997, S. 381.
35. Wiegrefe K. Staat mit Januskopf. - Spiegel Spezial Geschichte, 2007, N 3/21, Preussen. Der kriegerische Reformstaat, S. 11.

Новая и новейшая история, № 6, 2008, C. 155-168.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now
Sign in to follow this  
Followers 0

  • Similar Content

    • Анисимов Е. В. Петр II
      By Saygo
      10 марта 1725 г. Санкт-Петербург хоронил Петра Великого. Это была грандиозная, невиданная ранее церемония, участники и зрители которой были подавлены мрачной красотой происходящего. Траурные звуки множества полковых оркестров, глухой рокот барабанов, слаженное пение нескольких сот певчих, плач тысяч людей, звон колоколов - все это периодически заглушалось пушечными выстрелами, следовавшими один за другим с паузой в одну минуту на протяжении нескольких часов. Это был как бы исполинский метроном, внушавший присутствующим, по словам архиепископа Феофана Прокоповича - участника и летописца похорон, - "священный ужас".
      Но разглядывая печальное шествие, траурные одежды, красочные гербы и флаги, опытный глаз французского посланника Ж.-Ж. Кампредона не мог не заметить одной важной детали: внук Петра I, единственный мужчина дома Романовых великий князь Петр Алексеевич следовал в процессии лишь на восьмом месте, после императрицы Екатерины I, ее дочерей Анны и Елизаветы, а также дочерей старшего брата покойного императора, Ивана, Екатерины и Прасковьи. И что больше всего возмутило знатоков протокольных тонкостей - это то, что 9-летний внук Петра I, прямой потомок московских царей, шел даже после двух сестер Нарышкиных и жениха старшей дочери Петра, Анны Петровны, - голштинского герцога Карла-Фридриха.
      Подобная расстановка участников траурного шествия, конечно, не была случайной, как и то, что великому князю не нашлось места среди ближайших родственников покойного во время церемонии погребения в Петропавловском соборе: юный Петр Алексеевич стоял вдали от императрицы и ее дочерей. Все это должно было демонстрировать те политические реальности, которые возникли после дворцового переворота в ночь смерти Петра, с 28 на 29 января 1725 года. Тогда в Зимнем доме, у еще не остывшего тела преобразователя России произошла острая политическая схватка. В жестоком споре столкнулись две группировки знати: родовитая аристократия ("старые бояре" донесений иностранных дипломатов) и "новая знать", выдвинувшаяся из низов благодаря своим способностям и симпатиям царя-реформатора, ценившего знатность, как известно, "по годности". Борьбу, которая, к счастью, не вылилась в кровопролитие, обостряло то обстоятельство, что Петр умер, не оставив завещания.
      "Бояре" - Долгорукие, Голицыны, П. Апраксин, Г. Головкин, А. Репнин - настаивали на кандидатуре великого князя Петра Алексеевича, сына погибшего в 1718 г. в застенке царевича Алексея. За ними была традиция передачи престола по мужской линии от деда к сыну и далее к внуку. Но за "худородной" новой знатью - А. Меншиковым, П. Ягужинским, П. Толстым, - предлагавшей возвести на престол вдову императора, Екатерину Алексеевну, - вчерашнюю "портомою" и кухарку, было нечто более весомое, чем традиция: оружие, деньги, сила окружавших дворец гвардейцев, горой стоявших за матушку- государыню, боевую подругу обожаемого императора. Их давление, угрозы расправы с несогласными повлияли, в конечном счете, на решение собравшихся во дворце сановников: императрицей была провозглашена Екатерина. "Бояре", а вместе с ними и их кандидат, великий князь Петр, были отодвинуты от престола, что и отразилось в протоколе похоронной церемонии.



      Родители Петра II Алексей Петрович и София-Шарлотта Брауншвейг-Вольфенбюттельская


      Мария Меншикова


      Евдокия Лопухина

      Екатерина Долгорукова

      В то время Петр был лишь пешкой в политической игре, как, впрочем, и позже, когда он, а точнее, его имя, титул, родственные связи вновь привлекли всеобщее внимание. Это было весной 1727 г., в самом конце короткого царствования Екатерины I. К этому времени здоровье императрицы, не щадившей себя в бесконечных празднествах, банкетах, вечеринках и попойках, стало резко ухудшаться. За состоянием ее здоровья внимательно наблюдали политические группировки в ожидании очередного этапа борьбы за власть. Больше всего от дум о ближайшем будущем должна была болеть голова у светлейшего князя А. Д. Меншикова, фактического руководителя государства при Екатерине I. Несмотря на сопротивление и интриги своих многочисленных недругов у подножия трона - генерал-прокурора П. И. Ягужинского, зятя царицы герцога Карла-Фридриха, тайного советника графа П. А. Толстого и других, - он уверенно и спокойно вел государственный корабль: кредит доверия к нему Екатерины, которая была многим ему обязана, был беспределен. Болезнь императрицы, особенно усилившаяся весной 1727 г., вынуждала светлейшего думать о необходимых для сохранения власти и влияния превентивных мерах.
      Сведения о некоторых замыслах Меншикова стали известны во второй половине марта - начале апреля 1727 года. Тогда Петербург заговорил о намерении светлейшего выдать одну из своих дочерей (позже уточнили - старшую, Марию) за великого князя Петра Алексеевича. Для всех участников борьбы за власть и наблюдателей стало ясно, что Меншиков хотел породниться не просто с великим князем, а с наследником престола, будущим императором.
      Можно поражаться энергии, настойчивости Меншикова, проявленным им в это время. Интриги, репрессии, запугивания, уговоры, предательство - весь ареснал закулисной борьбы за власть был использован светлейшим для достижения того, что казалось ему вершиной счастья для 53-летнего мужчины: стать тестем послушного его воле юного царя, генералиссимусом и, конечно, обладателем все новых и новых богатств, земель, крепостных, звезд, орденов, золота и бриллиантов. То, что в центре своей последней придворной игры Меншиков поставил именно фигуру великого князя Петра, случайным не было. В его силах было, например, женить своего сына Александра на второй дочери Екатерины I, Елизавете, а затем добиваться ее воцарения. Но он этого не сделал, так как прекрасно чувствовал обстановку, которая явно складывалась в пользу внука Петра Великого.
      Уже в 1725 г. французский посланник, вслед за другими наблюдателями, писал, что императрица беззаботно веселится, "а между тем за кулисами множество людей тайно вздыхают и жадно ждут минуты, когда можно будет обнаружить свое недовольство и непобедимое расположение свое к великому князю. Происходят небольшие тайные сборища, где пьют за здоровье царевича"1. Конечно, непривычному к российскому застолью французскому посланнику "тайные сборища" могли показаться чуть ли не заговором. Но его, очевидно, не было. Зато имелось то, что Меншиков учитывал: у Петра, в отличие от многих возможных кандидатов на престол, было бесспорное право наследовать власть своего деда, к его фигуре приковывалось внимание всех обиженных и недовольных порядками времен петровских реформ, в надежде, что с приходом к власти сына царевича Алексея должно "полегчать". К тому же поражение сторонников великого князя в 1725 г. не было полным, и "бояре" представляли серьезную политическую силу, с которой Меншиков не мог не считаться. Уже в 1726 г. было замечено, что светлейший "ласкал" родовитую знать. Благодаря ему князь М. М. Голицын стал генерал-фельдмаршалом, а Д. М. Голицын - членом образованного в феврале 1726 г. высшего правительственного учреждения - Верховного тайного совета.
      План Меншикова был крайне недоброжелательно встречен в кругу его сподвижников по возведению на престол Екатерины. Понять их можно - Толстой, главный следователь по делу отца великого князя, понимал, что означает для него приход к власти сына казненного царевича. Не могло быть иллюзии относительно будущего и у других мелкопоместных и безродных "птенцов гнезда Петрова", которых бы оттеснили от престола родовитые и обиженные на них потомки бояр. Толстой, как и генерал-полицмейстер А. Девьер, генерал А. Бутурлин, знали, что за ветеранов январского переворота их старый товарищ Меншиков не вступится. В итоге, против светлейшего начинает сколачиваться заговор.
      Однако Меншиков опередил Толстого и его единомышленников и нанес молниеносный удар: они были арестованы, подвергнуты пытке, а затем обвинены в заговоре против императрицы и интригах с намерением помешать женитьбе великого князя на Марии Меншиковой. И в день своей смерти, 6 мая 1727 г., Екатерина, идя навстречу желанию светлейшего, подписала суровый приговор заговорщикам, а также завещание, так называемый Тестамент, который содержал два самых важных для Меншикова пункта. Первый из них гласил: "Великий князь Петр Алексеевич имеет быть сукцессором" (наследником), а согласно второму пункту, императрица давала "матернее благословение" на брак Петра с дочерью Меншикова. До 16-летия монарха государство должно было управляться регентством, в которое входили дочери Екатерины, ее зять Карл-Фридрих, сестра царя Наталья и члены Верховного тайного совета.
      Это была явная уступка со стороны светлейшего, который тем самым как бы гарантировал будущее благополучие дочерей Екатерины. Впрочем, вскоре стало ясно, что эта уступка была временной и формальной. Меншиков сразу показал, что его роль в системе управления империи отныне становится исключительной. Это было подтверждено присвоением ему высшего воинского звания генералиссимуса и высшего военно-морского звания полного адмирала. А 25 мая Феофан Прокопович обручил 12-летнего императора и 15-летнюю княжну Марию Меншикову, ставшую официально "обрученной Его императорского величества невестой-государыней".
      В этой ситуации Петр по-прежнему фигура в игре других людей. С первых дней своего царствования юный император находился под присмотром светлейшего и его родственников. Для удобства контроля Меншиков переселяет мальчика, как бы на время, до завершения строительства царской резиденции, в свой дворец на Васильевском острове. Судя по "Повседневным запискам", которые вели секретари светлейшего, в первый раз Петр ночевал у Меншикова 25 апреля, то есть еще до смерти Екатерины, а уже после воцарения в Меншиковский дворец были перевезены с Адмиралтейской стороны все царские вещи и мебель. Бросив все государственные дела, светлейший все свое время уделял царю; он разъезжал с мальчиком по городу: на верфь, в конюшню, отправлялся также за город на охоту, часто обедал с ним2.
      Большие надежды возлагал Меншиков на назначенного им обер-гофмейстером, главным воспитателем царя, вице-канцлера А. И. Остермана, которого очень высоко ценил как интеллектуала, исполнительного и послушного человека. Весной 1725 г. он говорил о нем прусскому посланнику Г. Мардефельду: "Остерман - единственно способный и верный министр, но слишком боязлив и осмотрителен"3. Как показали дальнейшие события, светлейший плохо знал Остермана.
      Вероятно, и дальше Меншиков воспитывал себе "ручного императора", если бы в середине июля его не свалила болезнь, длившаяся пять-шесть недель. Но именно их-то и хватило, чтобы прежде послушный и тихий мальчик глотнул свободы, сошелся с людьми, которые, исполняя любое его желание, сумели довольно быстро настроить его против генералиссимуса. И в этом особую роль сыграл столь "боязливый" Остерман. Он сумел тонко развить недовольство юного императора своим зависимым от воли светлейшего положением, направить это недовольство в нужное русло. А о том, что такое недовольство у мальчика было, свидетельствуют донесения иностранных дипломатов, которые видели, как Петр пренебрегает обществом своей невесты, как он тяготится опекой Меншикова.
      Развязка наступила в конце августа - начале сентября 1727 г., когда Меншиков поправился. Поначалу он не придал значения демонстративной дерзости прежде послушного царя. Даже живя вдали от Петра, находившегося в Петергофе, он был спокоен, потому что рядом с мальчиком всегда был его человек - Остерман. Письма обер-гофмейстера успокаивали, усыпляли светлейшего. 21 августа Остерман написал Меншикову притворно-веселое письмо из Стрельны в Ораниенбаум, где тот поправлялся после болезни: "Е. и. в. писанию вашей высококняжеской светлости весьма обрадовался и купно с ее императорским высочеством (сестрой Петра Наталией Алексеевной. - Е. А.) любезно кланяются.."4. Между тем наступил последний и решающий этап борьбы с Меншиковым. Сам светлейший понял, что Остерман его предал, когда было уже поздно: в начале сентября царь подписывает несколько указов, которые лишают "полудержавного властелина" власти, значения, а потом и свободы.
      Конечно, не юный император придумал указы о переезде двора с Васильевского острова, о неподчинении распоряжениям Меншикова, о его домашнем аресте, о замене верного генералиссимусу коменданта Петропавловской крепости. Ранее Меншиков, игнорируя "Тестамент", использовал именные указы царя для своих целей. Теперь этот законодательный бумеранг вернулся к светлейшему. В серии подписанных Петром II в начале сентября 1727 г. императорских указов отчетливо видна опытная рука воспитателя Петра, Андрея Ивановича Остермана, довершившего свое дело специальной запиской о судьбе Меншикова, которую 9 сентября 1727 г. в присутствии царя обсудил Совет. А на следующий день Меншиков начал свой последний путь из Петербурга...
      Было бы ошибкой думать, что время Меншикова сменилось временем Остермана. На первый план вышел новый фаворит, державшийся раньше в тени, - князь Иван Алексеевич Долгорукий. Он был на семь лет старше царя, и можно себе представить, что означала компания 19-летнего "знающего жизнь" юноши для 12-летнего "царственного отрока". Князь Иван довольно рано втянул мальчика во "взрослую" жизнь, в "истинно мужские" развлечения и весьма преуспел в этом.
      Ровесник цесаревны Анны (родился в 1708 г.), Долгорукий в отличие от многих своих сверстников с ранних лет жил за границей - в Варшаве, в доме своего деда, выдающегося петровского дипломата князя Г. Ф. Долгорукого, а затем - у дяди, князя Сергея Григорьевича, сменившего престарелого отца на посту посланника в Польше. Вернувшись в Петербург, князь Иван получал уроки у Генриха Фика, крупного деятеля петровской государственной реформы. Но, как показали последующие события, жизнь за границей, уроки знаменитого государствоведа мало что дали юноше. В 1725 г. он был назначен гоф-юнкером захудалого двора великого князя Петра Алексеевича и вряд ли мог рассчитывать на успешную придворную карьеру, если бы не превратности судьбы его повелителя.
      Значение Долгорукого для Петра без труда разгадал уже Меншиков, который постарался запутать Ивана в дело Толстого и Девьера и добиться у Екатерины I отправки его, в наказание, в полевую армию. Но во время болезни Меншикова летом 1727 г. князь Иван оказался возле Петра и немало способствовал свержению светлейшего.
      С тех пор Долгорукий не покидал своего царственного друга. Особенно усилилось влияние его после переезда двора в Москву в начале 1728 года. Клавдий Рондо, английский резидент, писал, что ближе князя Ивана у царя нет никого, он "день и ночь с царем, неизменный участник всех, очень часто разгульных, похождений императора". Испанский посланник де Лириа дополняет: "Расположение царя к князю Ивану таково, что царь не может быть без него ни минуты: когда на днях его (Ивана. - Е. А.) ушибла лошадь и он должен был слечь в постель, Е. ц. в. спал в его комнате"5. Князь Иван показал себя тщеславным, недалеким, необязательным и слабовольным человеком. Не способный на серьезные поступки, ветреный, он целиком тратил себя на гульбу и питие или как тогда говорили, на "рассеянную жизнь", участником которой он делал и императора.
      Хотя влияние князя Ивана на Петра II было весьма сильным, юный император не был заводной игрушкой в его руках. Всем предыдущим воспитанием Петр был предрасположен к той безалаберной жизни, в которую он был втянут легкомысленным фаворитом. Судьба императора была печальной. Рожденный 12 октября 1715 г. в семье царевича Алексея Петровича и кронпринцессы Шарлотты-Христины-Софии Вольфенбюттельской, он, как и его старшая сестра Наталия (родилась в 1714 г.), не был плодом любви и семейного счастья. Брак этот был следствием дипломатических переговоров Петра I, польского короля Августа II и австрийского императора Карла VI, причем каждый из них хотел получить свою выгоду из семейного союза династии Романовых и древнего германского рода герцогов Вольфенбюттельских, связанного множеством родственных нитей с правившими тогда в Европе королевскими домами. Конечно, при этом никто не интересовался чувствами жениха и невесты.
      Кронпринцесса Шарлотта, сестра которой была замужем за австрийским императором, надеялась, что брак ее с "московским варваром" не состоится. В письме деду, герцогу Антону-Ульриху, в середине 1709 г. она сообщала, что его послание ее обрадовало, так как "оно дает мне некоторую возможность думать, что московское сватовство меня еще, может быть, минет. Я всегда на это надеялась, так как я слишком убеждена в высокой вашей милости"6. Но надежды ее были напрасны: после Полтавы за Петром - победителем Карла XII - стала ухаживать вся Европа, в том числе и герцог Антон-Ульрих Вольфенбюттельский. Свадьба была сыграна в Торгау в октябре 1711 г. и поразила всех великолепием стола и знатностью гостей.
      Но счастья новобрачным она не принесла. Отношения их не сложились, холодность супруги вызывала недовольство Алексея, а его грубые ухватки и тяжелый нрав пробуждали в Шарлотте только ненависть и презрение. Вскоре после рождения сына она умерла. Алексей, занятый своими делами, а потом - острым конфликтом с отцом, не обращал внимания на детей, и когда летом 1718 г. он погиб в застенке Петропавловской крепости, Наталия и Петр остались круглыми сиротами. Разумеется, Петр I не забыл внучат, они оставались членами царской семьи, но постоянно находились где-то на задворках. Лишь в 1721 г. дети были переселены в царский дворец, им определили штат придворных и прислуги. После смерти Петра и вступления на престол Екатерины мальчик оставался без внимания. Лишь в 1726 г. 11-летнего Петра и 12-летнюю Наталью стали приглашать на торжественные приемы, что все расценили как повышение статуса великого князя при дворе.
      К тому времени, когда престол перешел к юному Петру, его характер уже достаточно устоялся и не предвещал подданным в будущем легкую жизнь, С особым вниманием за развитием Петра наблюдали австрийские дипломаты, заинтересованные в превращении юного племянника австрийского императора в полноценного правителя дружественной державы.
      Однако они не могли сообщить в Вену ничего утешительного. На них, как и на других наблюдателей, Петр не производил благоприятного впечатления.
      Жена английского резидента, леди Рондо, писала в декабре 1729 г. своей знакомой в Англию: "Он очень высокий и крупный для своего возраста: ведь ему только что исполнилось пятнадцать (ошибка - 12 декабря 1729 г. Петру исполнилось 14 лет. - Е. А). У него белая кожа, но он очень загорел на охоте (загар в те времена считался вульгарным отличием простолюдина от светского человека. - Е. А.), черты лица его хороши, но взгляд тяжел, и хотя император юн и красив, в нем нет ничего привлекательного и приятного"7. О "жестоком сердце" и весьма посредственном уме Петра, ссылаясь на слова сведущих людей, писал еще в 1725 г. Мардефельд.
      Знакомые с нравами юного царя замечали в его характере многие черты, унаследованные им от деда и отца, людей очень нелегкого для окружающих нрава. "Царь, - пишет саксонский резидент Лефорт, - похож на своего деда в том отношении, что он стоит на своем, не терпит возражений и делает, что хочет". В другой депеше он уточнял: "Петр "себя так поставил, что никто не смеет ему возражать". Почти то же сообщал в Вену и граф Вратислав - посланник цесаря: "Государь хорошо знает, что располагает полной властью и свободою и не пропускает случая воспользоваться этим по своему усмотрению". Английский резидент писал о свойственном юноше непостоянстве, а французский посланник отмечал в характере царя заметные признаки "темперамента желчного и жестокого"8. Власть, как известно, кружит головы и людям сложившимся и немолодым. А что говорить о мальчишке, которому казалось, что именно он своею властью низверг могущественного Меншикова. Льстецы не преминули подчеркнуть, что он тем самым "освободил империю свою от ига варварского".
      По мнению многих, Петр был далек от интеллектуального труда и интересов, не умел вести себя прилично в обществе, капризничал и дерзил окружающим. Современники считали, что виной тому не столько природа, сколько воспитание. Действительно, в отличие от дочерей Петра Великого, внуков его обучали и воспитывали более чем посредственно. Все у них было как бы второсортным - жизнь, учение, будущая судьба. Занимались ими то вдова трактирщика, то вдова портного, то бывший моряк, который преподавал и письмо, и чтение, и танцы. Прусский посланник даже полагал, что Петр I умышленно не заботился о правильном и полноценном воспитании внука. Однако это не так. В 1722 г. Петр пригласил в учителя к внуку хорошего специалиста, выходца из Венгрии И. Секани (Зейкина). Он учил детей в семье Нарышкиных, и Петр, отбирая его у своих родных, писал учителю, что "время приспело учить внука нашего"9. Но занятия начались лишь в конце 1723 г. или даже позже и оборвались в 1727 г., когда Меншиков, очевидно, по наущению нового воспитателя Петра, Остермана, выслал Зейкина за границу.
      Вице-канцлер Остерман, ставший главным воспитателем царя весной 1727 г., был, конечно, лучше, чем воспитатель царевича Алексея А. Д. Меншиков, бестрепетно подписавший в 1718 г. смертный приговор своему воспитаннику. Но Андрей Иванович не был для мальчика тем, кем был для цесаревича Павла Петровича Н. И. Панин: подлинным учителем и другом. Впрочем, составленная Остерманом программа образования царя была по тем временам неплохой. Она включала изучение древней и новой истории, географии, картографии, оптики, тригонометрии, немецкого и французского языков, а также музыки, танцев, начал военного дела. И хотя режим обучения был весьма щадящий - много перерывов, занятий стрельбой, охотой, бильярдом, - усвоить основы наук было вполне возможно.
      Феофан Прокопович, главный эксперт по духовному развитию, сочинил особую записку: "Каким образом и порядком надлежит багрянородного отрока наставлять в христианском законе?" На бумаге все было хорошо и гладко, в жизни же - все иначе. Наиболее емко систему воспитания Петра охарактеризовал австрийский посланник Рабутин, писавший в 1727 г.: "Дело воспитания царя идет плохо. Остерман крайне уступчив, стараясь тем самым приобресть доверие своего воспитанника, и в этом заключается сильное препятствие успеха. Развлечения берут верх, часы учения не определены точно, время проходит без пользы и государь все более и более привыкает к своенравию"10. Так это было и позже, в Москве. Остерман постоянно маневрировал, стремясь удержаться в воспитателях - должности весьма престижной при юном царе, и достигал он этого тем, что старался не раздражать воспитанника большой требовательностью в учебе.
      Вице-канцлер был активным и обремененным делами политиком. Крепко держась за кормило власти, он думал не о том, как лучше подготовить юношу к тяжкому поприщу властителя великой империи, а о своих, не всегда бескорыстных, интересах. Вот что писал он Меншикову в 1727 г.: "За его высочеством великим князем я сегодня не поехал как за болезнию, так и особливо за многодельством, и работаю как над отправлением курьера в Швецию, так и над приготовлением отпуска на завтрашней почте и, сверх того, рассуждаю, чтобы не вдруг очень на него налегать". Б. -Х. Миних вспоминал, что Остерман виделся с царем "лишь во время утреннего туалета, когда тот вставал, и по вечерам, после возвращения с охоты"11.
      Последствия педагогики, "чтоб не вдруг очень на него налегать", были печальны. Юноша подчеркнуто почтительно обращался со своим нестрогим учителем, а за его спиной, в компании Долгоруких, потешался над Андреем Ивановичем. Успехов в освоении знаний у юного императора не было. Австрийские дипломаты очень печалились, что на аудиенциях царь не говорит с ними по-немецки и только кивает головой, делая вид, что все сказанное понимает. Зато самые глубокие знания Петр получил в науке уничтожения зайцев, медведей, косуль, уток и прочей живности. "Охота, - пишет Рондо в августе 1728 г., - господствующая страсть царя (о некоторых других страстях его упоминать неудобно)". Если не большую, то значительную часть своего царствования он провел в лесу и в поле, на охотничьих бивуаках, у костра, на свежем воздухе.
      Из немногочисленных автографов, оставленных Петром II потомкам, чуть ли не самыми длинными являются резолюции типа: "Быть по тому, Петр", "Отпустить. Петр." на росписи царской охоты, которая определяла норму ежедневного питания собак (по два пуда говядины каждой!), лошадей и даже 12 верблюдов, которые тоже участвовали в царских охотах. За осеннюю охоту 1729 г. Петр и его свита сворой в 600 собак затравили 4 тыс. зайцев, 50 лисиц, 5 рысей, 3 медведей12.
      Дипломаты ждали того дня, когда наконец можно будет увидеть царя и переговорить с ним. Вот типичные сообщения о времяпрепровождении Петра в 1728 г., взятые наугад из донесения де Лириа: "24 мая. Этот монарх еще не возвратился с охоты...; 31 мая. Царь воротился с охоты дня на два и послезавтра уезжает опять...; 7 июня. Получено донесение о смерти герцогини Голштинской (Анны Петровны. - Е. А.), принцессы, красивейшей в Европе. Но это отнюдь не заставило царя отложить поездку на охоту в окрестности, хотя и без принцессы Елизаветы...; 14 июня. Царь еще не возвратился с охоты, но надеются, что воротится на этой неделе,..; 21 июня. Этот монарх еще не возвратился в город, но надеются, что возвратится на этих днях". Ничего не изменилось и через год, в 1729 г.: "11 июня. Царь вчера уехал на охоту за две мили от города...; 1 августа. Здешний государь все развлекается охотой...; 8 августа. Царь все наслаждается охотой..."13.
      В феврале 1729 г. дошло до скандала. Узнав о том, что царь намеревается отправиться на три-четыре месяца на охоту подальше от Москвы, австрийский и испанский посланники сделали представление канцлеру, в котором в решительных выражениях заявили, что "при настоящих обстоятельствах не только вредно, но и неприлично оставаться нам такое долгое время без всякого дела, без возможности с кем сноситься о делах, так как с Е. в. отправляется и большая часть его министров"14. Но Петр не угомонился. По подсчетам историка князя П. В. Долгорукова, в июле - августе 1729 г. он был на охоте непрерывно 55 дней. Это был своеобразный рекорд - обычно царь находился на охоте по 10, 12, 24, 26 дней кряду. Долгоруков сосчитал также, что за 20 месяцев 1728 - 1729 гг. Петр провел на охоте восемь месяцев15.
      Не без отчаяния де Лириа обращался в Мадрид с просьбой отозвать его из Москвы: "Кажется, что я не только здесь бесполезен, но даже противно чести нашего короля оставлять меня здесь. Монарха мы не видим никогда... Повторяю вам, что уже говорил несколько раз, - достаточно и даже больше, чем достаточно иметь здесь секретаря или по крайней мере резидента"16. Англичане так и делали, полагая, что Россия утратила свое место в мире. О том же писал в Вену граф Вратислав. Остерман и австрийские дипломаты пытались даже, используя страсть Петра к охоте, чему-нибудь его научить. Предполагалось выписать из Вены опытного егеря-профессионала с тем, чтобы он попутно давал царю самые общие представления о природе и т. д. Но этот план оказался неосуществленным, как и план строительства под Москвой потешного военного городка, где юноша мог бы, подобно своему великому деду, обучаться военному ремеслу.
      В приведенном выше представлении посланников Австрии и Испании канцлеру допущена неточность - с Е. в. отправлялась на охоту не большая, а меньшая часть министров. Остальные же сановники просто отдыхали. Де Лириа писал 27 сентября 1728 г.: "Царь уехал недель на шесть на охоту. Этим воспользовались все министры и даже члены Верховного совета, и барон Остерман тоже уехал на неделю или дней на десять (а уж прилежный Остерман слыл чрезвычайно трудолюбивым чиновником, работавшим и в праздники, и по ночам. - Е. А.). Поэтому мы здесь весьма бедны новостями"17.
      При ознакомлении с журналами Верховного тайного совета, Сената или коллегий времен царствования Петра II возникает ощущение резкого замедления оборотов запущенной Петром Великим государственной машины. Заседания в высших учреждениях проводятся все реже, кворума на них часто нет, обсуждаемые вопросы второстепенны и даже ничтожны. Члены Совета уже ленятся ездить в присутствие и подписывают подготовленные секретарем протоколы дома. Долгих и частых, как при Петре, сидений или жарких обсуждений "мнений", как при светлейшем, нет и в помине.
      Уже в годы правления Екатерины I проведение петровских реформ было приостановлено. Под влиянием объективных трудностей, возникших вследствие длительной Северной войны и тяжелых преобразований, а также спекулятивных соображений, правительство императрицы разработало программу сокращения государственных расходов на армию и аппарат управления, взялось за пересмотр налоговой, торгово-промышленной политики, некоторых важнейших аспектов внешнеполитической доктрины. К январю 1727 г. программа контрреформ была окончательно выработана и затем утверждена Екатериной I. Какое-то время после ее смерти, уже при Петре II, планы переустройства государственного хозяйства довольно активно осуществлялись, но после свержения Меншикова осенью 1727 г. наступило полное затишье. Сначала его объясняли трудностями переезда в Москву, а затем многие дела были попросту заброшены.
      Флот, как сообщали в Верховный тайный совет из Адмиралтейства, "жестоко гнил", и если к кампании 1728 г. было подготовлено 24 корабля, то в 1729 г. в море вышло всего пять кораблей. Флот, как и недостроенная на берегу Невы столица, уже не был нужен новым правителям. Многочисленные уговоры, петиции иностранных дипломатов о возвращении двора в Петербург встречались в правительстве с неудовольствием, как будто закрепление России на балтийском побережье больше всего нужно было Австрии, Голландии или Испании. Исчерпав все возможные средства убедить царя вернуться в Петербург, де Лириа писал весной 1729 г.: "О Петербурге здесь совершенно забыли и мало-помалу начинают забывать и о всем хорошем, что сделал великий Петр Первый; каждый думает о своем собственном интересе и никто об интересе своего государя"18.
      Весь краткий период "тиранства" Меншикова (май - сентябрь 1727 г.) продемонстрировал, что "Тестамент" Екатерины I в части коллективного регентства оказался листком бумаги. Только указ 12 мая 1727 г. о присвоении Меншикову высшего звания генералиссимуса был подписан, кроме царя, всем составом регентства, начиная с Анны Петровны и кончая членами Совета. Все остальные официальные документы свидетельствуют, что коллективное регентство бездействовало, и Петр II почти сразу же стал ни в чем не ограниченным правителем, оставаясь, впрочем, инструментом, которым пользовался Меншиков. Именно ему было выгодно самодержавие мальчика- царя. Именем Петра светлейший давал распоряжения всем учреждениям, в том числе и Совету. После свержения Меншикова было решено как-то восстановить регентскую систему правления. Указом от 8 сентября 1727 г. предписывалось, что из Совета "все указы отправлены быть имеют за подписанием собственной Е. в. руки и Верховного тайного совета"19.
      Но порядок этот не мог продержаться долго - царь месяцами находился на охоте, и возникла опасность остановки государственных дел. Поэтому произошло как бы новое перераспределение власти: с одной стороны, Совет от имени царя выносил решения по текущим делам, а с другой - царь мог, ни с кем не советуясь, издавать указы, предписывать свою волю Совету, бывшему, согласно букве "Тестамента", его коллективным регентом. Такое положение было удобно тем, кто сверг светлейшего, и они уже сами, вместо Меншикова, нашептывали юному царю, о чем и как нужно распорядиться.
      "Перед полуднем, - записано в журнале Совета от 9 января 1728 г., - изволил Е. и. в. придти и с ним... Остерман. Е. в. на место свое садиться не изволил, а изволил стоять и объявил, что Е. в., по имеющей своей любви и почтении к Ея в. государыне бабушке желает, чтоб Ея в. по своему высокому достоинству во всяком удовольстве содержана была, того б ради учинили о том определение и Е. в. донести. И, объявя сие, изволил выйти, а вице-канцлер господин барон Остерман остался, объявил, что Е. в. желает, чтоб то определение ныне же сделано было. И по общему согласию (в Совете в тот день число членов прибавилось: к Г. И. Головкину, А. И. Остерману и Д. М. Голицыну присоединились назначенные накануне именным императорским указом князья В. Л. и А. Г. Долгорукие. - Е. А.) ныне же определение о том учинено". Остерман взял протокол, ушел к императору, который "апробовал" решение Совета, а затем объявил, "что Е. и. в. изволил о князе Меншикове разговаривать, чтоб его куда послать, а пожитки его взять"20. Иначе говоря, Остерман, передавая некий "разговор" царя, сообщал Совету высшую волю, которую тотчас и реализовали. Так строилась вся система высшего управления.
      Кажется, что самым главным делом правительства Петра II в 1727- 1728 гг. было решение вопроса о судьбе светлейшего и причастных к нему людей. Допросы, ссылки, а самое основное - перераспределение конфискованных земельных богатств Меншикова - вот чем долго занимался Совет. Через 2 - 3 месяца после ссылки светлейшего в Совет стало поступать немало челобитных от чиновников, гвардейцев, высших должностных лиц с просьбой выделить им какую-то долю из меншиковских богатств. Среди просителей были и те, кто ранее считался приятелем светлейшего.
      Собственник в России не был уверен в том, что его собственность сохранится за ним. Умирая, он писал духовную и знал, что ее будет утверждать государь, который вправе изменить завещание собственника, да просто - "отписать" на себя часть его имущества. О провинившихся в чем-либо перед властью и говорить не приходится - собственность твоя, пока так считает государь, а иначе... И вот сразу после такого "отписания" на имущество опального сановника накидываются его вчерашние друзья, товарищи, коллеги, прося государя в своих челобитных пожаловать их "деревенишками и людишками" из отписного. Некоторые владения не раз переходили от одного попавшего в немилость сановника к другому. В 1723 г. московский дом опального вице-канцлера барона П. П. Шафирова получил граф П. А. Толстой. Весной 1727 г., когда он был сослан на Соловки, этот дом получил ближайший прихлебатель светлейшего, генерал А. Волков. После свержения Меншикова Волков лишился и своего генеральства и нового дома. В ноябре 1727 г. его хозяином стал новый челобитчик, подписавшийся так, как это обычно делалось в России титулованными холопами: "нижайший раб князь Григорий княж Дмитриев сын Юсупов княжево"21.
      Своеобразным финалом дела Меншикова стало переименование в середине 1728 г. "Меншикова бастиона" Петропавловской крепости в бастион "Его императорского величества Петра Второго".
      К середине 1728 г. двор, дипломатический корпус, государственные учреждения уже перебрались в старую столицу, и с переездом в Москву как бы завершился один цикл российской истории и начался другой. "Здесь везде царит глубокая тишина, - пишет саксонский посланник Лефорт, - все живут здесь в такой беспечности, что человеческий разум не может постигнуть, как такая огромная машина держится без всякой подмоги, каждый старается избавиться от забот, никто не хочет взять что-либо на себя и молчит". И продолжал: "Стараясь понять состояние этого государства, найдем, что его положение с каждым днем делается непонятнее. Можно было бы сравнить его с плывущим кораблем: буря готова разразиться, а кормчий и все матросы опьянели или заснули... огромное судно, брошенное на произвол судьбы, несется, и никто не думает о будущем"22. Довольно точный образ: петровский корабль, потеряв своего царственного шкипера, несся по воле ветра, никем не управляемый.
      После ссылки Меншикова борьба за кормило власти практически не прекращалась. Это было время интриг, подсиживаний. Царствование Петра II весьма походило на другие, подобные ему царствования, но поскольку оно было коротким, изучающий его постоянно натыкается на окаменелые остатки взаимного недоброжелательства, интриг, ненависти, подлости и злобы. Пожалуй, самой примечательной чертой обстановки при дворе, в высших кругах знати, была неуверенность, тревога за завтрашний день.
      Свержение Меншикова стало крупнейшим событием первых послепетровских лет. В политическое небытие ушел наиболее значительный деятель петровской "команды", опытный администратор и военачальник. Осенью 1727 г. многие радовались крушению российского Голиафа, прославляя освобождение от "варвара". Но все же были люди - опытные, дальновидные, - понимавшие, что со сцены ушел подлинный "хозяин" страны, нравы, привычки, чудачества которого были, тем не менее, хорошо известны, а поступки понятны, предупреждаемы, если, конечно, вести себя разумно. Опыт этих людей говорил, что новый господин может оказаться хуже старого.
      Время показало, что возник наихудший вариант, когда явного хозяина в стране не было. Юный император почти полностью устранился от управления государством и даже нечасто посещал свою столицу. Иван Долгорукий, конечно, пользовался огромным влиянием, но многим казалось, что он не особенно дорожит им. Самое же главное состояло в том, что князь Иван был равнодушен к государственным делам, некомпетентен, ленив, не желал ради какого-нибудь дела занимать внимание царя, на чем-то настаивать. Его закадычный приятель де Лириа, вошедший в полное доверие к временщику, неоднократно просил, требовал, умолял, чтобы князь Иван передал в руки царя записку австрийских и испанских дипломатов о настоятельной необходимости возвращения правительства в Петербург. Но князь Иван затянул дело так, что записка, в конце концов, затерялась, а сам он каждый раз находил какой-нибудь благовидный предлог, чтобы не передавать ее царю.
      Реальную власть имел, конечно, вице-канцлер Остерман. Без его участия и одобрения не принималось ни одного важного решения Совета, который подчас даже не заседал без Андрея Ивановича. Как писал, немного утрируя, Рондо, без Остермана верховники "посидят немного, выпьют по стаканчику и вынуждены разойтись"23. Однако Остерман, дергая тайные нити политики, роль хозяина играть явно не хотел. Он держался в тени, не любил принимать самостоятельных решений, был скромен. Кроме того, его положение не было незыблемым, и вице-канцлеру приходилось постоянно маневрировать между царем, Долгорукими, Голицыными, другими деятелями петровского царствования. Остермана спасало от неприятностей то, что заменить его, знающего и опытного политика и дипломата, было некем.
      В итоге, политический горизонт был затянут туманом, и, как писал осенью 1727 г. советник Военной канцелярии Е. Пашков своим московским приятелям, "ежели взять нынешнее обхождение, каким мучением суетным преходят люди с людьми: ныне слышишь так, а завтра иначе; есть много таких, которые ногами ходят, а глазами не видят, а которые и видят, те не слышат, новые временщики привели великую конфузию так, что мы с опасением бываем при дворе, всякий всякого боится, а крепкой надежды нет нигде". В другом письме Пашков советовал своей приятельнице, княгине А. Волконской, высланной Меншиковым в Москву, но не получившей, несмотря на "отлучение варвара", прощения: "Надлежит вам чаще ездить в Девичий монастырь искать способу себе какова". В письме другому опальному приятелю, Черкасову, он также советует: "Лучше вам быть до зимы в Москве и чаще ездить молиться в Девичь монастырь чудотворному образу Пресвятой богородицы"24.
      Не чудотворная икона привлекала в Новодевичьем монастыре царедворцев, а жившая там после Шлиссельбургского заточения старица Елена - в миру бывшая царица Евдокия Федоровна, первая жена Петра Великого. Многие ожидали, что значение Евдокии, бабушки царя, после падения Меншикова и переезда двора в Москву должно было сильно возрасти. "Ныне у нас в Питербурхе, - продолжал Пашков, - многие... безмерно трусят и боятся гневу государыни царицы Евдокии Федоровны"25. Опасения были, по-видимому, основательны: старый лис Остерман сразу же после свержения Меншикова написал в Новодевичий более чем ласковое письмо, в котором подобострастно извещал старушку, что "дерзновение восприял ваше величество о всеподданнейшей моей верности обнадежить, о которой как Е. и. в., так и, впрочем, все те, которые к В. в. принадлежат, сами выше засвидетельствовать могут"26.
      Бабушка-инокиня, особа весьма экспансивная и темпераментная, бомбардировала письмами Петра II и его воспитателя, выказывая крайнее нетерпение и требуя немедленной встречи с внучатами. Но внук почему-то не проявлял ответных чувств и, даже приехав в Москву, не спешил повидаться с бабушкой. Когда же эта встреча состоялась, то император пришел на нее с цесаревной Елизаветой, что Евдокии понравиться не могло. И хотя в начале 1728 г. она получила статус вдовой царицы с титулом "Ее величества", значение ее оказалось ничтожным - царь уклонился от влияния бабушки, как и всего семейства отца - Лопухиных, которые после расправ 1718 г., связанных с делом царевича Алексея, были реабилитированы Петром II.
      Некоторые царедворцы полагали, что большую роль при Петре будет играть его старшая сестра Наталия Алексеевна. Иностранцы писали о ней как об особе доброжелательной, разумной, имевшей влияние на неуправляемого царя. Однако осенью 1728 г. Наталия умерла. Не меньшее, а даже большее внимание придворных искателей счастья привлекла цесаревна Елизавета, которой осенью 1728 г. исполнилось 18 лет. Этой деликатной темы не решился касаться, опасаясь перлюстрации своих писем, даже английский резидент Рондо. Дело в том, что все наблюдатели поражались стремительному взрослению Петра II. Весной 1728 г. прусский посланник писал о 12-летнем мальчике: "Почти невероятно как быстро, из месяца в месяц, растет император, он достиг уже среднего роста взрослого человека и притом такого сильного телосложения, что, наверное, достигнет роста своего покойного деда"27.
      Подлинный учитель жизни князь Иван преподавал царю начала той науки, которую люди осваивают в более зрелом возрасте. Недаром он заслужил довольно скверную славу у мужей московских красавиц. Князь М. М. Щербатов, ссылаясь на мнение очевидцев, писал: "Князь Иван Алексеевич Долгоруков был молод, любил распутную жизнь и всякими страстями, к каковым подвержены младые люди, не имеющие причины обуздывать их, был обладаем. Пьянство, роскошь, любодеяние и насилие место прежде бывшаго порядку заступили. В пример тому, к стыду того века, скажу, что слюбился он или лучше сказать - взял на блудодеяние себе между прочими жену К. Н. Е. Т., рожденную Головкину (речь идет о Настасье Гавриловне Трубецкой, дочери канцлера. - Е. А. ), и не токмо без всякой закрытости с нею жил, но и при частых съездах к К. Т. (князю Н. Ю. Трубецкому. - Е. А.) с другими младыми сообщниками пивал до крайности, бивал и ругивал мужа... Но... согласие женщины на любодеяние уже часть его удовольствия отнимало и он иногда приезжающих женщин из почтения к матери его (то есть посещавших мать князя Ивана - Е. А.) затаскивал к себе и насиловал... И можно сказать, что честь женская не менее была в безопасности тогда в России, как от турков во взятом граде"28. Как о ночном госте, "досадном и страшном", писал о князе Иване Феофан Прокопович.
      Естественно, что нравы "золотой молодежи" полностью разделял и царь, тянувшийся за старшими товарищами. Именно поэтому подлинный переполох в высшем свете вызвали слухи о неожиданно вспыхнувшей нежной семейной дружбе тетушки и племянника. Елизавета, веселая, милая красавица с пепельными волосами и ярко-синими глазами, многим кружила головы и при этом не была ханжой и пуританкой. Она, как и император, любила танцы, охоту. В донесениях посланников говорится, что "принцесса Елизавета сопровождает царя в его охоте, оставивши здесь всех своих иностранных слуг и взявши с собой только одну русскую даму и двух русских служанок". Как бы то ни было, казавшиеся химерическими проекты графа С. В. Кинского, австрийского посланника начала 1720-х годов, предлагавшего Петру Великому решить сложную династическую проблему путем заключения брака великого князя Петра и цесаревны Елизаветы, вдруг стали вполне реальными.
      Долгорукие всполошились, начались интриги, усилились разговоры о том, чтобы выдать легкомысленную дочь Петра I за какого-нибудь заграничного короля, инфанта или герцога. Но тревога была напрасной, Елизавета не рвалась под венец с племянником, не стремилась она тогда и к власти - пути царя и веселой цесаревны довольно быстро разошлись, и по полям Подмосковья они скакали уже с другими спутниками. На этот счет есть примечательная цитата из донесения де Лириа: "Любящие отечество приходят в отчаяние, видя, что государь каждое утро, едва одевшись, садится в сани и отправляется в подмосковную (имеется в виду усадьба Долгоруких Горенки - Е. А) с князем Алексеем Долгоруким, отцом фаворита, и с дежурным камергером и остается там целый день, забавляясь как ребенок и не занимаясь ничем, что нужно знать великому государю"29.
      Все понимали, что князь Алексей начал активно вести собственную игру. С одной стороны, он хотел отвлечь царя от Елизаветы, а с другой - стал оттеснять от трона своего сына, с которым был в сложных отношениях и соперничал при дворе. Князь Алексей Григорьевич Долгорукий - бывший смоленский губернатор, президент Главного магистрата при Петре I, ничем примечательным себя не проявил, оставаясь где-то во втором-третьем ряду петровских сподвижников. Как и его сын Иван, он долго жил в Варшаве, в доме своего отца, но ни знание латыни, ни годы жизни в Польше и в Италии ничего не дали князю Алексею, человеку, по словам Щербатова, "посредственного ума".
      К весне 1729 г. стало ясно, что соперничество с сыном - не самоцель князя Алексея. Иностранные дипломаты стали примечать, что он "таскает своих дочерей во все экскурсии с царем". Среди трех дочерей князя выделялась 17- летняя Екатерина, "хорошенькая девушка, роста выше среднего, стройная, большие глаза ее смотрели томно"30, как описывает будущую невесту царя генерал Х. Манштейн. Позже выяснилось, что Екатерина показала себя неуживчивой, капризной, склочной. Но это понять тоже можно: ведь она оказалась в ссылке в далеком сибирском Березове.
      Вся веселая компания часто останавливалась в Горенках, проводя время в танцах, карточной игре, пирах и, естественно, на охоте. Кончилось это тем, чего и добивался князь Алексей: 19 ноября 1729 г. Петр II, вернувшись с очередной охоты, собрал Совет и объявил, что женится на Екатерине Долгорукой. Таким образом, был начат, по меткому слову де Лириа, "второй том глупости Меншикова". Исполненный важности, князь Алексей на правах не просто члена Совета, но и будущего тестя, стал ходить к императору на доклады. В апреле 1730 г. в особом указе о "винах" клана Долгоруких, императрица Анна Ивановна записала, что Долгорукие "всячески приводили Е. в., яко суще младого монарха, под образом забав и увеселения отъезжать от Москвы в дальние и разные места, отлучая Е. в. от доброго и честнаго обхождения... И как прежде Меншиков, еще будучи в своей великой силе, ненасытным своим честолюбием и властолюбием, Е. в. ...племянника нашего, взяв в собственные руки, на дочери своей в супружество зговорил, так и он, князь Алексей с сыном своим и с братьями родными Е. и. в. в таких младых летех, которые еще к супружеству не приспели, Богу противным образом... противно предков наших обыкновению, привели на зговор супружества к дочери ево князь Алексеевой княжны Катерины"31.
      30 ноября 1729 г. в Лефортовском дворце торжественно прошло обручение царя и "принцессы-невесты". Долгорукие деятельно начали готовиться к свадьбе, которая намечалась на январь 1730 года. Предстоящий брак очень много "весил" в придворной борьбе. Он обеспечивал закрепление влияния клана Долгоруких на длительное время, означал победу их в давней борьбе с другим влиятельным кланом князей Голицыных. Перевес Долгоруких наметился давно - с тех пор, как князь Иван вошел "в случай", стал обер-камергером, майором гвардии и андреевским кавалером, и как в феврале 1728 г. двое из Долгоруких, отец фаворита и В. Л. Долгорукий вошли в состав Совета.
      Если фельдмаршала М. М. Голицына явно "придерживали" на Украине, где он командовал южной группой войск до января 1730 г., то его соперник из клана Долгоруких, генерал В. В. Долгорукий, довольно быстро ("по болезни") выбрался из гнилого и опасного Прикаспия и получил чин генерал- фельдмаршала. Стоило только сыну князя Д. М. Голицына Сергею, камергеру двора, чем-то понравиться царю, как его тотчас отправили посланником в Берлин.
      Параллельно с царской свадьбой готовилась и свадьба князя Ивана, который внезапно воспылал любовью к богатейшей невесте России графине Наталии Борисовне Шереметевой, 15-летней дочери покойного петровского фельдмаршала. Две грандиозные свадьбы должны были украсить триумф Долгоруких, но судьба рассудила иначе...
      Присутствуя вместе с невестой на льду Москва-реки на традиционном празднике водосвятия 6 января 1730 г., Петр II сильно простудился. На следующий день он занемог, а через три дня у него обнаружились признаки оспы. Нормальное течение этой тогда уже излечимой болезни 17 января вдруг приняло опасный оборот, положение больного сделалось сначала крайне тяжелым, а потом - безнадежным, и в ночь с 18 на 19 января 14-летний император умер, произнеся, по словам Лефорта, последнюю фразу: "Запрягайте сани, хочу ехать к сестре". Мужская линия династии Романовых пресеклась.
      Трудно сказать, что ждало Россию, если бы Петр II поправился и правил бы страной много лет. Зная некоторые факты из жизни юного императора, неприглядные черты его характера, вряд ли можно питать иллюзии относительно благополучного будущего России при Петре II.
      Примечания
      1. Сб. Русского исторического общества (Сб. РИО). Т. 64. СПб. 1888, с. 105.
      2. См. ПАВЛЕНКО Н. И. Полудержавный властелин. М. 1988, с. 255.
      3. Сб. РИО. Т. 15. СПб. 1875, с. 274.
      4. СОЛОВЬЕВ С. М. История России с древнейших времен. Кн. X, т. 19. М. 1963, с. 113.
      5. Осмнадцатый век (далее - ОВ). Кн. 2. М. 1869, с. 62.
      6. ГЕРЬЕ В. Кронпринцесса Шарлотта, невестка Петра Великого. - Вестник Европы, 1872, т. 3, с. 29.
      7. Безвременье и временщики. Л. 1991, с. 197.
      8. Сб. РИО. Т. 15, с. 273; т. 5. СПб. 1870, с. 307; т. 58. СПб. 1887, с. 67 и др.
      9. СОЛОВЬЕВ С. М. Ук. соч., с. 92.
      10. Там же, с. 94; Безвременье и временщики, с. 46.
      11. Сб. РИО. Т. 66. СПб. 1889, с. 4.
      12. Сб. РИО. Т. 5, с. 331.
      13. ОВ. Кн. 2, с. 108 - 110.
      14. Там же, с. 80 - 83, 156.
      15. ДОЛГОРУКОВ П. В. Время императора Петра II и императрицы Анны Иоанновны. М. 1909 с. 37 - 38.
      16. ОВ. Кн. 2, с. 108 - 110.
      17. Там же, с. 111.
      18. Там же.
      19. Сб. РИО. Т. 69. СПб. 1889, с. 357.
      20. Сб. РИО. Т. 79. СПб. 1891, с. 179 - 180.
      21. Сб. РИО. Т. 69, с. 761.
      22. Сб. РИО. Т. 5, с. 316.
      23. Сб. РИО. Т. 66, с. 18.
      24. СОЛОВЬЕВ С. М. Ук. соч., с. 130.
      25. Там же, с. 131.
      26. Там же, с. 125.
      27. Сб. РИО. Т. 15, с. 396.
      28. Безвременье и временщики, с. 279; ЩЕРБАТОВ М. М. О повреждении нравов в России. М. 1984, с. 39 - 40.
      29. ОВ. Кн. 2, с. 157.
      30. МАНШТЕЙН Х. Г. Записки о России. СПб. 1875, с. 16.
      31. С.-Петербургские ведомости, N 34, 27.IV.1730.
    • Африканское "метательное железо"
      By Чжан Гэда
      Уже выложил небольшой файл с переводом материалов Pitt Rivers Museum относительно двух типов африканских метательных ножей (зачастую их просто именуют "метательным железом" - throwing iron, хотя в начале 1990-х К.В. Асмолов предложил им название "боевые загогулины", однако оно не прижилось).
      Думаю, теперь можно развить тему для интересантов.
      Например, весной 2013 г. в сети появилась статья "Пинга — или «метательное железо» Африки.Метательное железо – что это?". Статья небезынтересная, но там есть приличные неточности. Можно начать с их разбора (естественно, в меру моего знакомства с предметом).
      С самого начала дается несколько неверный посыл - слово кпинга существует в языке народа азанде. И распространять его на языки других народов Африки, имеющих собственные языки, совершенно неверно.
      Более правильно было бы сказать, что метательное железо бывает разных типов и форм, и у каждого народа называется по своему.
      А "тромбаш" в Эфиопии, АФАИК, не применялся - у кого он там мог применяться, кроме нилотов? Афросемитская военная культура не знает подобных изысков. Не замечены в нем и восточные кушиты.
      В общем, из первого неверного посыла последует попытка автора материала объединить очень разнородные предметы под названием кпинга.
      Если мы будем говорить только о кпинге, то надо сразу сказать, что это т.н. "крылатый тип" метательного железа, распространенный в странах южнее Судана. Если будем говорить о разных типах метательных ножей - то каждый тип будем рассматривать отдельно.
    • Мачете в Африке
      By Чжан Гэда
      Наиболее распространенным в Африке является мачете типа панга (тж. тапанга). Считается, что это слово берет свое начало в языке суахили.
      Сделал небольшую подборку фото этого печально известного универсального тесака - после геноцида народа тутси в Руанде это оружие ассоциируется у многих с жуткими военными преступлениями и пытками.
      Тем не менее, на боевые и рабочие качества панги это никак не влияет.






    • Контрабанда оружия в начале XX века
      By Nslavnitski
      Невский С.А. Противодействие незаконному ввозу оружия и боеприпасов в Россию в начале XX в.
      http://justicemaker.ru/view-article.php?id=21&art=1297
    • Аншлюс Австрии в 1938 году
      By Saygo
      А. О. НАУМОВ. АНШЛЮС АВСТРИИ В 1938 ГОДУ КАК КРИЗИС ВЕРСАЛЬСКОЙ СИСТЕМЫ

      1 сентября 1939 г. началась вторая мировая война, уничтожившая довоенный европоцентричный миропорядок. Вместе со старой Европой, просуществовав всего 20 лет, рухнула и Версальская система международных отношений.

      В 1939 г. Версальская система уже находилась в глубоком кризисе. Кризисные моменты были изначально заложены в послевоенной модели международных отношений. Появление же в 1933 г. на авансцене европейской политики нацистской Германии, безусловно, стимулировало весь комплекс межгосударственных противоречий, что повлекло за собой снижение стабильности Версальской системы. Однако фаза кризиса европейского порядка началась, на наш взгляд, лишь с середины 1930-х годов, когда Германия и Италия открыто взяли курс на ликвидацию мирных договоров 1919 г. Традиционно за начало этого процесса берут введение всеобщей воинской повинности в Германии или вторжение итальянской армии в Эфиопию в 1935 году1. Действительно, эти события сыграли значительную роль в нарастании кризисных тенденций Версальской системы. И все же за исходную точку отсчета кризиса следует, на наш взгляд, принять ремилитаризацию Рейнской области 7 марта 1936 года2. Фактически Германия впервые после окончания первой мировой войны откровенно нарушила границы, закрепленные в Версале, что явилось серьезным ударом по существовавшему статус-кво на континенте.

      На протяжении последующих двух лет на европейском континенте шла ожесточенная борьба между силами, стремившимися уничтожить европейский порядок, и теми государствами, которые надеялись сохранить или, по крайней мере, модернизировать Версальскую систему. В течение 1936 - 1938 гг. в Европе произошло четыре серьезных кризиса, полностью изменивших баланс сил на континенте: ремилитаризация Рейнской области, интернационализация гражданской войны в Испании, аншлюс (объединение с Германией) Австрии и, наконец, Мюнхенское соглашение.

      Роль гражданской войны в Испании3 и мюнхенского соглашения4 в кризисе Версальской системы и начале второй мировой войны хорошо изучена. События, связанные с аншлюсом Австрии, также становились предметом исследования в отечественной и зарубежной науке5. Тем не менее, ни отечественная школа международных отношений, ни англо-американская историография не ставили целью рассмотреть аншлюс Австрии как часть кризиса Версальской системы. Аншлюс представлялся как германское "насилие над Австрией"6, отечественные и зарубежные исследователи делали акцент на отношениях третьего рейха и Австрийской республики, не проводя системного анализа международной обстановки, в которой аншлюс стал возможен. Вместе с тем значение австрийского кризиса в процессе, приведшем Версальскую систему и Европу к коллапсу, чрезвычайно велико и требует тщательного анализа.

      Сделать это можно, лишь опираясь на солидную источниковую базу. При анализе роли аншлюса в кризисе Версальской системы следует обратиться к дипломатическим документам ведущих европейских держав. В первую очередь речь идет об архивных материалах. В архивах Великобритании7 и США8 хранятся как трофейные документы министерства иностранных дел германского рейха, так и материалы британского и американского внешнеполитических ведомств, а также обзор прессы европейских государств по животрепещущим вопросам международной политики. В опубликованных официальных документах министерств иностранных дел Великобритании9, Франции10, Германии11, Италии12, СССР13 и США14 тоже содержится много ценной информации.

      Важные группы источников образуют парламентские документы15, мемуарная литература16, материалы прессы17, документы Нюрнбергского трибунала18, австрийские документы (переведенные на другие европейские языки)19.

      Опираясь на названные источники (некоторые из них, например, дипломатические документы из архивов Великобритании и США ранее не вводились в научный оборот), автор впервые в отечественной историографии ставит целью проанализировать на основе системного подхода роль австрийского кризиса в общем кризисе Версальской системы, показать, как австрийские события повлияли на дальнейшее развитие международных отношений в напряженной обстановке конца 1930-х годов.

      Хотя кризисные моменты были заложены в Версальской системе изначально, первые признаки кризиса европейского порядка обозначились лишь в начале 1930-х годов. Мировой экономический кризис, начавшийся в конце 1929 г., открыл новую фазу в развитии Версальской системы. Он заставил ведущие страны Европы сконцентрировать свое внимание, прежде всего, на решении внутренних проблем, а сохранение стабильности межвоенной системы на время отошло на второй план. С середины 1930-х годов конфликтный потенциал европейского порядка стал стремительно возрастать. Версальская модель международных отношений вступила в фазу системного кризиса. Способность и готовность её членов решать спорные проблемы путем переговоров быстро уменьшалась и, наоборот, росло желание добиваться своих целей силовым путем. В Европе стали формироваться очаги повышенной напряженности, грозившие развалить действие системного механизма.

      С входом войск вермахта в демилитаризованную Рейнскую область 7 марта 1936 г. и началом гражданской войны в Испании в июле того же года кризисные тенденции проявились с особой силой и остротой. На протяжении 1936 - 1937 гг. испанский конфликт оставался в центре внимания дипломатии великих держав. Но с середины 1937 г. центр международной политики постепенно перемещался с Пиренейского полуострова в Центральную Европу, где завязался новый узел международных противоречий - претензии германского третьего рейха на Австрийскую республику.

      К середине 1937 г. западные державы продолжали проводить политику невмешательства в испанские события, которая на практике означала блокаду республиканской Испании. Лондон и Париж как бы не замечали все усиливавшегося итало-германского вмешательства на стороне генерала Ф. Франко. Постепенно политика невмешательства в гражданскую войну в Испании трансформировалась в политику умиротворения фашистских диктаторов на европейском континенте. Речь шла уже не о восстановлении исторической справедливости или локализации внутреннего конфликта, а об удовлетворении агрессивных требований Италии и, особенно, Германии в отношении слабых стран Европы, что не могло произойти без нарушения основных статей мирных договоров 1919 г. Англия и Франция были словно загипнотизированы растущей мощью фашистских держав. Не последнюю роль в этом сыграло их сближение, формирование "оси" Берлин-Рим. В то же время система коллективной безопасности, способная остановить диктаторов, трещала по швам, а в англо-французском лагере не наблюдалось должного единства, необходимого для сохранения своих позиций на континенте.

      В этих условиях наилучшим способом отвести угрозу от собственной безопасности была признана политика умиротворения, целью которой являлось предотвращение большой войны посредством модернизации Версальской системы. Жертвами такой политики неизбежно становились слабые страны Европы. Даже глава британского Форин Оффис Э. Иден, которого нельзя назвать ревностным приверженцем умиротворения диктаторов, говорил в отношении Испании, что готов пойти на любые действия ради достижения европейского мира20. В Лондоне надеялись, что после подписания в начале 1937 г. "джентльменского" соглашения с Италией, призванного улучшить англо-итальянские отношения, появился неплохой шанс урегулировать отношения и с Германией. В Англии рассчитывали убедить Германию решить спорные вопросы, не прибегая к силовым акциям.

      В то же время, верно оценивая ситуацию, фашистские державы решили перейти в наступление. На повестку дня встал вопрос о германской агрессии в отношении Австрии. Надо заметить, что проблема аншлюса появилась фазу после окончания первой мировой войны. Однако статья 80 Версальского мирного договора обязывала Германию признать независимость Австрии. Это условие мира, так же как и многие другие, было принято далеко не всеми в Германии. В 1924 г. вождь германских нацистов А. Гитлер, австриец по происхождению, в книге "Майн кампф" заявил, что объединение Австрии с Германией является его жизненной задачей, которую надо осуществить любыми возможными средствами.

      Проблема заключалась в том, что, начиная с 1933 г., присоединение к Германии для австрийцев означало присоединение именно к нацистской Германии. В октябре 1933 г. социал-демократы сняли пункт об аншлюсе из своей программы. Правые партии, поддерживавшие федерального канцлера Э. Дольфуса, также не горели желанием попасть в объятия германского фюрера. С весны 1933 г. отношения между Берлином и Веной становились все более напряженными. Германия пыталась активно влиять на внутриполитическую жизнь Австрии, внедряя свою агентуру во все государственные структуры этой страны. В ответ австрийское правительство Дольфуса 19 июня 1933 г. запретило деятельность национал-социалистов как политической партии. Однако Берлин не отказался от своей линии в отношении Австрии, что в итоге выразилось в нацистском путче против австрийского правительства, в результате которого был убит канцлер Дольфус.




      Германские реваншисты, наиболее радикальным представителем которых был Гитлер, стремились сбросить "оковы Версаля" в четыре этапа. Первый вопрос - репарационный - был решен еще до прихода нацистов к власти. Гитлер стремился сконцентрировать усилия на остальных трех направлениях - военном, территориальном и колониальном. В то же время он понимал, что решение таких вопросов невозможно осуществить в одночасье. Поэтому вначале основной упор был сделан именно на возрождении военной мощи Германии. При этом большую роль нацистское руководство уделяло укреплению экономической мощи германского государства.

      В марте 1935 г. в нарушение статей Версальского договора было объявлено о создании военно-воздушного флота Германии, о введении в стране всеобщей воинской повинности и об увеличении германской армии мирного времени до 300 тыс. чел. Эти шаги Гитлера касались внутренней политики Германии и не представляли серьезной угрозы для существования Версальской системы. Но лишь до тех пор, пока истинные цели Гитлера на посту германского канцлера не стали окончательно ясны. Заложив основы военной мощи третьего рейха, Гитлер перешел к решению территориального вопроса. Вскоре Германия путем плебисцита присоединила Саар.
      7 марта 1936 г. германские войска вошли в демилитаризованную Рейнскую зону. Разразился острейший международный кризис, стратегические и политико-дипломатические последствия которого были очень серьезными. Версальская система вступила в фазу кризиса. Германия впервые после окончания первой мировой войны откровенно нарушила границы, закрепленные в Версале. Ремилитаризация Рейнской области обозначила отход Великобритании от жестких рамок Версальского договора, ослабление позиций Франции в Центральной Европе и существенное улучшение отношений между Италией и Германией. Все это не могло не вызывать тревогу в Вене. Основной гарант австрийской независимости - треугольник Лондон-Париж-Рим - был значительно ослаблен.

      11 июля 1936 г. было подписано "Дружественное соглашение" между Германией и Австрией. В соглашении подтверждалось, что "вопрос об австрийском национал-социализме" есть внутреннее дело Австрии, и Германия не окажет на него влияние ни прямо, ни косвенно. В обмен на это заявление австрийское правительство обязалось, что оно "в своей общей политике, и особенно в отношении Германской империи, будет придерживаться той принципиальной линии, которая соответствует факту, что Австрия признает себя немецким государством"21.

      Реакция в стане западных демократий на австро-германское соглашение была различной. Большинство британской общественности с удовлетворением приняло известие об этом соглашении, полагая, что австро-германское сближение "стабилизирует процессы в Центральной Европе" и послужит укреплению позиций западных демократий в Европе22. Во Франции многие рассматривали австро-германское соглашение как еще один шаг Гитлера на пути к аншлюсу Австрии, "всего лишь смену методов для получения одной единственной цели. Думается, что Гитлер устал трясти дерево, и согласен подождать, когда яблоко само упадет в его корзину"23.

      14 апреля 1937 г. австрийское министерство иностранных дел сообщало послу в Лондоне, что "признание Великобританией и Францией только в принципе независимости Австрии не дает ей возможности согласовывать свою внешнюю политику с Лондоном и Парижем". Австрийская республика хотела бы рассмотреть вопрос о более тесной политике с этими странами, "если бы они могли дать эффективные гарантии политической и территориальной целостности Австрии". Однако этот демарш не получил ответа24. В Лондоне все больше одерживали верх сторонники уступок европейским диктаторам.

      Ключевым рубежом в развитии политики умиротворения следует считать назначение премьер-министром Великобритании Н. Чемберлена 28 мая 1937 г. Чемберлен являлся убежденным сторонником умиротворения фашистских держав. Кроме того, новый премьер не считал центрально-европейские проблемы непосредственной угрозой британской безопасности. Еще в апреле 1937 г. послом в Берлин был назначен Н. Гендерсон, известный своими прогерманскими настроениями. И Гендерсон, и Чемберлен были уверены, что Провидение выбрало именно их для спасения мира в Европе. Такое стремление к миру любой ценой отодвинуло на второй план британские национальные интересы почти во всей Европе.

      5 ноября 1937 г. состоялось совещание в имперской канцелярии в Берлине, известное в истории как "хосбахское совещание", на котором Гитлер объявил о своем стремлении аннексировать Австрию и Чехословакию25.

      Вскоре ближайший сподвижник Чемберлена лорд Галифакс получил приглашение одного из влиятельнейших лиц третьего рейха Г. Геринга посетить Международную охотничью выставку в Германии. По словам очевидца тех событий, Чемберлен не мог упустить такую возможность, несмотря на отсутствие подобного энтузиазма в стенах Форин Оффис26.

      19 ноября 1937 г. в немецком Оберзальцберге состоялась встреча между представителем английского правительства лордом Галифаксом и Гитлером. Галифакс заявил, что англо-германские переговоры могли бы подготовить почву для создания пакта четырех западных держав, на основе которого мог быть построен европейский мир. Он также отметил, что Германия расценивается исключительно как великая и суверенная страна. Кроме того, английская сторона не думает, что статус-кво должен оставаться в силе при всех условиях. В ходе беседы Галифакс пояснил, о каких изменениях статус-кво идет речь: "К этим вопросам относятся Данциг, Австрия и Чехословакия. Англия заинтересована лишь в том, чтобы эти изменения были произведены путем мирной эволюции и чтобы можно было избежать методов, которые могут причинить дальнейшие потрясения, которых не желали бы ни фюрер, ни другие страны". На это Гитлер ответил, что урегулирование чехословацкого и австрийского вопросов должно проходить на разумной основе. Касаясь Австрии, Гитлер заявил, что выполнение соглашения от 11 июля 1936 г. должно снять все спорные вопросы между двумя странами27.

      29 ноября 1937 г. в Лондоне состоялась конференция руководителей английского и французского правительств, рассматривавшая важнейшие международные проблемы в свете итогов визита Галифакса в Берлин и наметившая программу действий на будущее.

      Чемберлен в очередной раз заявил, что проблемы Центральной и Восточной Европы не могут стать препятствием на пути заключения "пакта четырех". Идеи заявил французам: "Вопрос об Австрии имеет больший интерес для Италии, чем для Англии. Более того, в Англии понимают, что в определенное время должна установиться более тесная связь между Германией и Австрией. Хотят, однако, чтобы решение силой было предотвращено"28.

      В британском парламенте считали, что любые действия Германии в Центральной Европе не должны ни в коей мере стать поводом для войны (casus belli) между Германией и Великобританией. Выступая в палате лордов, один из деятелей консервативной партии лорд Арнольд заявлял, что население Германии составляет 70 млн. чел., и если немцы в Австрии и Чехословакии объединятся с Германией, население последней будет 80 млн. Далее лорд вопрошал: "Стоит ли Британии воевать во имя предотвращения этого, даже если подобное и возможно?" Другой член палаты лордов отмечал, что постоянный мир в Европе невозможен без более близкого взаимопонимания Берлина и Лондона, даже если ради этого потребуется пожертвовать чем-либо в Центральной Европе29.

      Точка зрения руководителей Франции, которая уже находилась в фарватере британской внешней политики, совпадала с позицией Англии, несмотря на то, что нарушение независимости Австрии противоречило интересам Франции в Европе более глубоко, чем интересам Великобритании. Осенью 1937 г. германский посол в Вене Ф. Папен посетил Париж. В беседе с французским вице-премьером Л. Блюмом он поставил условием достижения франко-германского "согласия" предоставление "свободы рук в Австрии"30.
      Конец 1937 г. ознаменовал существенный крен в политике западных демократий в сторону умиротворения агрессоров. В декабре 1937 г. член американской дипломатической миссии в Вене У. Карр докладывал госсекретарю К. Хэллу о своей встрече с директором европейского отдела "Таймс" Ф. Берчалом. В отношении австрийского вопроса, последний сообщил своему собеседнику, что, насколько ему известно из информированных источников, Германия собирается захватить Австрию в марте 1938 г.31

      Действительно, в то время как западные державы шли на уступки фашистским странам, последние набирали мощь и готовились перехватить инициативу в международной политике. В 1938 г. Германия перешла к более активным действиям в австрийском вопросе. В январе 1938 г. Геринг сообщил австрийскому статс-секретарю Шмидту, что аншлюс неизбежен. Когда же последний предложил урегулировать австро-германские от ношения на разумной основе, Геринг заявил, что если австрийцам не нравится слово "аннексия", они могут называть это партнерством32.

      Тем временем в Вене полицией были арестованы нацистские заговорщики. Стражи порядка изъяли документы, которые получили название "бумаги Тафса". В них содержались инструкции заместителя Гитлера по партии Р. Гесса лидерам австрийских нацистов Леопольду и Тафсу: "Общая ситуация в Германии показывает, что пришло время для действий в Австрии. Англия занята конфликтом на Ближнем Востоке; более того, она до сих пор втянута в абиссинский кризис и испанский конфликт, который создает угрозу Гибралтару. Франция неспособна к решительным действиям ввиду внутренних социальных проблем, тяжелого экономического положения и неясностью испанской ситуации. Чехословакия находится в тяжелом положении из-за резкого роста активности генлейновской партии, словацкого и венгерского меньшинств, а также ослабления положения Франции в Европе. Югославия опасается восстановления Габсбургской монархии, которое возродит старый конфликт между сербами, хорватами и словенцами; она приветствует любое действие, которое раз и навсегда снимет вопрос о реставрации Габсбургов в Австрии. Наконец, позиции Италии оказались ослаблены в результате войны в Эфиопии и испанского конфликта до такой степени, что она теперь зависит от германской дружбы и не станет активно противодействовать любым акциям, которые не затрагивают ее непосредственных жизненных интересов. Предполагается, что новые гарантии в отношении границы по Бреннеру обеспечат нейтралитет Муссолини"33.

      В конце января, в надежде урегулировать австро-германские отношения, австрийский канцлер К. фон Шушниг, сменивший убитого нацистами в 1934 г. Дольфуса, проинформировал Папена о своем намерении встретиться с Гитлером. Шушниг был согласен на встречу при соблюдении ряда условий: "1. Он должен быть приглашен Гитлером; 2. Он должен быть заранее проинформирован о вопросах, вынесенных на обсуждение, и получить подтверждение, что соглашение от 11 июля 1936 года останется в силе; 3. Гитлер должен скоординировать со мной (Шушнигом - А. Н.) коммюнике по итогам встречи, в котором будет подтверждено соглашение от 11 июля"34. Папен одобрил инициативу Шушнига, но, прибыв в Берлин в разгар перестановок в нацистских верхах, он не нашел у Гитлера поддержку своему начинанию35.

      Вскоре Папен был освобожден от своей должности посла в Вене, но внезапно Гитлер передумал и поручил ему организовать встречу с Шушнигом. Папен передал Шушнигу слова Гитлера: "Гитлер приглашает Вас на встречу в Берхтесгаден обсудить все разногласия, проявившиеся в результате соглашения от 11 июля 1936 года между двумя нациями... Данное соглашение между Австрией и Германией будет сохранено и подтверждено... Гитлер согласен принять ваши предложения и выступить с совместным коммюнике, в которое будет включено соглашение от 11 июля 1936 года"36. Шушниг проинформировал австрийский кабинет министров о своем решении отправиться в Германию. Кроме того, о его планах были извещены Муссолини, британский и французский послы, а также папский нунций37.

      12 февраля 1938 г. Папен, Шушниг и статс-секретарь министерства иностранных дел Австрии Шмидт прибыли в виллу Гитлера Бергхоф, вблизи Берхтесгадена. Уже первая беседа Гитлера с Шушнигом имела характер ультиматума. В течение двух часов Гитлер говорил австрийскому канцлеру о его неправильной - ненемецкой - политике и в заключении сообщил, что он принял решение так или иначе разрешить австрийский вопрос, даже если для этого понадобится применение военной силы. Он заверял Шушнига, что Австрия не может рассчитывать на поддержку какой-либо державы. "Не верьте тому, что кто-нибудь в мире может этому воспрепятствовать! Италия? О Муссолини я не беспокоюсь; с Италией меня связывает тесная дружба. Англия? Она не двинет пальцем ради Австрии... Франция? Два года назад мы вошли в Рейнскую зону горстью солдат, тогда я рисковал всем. Но теперь время Франции прошло. До сих пор я достигал всего, чего хотел!"38 Через несколько часов австрийская делегация во главе с Шушнигом была принята министром иностранных дел рейха И. фон Риббентропом. В присутствии Папена ей был вручен проект соглашения - "предел уступок, сделанных фюрером", как заявил Риббентроп. Проект содержал следующие требования: 1. Назначить лидера австрийских нацистов А. Зейсс-Инкварта министром общественной безопасности с правами полного и неограниченного контроля над полицейскими силами Австрии; 2. Другого национал-социалиста Г. Фишбека - членом правительства по вопросам австро-германских экономических отношений и смежных с ними областей; 3. Освободить всех находящихся в заключении нацистов, прекратить судебные дела против них, в том числе и против участников убийства Дольфуса; 4. Восстановить их в должностях и правах; 5. Принять в австрийскую армию для несения службы 100 германских офицеров и послать столько же австрийских офицеров в германскую армию; 6. Предоставить нацистам свободу пропаганды, принять их в Отечественный фронт на равных с другими его составными частями; 7. За все это германское правительство готово подтвердить соглашение от 11 июля 1936 года - "снова заявить о признании независимости Австрии и невмешательства в ее внутренние дела".

      В ходе переговоров Шушниг добился только согласия на то, чтобы Фишбек был назначен не членом правительства, а федеральным комиссаром; количество офицеров, подлежащих обмену для несения службы в армиях обоих государств, должно составлять хотя и 100, но направляться в две очереди, по 50 человек. После этого Шушниг был снова доставлен к Гитлеру, и последний заявил, что документ больше обсуждать нечего, он должен быть принят без изменений, иначе он, Гитлер, в течение ночи решит, что делать. Когда Шушниг ответил, что амнистию может дать только президент В. Миклас и срок в три дня не может быть выдержан, Гитлер вспылил и покинул комнату. Через полчаса Гитлер снова принял австрийцев и сообщил им, что первый раз в своей жизни он изменил свое мнение. Шушнигу было предложено подписать документ и доложить его президенту. Гитлер дал на выполнение всех требований еще три дня, заявив: "В противном случае дела пойдут своим естественным путем". В тот же день, 12 февраля 1938 г. Шушниг подписал соглашение без дальнейшей дискуссии39.

      Вернувшись со встречи, австрийский канцлер сказал: "Десять часов боролся с сумасшедшим"40. Шушниг называет остальные четыре недели после встречи в Берхтесгадене временем агонии Австрии41. Соглашение от 12 февраля 1938 г., навязанное Гитлером Австрии и означавшее начало конца ее независимости, не встретило протеста со стороны западных демократий, хотя европейские дипломаты были прекрасно осведомлены о характере и итогах "беседы" Гитлера с Шушнигом. Так, французский посол в Берлине после беседы с Риббентропом доносил главе министерства иностранных дел Франции И. Дельбосу, что встреча двух канцлеров в Берхтесгадене является "лишь этапом на пути поглощения Германией Австрии"42. Гитлер же продолжал убеждать Париж, что решение австрийского вопроса послужит толчком к улучшению франко-германских отношений. Посол Франции в Германии А. Франсуа-Понсэ подчеркивал в ответ большую заинтересованность Франции в данном вопросе. Он говорил Гитлеру, что "французское правительство будет радо всему тому, что укрепит существующий мир, всему, что будет содействовать обеспечению независимости и целостности Австрии"43.

      Австрийское правительство само информировало дружественные державы, что соглашение от 12 февраля 1938 г. не меняет сути соглашения 11 июля 1936 г. Опираясь на все это, Дельбос заявил, что нет никакого основания, чтобы Франция опротестовала Берхтесгаденское соглашение44. Посол рейха во Франции И. фон Вельчек писал в Берлин, что похоже в Париже нет четкого плана действий в отношении австрийских событий. "Во Франции, - писал посол, - не видят моральной основы для активного противодействия германским планам. Австрийская независимость была гарантирована фронтом Отрезы и Лигой наций - оба института сейчас практически мертвы. Париж вряд ли решится на какие-либо действия, не имеющие под собой юридического базиса. Многие во Франции уже говорят "Fini Austriae" (конец Австрии - А. Н.)"45.

      18 февраля в Париж пришла новая телеграмма из посольства в Берлине. Франсуа-Понсэ сообщил, что Риббентроп снова заявил ему, что австрийская проблема касается только Германии и Австрии, и что Берлин будет рассматривать "как недопустимое вмешательство всякую инициативу третьей стороны"46. 18 февраля в Париж пришло и сообщение из США, в котором временный поверенный в делах отметил, что правительство США не вмешается в германо-австрийский конфликт на стороне Австрии47.

      Во Франции росла озабоченность в связи с угрозой независимости Австрии. Под давлением этих настроений 18 февраля французское правительство предложило Чемберлену выступить с совместным демаршем в Берлине. В нем должна была быть подчеркнута важность суверенитета Австрии для мира и равновесия сил в Европе и заявлено, что всякие попытки со стороны Германии силой изменить статус-кво в Центральной Европе встретят решительное сопротивление западных держав. Дельбос предлагал британскому правительству совместно с французским кабинетом до 20 февраля выступить в Берлине со специальным заявлением48.

      Тем временем 20 февраля 1938 года Гитлер выступил в рейхстаге с речью, в которой, выразив удовлетворение по поводу подписания соглашения 12 февраля с Австрией и поблагодарив Шушнига за солидарность в вопросах политики обеих стран, снова угрожающе напомнил: "Только два прилегающих к нашим границам государства охватывают массу в десять миллионов немцев... Мировая держава, исполненная собственного достоинства, не может долго мириться с тем, что стоящие на ее стороне немцы подвергаются тяжелым страданиям из-за их симпатий или за их тесную приверженность к своему народу"49.

      Французская "Тан" так отреагировала на речь Гитлера: "Фюрер говорил о "духе взаимопонимания". Шуншиг заявил, что в Берхтесгадене все было сделано "ради мира". Но какой же мир может быть основан на безжалостно навязанном диктате?"50 Британская "Таймс" критиковала собственное правительство за то, что оно отказывается от интересов в Центральной и Восточной Европе51.

      23 февраля в беседе с главой МИД Германии К. фон Нейратом Фрасуа-Понсэ предупредил германского министра, что Франция не может согласиться с аннексией Австрии рейхом, чья независимость гарантирована международными договорами. В ответ Ней-рат заявил, что не видит возможным вмешательство Франции в то, что он считает внутренним делом Германии. В ответ на замечание французского посла, что 80-ти миллионный рейх в центре Европы будет угрожать безопасности Франции и всему балансу сил в Европе, Нейрат заметил, что то же самое можно сказать и о мобилизации негров из французских колоний для создания военного превосходства в Европе. Когда же Франсуа-Понсэ заявил, что для восстановления баланса сил Франции придется снова сблизиться с Советским Союзом, Нейрат лишь пожелал ему удачи в этом начинании"52.

      Тем временем Шушниг решил дать ответ на речь Гитлера. 24 февраля он выступил по радио с обращением к австрийскому народу. Анализируя соглашения 11 июля 1936 г. и 12 февраля 1938 г., он заявил, что никаких больше уступок быть не может53.

      Правящие круги европейских государств поняли речь Шушнига как волю к сопротивлению, а речь Гитлера как угрозу не остановиться ни перед чем, даже перед войной с Австрией. Итальянский диктатор Б. Муссолини, получивший копию текста выступления австрийского канцлера еще до самого выступления, оценил ее положительно54. Французский политический деятель Э. Эррио признавался, что речь Шушнига заставила его рыдать.

      25 февраля в Форин Оффис послу Франции Ш. Корбену вручили меморандум, содержавший ответ британского правительства на французский запрос. В нем французское правительство упрекали в том, что его предложения по австрийскому вопросу обличены лишь в словесные формулы, "не подкрепленные указаниями на конкретные действия". Британский кабинет со своей стороны указывал, что после достигнутого 12 февраля "соглашения" между Гитлером и Шушнигом события в Австрии могут принять характер "нормальной эволюции". Германский посол в Париже Вельчек писал Нейрату, что британский министр иностранных дел Иден высказывался за принятие решительных мер в отношении ситуации в Центральной Европе, однако встретил жесткую оппозицию со стороны Чемберлена, для которого этот регион и Австрия были лишь частью англо-итальянских взаимоотношений55.

      Между Иденом и Чемберленом существовали серьезные разногласия по вопросам внешней политики. В итоге 21 февраля 1938 г. глава Форин Оффис был вынужден покинуть свой пост. Уход Идена вселил еще больше уверенности в Гитлера. В Берлине сочли, что раз Чемберлен готов пожертвовать собственным министром иностранных дел ради умиротворения диктаторов, то им не следует опасаться решительных действий со стороны Великобритании. После беседы с английским послом в Вене Папен докладывал Гитлеру, что "отставка Идена состоялась не столько из-за его позиции в отношении Италии, сколько из-за его готовности солидаризоваться с Францией по австрийскому вопросу"56.

      Отставка Идена сняла последнее препятствие на пути британской политики умиротворения. Новый министр иностранных дел лорд Галифакс не видел смысла в совместном англо-французском демарше в поддержку австрийской независимости. Британское правительство отказывалось даже на словах сделать какое-либо предупреждение Гитлеру и упорно стремилось "разрешить" австрийскую проблему на основе тех положений, которые Галифакс высказал Гитлеру 19 ноября 1937 г57. Уровень стабильности Версальской системы стремительно понижался.

      2 марта Дельбос направил Корбену ноту в ответ на британский меморандум от 25 февраля, в которой выражалось сожаление по поводу отказа английского правительства выступить с совместным предупреждением Берлину по австрийскому вопросу. В ней указывалось, что "уклонение западных держав от совместных действий вдохновило правительство рейха на новые мероприятия на пути реализации германского плана в отношении Австрии"58.

      Как раз в тот день, когда Корбэн вручил ноту Галифаксу, 3 марта британский посол Гендерсон попытался выяснить намерения Гитлера. Гитлер заявил, что "в урегулирование своих отношений с родственными странами или со странами с большим количеством немецкого населения Германия не позволит вмешиваться третьим державам... Если Англия в дальнейшем будет противодействовать германским попыткам произвести здесь справедливое и разумное урегулирование, то тогда наступит момент, когда придется воевать... Если когда-либо в Австрии или Чехословакии будут стрелять в немцев, Германская империя немедленно вступится... Если в Австрии или Чехословакии произойдут взрывы изнутри, Германия не останется нейтральной, а будет действовать молниеносно"59.

      6 марта в британской прессе прямо был поставлен вопрос о целесообразности британской поддержки Австрии. Автор статьи спрашивал, является ли Австрия гармоничным государством. "Это вызывает большие сомнения. Значительная часть населения активно требует более тесного союза с рейхом. Конфликт будет означать войну. Это семейное дело германской расы. Нам там делать нечего"60, - отмечало одно из влиятельнейших британских периодических изданий.