17 сообщений в этой теме

А. В. Сафронов. Государства раннежелезного века Палистин и (Ах)хиява в северной Сирии и Киликии: еще раз об отражении миграций «народов моря» в греческой эпической традиции1.

В статье рассматриваются два государства раннежелезного века в Северной Сирии и Киликии – Палистин и (Ах)хиява, которые были созданы «народами моря» в начале 12 в. до н.э. Опираясь на надписи Рамсеса III, данные археологии Восточного Средиземноморья и греческую эпическую традицию о походе Мопса и Амфилоха в Киликию, Сирию и Финикию, автор предполагает, что греческая традиция зафиксировала две волны «народов моря». Одна из них происходила из Южной Греции и была вызвана коллапсом микенского мира, вторая – с северо-запада Анатолии, где согласно надписям Рамсеса III произошла война. Возникновение царств Палистин и (Ах)хиявы, которые были созданы разными этническими группами, еще раз подтверждает представление о длительном и неоднородном процессе миграций «народов моря».

В 2009 году Д. Хокинс издал лувийскую иероглифическую надпись, которая была найдена в 2003 году при раскопках Телль Тайнат на территории юго-восточной Турции, в долине Амук. Археологические слои I тыс. до н. э. в Телль Тайнат сейчас идентифицированы как Кунулуа, столица государства с двойным названием Патина/Унки (Harrison 2010: 84), упоминаемого в надписях ассирийских царей Ашшурнацирапала II и Салманасара III 9 в. до н. э.2

Текст же надписи следующий: (§ 1) Я – Тайта, герой, царь страны Pa-TA5-sà-ti-ni. (§ 2) Моему господину, бога Грозы Халеба я посвятил изображение. (§ 3) Бог Грозы Халеба сделал меня... (§ 4) (Тот), кто придет в этот храм поклониться богу, (§ 5) если он– царь, (§ 6) да будет позволено ему пожертвовать быка и овцу. (§ 7) Если же он…. царский сын, (§ 8) или землевладелец, (§ 9) или господин приречной страны, (§ 10) да
будет ему также позволено пожертвовать овцу. (§ 11) Если же он – человек более низкого ранга, (§ 12) Пусть это будут хлеб, возлияние и… (Hawkins 2009: 169).

Сама по себе эта стандартная посвятительная надпись не представляла бы большого исторического интереса, если бы не упоминаемый в ней политоним. Правитель Тайта и его жена Купапияс уже были известны до этого из других лувийских иероглифических надписей на стелах, найденных в Мехарде и Шейзаре, неподалеку от Хамы в Сирии. В них Тайта именуется как царь страны wa/i-TA4-sà-ti-ni (Hawkins 2000: 403, 415–417).

Однако Д. Хокинс указал, что графемы T4/T5 лувийского иероглифического письма в период Новохеттского Царства передавались в клинописи как ali и ala, а в постхеттский период слились в la/i (Hawkins 2009: 171). Таким образом, название страны, которой правил Тайта, на самом деле, звучало как Palistin-/Walistin!3

Исследователи сразу же сопоставили название государства Тайты с филистимлянами, одним из племен коалиции «народов моря», обрушившихся на Восточное Средиземноморье в начале 12 в. до н. э. (Hawkins 2009: 171; Harrison 2010: 83). Действительно, египетское название Prst.w, которое впервые упоминается в надписях 5-го и 8-го годов правления Рамсеса III (1193 и 1190 гг. до н. э. соответственно)4, полностью совпадает с обозначением государства Тайты. Упоминаемое в Ветхом Завете 294 раза этноним Pelištîm (мн.ч.)/Pelešet (ед. ч.) и производное от него прилагательное Pelištî (Machinist 2000: 54), как и страна Palastú/Pilišta ассирийских надписей 9–8 вв. до н. э. (RLA X: 527) также совпадают с наименованием царства Палистин на севере долины Оронта. Хронологически государство Палистин не могло возникнуть ранее конца Новохеттского Царства в начале 12 в. до н. э. и позднее начала 9 в. до н. э., когда она уже в видоизмененной форме Патина/Унки встречается в надписях Ашшурнацирапала II и Салманасара III.

Палеографические особенности надписи из Телль Тайнат указывают, что она была создана около 1100–1000 г. до н. э. (Hawkins 2009: 171–172). Иными словами, государство Палистин должно было существовать в период с начала 12 до 10 в. до н. э. Оно, судя по находкам надписей Тайты, охватывала районы Алеппо и Хамы, а также территории государств I тыс. до н. э. Унки, Арпада и Хамата (Hawkins, 2009: 171–172). В позднебронзовом веке это были территории государств Мукиша, Нийи и Нухашше (Harrison 2010:84; см. также карты в: Witcke, Olshausen, Szydlak 2007: 15, 33, 43). Директор «Tayinat Archaeological Project» Т. Харрисон в отчетах о раскопках слоев раннежелезного века Телль Тайнат указал, что в начале 12 в. до н. э. этот город был вновь заселен после 800-летнего перерыва, причем исследователь отмечает находки большого количества керамики Позднеэлладского периода III: C1 (далее – ПЭ III: C1), а также грузил для натяжения нитей в ткацких станках, которые единодушно отождествляются как эгейские артефакты, распространенные как на юге Балканского полуострова (Микены, Тиринф), так и в левантийских городах начала 12 в. до н. э. с керамикой ПЭ III:C1 (Harrison 2010: 88–90). Кроме того, исследователь отмечал наличие культовых статуэток, что также позволяет говорить об сильном эгейском влиянии в Телль Тайнат начала 12 в. до н. э. (Harrison 2009: 187; 2010: 90–91).

Таким образом, сходство названия царства Палистин с именем филистимлян и данные археологии Телль Тайнат свидетельствуют о возникновении на равнине Амук мощного государственного образования, созданного«народами моря» во время их передвижений в начале 12 в. до н. э. Происхождение же большей части «народов моря» на основании анализа их материальной культуры в Леванте сейчас связывается исследователями с областями Эгеиды (Yasur-Landau 2010: 192–193).

Если мы обратимся к египетским источникам времени Рамсеса III и угаритским текстам времени падения Угарита, мы увидим, что гипотеза о создании «народами моря» государства Палистин в Сирии ими прямо подтверждается. В надписи 5-го года, когда впервые упоминается столкновение Рамсеса III с филистимлянами (Сафронов2006: 124–125), в череде пространных славословий фараону неожиданно упоминается следующее: (13) Cтрана Амурру (превратилась) в пепел, (14) нет семени его, пленены все люди его, рассеяны и покорены. Все <люди> земли его (т. е. Амурру) пришли как просители, (15) чтобы увидеть великого Ра Египта для себя. Прекрасен Атон для них, Ра, выходящий (и) (16) поднимающийся над землей, Шу Египта, тот, который в вышине. Говорили они: «Будь высоко, Ра, страна наша уничтожена. Мы (17) – в стране жизни, где тьма изгнана» (MH I: Pl. 27)5. В надписи же 8-го года правления Рамсеса III дается более детальная информация о разрушении страны Амурру: «(16) Чужеземья заключили союз на своих островах. Пришли в движение и рассеялись в сутолоке борьбы страны в один миг. Не устояла ни одна страна перед руками их, начиная с Хатти, Коде, Каркемиша. Арцава и (17) Аласия опустошены в [один миг]. [Разбит был ими] лагерь в месте одном посреди Аммуру. Уничтожили они людей его, землю его, которые (стали) несуществующими. Они шли, и пламя занималось впереди них по направлению к Земле Возлюбленной. Их конфедерация (состояла) (18) из пелесет, текер, шакалуша, дану(на), вашаша. Страны объединенные, наложили они длань свою на земли до круга земли. Сердца их (были) тверды и уверенны: «Наши замыслы сбудутся!» (MH I: Pl. 46). В обеих надписях речь идет о разрушении «народами моря» государств Малой Азии и Сирии и создании своих поселений. Примечательно, что государство Амурру названо промежуточным пунктом на пути «народов моря» в Египет, которое они уничтожили, и на территории которого создали свое государство (Safronov 2008: 315). Если посмотреть на карту Сирии позднебронзового – раннежелезного века, то государство Палистин фактически граничило с землями, которые в позднебронзовом веке входили в состав Амурру (Witcke, Olshausen, Szydlak, 2007: 15, Karte A: C2, 33, Karte B: C2). На основании египетских надписей можно предположить, что государство Палистин было создано в начале 12 в. до н. э. после разрушения «народами моря» государств Сирии. Это подтверждают и тексты, найденные в Угарите.

Незадолго до падения Угарита о нападении «народов моря» на вошедшее позднее в состав страны Палистин царство Мукиш со столицей в Алалахе сообщает письмо RS 16.402. Угаритский чиновник Эвир-Шуррума в письме своей госпоже (возможно, матери последнего угаритского царя Аммурапи) упоминает, что враг перевалил через Аманус и захватил Мукиш (Astour 1966: 257–258; Singer 1999: 724–725). Возможно, в этой же связи следует рассматривать аккадское письмо RS 34.143, в котором царь Каркемиша упрекает правителя Угарита за то, что последний удерживает лучшую часть колесничих войск и посылает ему вопреки вассальному договору с царем хеттов небоеспособные контингенты (Singer 1999: 723–724). Базироваться же угаритские воинские подразделения должны были как раз в Мукише.

1280px-Ugarit_01.jpg
Руины Угарита

 

Таким образом, мы видим, что в начале 12 в. до н. э. в Северной Сирии мигрирующими «народами моря» было создано государство, название которого является одинаковым с наименованием Палестины в Южном Леванте6. Факт существования двух Палестин – северной и южной, указывает на то, что передвижения «народов моря», зафиксированные египетскими источниками в 12 в. до н. э., были достаточно длительным процессом, в ходе которого основывались новые города и государства, и происходило смешение мигрантов с местным населением. Наличие же поселений «народов моря», достаточно удаленных от моря, позволяет предположить, что основным путем миграции «народов моря» был сухопутный (Yassur-Landau 2010: 163, 329). Приведенные выше данные заставляют отказаться от высказывавшихся предположений о проникновении филистимлян на юг Леванта главным образом по морю (Barako 2001: 220–221), а также от гипотезы (Drews 2000: 166), согласно которой данные надписей и рельефов заупокойного храма в Мединет Абу, свидетельствующие о миграционном характере передвижений«народов моря», недостоверны.

В связи проблемой возникновения новых государств на пути следования «народов моря» к Египту необходимо упомянуть еще об одной находке, тесно связанной с эгейскими миграциями начала 12 в. до н. э. В 1997 году в 30 км к югу от Аданы в Чинекёй на постаменте статуи, изображающей стоящее на бычьей упряжке божество, была обнаружена финикийско-лувийская билингва царя страны Куэ Урикки, современника Тиглатпаласара III и Саргона II (Tekoglu, Lemaire 2000: 974). Надпись гласит: (1) Я – Варика, сын[…], потомок Мукаса, царь (Ах)хиявы, [слуга] бога Грозы, [человек бога Грозы]. (2) Я, Варика, расширил [(территорию) города (Ах)хиявы, (3) [и сделал процветающей] равнину (Ах)хиявы благодаря помощи бога Грозы и моих отеческих богов. (4) Я прибавил коней к коням, (5) Я добавил войско к войску. (6) Царь Ассирии и весь царский дом Ассирии стали мне как отец и мать. (7) И (Ах)хиява и Ассирия стали единым домом. (8) Я сокрушил [могучую] крепость, (9) [и я построил] крепости – восемь на востоке и семь на западе. (10) Эти места были…. для дворца приречной страны. (11) И я сам […..] в стране... города [….] (12) [….все] очень хорошие вещи (Beckman, Bryce, Cline 2011: 265).

Как уже неоднократно отмечалось, название страны Хиявы в надписи Урикки является формой с аферезой от названия страны Аххиява (Tekoglu, Lemaire 2000: 982–983; Beckman, Bryce, Cline 2011: 266), хорошо известного государства текстов периода Новохеттского царства, которое сейчас практически всеми сопоставляется с греками-ахейцами и помещается либо в Эгеиде в общем, либо конкретно на юге Балканского полуострова (Beckman, Bryce, Cline 2011:281–283; Kelder 2010: 119–120; обзор библиографии по проблеме Аххиявы см.: Fischer 2010: 69–124). Появление на территории позднейшей Киликии царства (Ах)хиявы теперь рассматривается как свидетельство миграции ахейских греков из Эгеиды на территорию южной Анатолии в начале 12 в. до н. э. (Beckman, Bryce, Cline 2011: 266). В этой связи примечательно то, что в хорошо известной финикийско-лувийской билингве Азитиватаса из Каратепе страна (Ах)хиява упоминается под названием Аданавана, а народ, ее населявший, назван данунитами (Hawkins 2000: 49–51). В надписи же 8-го года правления Рамсеса III в коалиции «народов моря» упоминаются дануна (MH I: Pl. 46), которых сопоставляли с данунитами, обитателями Киликии, отказываясь признать их связь с данайцами и, следовательно, участие ахейских греков в миграциях«народов моря» начала 12 в. до н. э. (см. обзор мнений: Гиндин, Цымбурский 1996: 159–164).

Теперь, когда появилась возможность соотнести Аххияву и данунитов, можно констатировать участие ахейских греков в передвижениях «народов моря», что и до этого наглядно демонстрировалось данными археологии, свидетельствующими о появлении в Восточном Средиземноморье носителей позднемикенской культуры в начале 12 в. до н. э. (Cline 2010: 813–814).

Поскольку в надписях из Каратепе и Чинекей правители описаны как династы из Дома Муксуса/Мопса (BT MPŠ финикийской надписи (Hawkins 2000: 49–51), для объяснения его появления в Киликии уже пытались привлечь достаточно многочисленные свидетельства греческой традиции о лидийском герое Мопсе (Vanschoonwinkel 1990: 195–199; Yakubovich 2008: 190–195). Вкратце ее можно изложить следующим образом. После взятия Трои ахейцы под предводительством Амфилоха и Калханта сожгли свои корабли и вместе с соратниками пришли по суше в Колофон в Лидии. Здесь они встретили сына Аполлона Мопса, который вступил в состязание с Калхантом в искусстве прорицания. После поражения Калхант умер, а Мопс, Амфилох и их спутники продвинулись далее на восток, перешли Тавр и осели в Памфилии и Киликии, где основали ряд городов (Vanschoonwinkel 1990: 185–187). По данным Страбона, Амфилох и Мопс вступили в поединок из-за царской власти в Киликии и в поединке убили друг друга (Strabo. XIV.5.16). Геродот и греческий поэт Каллин сообщают, что Мопс и его люди продвинулись в Сирию и Финикию (Vanschoonwinkel 1990: 192). Ксанф Лидийский упоминает, что Мопс, сын Лида пришел в Аскалон и бросил там местную богиню Атаргатис в озеро (Vanschoonwinkel 1990: 193; Гиндин, Цымбурский 1996: 153).

Традиция о походах Мопса, несомненно, восходит, по меньшей мере, к первой половине I тыс. до н.э. Она была известна жившему в 7 в. до н. э. Калину. Неоплатоник 5 в. н. э. Прокл упоминает о том, что он описывает сюжет о смерти Калханта в Колофоне по сочинению жившего не позднее первой половины VI в. до н. э. Гагия из Трезена. Последнему приписывалось составление киклической поэмы Nοστοι о возвращении греческих героев после взятия Трои (Тронский1988: 70–71). Согласно Страбону (Strabo. XIV. 1: 27), миф о состязании в искусстве прорицания между Калхантом и Мопсом был хорошо знаком Гесиоду, жившему в конце 8 – начале 7 вв. до н. э. (Тронский 1988: 61). Крайне важное свидетельство привел Геродот (Herod. VII: 91): «Эти (киликийцы/Κιλικες) в древние времена назывались гипахейцами» (ουτοι δε το παλαιον Υπαχαιοι εκαλεοντο).

Имя Киликии впервые встречается в 723 г. до н. э. в надписях ассийрийского царя Салманасара V (Гиндин 1993: 58, 70). Однако к 8 в. до н. э. киликийцы обитали не в самой Киликии, а к северу от нее, в Катаонии в верховьях Галиса. В Киликию же они пришли же лишь на рубеже 8–7 вв. до н. э. (Гиндин 1993: 70). Таким образом, Геродот сохранил древнее название обитателей позднейшей Киликии, которое, по меньшей мере, должно восходить ко времени, не позднее 9 в. до н. э. Это тем более интересно, поскольку само название Υπ-αχαιοι означает «под-ахейцы», т. е. те, кто находятся под властью ахейцев (Гиндин, Цымбурский 1996: 154). В таком случае представляется полностью обоснованным провести параллели между Хиявой надписи Урикки, Аххиявой хеттских текстов и древним обозначением названием киликийцев Υπαχαιοι, зафиксированным Геродотом (Tekoglu, Lemaire 2000: 982–984).

Подводя итог, можно сказать, что мы имеем весомые аргументы, которые свидетельствуют, что после падения Хеттского царства в начале 12 в. до н. э. на территории Киликии возникает царство Аххиява, название которого было принесено эгейскими мигрантами. Это подтверждается и данными археологии Киликии, в частности, Тарса, которые свидетельствуют, что после пожара, уничтожившего поселение Позднебронзового периода IIa (период Новохеттского царства), в Тарсе возникает позднемикенское поселение (Vanschoonwinkel 1990: 192; Yasur-Landau 2010: 140–154, 159–161).

А. А. Немировский, проанализировав данные греческой традиции о Мопсе, Калханте и Амфилохе, отметил их противоречия относительно места присоединения Мопса к походу Амфилоха и Калханта. На этом основании он пришел к выводу, что изначально существовало два независимых сюжета, лишь впоследствии объединенных традицией в единое целое. Первый из них был связан с движением Амфилоха и Калханта после взятия Трои на юг Анатолии, в Сирию и Финикию. Второй отражает совершенно независимую традицию о Мопсе, пришедшем из Лидии в Киликию (Немировский 2000: 11).

Исследователь предположил, что предание о походе Амфилоха и Калханта является реминисценцией передвижений «народов моря» при Рамсесе III (Немировский 2000: 11–12). При этом сообщение Каллина о том, что Мопс возглавил поход людей Амфилоха и Калханта и дошел с ними до Сирии и Финикии, А. А. Немировский считает поздней интерполяцией в более ранний текст, в котором изначально Мопс отсутствовал (Немировский 2000: 11–12). Само же предание о передвижении Мопса из Лидии в Киликию так и осталось необъясненным исследователем.

Учитывая новые данные о существовании в Сирии и Киликии созданных «народами моря» государств Палистин и (Ах)хиява, которой правили возводившие свой род к Мопсу династы, позволим себе дополнить и несколько видоизменить гипотезу исследователя. Нами уже неоднократно приводился перевод надписи 5-го года правления Рамсеса III, в котором, на наш взгляд, упоминается война, опустошившая родину трех племен «народов моря» – пелесет, текер и турша и вызвавшая их передвижение в Восточное Средиземноморье (Сафронов 2006: 124–130; Сафронов 2009: 144–152; Safronov 2008: 311–315). Эти племена на основании сопоставления египетских текстов, данных археологии и греческой традиции мы помещали в северо-западной Анатолии (Сафронов 2006: 130–138). Кроме того, у нас есть неоспоримые данные археологии о том, что после коллапса микенского мира в конце ПЭ III B греки мигрируют из Южной Греции в Восточное Средиземноморье, прежде всего, на Кипр и в Киликию (Yasur-Landau 2010: 140–154, 159–161). Таким образом, по независимым от греческой традиции источникам прослеживаются две волны переселений начала 12 в. до н. э. – одна из распадающегося микенского мира, другая – из районов Западной и Северо-Западной Анатолии. Это позволяет предполагать, что в традиции о походах Мопса, Амфилоха и Калханта, по-видимому, действительно слились воспоминания как о миграции ахейских греков, так и о миграции населения западной Анатолии в начале 12 в. до н. э. на юг Анатолии и в страны Леванта. Возникновение государственных образований Палистин и (Ах)хиявы на пути следования «народов моря» в Южный Левант, которые, по-видимому, были созданы разными этническими группами, а также данные текстов Рамсеса III, описывающие «народы моря» как разношерстную коалицию племен, еще раз подтверждают представление о смешанном и неоднородном характере миграций «народов моря», которые могли продолжаться длительное время и происходить из разных районов Эгеиды и Западной Анатолии (Yasur-Landau 2010: 335–345).


1. Работа выполнена в рамках гранта МК-3263.2012.6. Автор благодарен Совету по грантам при Президенте Российской Федерации за финансовую поддержку.
2. Ассирийское название Унки (KURUnqaja) происходит из арамейского ‘mq «низменная равнина». Оттуда же происходит современное название Амук (RLA IV, 160; Hawkins 2009: 171).
3. Более позднее написание в новоассирийских надписях Pat(t)in, второго наименования государства Унки, восходит к лувийскому иероглифическому Palistin (Hawkins 2009: 171–172).
4. Здесь и далее используется средняя линия новоегипетской хронологии, согласно которой начало правления Рамсеса II приходится на 1290 г. до н. э.
5. В целях экономии места здесь и далее транслитерация надписей Рамсеса III опущена. С иероглифической транскрипцией издания экспедиции Восточного института Чикагского университета в Мединет Абу, по которой осуществлен перевод, можно ознакомиться онлайн http://oi.uchicago.edu/pdf/oip8.pdf (дата обращения: 20. 05. 2012).
6. Недавно было выдвинуто предположение, что упоминание t3 Prst.w «земля пелесет/филистимлян» в надписях Рамсеса III относится не к Палестине в Южном Леванте, перешедшей к филистимлянам после утраты египтянами контроля над этой территорией, а к сирийскому государству Палистин (Kahn 2011: 3–5). В дальнейшем Палестина именно как обозначение страны точно фиксируется в египетских текстах лишь при XXII династии, в 10 в. до н. э. (Steindorff 1939: 32, Pl. VII: 2, 32–33), хотя в Ветхом Завете филистимляне уже определенно населяют Палестину в эпоху Судей, Саула и Давида, т. е. в 12–11 вв. до н. э. (Hawkins 2009: 171). Поэтому вопрос о соответствии «земли Пелесет» надписей Рамсеса III «южной» Палестине требует дальнейшего исследования.

Сокращения

MH – Medinet Habu, Volume I. Earlier Historical Records of Ramses III. Chicago, 1930.
NEA – Near Eastern Archaeology. Boston.
RLA – Reallexicon der Assyriologie. Bd. 1 – … B., 1928 – …

Литература

Гиндин 1993 – Гиндин Л. А. Население гомеровской Трои. Историко-филологические исследования по этнолоиги древней Анатолии. М.
Гиндин, Цымбурский 1996 – Гиндин Л. А., Цымбурский В. Л. Гомер и история Восточного Средиземноморья. М.
Немировский 2000 – Немировский А. А. К вопросу об отражении анатолийского этнополитического переворота начала XII в. до н. э. в греческой традиции// Античность: общество и идеи. Казань.
Сафронов 2006 – Сафронов А. В. Упоминание о войне на северо-западе Анатолии в надписях Рамсеса III // Вестник древней истории. №4.
Сафронов 2009 – Сафронов А. В. К трактовке сткк. 51–52 надписи 5-го года правления Рамсеса III из его заупокойного храма в Мединет Абу // Вестник Московского государственного областного университета. Серия: История и политические науки. №1.
Тронский 1988 – Тронский И. М. История античной литературы. М.
Astour 1965 – Astour M. C. New Evidence of the Last Days of Ugarit // American Journal of Archaeology. Vol. 69/3.
Barako 2001 – Barako J.The Seaborne Migration of the Philistines. Ph.D. dissertation, Harvard University.
Beckman, Bryce, Cline 2011 – Beckman G. M., Bryce T. R., Cline E. Н. The Ahhiyawa Texts. Atlanta.
Cline 2010 – The Oxford Handbook of the Bronze Age Aegean / Cline E.H. ed. Oxford; New York.
Drews 2000 – Drews R. Medinet Habu: Oxcarts, Ships, and Migration Theories // Journal of Near Eastern Studies. Vol. 59/3.
Harrison 2009 – Neo-Hittites in the “Land of Palistin”: Renewed Investigations at Tell Ta‛yinat on the Plain of Antioch // NEA. 2009. 72/4.
Harrison 2010 – Harrison Th. The LateBronze/Early Iron Age Transition in the North Orontes Valley // Societies in Transition: Evolutionary Processes in the Northern Levant between Late Bronze Age II and Early Iron Age. Papers Presented on the Occasion of the 20th Anniversary of the New Excavation in Tell Afis : Bologna, 15th November, 2007. / Fabrizio Venturi ed./ Bologna.
Hawkins 2000 – Hawkins J. D. Corpus of Hieroglyphic Luwian Inscriptions. Volume 1: Inscriptions of the Iron Age. Berlin; New York.
Hawkins 2009 – Hawkins J. D. Cilicia,the Amuq, and Allepo. New Light in a Dark Age // NEA. №72/4.
Machinist 2000 – Machinist P. Biblical Traditions: The Philistines and Israelite History // Sea Peoples and their world: the Reassessment / Oren E. ed. Philadelphia.
Kahn 2011 – Kahn D. The Campaign of Rameses III against Philistia // Journal of Ancient Egyptian Interconnections. Vol. 3/4 (https://journals.uair.arizona.edu/index.php/jaei/article/view/12638).
Safronov 2008 – Safronov A. One unusual example of the sentence with impersonal subject in Ramses’ III 5th year inscription // Lingua Aegyptia. Journal of Egyptian Language Studies. Vol. 16. Göttingen.
Singer 1999 – Singer I. A Poplitical History of Ugarit // Handbook of Ugaritic Studies / Watson W. G. E., Wyat N. eds. Leiden; Boston; Köln.
Steindorff 1939 – Steindorff G. The Statuette of an Egyptian Commissioner in Syria // Journal of Egyptian Archaeology. Vol. 25.
Tekoglu, Lemaire 2000 – Tekoglu R., Lemaire A., Ipek I., Kasim Tosun A. La bilingue royale louvito-phénicienne de Çineköy // Académie des inscriptions et belles-lettres. Comptes-rendus des séances de l'année 2000 Janvier – Mars. Paris. T. 144/3.
Vanschoonwinkel 1990 – Vanschoonwinkel J, Mopsos: légendes et réalité // Hethitica X. Louvain-la-Neuve.
Witcke, Olshausen, Szydlak 2007 – Witcke A.-M., Olshausen E., Szydlak R. Historiker Atlas der antiken Welt (= Der Neue Pauly Supplemente Band 3). Stuttgart; Weimar.
Yakubovich 2008 – Yakubovich I. Sociolinguistics ofthe Luvian Language. Ph.D. dissertation, http://oi.uchicago.edu/pdf/yakubovich_diss_2008.pdf.
Yasur-Landau 2010 – Yasur-Landau A.The Philistines and Aegean Migration at the End of the Late Bronze Age. New York.

 

Индоевропейское языкознание и классическая филология - XVI, СПб., 2012, С. 750-760.

2 пользователям понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах


Хочу добавить, что неких ахиййун Птолемей помещает на северо-черноморском побережье Кавказа,в предгорной зоне.

Можно еще отметить что (как я читал) староабхазо-абазинское "ахъы" означало "князь, правитель, знатный человек" - по сведениям античных авторов (Страбон), народы местные управлялись знатными аристократами, из среды которых выбирался ими старший.

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Это вы еще Петра Золина не читали. Вот он на основе Птолемея совершенно глобальные выводы делает. :o

А если серьезно - Плиний пишет об апсилах (gens Absilae) и санигах (gens Sannigae).

"Перипл" Флавия Арриана сообщает:

«Мы проехали мимо следующих народов: с трапезунтийцами, как говорит и Ксенофонт, граничат колхи... Рядом с ними живут макроны и иниохи; у них царь Анхиал. С макронами и иниохами граничат зидриты; они подвластны Фарасману. [Рядом] с зидритами – лазы; царем у лазов – Малас, получивший свою власть от тебя. За лазами следуют апсилы (Ἀψίλααι); у них царь Юлиан (βασιλεὺς δέ αὐτῶν Ἰουλιανός), получивший царство от твоего отца. С апсилами граничат аваски (Ἀβασκοί); у авасков царь Рисмаг (Ἀβασκῶν βασιλεὺς Ῥησμάγος); этот также получил свою власть от тебя. Рядом с авасками – саниги (Σανίγαι), в земле которых лежит Севастополь; царь санигов Спадаг (Σανιγῶν βασιλεὺς Σπαδάγας) получил царство от тебя» [scythica et Caucasica, т. 1, вып. 1, с. 222].

Об ахеях конкретно говорит вроде только Страбон:

«У моря [лежит] азиатская часть Воспорского царства и Синдика, а за нею [живут] ахеи (Ἀχαιοὶ), зиги (Ζυγοὶ), иниохи (Ἡνίοχοι), керкеты (Κερκέται) и макропогоны (Μακροπώγωνες). Выше их лежат теснины вшеедов (Φθειροφάγων). За иниохами [находится] Колхида (ἡ Κολχίς), лежащая под Кавказскими и Мосхийскими горами» [scythica et Caucasica, т. 1, вып. 1, с. 130].

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

ну а по адыгски "хы" значит "море", если уж языки затронул в предыдущем посте

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Саниги это черкесы-жанеевщы, апсилы это одно из абхазских племен. Касательно же реального наполнения этнонимов то Аххиява это греки. Пеоесет, тукур и турша это вероятно малоазийские народы. Не верю в связь пеласгов с Палестину, иначе бы это отметили греки в своих трудах. Аххиява это тоже что и дануна египетских источников. Что характерно Гомер называет греков данайцами вкладывая это название в уста троянцу. Пелесет вероятно пеласги, шарданы это культура стрителей нурагов на Сардинии, шекелеш это сицилийские сикулы, текер или тевкры должны быть одним из народов Малой Азии, как впрочем и турша (тирсены). WŠŠ (условно: «ўэшеш») — не опознан. RK, L’KK, RWK — отождествляется с хеттским Лукка и греческим Λύκιοι, то есть с ликийцами.MŠWŠ (условно: «мешўэш») — отождествляется c ассирийским Мушки, греческим Μόσχοι, библейским Мешех; они же, вероятно, фригийцы или армяне. DRDNY — обычно ассоциируются с гомеровскими Δαρδάνιοι, одно из малоазийских племен, вероятно из окрестностей Трои. JKWŠ, JQJWŠ, JKWS (условно читается: «экўэш») — обычно отождествляется с хеттским Аххийава, гомеровским Ἀχαιϝοί, позднее — Ἀχαιοί, то есть греками ахейцами. DNJN, TNJ, DJN (условно: «денйен») — отождествляются с хеттским Дануна, греческим Δαναοί, то есть греками. Таким образом переселение народов моря это в основном движение народов Восточного Средиземноморья. Это так сказать далекие предшественники викингов только в роли Англии, Ирландии, Франции и Германии Египет, Хеттское государство и государства Ближнего Востока по отношению к которым вторглиеся варвары.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

у нас кстати есть такая фамилия - "Шардан", хотя "Шортан" тоже есть

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Шортан это от кыпчаков у которых племя джортан (чертан).

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

А в каком источнике такое племя упоминается?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Цитата: Митридат Май 11, 2004, 00:24

 

Надеюсь, что не буду слишком нудным, но постараюсь «разжевать» проблему подробно. Когда-то я увлекался проблемой так сильно, что даже вёл переписку с археологами и лингвистами, занимающимися древним Средиземноморьем.

Хотя в XIX веке филистимляне считались народом легендарным, многие историки даже не верили в их существование, но ХХ век всё расставил по местам. Проблема была в том, что до ХХ века история чётко делилась на «западную» и «восточную», и граница как раз проходила по границе Турции – до Турции археологи могли копать, в Турции и дальше (мусульманские земли) – нет. Но древние народы такого политического деления не знали, поэтому раскопки в Турции, начиная с Генриха Шлимана, пролили свет на многие факты и греческой истории, и истории многих других народов.

Библия прямо говорит: филистимляне суть остатки тех, кто происходит с Крита. На Крите древние историки выделяли два крупных народа: истинные критяне (средиземноморской внешности), а также пеласги, которые считались пришельцами. Кроме Крита, пеласги обитали в Греции (по Геродоту, Греция до греков называлась Пеласгией) и в Малой Азии, откуда они, видимо, на Крит и пришли.

Случайно ли сходство названий «пеласги» (в греческой транскрипции) и «филистимляне» (в еврейской)? В 1960-е гг. это было только гипотезой, сейчас многие историки античности уверены, что не случайно. П-Р-Ш-Т, упоминаемые египтянами среди «народов моря», пришли как раз из того региона, где греческие историки локализовали пеласгов. Вооружение и одежда пеласгов, изображенных на египетских рельефах, похожи на критские, шлем с гребнем – тоже их изобретение (первоначально это был символ петуха, птицы, посвящённой Солнцу, которому поклонялись на Крите).

На острове Кипр существовала культура, родственная критской, но появилась она на несколько столетий позже. Хотя киприоты использовали письменность, похожую на критскую, однако формальный анализ надписей говорит, что язык был другим. Возможно, он принадлежал пеласгам, а не критянам – тем самым пеласгам, которые, добравшись до Палестины, стали известны как филистимляне. На Кипре в ходу были две письменности – более древняя, «кипро-минойская», из которой дешифрованы всего около 10 знаков, и более поздняя, большинство надписей которой сделаны на греческом (благодаря чему она и дешифрована). Но несколько надписей более поздним кипрским письмом выполнены на неизвестном языке, они читаются, но непонятны. Об этом языке – чуть позже.

От кого произошли филистимляне в Палестине – от кипрских пеласгов, или от пеласгов в составе «народов моря» - судить не берусь. Увы, сами филистимляне не оставили никаких надписей. Из их языка через Библию дошла всего пара слов: «серен» (титул вождя) и «Дагон» (имя верховного бога). Не свидетельство ли это того, что они не имеют отношение к пеласгам Крита и Кипра? Но на Крите и на Кипре грамотность не была всеобщей, подавляющее большинство найденных надписей – канцелярские, меньшинство – печати должностных лиц. В Греции и Малой Азии, где также обитали пеласги, во времена минойской культуры (до XV в. до н.э.) у них не было своей письменности, т.к. по своему уровню они сильно отставали от критян. А вот у малоазиатских пеласгов никакой письменности в те времена точно не было.

Но может быть, пеласги оставили надписи в более поздние времена, когда появился греческий алфавит? Такой надписью может быть знаменитая Лемносская стела. Многие историки, в том числе Геродот, среди мест, где обитали последние сохранившиеся носители языка пеласгов, упоминали в первую очередь остров Лемнос. На камне изображён человек в тоге с копьём, язык надписи – непонятен. Интересно другое – по лексике и грамматике надписи можно судить, что её язык близко родственен языку этрусков (см., напр., сборник «Тайны древних письмён. Проблемы дешифровки», М. 1975).

Интересно то, что по мнению древних историков, в формировании этноса этрусков принимали участие два древних народа – пеласги и тиррены. Причём обоих историки выводят именно из Малой Азии. Но более того – среди мест обитания тирренов и пеласгов упоминаются одни и те же места, в частности, остров Лемнос. Всё это заставляет некоторых современных историков предположить, что пеласги и тиррены суть один и тот же народ, просто сами себя они называли пеласгами, а кто-то другой называл их тирренами.

Но такое открытие не прибавляет энтузиазма, а скорее наоборот. Ведь язык этрусков, как и язык пеласгов, также недешифрован. На самом деле, всё не так плохо. Этрусских надписей найдено огромное множество, и за прошедшие несколько сот лет этрускология сделала большие шаги. Уже в XIX в. удалось формальным методом определить содержание ряда этрусских надгробных надписей, в ХХ в. была составлена грамматика этрусского языка и словарь из около 150 слов, а находка в 1960 г. двуязычного текста – таблички на финикийском и на этрусском языках – показала, что дешифровка движется в верном направлении. Наиболее перспективной версией считается версия покойного академика И.М.Дьяконова, который нашёл сходство в грамматике и лексике между этрусским, с одной стороны – и хурритским, с другой. Это объясняет многие «странности» этрусской культурной традиции. В частности, на протяжении всей своей истории этруски закупали предметы культа из Урарту (урарты произошли от хурритов). Где Рим, где Урарту – думаю, объяснять не надо, дорога дальняя. Но более того – символы числительных у этрусков и урартов также совпадали, были и другие совпадения. Подробно можно прочитать о них в книге А.И.Немировского «Этруски: от мифа к истории» - книга тем ценна, что написана ещё до появления версии Дьяконова, и что исторический материал в ней собран весьма добротно.

Но если этруски произошли от хурритов, значит, промежуточное звено между этрусками и хурритами – пеласги, т.е. филистимляне? Скорее всего, так и есть. В начале II тысячелетия до н.э. хурриты обитали частично на юге Малой Азии, а частично – в горах нынешнего Курдистана (курды считаются потомками хурритов, принявшими персидский язык). Потом «вдруг» историки перестают упоминать хурритов на юге Малой Азии… зато так же «вдруг» там появляются пеласги. И уже оттуда, из Малой Азии, совершают набеги на Крит, затем, несколько столетий спустя – в составе «народов моря» на Египет, и т.д. Если бы пеласги пришли туда, вытеснив хурритов – это была бы неслабая война, вряд ли бы она осталась незамеченной. А так – был один многочисленный народ, стал другой, не менее многочисленный.

Итак, в нашем «историческом детективе» участвовали несколько народов – пеласги, филистимляне, «этеокиприоты» (догреческие обитатели Кипра), этруски, хурриты. Историки, которым я доверяю, считают: это всё звенья одной цепи. Т.е. сначала были хурриты на юге Малой Азии, от них произошли пеласги (а также урарты и ряд других народов). Затем часть пеласгов вторглась на Крит, оттуда – на Кипр. Затем малоазиатские пеласги учинили поход «народов моря» на Египет. От кого произошли филистимляне в Палестине – от кипрских пеласгов, или от пеласгов в составе «народов моря» - судить не берусь (но скорее от вторых, поскольку греки могли захватить Кипр ещё до похода «народов моря»). В Палестине филистимляне оказались чужими и были частично ассимилированы, частично истреблены. На этом история «филистимлянской» ветви пеласгов заканчивается. Малоазиатские же пеласги частично попали в Грецию, где были ассимилированы греками, частично – в Италию, где дали начало этрусскому народу, и тоже в конце концов были ассимилированы римлянами. Мораль сей басни такова: do not expand beyond your abilities (Copyright: Sid Meyer, Civilization II).

Резюме: язык филистимлян – хурритский по происхождению. Из источников, кроме упомянутых выше, могу порекомендовать, например, «Историю древнего Востока», М. 1988, т. 2. А также старый, но ставший классикой сборник "Языки древней Передней Азии", М. 1965. В проблеме происхождения хурритского языка не считаю себя компетентным, могу лишь сослаться на мнение того же Дьяконова, который считает его родственным нынешним нахско-дагестанским языкам. Во всяком случае, НЕ СЕМИТСКИМ.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Цитата: Митридат Май 12, 2015, 18:15

Наконец удалось свести воедино публикации по филистимскому языку.
Вывод следующий:
* где-то с IX в. до н.э. филистимляне массово переходят на местные семитские диалекты, и переход завершается около VI-VII в. до н.э., и в течение двух последующих веков под "филистимским" понимается именно местный семитский диалект, на котором сохранились фрагментарные надписи.
* тем не менее, изначально они говорили на ином, несемитском языке, от которого сохранились не только глоссы, но и несколько фрагментарных текстов. Язык, скорее всего, индоевропейский (анатолийский?) Есть пара моментов, по которым его можно сблизить с карийским языком.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Об ахеях конкретно говорит вроде только Страбон:

Нет. Не он один. Ещё у Аппиана (Римская история, Митридатовы войны 67) упоминаются ахейцы на север от колхов, в Скифии (автор считает, что это заблудшие после Троянской войны греки):

 

67. Пользуясь спокойствием, Митридат постарался овладеть Боспором и назначил боспорцам в качестве правителя одного из своих сыновей, по имени Махару. Напав на живших севернее колхов ахейцев, которых считают заблудившимися при возвращении из Трои, и потеряв две трети своего войска в сражениях, от мороза и засад, он возвратился назад и послал в Рим уполномоченных, чтобы подписать договор.

 

 

 

и там же 69:

 

 

 

69. Митридат не раз уже на опыте познакомившись с римлянами, считал, что война, начатая им безо всякого повода и так скоро, и на этот раз будет особенно непримиримой; он поэтому позаботился обо всех приготовлениях, так как считал, что теперь столкновение будет решающим. Остаток лета и целую зиму он заготовлял лес, строил корабли и готовил оружие и собрал в разных местах побережья до 2 000 000 медимнов хлеба. В качестве союзников к нему присоединились, кроме прежних войск, халибы, армяне, скифы, тавры, ахейцы, гениохи, левкосуры и те, которые живут на землях так называемых амазонок около реки Термодонта. Такие силы присоединились к прежним его войскам из Азии, а когда он перешел в Европу, то присоединились из савроматов так называемые царские, язиги, кораллы, а из фракийцев те племена, которые живут по Истру, по горам Родоне и Гему, а также еще бастарны, самое сильное из них племя. Такие силы получил тогда Митридат из Европы. И собралось у него всего боевых сил, пехоты около 140 000, а всадников до 16 000. Кроме того, следовала за ним большая толпа проводников, носильщиков и купцов.

 

там же 102:

 

 

 

102. Как ни фантастичен был план, за который ухватился Митридат, однако он стал прилагать старания его выполнить. Он прошел через земли скифских племен, воинственных и враждебных, частью договариваясь с ними, частью принуждая их силою: так, даже будучи беглецом и в несчастии, он вызывал к себе почтение и страх. Он прошел мимо гениохов, (дружески) принявших его; ахейцев же обратил в бегство и преследовал. Говорят, что когда ахейцы возвращались из-под Трои, они бурей были занесены в Понт и много страдали от варваров, как эллины; они послали на родину за кораблями, но так как на них не обратили никакого внимания, они рассердились на все эллинское племя, и всех эллинов, которых брали в плен, они стали убивать по обычаю скифов, — сначала, в гневе, всех, с течением же времени только самых красивых из них, а потом тех, на кого падет жребий. Вот что рассказывают о скифских ахейцах. Когда Митридат вступил в область Мэотиды, над которой много правителей, то все они приняли его (дружески), ввиду славы его деяний и его царской власти, да и военная сила его, бывшая еще при нем, была значительна; они пропустили его и обменялись взаимно многими подарками; Митридат заключил с ними союз...

 

Также ахейцев Кавказа упоминает Диодор Сицилийский 40.4:

 

 

 

4. (1) Помпей начертал на плите, которую он установил как посвящение, отчёт о своих достижениях в Азии. Вот копия надписи: "Помпей Великий, сын Гнея, Император, освободил побережье обитаемого мира, и все острова по эту сторону океана от войны с пиратами и им подобных, человек, который освободил от осады царство Ариобарзана, Галатию и земли и провинции, находящиеся за пределами этого, Азию и Вифинию; который дал покровительство Пафлагонии и Понту, Армении и Ахайи, а также Иберии, Колхиде, Месопотамии, Софене, и Гордиене, привел в подчинение Дария, царя Мидии, Артола, царя иберов, Аристобула, царя Иудейского, Арету, царя Набатейской Аравии, Сирию, граничащую с Киликией, Иудею, Аравию, провинцию Кирену, ахейцев, язигов, соаниев, гениохов и другие племена вдоль побережья между Колхидой и Меотийским морем, и царей их, числом девять, и все народы, живущие между Понтом и Красным морем; расширил границы империи до пределов земли; и защитил, а в некоторых случаях увеличил доходы римского народа - он, изъяв статуи и изображения, воздвигнутые для богов, а также другие ценности, принятые от врага, посвятил богине двенадцать тысяч и шестьдесят золотых монет и триста семь талантов серебра".
Изменено пользователем andy4675

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Библия прямо говорит: филистимляне суть остатки тех, кто происходит с Крита.

Библия такого не говорит. Но называет филистимлян кафторитами. Кефтиу - известное из египетских источников название острова Крит во времена Крито-микенских цивилизаций. Было высказано предположение, что библейский Кафтор соответствует египетскому Кефтиу.

 

На Крите древние историки выделяли два крупных народа: истинные критяне (средиземноморской внешности), а также пеласги, которые считались пришельцами.

Чушь. Кто пишет о пеласгах на Крите? На Крите жили т. н. минойцы, а не пеласги (связь минойцев с пеласгами неясна, но она сомнительна). Кстати говоря минойцы смешанные с завоевателями ахейцами выжили на Крите как политическая сила и после дорийского завоевания, в виде этеокритян.

 

Кроме Крита, пеласги обитали ... и в Малой Азии, откуда они, видимо, на Крит и пришли.

 

Чушь. Самое многое что известно - пребывание пеласгов на Лемносе (где они были пришлыми). Лемнос - не Азия. Правда, Геродот сообщает об азиатском (малоазийском) происхождении этрусков, которых некоторые склонны считать родственными пеласгам.

 

по мнению древних историков, в формировании этноса этрусков принимали участие два древних народа – пеласги и тиррены. Причём обоих историки выводят именно из Малой Азии.

Пожалуй, только тирренов (то есть, собственно этрусков). Да и то - не все авторы выводили тирренов (этрусков) из Азии. Дионисий Галикарнасский (1.19.1; 1.20.1-2) говорит что народы тирренов (этрусков) и пеласгов не родственны, и что они коренные жители Италии, а не выходцы из Лидии:

 

 

 

мне кажется, что все, убежденные в тождестве тирренского и пеласгического народов, ошибаются.

 

 

 

я не думаю, что тиррены были выходцами из Лидии. Так как тиррены не имеют общего языка с ними, и нельзя сказать, что они пусть даже не употребляют близкое наречие, но сохраняют какие-то следы языка метрополии. Ведь тиррены не признают тех богов, каких почитают лидийцы, и не пользуются схожими законами и установлениями, но во всем этом больше отличаются от лидийцев, чем от пеласгов. 2. Сдается мне, что те, кто объявляет этот народ ниоткуда не пришедшим, но туземным, более близки к правде, потому что народ сей очень древен и ни на какое другое племя не похож по языку и образу жизни.

 

http://simposium.ru/ru/node/84

 

Но более того – среди мест обитания тирренов и пеласгов упоминаются одни и те же места, в частности, остров Лемнос.

Если (ЕСЛИ!) тиррены и жили тут, то это было порядком ранее прибытия сюда пеласгов. Пеласги бежали на Лемнос из Афин, о чём рассказывает Геродот.

 

 

В частности, на протяжении всей своей истории этруски закупали предметы культа из Урарту (урарты произошли от хурритов).

Что за чушь! Урарту прекратила своё существование в то же время, когда Этрурия только зарождалась! С какого перепугу этруски "всю свою историю" покупали продукцию из Урарту??? О каких веках речь, когда вы пишете "за всю свою историю"???

 

Подробно можно прочитать о них в книге А.И.Немировского «Этруски: от мифа к истории» - книга тем ценна, что написана ещё до появления версии Дьяконова, и что исторический материал в ней собран весьма добротно.

Вы смеётесь? Понятно же: советские учёные общались друг с другом, обменивались мнениями. Немировский, кажется, не был слишком далёк от круга Дьяконова. То есть версия в книге появилась не случайно.

 

Но если этруски произошли от хурритов, значит, промежуточное звено между этрусками и хурритами – пеласги, т.е. филистимляне? Скорее всего, так и есть. В начале II тысячелетия до н.э. хурриты обитали частично на юге Малой Азии, а частично – в горах нынешнего Курдистана (курды считаются потомками хурритов, принявшими персидский язык). Потом «вдруг» историки перестают упоминать хурритов на юге Малой Азии… зато так же «вдруг» там появляются пеласги.

Что за чушь? КТО упоминает пеласгов на юге Малой Азии? Где конкретно их упоминают: в Карии, в Лидии, в Ликии, в Памфилии или в Киликии?

 

Историки, которым я доверяю, считают

Лучше не доверяйте им так просто. Совет на будущее...

 

Т.е. сначала были хурриты на юге Малой Азии

КТО упоминает хурритов на юге Малой Азии? Где конкретно на юге? В Карии? В Ликии? В Памфилии? В Киликии?

 

кипрских пеласгов

Кто такие кипрские пеласги? Я знаю коренное население Кипра, минойских и ахейских колонистов, а также финикийских колонистов. Пеласги были и на Кипре?

 

Малоазиатские же пеласги частично попали в Грецию, где были ассимилированы греками, частично – в Италию, где дали начало этрусскому народу, и тоже в конце концов были ассимилированы римлянами.

Версия о малоазийском происхождении этрусков (изложенная Геродотом) производит их вовсе не от пеласгов, а от лидийцев. Каша у вас в голове...

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
тем не менее, изначально они говорили на ином, несемитском языке, от которого сохранились не только глоссы, но и несколько фрагментарных текстов. Язык, скорее всего, индоевропейский (анатолийский?)

Пеласги были неиндоевропейским народом. Этруски - тоже, кстати...

 

Есть пара моментов, по которым его можно сблизить с карийским языком.

Есть причины считать минойцев (коренное население Крита) близкородственным именно карийцам. Вот так то... 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Геродот  и  греческий  поэт  Каллин  сообщают,  что Мопс  и  его  люди  продвинулись  в  Сирию  и  Финикию (Vanschoonwinkel 1990: 192).
 

 

Про Каллина - преувеличение. “Mopsos and Cultural Exchange between Greeks and Locals in Cilicia,” in U. Dill and Ch. Walde, eds. Antike Mythen. Medien, Transformationen, Konstruktionen (Fritz Graf Festschrift). Berlin-NY: De Gruyter, 2009, 382-96:

Strabo reports that, “some of his men stayed in Pamphylia, while others scattered in Cilicia and Syria and even as far as Phoenicia”

 

Strab. 14.4.3 quoting Callisthenes, Alexander’s historian (4th century BC). In the manuscript tradition the text reads Callinus (the 7th century BC elegiac poet from Ephesos), but a palimpsest shows that Callisthenes was the original reference (see edition of palimpsest in Aly [1956] and textual criticism in Aly [1957]; cf. new edition of Strabo by Radt).

 

 

То есть палимпсест текста Страбона (то есть рукопись 5 века н. э. - самая древняя из сохранившихся!) показал, что в тексте Страбона ссылка шла не на Каллина (как в поздних манускриптах), а на КАЛЛИСФЕНА - современника Александра Македонского.

 

Традиция о походах Мопса, несомненно, восходит, по меньшей мере, к первой половине I тыс. до н.э. Она была известна жившему в 7 в. до н. э. Калину.
 

 

Нет. Не обязательно была известна. Каллин не писал об этом ничего. Тут ошибка средневековых манускриптов Страбона сыграла дурную шутку.

 

Геродот  и  греческий  поэт  Каллин  сообщают,  что Мопс  и  его  люди  продвинулись  в  Сирию  и  Финикию (Vanschoonwinkel 1990: 192).

Что конкретно написал Геродот о Мопсе в Сирии Финикии? Или просто о Мопсе?

 

Ксанф Лидийский упоминает, что Мопс, сын Лида пришел в Аскалон и бросил там местную богиню  Атаргатис  в  озеро (Vanschoonwinkel 1990: 193;  Гиндин, Цымбурский 1996: 153).

Этот Мопс был лидийцем, а не греком. Лид - эпоним лидийцев. Его упоминает и Геродот.

 

Традиция о походах Мопса, несомненно, восходит, по меньшей мере, к первой половине I тыс. до н.э. Она была известна жившему в 7 в. до н. э. Калину. Неоплатоник 5 в. н. э. Прокл упоминает о том, что он описывает сюжет о смерти Калханта в Колофоне по сочинению жившего не позднее первой половины VI в.  до  н. э.  Гагия  из  Трезена.  Последнему  приписывалось составление киклической поэмы Nοστοι о возвращении греческих героев после взятия Трои (Тронский1988: 70–71).

Калхант - не Мопс. Колофон - не Финикия, не Сирия, и даже не Киликия.

 

Согласно Страбону (Strabo. XIV. 1: 27), миф о состязании в искусстве прорицания между Калхантом и Мопсом был хорошо знаком Гесиоду, жившему в конце 8 – начале 7 вв. до н. э. (Тронский 1988: 61).

Действительно. Есть такое свидетельство - пожалуй, это самое древнее на данный момент сообщение о Мопсе (сыне Манто и внуке знаменитого фиванского прорицателя Тиресия - то есть о чистокровном греке), и о его состязании с Калхантом в Колофоне. Считается, что это отрывок из Меламподии. Поэма приписывалась (и продолжает приписываться) Гесиоду. Рассказ в данном отрывке, опять-таки, никак не касается Сирии и Финикии. Эпизод в Колофоне действительно был широко известен с глубокой древности, поскольку был связан с гибелью побеждённого Мопсом в искусстве прорицания Калханта.

 

Как уже неоднократно отмечалось, название страны Хиявы в надписи Урикки является формой с аферезой от названия страны Аххиява (Tekoglu, Lemaire 2000: 982–983; Beckman, Bryce, Cline 2011: 266)

Могло бы быть. Непонятно только, каким образом Ахийява переместилась с западной части Малой Азии в юго-восточную. Ну, и насчёт аферезы - не факт. Могло бы быть, но не факт.

 

страны Аххиява (Tekoglu, Lemaire 2000: 982–983; Beckman, Bryce, Cline 2011: 266), хорошо  известного  государства  текстов периода  Новохеттского  царства,  которое сейчас  практически всеми сопоставляется с греками-ахейцами и помещается либо в Эгеиде в общем, либо конкретно на юге Балканского полуострова (Beckman, Bryce, Cline 2011:281–283; Kelder 2010: 119–120; обзор  библиографии  по  проблеме  Аххиявы  см.: Fischer 2010: 69–124).

Тут надо заметить, что среди читателей гораздо большей популярностью пользуются идеи максималистов, нежели минималистов. Потому большинство публикаций и спекулирует на теме всевозможных отождествлений. Тем не менее, позиции минималистов так же крепки как и прежде, хотя публикаций со стороны минималистов гораздо меньше. Но это уже традиция...

 

Появление на территории позднейшей Киликии царства (Ах)хиявы  теперь  рассматривается  как  свидетельство миграции  ахейских греков  из  Эгеиды  на  территорию  южной Анатолии в начале 12 в. до н. э. (Beckman, Bryce, Cline 2011: 266). В этой связи примечательно то, что в хорошо известной финикийско-лувийской  билингве  Азитиватаса  из  Каратепе страна (Ах)хиява  упоминается  под  названием  Аданавана,  а народ, ее населявший, назван данунитами (Hawkins 2000: 49–51). В надписи же 8-го года правления Рамсеса III в коалиции «народов моря» упоминаются дануна (MH I: Pl. 46), которых сопоставляли с данунитами, обитателями Киликии, отказываясь признать  их  связь  с  данайцами  и,  следовательно,  участие ахейских греков в миграциях«народов моря» начала 12 в. до н. э. (см. обзор мнений: Гиндин, Цымбурский 1996: 159–164).

Ещё более знаменательно, что этноним данайцы пришёл по мифу в Грецию с Переднего Востока. Данай, брат Египта и сын Бела прибыл в Аргос, где был признан царём. В честь этого самого Даная ахейцы и назывались иногда отныне данайцами. В принципе, Данай мог быть и выходцем из Дануны. И тогда всё очень запутывается, относительно данунитов Киликии.

 

можно  констатировать  участие  ахейских  греков  в передвижениях «народов  моря»

Пока нельзя. На самом деле нет ни единого топонимического доказательства присутствия греков в Палестине, основном регионе расселения разбитых египтянами частей "народов моря" (по Масперо). Ку да девались греки? Где греческая топонимика (или антропонимика - она могла быть отражена в египетских текстах 11-6 веков до н. э., а также в текстах Библии, постоянно описывающей конфликты древних евреев с филистимлянами). Голиаф (около 1000 г. до н. э.) - негреческое имя. Газа, Аскалон, Ашдод - негреческие названия.

 

можно  констатировать  участие  ахейских  греков  в передвижениях «народов  моря», что  и  до  этого  наглядно демонстрировалось данными археологии, свидетельствующими о появлении в Восточном Средиземноморье носителей позднемикенской культуры в начале 12 в. до н. э. (Cline 2010: 813–814).

Ничто это не доказывало. Носителями передовой эгейской культуры мог быть кто угодно. Есть доказательства того, что некие народы с моря СПЕРВА обрушились именно на Микенскую цивилизацию. Греки сами нападали? Хорошо. Допустим. Тогда получается, что в дальнейшем греки примкнули к агрессорам.

 

В целом, тут ещё очень много неясностей. И однозначно об участии греков в походах "народов моря" говорить нельзя. Пока можно ограничиться только фразой "могло бы быть"... По крайней мере до тех пор, пока присутствие греков не будет доказано более наглядно. Например по некоей топонимике или антропонимике в Палестине 11-6 в. в. до н. э. До тех пор гипотеза может считаться недоказанной. Герни говорил о том же. И призывал считать отождествление ахайвасы, Ахийявы и данунов с греками-ахейцами и греками-данайцами не более чем "рабочей версией". Вполне эластичное и целесообразное предложение...

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Поскольку  в  надписях  из  Каратепе  и  Чинекей  правители описаны как династы из Дома Муксуса/Мопса (BT MPŠ финикийской надписи (Hawkins 2000: 49–51)

Было высказано мнение, что Муксус мог быть мифическим предком-эпонимом мушков.

 

Поскольку  в  надписях  из  Каратепе  и  Чинекей  правители описаны как династы из Дома Муксуса/Мопса (BT MPŠ финикийской надписи (Hawkins 2000: 49–51), для объяснения его появления  в  Киликии  уже  пытались  привлечь  достаточно многочисленные  свидетельства греческой  традиции  о  лидийском герое Мопсе (Vanschoonwinkel 1990: 195–199; Yakubovich 2008: 190–195).  Вкратце  ее  можно  изложить следующим образом.  После  взятия  Трои  ахейцы  под  предводительством Амфилоха  и  Калханта  сожгли  свои  корабли  и  вместе  с соратниками пришли по суше в Колофон в Лидии. Здесь они встретили сына Аполлона Мопса, который вступил в состязание с Калхантом в искусстве прорицания. После поражения Калхант умер, а Мопс, Амфилох и их спутники продвинулись далее на восток, перешли Тавр и осели в Памфилии и Киликии, где основали ряд городов (Vanschoonwinkel 1990: 185–187).

Ранние легенды спутаны с поздними. Традиция о походе Мопса в Киликию, Сирию и Финикию, судя по всему, имеет корни в Эллинистической литературной традиции. А конкретно - не ранее похода Александра Великого (именно тогда мы ВПЕРВЫЕ узнаём, что города прибрежных Памфилии и Киликии имели греческое происхождение). Судя по всему, эта традиция возникла по политическим мотивам (желание низов коренного населения сблизиться с пришлыми греческими верхами, и наоборот - взаимовыгодное взаимное признание родственным народом, а отнюдь не варварами).

 

Например Мопсуэстия - название киликийского города с ясными греческими чертами (как и менее густонаселённый город поблизости - Мопсукрена). Мопсуэстия переводится с греческого как "очаг Мопса", а Мопсукрена - как "родник Мопса". Однако нам известно, что кроме этого своего облагороженного эллинизированного названия, город носил и непонятное грекоязычному обитателю, явно местного "варварского" происхождения название Мамистра:

 

https://books.google.gr/books?id=-9IezYYSligC&pg=PA3&lpg=PA3&dq=Mamistra&source=bl&ots=wSS0X-ez1H&sig=JXhAR1Li_uhy_X6PiNXVmkkUl5Y&hl=ru&sa=X&ved=0CCYQ6AEwAWoVChMIxpr8mqWtxwIVBrUaCh1MVQZW#v=onepage&q=Mamistra&f=false

 

Названия Мопсуэстия и Мопсукрена стали впервые известны нам из источников, кажется, не ранее римского имперского периода.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Крайне важное свидетельство привел Геродот (Herod. VII: 91): «Эти (киликийцы/Κιλικες) в древние времена назывались гипахейцами» (ουτοι δε το παλαιον Υπαχαιοι εκαλεοντο).

А ахейцы упоминаются на Кавказе. Эко диво... Хотя Геродот действительно под гипахейцами мог подразумевах Хийяву.

 

Это тем более интересно, поскольку само название  Υπ-αχαιοι означает «под-ахейцы», т. е.  те,  кто  находятся  под  властью  ахейцев (Гиндин,  Цымбурский 1996: 154).

Можно понять слово гипахейцы (если оно действительно двусоставное) и иначе - "живущие ниже ахейцев", "живущие под ахейцами", "живущие ниже горы Ахей". Ведь Гипоплакийские Фивы (в Троаде) названы так не потому что они были под властью какого-то Плака, а потому что они лежали под горой Плака.

 

В  таком  случае  представляется  полностью обоснованным  провести  параллели  между Хиявой надписи Урикки, Аххиявой хеттских текстов и древним обозначением названием киликийцев  Υπαχαιοι, зафиксированным Геродотом (Tekoglu, Lemaire 2000: 982–984).

Конечно, не исключено. Спору нет...

 

А. А. Немировский, проанализировав данные греческой традиции о Мопсе, Калханте и Амфилохе, отметил их противоречия  относительно места  присоединения  Мопса  к  походу Амфилоха и Калханта. На этом основании он пришел к выводу, что изначально существовало два независимых сюжета, лишь впоследствии объединенных традицией в единое целое.

Правильнее сказать: первоначальный сюжет был немного подкорректирован в эпоху Эллинизма, с тем чтобы сблизить греческий и варварский мир. Очень сомнительны сообщения о многочисленных греческих городах, построенных повсеместно в Азии до Александра. Тем более что сами эти сообщения повествуют о походе Александра и о последующих событиях, но не ранее того. Свидетельства Геродота, Фукидида и Ксенофонта в этом плане куда более объективны, поскольку гораздо менее яркие.

 

сообщение Каллина о том, что Мопс возглавил поход людей Амфилоха и Калханта и дошел с ними до Сирии и Финикии, А. А.  Немировский  считает  поздней  интерполяцией  в  более ранний  текст,  в  котором  изначально  Мопс отсутствовал (Немировский 2000: 11–12).

Это вообще не текст Каллина. Палимпсест Географии Страбона показал, что насамом деле это написал не Каллин, а племянник Аристотеля Каллисфен.

 

Само же предание о передвижении Мопса  из  Лидии  в  Киликию  так  и  осталось  необъясненным исследователем.

Есть мнение, что Муксус это предок-эпоним мушков. Которые, кстати говоря, действительно участвовали в перемещениях последовавших вскоре после нашествия "народов моря".

 

Кроме того,  у  нас  есть неоспоримые данные  археологии  о  том, что после  коллапса  микенского  мира  в  конце  ПЭ III B  греки мигрируют из Южной Греции в Восточное Средиземноморье, прежде всего, на Кипр и в Киликию (Yasur-Landau 2010: 140–154, 159–161).

На Кипр - бесспорно. В Киликию - может быть. Но вряд ли массово. Скорее целесообразно говорить о культурном влиянии Кипра на Киликию в Раннем Бронзовом Веке:

 

 

 

During the Iron Age the influence of the Cypriot pottery production on Cilicia is striking in such a way that one is tempted to talk of a cultural koiné.

 

http://sirkeli.unibe.ch/gb/archaeological-research-in-cilicia/

 

И опять-таки: речь идёт о Равнинной Киликии, и исключительно о культурном влиянии. Трудно говорить о том, что Киликия стало объектом колонизации, а не культурных займов. Выводы по Тарсу относятся к "древним" уже прелиминарным раскопкам 1930 года. Тем не менее археологическая связь Киликии с Кипром в Эпоху Раннего Железа очевидна (не только по Тарсу).

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас

  • Похожие публикации

    • Сведения об Ак-Орде и Кок-Орде в свете устной исторической традиции
      Автор: Dark_Ambient
      Парунин А.В. Сведения об Ак-Орде и Кок-Орде в свете устной исторической традиции // Золотая Орда: история и культурное наследие: сборник научных материалов / Отв. ред. А.К. Кушкумбаев. Астана: ИП «BG-print», 2015. - С.51-61.
      [51]
      Результаты успешных монгольских операций в Азии и в Европе повергли в шок европейских интеллектуалов своего времени, которые мыслили о грядущей опасности в эсхатологическом ключе. Итогом таких интеллектуальных раздумий явилась дипломатическая миссия монахов-францисканцев под руководством Иоанна де Плано Карпини в Каракорум в 1245 г. Характер посольства носил вполне прагматичный характер, а его итогом явилось создание двух сочинений. Одно из них, наиболее известное, в русском переводе звучало как «История монгалов», содержащее подробные историко-этнографические зарисовки жизни и быта Монгольской империи. Второе, менее известное, «История татар» брата ц. де Бридиа, представляется, по мысли А.Г. Юрченко, литературным памятником, вобравшим в себя имперский культурный код. В «Истории татар» Чингис-хан и его армия, вторгаясь в мифологическое пространство, столкнулись с народами, его заселявшими. Итог вторжения был неутешителен – Чингис-хан погибает от удара грома [Юрченко А.Г. [ред.]. 2002, C.104-109]. Отметим, что переход в область иррационального был вызван оглушительными успехами в борьбе с реальным врагом, а также процессы сакрализации образа Чингис-хана. Попытка осуществить мировую экспансию, выйдя за пределы реального пространства, могла быть воспринята как нарушение мирового порядка, в результате чего Небо восстановило баланс. Гипотеза А.Г. Юрченко в данном отношении выражалась в наличии неких представителей интеллектуальной элиты Монгольской империи того времени, которые литературно передали сакральные механизмы функционирования политической власти [Юрченко А.Г., 2002, C.26-27].
      Таким образом, мы фиксируем редкое явление, когда внешний источник использует сведения внутреннего информатора без их культурной переработки. Вряд ли францисканцы застали период формирования имперского политического мифа, транслируемого монгольской интеллектуальной элитой. Его первоначальный продукт выразился еще в «Современном Сказании», создание которого приписывается Шиги-Кутуху, активно участвовавшем в формировании делопроизводства у монголов. В данном сочинении  имперский миф выражается в трансляции сакральной генеалогии, о чем свидетельствуют многочисленные примеры («Борте-Чино, родившийся по изволению Вышнего Неба»; дети Алан-гоа, рожденные от «светлорусого человека», сон Дэй-сэчэна, запекшийся сгусток крови при рождении Темучжина и др [Козин С.А., 1941, C.79-86]. Центральной линией идет также и сакрализация личности Чингис-хана. Впоследствии сформированный мифологический образ хана был творчески переработан интеллектуальной элитой покоренных стран. По мнению А.Г. Юрченко, литературное оформление эти мифы приобрели в трудах историков, описывавших историю покоренных монголами стран [Юрченко А.Г., 2006, C.14]. Этому же исследователю принадлежит и обширное монографическое исследование о формировании политической мифологии Монгольской империи, а также составление списка первоисточников, транслирующих легендарный образ Чингис-хана [Юрченко А.Г., 2006, C.15-16].
      К позиции А.Г. Юрченко внешне примыкает позиция В.П. Юдина. Однако подходы обоих исследователей не совпадают. Если А.Г. Юрченко стремится исследовать имперские символы политической власти в средневековых нарративах, то В.П. Юдин уделил внимании обоснованию выработанного им понятия «чингисизм», одним из центральных направлений которого стало формирование генеалогических легенд с первопредком. По замечанию исследователя, история стала делиться на два этапа – до Чингис-хана и после, а генеалогическое древо чингисидов как «центр человечества» [Юдин В.П., 1983, C.110-111]. Несмотря на разность взглядов, исследователей несомненно объединяет в одно – формирование представлений об имперском культурном коде и трансляция его на окружающий мир.
      Эти соображения общего характера ставят перед нами следующий вопрос: распространялся ли имперский миф на потомков Чингис-хана, как он видоизменялся и какие приобретал формы.
      По нашему мнению, транслятором вышеуказанной легенды о Чингис-хане выступает «Чингиз-наме» хорезмского сказителя Утемиша Хаджи. Впервые рукопись исследовал В.В. Бартольд, отметивший ее значение, а также прошибанидскую направленность [Бартольд В.В., 1973, C.164-169]. В.П. Юдин, подготовивший перевод текста и комментарии к нему, приписывал [52] «Чингиз-наме» большую роль в плане решения существовавшей к тому времени проблемы определения Ак-Орды и Кок-Орды [Юдин В.П., 1983, C.120-124]. К этой стороне вопроса обратился и автор настоящего исследования, но об этом ниже.
      Сперва об источниковедческой составляющей сочинения. Еще В.В. Бартольд отметил устный характер повествования: автор собирал предания о прошлых временах; эти предания «он взвешивал на весах разума» и отвергал то, что не выдерживало этой критики» [Бартольд В.В., 1973, C.165]. Сам Утемиш Хаджи так обосновывал свой «методологический инструментарий»: «В хрониках, которые я видел, записаны имена [лишь] меньшей части их, и все. Благодаря чему и при каких обстоятельствах становились они ханами, упомянуто не было и не были упомянуты даже имена большей части их. Так как у меня было стремление надлежащим образом знать об их обстоятельствах, то по этой причине именно направлялся я непременно к [любому] человеку, о котором говорили, что такой-то хорошо знает предания, и устанавливал истину и вызнавал у него, и, взвесив на весах разума, приемлемое сохранял в памяти, а неприемлемое отвергал. Так получилось, что когда на любом собрании заходила речь о давних государях и возникало затруднение, то стали приходить и вызнавать и устанавливать истину у нас, бедняка» [Утемиш Хаджи, 1992. C.90].
      Отметим, что такой подход не вызвал серьезных критических реакций в современной историографии. Так, В.П. Юдин в рамках своей гипотезы о чингисизме, счел необходимым относить данное произведение как т.н. «устной степной историологии» (наряду еще с рядом сочинений. – прим.), в котором воспроизводится устное историческое знание народов, населявших Дешт-и-Кипчак [Юдин В.П., 1983, С.121-122]. Как об «историческом повествовании, несомненно, обладающим устоявшейся достоверностью» высказался А.К. Кушкумбаев [Кушкумбаев А.К., 2012, C.214].
      В современной исследовательской литературе предпринята попытка отойти от трактовки сюжета сочинения как результата устной исторической традиции. Т. Кавагучи и Х. Нагаминэ рассматривают «Чингиз-наме» как достоверный исторический источник [Кавагучи Т, Нагаминэ Х., 2010, C.48-49]. Гипотеза исследователей состояла в попытке выявления возможных источников, которыми пользовался Утемиш Хаджи. Т. Кавагучи и Х. Нагаминэ указали на наличие упоминаний в тексте «хроник хазрат Дуст-султана». На этом основании предложено считать сочинение исторически достоверным, а Утемиша Хаджи историком, взаимодействовавшим с конкретным источником  [Кавагучи Т, Нагаминэ Х., 2010, C.49]. Наличие цитат из этой хроники отметил еще В.П. Юдин [Утемиш Хаджи, 1992, C.7].
      Интересно и само обстоятельство использования упомянутых хроник: «Некоторые говорят, что в этом войске был [сам] Хулагу-хан. Когда войско это было разгромлено, он был убит. Никто [однако] не знал о его гибели. Но в хрониках хазрат Дост-султана говорится: “С тоски по этому войску, что было разгромлено в походе, он заболел и через два месяца умер”. А впрочем, Аллах лучше ведает» [Утемиш Хаджи, 1992, C.98]. Действительно, автор не был удовлетворен устным преданием, и воспользовался письменной информацией. Впрочем, такой случай не представляется закономерным.
      Зерно исторической критики было заложено работами А.Г. Юрченко. Рассматривая сюжеты с принятием ислама Берке, а также с завоеваниями Чингис-хана, исследователь утверждает, что происходящее носит не реальный, а мифологический характер [Юрченко А.Г., 2006, C.321; Юрченко А.Г., 2012, C.89-92].
      Анализируя текст «Чингиз-наме», сложно увидеть в нем строгий исторический источник, где легенды и фольклорные элементы были бы отделены от исторического ядра. Этот факт ярко просматривается на идеализации образа Берке-хана как правоверного мусульманина. Даже его рождение было символическим: «Когда он появился на свет, он не сосал молока [ни] своей матери, [ни] молока других женщин-немусульманок. По этой причине показал [его Йочи] своим колдунам и ведунам. Когда те сказали: “Он — мусульманин. Мусульмане не сосут молока женщин-немусульманок”, — то разыскали и доставили женщину-мусульманку. Ее молоко он начал сосать» [Утемиш Хаджи, 1992, C.96]. Перед нами прямая отсылка к популярной легенде об Огуз-хане [Абулгази, 1906. C.12].
      Вся жизнь Берке представлена как цельный фольклорный сюжет. Победа хана в одиночку над целым войском Хулагу трактуется как «чудо». Причем выжившие объясняли «чудо» следующим образом: «По обеим сторонам от того человека, что находился на бугре, стояли два громадных войска. Сколько ни всматривались [мы, так и] не смогли разглядеть ни конца тех двух войск, ни края. Потому-то мы и построились вдали. Когда тот человек на холме помчался на нас, [53] ринулись [на нас] и те два громадных войска. Почудилось нам, будто рухнули на нас земля и небо. Потому [-то вот] не устояли мы и бросились бежать» [Утемиш Хаджи, 1992, C.98].
      Помимо всего прочего текст сочинения буквально наполнен всевозможными притчами и фольклорными сюжетами, объясняющими читателю действия и поступки ханов, а также их благородный характер. К подобным элементам можно причислить и процесс принятия ислама Узбеком. Фрагмент сюжета с невредимостью святого Баба Тукласа преподносится Утемишем Хаджи как сугубо символический, подтверждающий торжеством ислама над остальными религиями [Утемиш Хаджи, 1992, C.105-107]. В.П. Костюков, специально рассматривавший данный сюжет, отметил его исторический контекст, в котором было вписано агиографическое начало, знаменовавшее победу ислама [Костюков В.П., 2009, C.78-79].
      Все вышесказанное представляет нам сочинение в несколько ином свете. В первую очередь, это продукт бытовавших в Средней Азии в XVI веке легенд, получивших распространение среди государств, основателями которых являлись потомки Джучи. Среди них особо выделяются мифологические образы Чингис-хана как основателя нового миропорядка, а также Берке и Узбека, положивших начало культу новой государственной религии – ислама.
      К подобному продукту мы относим и легенду об Ак-Орде и Кок-Орде, вопросы интерпретации и географического определения которых постоянно затрагиваются в современной историографии. Представляется, что Утемиш Хаджи зафиксировал исходные данные легенды, а иные средневековые авторы – ее развитие.
      Без исторического контекста сюжет выглядит следующим образом: «Когда они (дети Джучи. – прим) прибыли на служение к своему [деду] хану (Чингис-хан – прим.), хан поставил им три юрты: белую юрту с золотым порогом поставил для Саин-хана; синюю орду с серебряным порогом поставил для Иджана; серую орду со стальным порогом поставил для Шайбана». Здесь же следует отметить следующий момент: «Наутро, устроив совет с беками, [Чингизхан] в соответствии с ханской ясой отдал Саин-хану правое крыло с вилайетами на реке Идил, [а] левое крыло с вилайетами вдоль реки Сыр отдал Иджану» [Утемиш Хаджи, 1992, C.92, 93].
      В данном случае цветовая символика юрт определила иерархию среди детей Джучи, а решение Чингис-хана сформировало новое политическое пространство на территории Евразии: Ак-Орда («белая юрта») стала доменом Бату, Кок-Орда («синяя юрта») территорией Орду-Эджена.
      Небезынтересно отметить использование схожей цветовой символики в огузском героическом эпосе, произведения которого были крайне популярны на Востоке в средневековье. По мнению В.М. Жирмунского и А.Н. Кононова, «Книга о деде Коркуте» «является записью и литературной обработкой эпических сказаний, слагавшихся и передававшихся у этих народов (туркмены, азербайджанцы и турки – прим. авт) в творческой устно-поэтической традиции на протяжении многих веков, с IX по XV в» [Жирмунский В.М., Кононов А.Н. [сост.]., 1962. С. 5]. Приведем отрывок: «Хан ханов, хан Баюндур, раз в год устраивал пир и угощал беков огузов. Вот он снова устроил пир, велел зарезать лучших коней-жеребцов, верблюдов и баранов; в одном месте велел водрузить белое знамя, в одном – черное, в одном – красное. Он говорил: «У кого нет ни сына, ни дочери, то поместите у черного знамени, разложите под ними черный войлок, поставьте перед ними мясо черного барана, станет есть – пусть ест, не станет – пусть поднимется и уйдет. У кого есть сын, того поместите у белого знамени, у кого есть дочь – у красного знамени; у кого нет ни сына ни дочери, того проклял всевышний бог, мы тоже проклинаем его, пусть так и знают» [Жирмунский В.М., Кононов А.Н. [сост.]., 1962. С. 14].
      Отметим схожесть некоторых элементов. Устроение «корунуша» (курултая – прим. авт) Чингисханом и пира Баюндуром, на котором собираются беки и родственники. Символическое использование числа 3 и цвета как манифестация социальной, либо политической дифференциации. Учитывая популярность сочинения в среднеазиатской интеллектуальной среде, им вполне мог воспользоваться и Утемиш Хаджи.
      Распределение властных полномочий предварял очередной фольклорный сюжет, выразившийся в разговоре Бату и Орду-Эджена: “Верно, что я старше тебя летами. Но наш отец очень любил тебя и вырастил баловнем. До сих пор я лелеял тебя и покорялся тебе. [Но] может [статься так], что я, если стану ханом, [уже] не смогу по-прежнему покоряться тебе, так что между нами возникнет война [и] ненависть. [Так] будь же ханом ты. Я снесу твое ханствование, ты же моего ханствования не перенесешь”. Много раз предлагал [Саин] своему старшему брату, говоря: “Что это за слова?! Как подобает мне стать ханом, когда у меня есть старший по йасаку брат?!” Когда тот не согласился и когда [Саин] сказал: “В таком случае давай что-нибудь предпримем. Давай пойдем к нашему великому деду Чингиз-хану. И я изложу свои слова, и вы изложите ваши [54] слова. Каково бы ни было повеление нашего деда, по тому и поступим”, — [тот] одобрил эти слова и принял [их]» [Утемиш Хаджи, 1992, C.92]. На наш взгляд, это ключевой момент повествования, ибо по характеру диалога создается будущая иерархия среди джучидов. Налет искусственности очевиден: сюжет был создан с целью обоснования выделения улусов в Монгольской империи. С точки зрения генеалогии, Бату и Орда-Эджен никогда не были равными друг другу[1].
      В сочинении Утемиша Хаджи Золотая Орда представлена как идеальное государство, подтверждение которому мы видим в многочисленных примерах. Чингис-хан раздает вилайеты своим сыновьям и внукам; Бату и Орда-Эджен, дабы избежать кровопролитной войны, направляются к деду, чтобы он определил кто из них будет главным; Берке-хан назидательными притчами и личной отвагой отвел от трусости собственное войско и обратил в бегство недругов; верные сановники хитростью скрывают душевную болезнь Туда-Менгу. Когда умирает Токта, и золотоордынский престол захватывает Баджир Ток-Буга из омака уйгур, тем самым нарушая установленный миропорядок, кыйат Исатай хитростью смещает самозванца, способствуя выдвижению наследника Золотого рода Узбека. Установленный порядок начинает рушиться, когда Бердибек-хан «своих родственников и огланов своих в страхе, что оспорят они ханство у него» [Утемиш Хаджи, 1992, C.108]. Приход к власти шибанида Хызра знаменует собой символический крах наследия Чингис-хана: разлом золотой юрты и раздел частей между казаками, которые мыслятся в данном контексте как представители маргинального мира, приводит к краху государственности и всеобщему хаосу. Здесь же мы можем зафиксировать двойственное отношение автора к роду Шибанидов: с одной стороны, он уделяет значительное внимание уму и доблести огланов из улуса Шибана, с другой – прозрачно намекает, что именно они причастны к началу краха «идеального государства».
      Не совсем ясно значение улуса Шибана в конструируемой политической иерархии ханов-чингизидов. Отметим сразу, что в «Чингиз-знаме» Шибану за его военные заслуги Бату «в вилайеты Крыма [и] Кафы» [Утемиш Хаджи, 1992, C.95]. О том, что улус Шибана не был самостоятельным политическим объединением, свидетельствуют и обстоятельства прихода Узбека к власти: «Когда [Узбек-] хан в гневе на этих огланов отдал [их] в кошун Исатаю, то и Исатай воздал огланам Шайбан-хана уважение за отца их, передал [им] буйрак и карлык, кои суть двусоставный эль, и предоставил их самим себе. Рассказывают, что пребывали они в юртах, назначенных им Саин-ханом» [Утемиш Хаджи, 1992, C.105]. Отметим поразительный факт – подтверждением статуса Шибанидов занимается не новоиспеченный хан, а его сановник, формально не имеющий полномочий для проведения подобных мероприятий. Представленная картина плохо согласуется с утверждением, что «Чингиз-наме» имело прошибанидскую направленность. Соответственно, и рассуждения В.П. Юдина о Серой Орде лишены необходимых оснований [Юдин В.П., 1983, C.133-138].
      Ж.М. Сабитов и А.К. Кушкумбаев также склонны отождествить Боз-Орду с улусом Шибана (Сабитов Ж.М., Кушкумбаев А.К., 2013, C.67-68], приводя в качестве дополнительного аргумента поздние варианты ногайского героического эпоса, где упоминается т.н. «биiк боз орда» (большая серая орда) [Валиханов Ч.Ч., 1904, С.226]. Однако выводы исследователей относительно Серой Орды нуждаются в корректировке.
      Характерно, что упоминания об Ордах относительно жизни и деятельности Эдиге зафиксированы в ногайском героическом эпосе, первые варианты которого были составлены еще в начале XV в., и получили широкое распространение на территории Сибири и Средней Азии [Жирмунский В.М., 1974, C.374-375]. Ч.Ч. Валихановым был записан джир середины XIX в. [Валиханов Ч.Ч., 1904, C.223; Жирмунский В.М., 1974, C.351]. Татарский народный эпос «Идегей» была записан в начале XX века.
      Джир и песнь полностью соответствуют сюжету эпических преданий, причем в джире приведена и сакральная генеалогия Эдиге, возводящая его к легендарному исламизатору Баба-Туклесу [Валиханов Ч.Ч., 1904, C.231-232], а от него – к халифу Абу-Бакру. Интерес представляют сообщение джира об Ак-Орде: «Золотом насеченную твою белую орду, из серебра выбитыя двери» [Валиханов Ч.Ч., 1904, C.246], практически полностью совпадающее об установке для Бату белой юрты в «Чингиз-наме». В другом месте один из богатырей Тохтамыша, Кен-Джабай говорит:
      [55]
      «Эй, Идыге, ты однако (кажется) воротишься и переплывешь назад Волгу.
      В высоко-верхой белой орде, склоняясь, отдай-ка ты свой салям»
      [Валиханов Ч.Ч., 1904, C.247].
      Безусловно, речь в обоих отрывках идет о ставке предводителя.
      В эпосе «Идегей» Ак-Орда представлена иначе. Тохтамыш вспоминает о ней в прошедшем времени:
      «Вспомни, была Золотая Орда,
      Белая Большая Орда» [Усманов М.А. [науч. ред.]., 1990, C.13].
      В двух других отрывках Ак-Орда также фигурирует как государство:
      «Не поклонюсь я (Идегей – прим.) Белой Орде»
      Ведя разговор с Нур-ад-Дином, Идегей сообщает:
      «Воедино собрал народ
      Слил его я с Белой Ордой» [Усманов М.А. [науч. ред.]., 1990, С.74, 207].
      Из-за лаконичности упоминания не совсем ясно, что здесь упоминается под Ак-Ордой – реальное действующее государство на момент повествования эпоса, либо же некогда существовавшая территория улуса. Сложно судить и об источниках цитировавшихся упоминаний, особенно в свете того, что списки дастанов многочисленны, а их локальные варианты значительно разбросаны по территории Евразии.
      Удовлетворительного объяснения появления Серой Орды быть не может. Политическая мифология сочинения подразумевала только двухкрыльевое деление завоеванного пространства. Несмотря на военные достижения Шибана, его потомки были инкорпорированы во властные структуры Ак-Орды, но не стали его особенной частью. Несмотря на кажущуюся симпатию к Шибанидам, Утемиш Хаджи не обозначает особое место этого рода среди прочих.
      Ни о каком особом статусе не сообщили иные прошибанидские настроенные авторы – Махмуд бен Вали и Абулгази. Вали в своем сочинении «Бах ал-асрар» изобразил процветающий улус с безболезненной сменой правителей, являющий собой локальный вариант «идеального государства» Утемиша Хаджи, в котором сын Шибана Бахадур «повелев собраться близким родственникам, племенам и четырем каучинам, он выбрал для зимовок и летовок Ак-Орду, которая известна также как Йуз-Орда» [Сулейменов Б. [отв. ред.], 1969, С.347]. Что же действительно скрывается под термином «Йуз-Орда» нас на данном этапе исследования не интересует (подробнее см.: [Юдин В.П., 1983, C.133-140]). Вали фактически признает, что у Шибанидов не было своего улуса, пока они не «влились» в состав Ак-Орды. В таком случае соблазнительно было бы видеть в Боз (Серой) Орде ставку хана-джучида, на что намекает Ж.М. Сабитов и А.К. Кушкумбаев [Сабитов Ж.М., Кушкумбаев А.К., 2013, C.68], но реального подтверждения такая гипотеза пока не получила.
      В сочинении Абулгази «выбор» Бахадура выглядит совершенно по-иному: «он (хан Менгу-Тимур. – прим) действовал согласно распоряжениям Бату-хана, а потом владение в Белой Орде отдал он Багадур-хану, сыну Шибан-ханову; области Кафу и Крым отдал Уран-Тимуру. Уран-Тимур был сын Тукай-Тимура» [Абулгази, 1906, C.152]. Хивинский историк также не выделяет особого статуса для Шибанидов: в его реальности улусы потомков Шибана соотнесены с конкретными географическими пространствами [Абулгази, 1906, C.157-163].
      Касаясь роли Шибанидов, небезынтересно отметить и следующий момент: «Одним словом, в трех отношениях огланы Шайбан-хана гордятся и похваляются перед огланами Тохтамыш-хана Тимур-Кутлы и Урус-хана, говоря: “Мы превосходим вас”. Во-первых, это — юрта. [Они] говорят: “Когда после смерти нашего отца Иочи-хана наши отцы отправились к нашему великому деду Чингизхану, то он после Иджана и Саина поставил юрту [и] для нашего отца Шайбан-хана. Для вашего [же] отца [он] не поставил даже и [крытой] телеги. И во-вторых,— говорят [они],—когда Узбек-хан, разгневавшись, проявил милость к Кыйату Исатаю и отдал [ему] в качестве кошуна всех своих огланов вместе с их родами и племенами, он, опять оказав нам почет и уважение, дал нам двусоставный эль, сказав: “[Они] — огланы богатыря Шайбана, рубившего саблей [и] покорявшего юрты”. Один из них — карлык, другой — буйрак. [Мы] взяли те два эля, [и он] предоставил нас самим себе в нашем юрте, определенном [нам] Саин-ханом. Мы, когда [прочие огланы] укладывали камни [и] кирпичи в мавзолей того Джир-Кутлы и когда [они] стояли в кругу перед дверьми [юрты] его сына Тенгиз-Буги [и] преклоняли колена во время [исполнения] гимна в его честь, нас в тех делах не было”. Так [было], что, когда при Бердибек-хане сгинули огланы Саин-хана, Тай-Дуали-бегим, мать Джанибек-хана, решив, что теперь юрт и ханство достанутся огланам Шайбан-хана, призвала Хызр-хана, сына Мангкутая [и] сделала [его] ханом в вилайете [56] Сарая. “После огланов Саин-хана  ханствование на троне того хана досталось нам”,— говорят [они]» [Утемиш Хаджи, 1992, C.92-93].
      Нетрудно заметить, что Шибаниды здесь отмечены в негативном ключе. Мотивы их гордости перед другими джучидами очевидны: утверждение на престоле Золотой Орды Хызра означает выход из формального подчинения властителей Ак-Орды: улус Шибана перестал быть его частью, претендуя на узурпацию власти в Золотой Орде. На возникновение хаоса среднеазиатский писатель намекал в символическом уничтожении золотой юрты Хызром. Возможен парадоксальный вывод: легенда об утверждении Чингис-ханом иерархии среди детей Джучи могла быть создана как попытка объяснить политическую самостоятельность Шибанидов.
      Суммируя все вышесказанное, можно предположить, что обстоятельства общения Чингис-хана с детьми Джучи являются продуктом политической мифологии. Факт распределения юрт был использован автором как манифестация иерархии, одновременно попытка избежать возможной междоусобицы. Контекст повествования приводит нас к мысли о формулировке Утемишем Хаджи концепции «идеального государства», где мудрость и хитрость правителей позволяла избегать конфликтных ситуаций, например, попыток узурпации законного престола. Делегирование власти Шибанидам привело к символическому краху государства.
      Замечания по указанной проблеме позволяют сформулировать иной подход к терминах Ак-Орда и Кок-Орда.
      Наиболее раннее упоминание о двух Ордах, как ни странно, лежит не в средневековом историческом сочинении, а в поэтическом произведении «Хосрау и Ширин» Кутба, составленном в Золотой Орде в 40-х гг. XIV века и преподнесенном Тинибеку, сыну золотоордынского хана Узбека.
      «Красавица Хан-Мелек – источник того счастья,
      Ак-Орда – ее царство, она – украшение трона»
       [Кляшторный С.Г., Султанов Т.И., 1992. С.192].
      Исследовавший текст поэмы, Э.Н. Наджип сделал ряд важных выводов. По предположению исследователя, само сочинение было написано на территории Золотой Орды, ибо оно посвящено Тинибеку, а не правившему в то время Джанибеку, что могло считаться неуважением по отношению к правящему династу [Наджип Э.Н., 1979. С.32]. Весьма характерно, что сама рукопись тюркоязычна [Наджип Э.Н., 1979. С.37].
      Следующий источник, на который необходимо особо обратить внимание – «Мунтахаб ат-таварих-и Му’ини» («Аноним Искандера»), составленный Му’ин ад-ином Натанзи в 1413-1414 гг.
      Обстоятельная источниковедческая работа проведена К.З. Ускенбаем [Ускенбай К.З., 2013. С.84-92]. Исследователь, вслед за своими предшественниками В.В. Бартольдом, А.А. Ромаскевичем и С.Л. Волиным, счел возможным говорить о ином характере известий Натанзи [Бартольд В.В., 1963. С.103; Абусеитова М.Х. [отв. ред.]., 2006. С.249-250; Ускенбай К.З., 2013. С.86]. Исследователи сошлись во мнении, что Натанзи использовал не дошедшие до нас сочинения, написанные, вероятно на тюркском языке. Само же сочинение носит в себе оттенки эпического характера и отличается от подобных ему в тимуридской персоязычной историографии.
      Опубликованный В.Г. Тизенгаузеном отрывок из сочинения Натанзи, можно условно разделить на три части. Первый сообщает нам о разделении улуса Джучи и знаменует собой сюжет об отношениях ханов Ак-Орды и Кок-Орды, вплоть до воцарения Урус-хана. В дальнейшем, упоминание об Ордах отсутствует.
      Во втором отрывке описываются события в период от воцарения Урус-хана до правления старшего сына золотоордынского хана Тохтамыша Джалал ад-дина. Отметим последовательность изложения и отсутствие сколько-нибудь противоречащих деталей. Единственные сложности возникают в связи с упоминанием некоего Султан-Мухаммада, брата Джелал ад-Дина[2]. Он фигурирует лишь в сочинении Натанзи, но отсутствует в иных, в том числе генеалогических сочинениях.
      Третий фрагмент описывает перипетии взаимоотношений Урус-хана, Тимура и Тохтамыша, а также возвышение последнего.
      Сочинение Натанзи, в первую очередь, интересно тем, что территории, вошедшие в состав Ак-Орды и Кок-Орды локализованы достаточно четко: «После этого улус Джучи разделился на две части. Те, которые относятся к левому крылу, то есть пределы Улуг-тага, Секиз-Йагача и Каратала до пределов Туйсена, окрестностей Дженда и Барчкенда, утвердились за потомками [57] Ногайа, и они стали называться султанами Ак-Орды; правое же крыло, к которому относится Ибир-Сибир, Рус, Либка, Укек, Маджар, Булгар, Башгирд и Сарай-Берке, назначили потомками Токтайа и их назвали султанами Кок-Орды….. В то время когда взошел на престол царь Тогрул, сын Токты, современником его был Сасы-Бука, сын Нокайа, правитель улуса Ак-Орды» [Абусеитова М.Х. [отв. ред.]., 2006. С.251-252, 255]. Цитируемый отрывок нашел самые широкие комментарии в исследовательской литературе (см., например, [Сафаргалиев М.Г., 1960, C.14; Юдин В.П., 1983, C.125-126; Кляшторный С.Г., Султанов Т.И., 1992, C.193-194]), связанные, в первую очередь, с неверным географическим расположением Орд.
      К.З. Ускенбай, придающий сочинению большую историческую ценность, процитировал иной вариант отрывка, приводимый по т.н. «шахрухской» редакции. Для полноты картины приведем его полностью: «Когда Тукай (= Туктай) тоже покинул этот бренный мир, его сыновья разделились на две группы. Одно их племя стало называть себя Арм Кан [Ун Кул] или Кок Ордой. Они захватили области Урус, Джеркез, Ас, Мохши, Булар [Булгар], Маджар, Укек, Башгирд, Либтай, Хаджи Тархан и Ак Сарай. Другое племя захватило Джанд, Барчканд, Сагнак и стало называть себя Сул Кул и Ак Ордой. Это правило действовало до времен Бердибека, сына Джанибека.
      Когда Бердибек прервал потомственную цепь султанов Кок Орды, эмиры улуса привезли в Кок Орду и посадили на царствование Ирзана, который происходил из Ак Орды. И таким же образом, вплоть до наших дней, потомки султанов Ак Орды управляют обоими улусами, а к нашему времени захватил [власть] Джакире (Чекре – прим) Оглан» (цит по [Ускенбай К.З., 2013, C.92]).
      В этом отрывке интересны два момента. Во-первых, самоназвание сыновей «Токты». Под «Токтой» вероятнее всего следует считать Чингисхана, что сближает нас с сюжетом «Чингис-наме» о формировании крыльев. Во-вторых, установленный порядок был нарушен смертью Бердибека, приведший и краху установленной политической системы. Если в «Чингис-наме» междоусобица показана символично (в виде уничтожении золотой юрты) [3], то Натанзи высказался более буднично: кризис в его интерпретации лишь привел к смене политических элит.
      Рукопись, приводимая В.Г. Тизенгаузеном относительно смуты, выглядит более подробной: «Смута Бердибека, Джанибека и Кельдибека была в его время (Чимтай – прим). После этого эмиры Кок-Орды письмами и посольствами звали его на свое царство, но он не захотел, а послал тут своего брата Орда-Шайха с несколькими огланами. Эмиры до истечения одного года соглашались на царство Орда-Шайха. После этого один из неизвестных и недалеких людей в порыве невежества сказал: «Как это уруг султанов Ак-Орды станет властителем трона Кок-Орды». Среди ночи он одним ударом ножа покончил его дело» [Абусеитова М.Х. [отв. ред.]., 2006, C.256-257]. Здесь интересна фиксация Орд не только как самоназвания, но и их будничное использование.
      Помимо сообщения о выделении Бахадуру владения в Ак-Орде, Абул-Гази вспоминает и про Кок-Орду: «Замечаем, что резиденция Джучи-хана была в Дешт-Кипчаке, в стране, которая называется Синяя Орда» [Абулгази, 1906, C.151]. Лаконичность упоминания вполне можно связать с постепенным угасанием устной исторической традиции, в которой аккумулировались чингизидские генеалогические легенды. Вряд ли можно установить первоисточник указанной цитаты. Сам Абулгази утверждает о наличии у него «осьмнадцать свитков, в которых заключаются исторические разсказы о потомках Чингиз-хановых, властвовавших в Иране и Туране» [Абулгази, 1906. С.1-2]. Исследовавший сочинения хивинского хана, А.Н. Кононов счел возможным отметить, что «Абул-Гази прекрасно знал народные предания, родословные племен, широко распространенные среди туркмен, а также эпические сказания, из которых в первую очередь следует отметить очевидное влияние эпических сказаний, связанных с именем легендарного патриарха огузов «деда Коркута» [Кононов А.Н., 1958. С.22].
      К.З. Ускенбай счел возможным утверждать, что сочинения Махмуда бен Вали, Абулгази, а также Муниса и Агехи «Фирдаус ал-икбал» (в котором упомянуто буквально следующее о Бату: «завоевав те страны, вернулся в столицу, которая была названа Кок-Орда» (цит по: [Ускенбай К.З., 2013, C.96] являют собой иную историческую традицию, сложившуюся в среднеазиатских землях [Ускенбай К.З., 2013, C.95]. С этим тезисом согласны и мы, с одним лишь замечанием – традиция в первую очередь была устная.
      [58] Сведения о местоположении Орд фигурируют в сочинении Гаффари, но они практически дословно воспроизводят написанное Натанзи [Абусеитова М.Х. [отв. ред.]., 2006, C.403], поэтому здесь вряд ли стоит говорить о самостоятельном произведении.
      К формированию легенды об Ордах причастны и русские летописи. Наиболее подробные выписки из источников приведены А.К. Кушкумбаевым и К.З. Ускенбаем [Кушкумбаев А.К., 2012, C.128-129; Ускенбай К.З., 2013, C.107-109], что лишает нас необходимости подробного цитирования.
      Остановимся на попытке географического отождествления Кок Орды, упомянутой в общерусском летописании в связи с приходом Тимура из Средней Азии в 1395-м году. О событиях упомянутого года Никоновская летопись сообщает буквально следующее: «….в 15-е же лето царства Болшиа Орды Воложскиа царя Тахтамыша, в седмое же лето княжениа великого князя Василья Дмитриеевичя, в 14-е лето по взятии Мосовском от Тахтамыша царя, бысть замятня велика в Орде: приде некий царь Темир-Аксак с восточныя страны, от Синиа Орды, от Самархийскиа земли, и много смущениа и мятеж воздвиже во Орде и на Руси своим пришествием. О сем убо Темир-Аксаце, яко исперва не царь бе, ни сын царев, ни племини царска, ни княжьска, ни боарска, но тако от простых нищих людей, от Заяицких Татар, от Самархийскиа земли, от Синиа Орды, иже бе за Железными враты; ремеством же бе кузнец железный; нравом же и обычаем немилостив и злодействен, и хищник, и ябедник, и тат….. И многи области и языки и княжениа и царствиа покори под себе, и царя Турскаго Баозита плени и царство его за себе взя. А се имена тем землям и царством, еже попленил Темир-Аксак: Чегадай, Горусани, Голустани, Китай, Синяа Орда, Ширазы, Азпаганы, Арначи, Гинен, Сиз, Шибрен, Шамахии, Савас, Арзунум, Тевризи, Теолизи, Гурзустани, Обези, Багдаты, Темирьбаты, решке Железнаа врата, и Асирию великую, и Вавилонское царство, идеже бысть Навходоносор царь, иже пленил Иерусалим и трие отроцы, Ананию, Азарию, Мисаила, и Данила пророка, и Севастию град, идеже было мучение святых мучеников 40-тих, и Армению, идеже бысть святый Григорей епископ,  и Дамаск Великий, идеже был Иоанн Дамаскин, и Сарай Великий. И со всех тех земель и царьств дани и оброки даяху ему, и во всем повиновахуся ему, и на воинству хожаху с ним; и царя Турскаго Баозита в клетке железной вожаще с собою славы ради и страха землям и царствам» [ПСРЛ Т.11, 1897. C.158-159].
      Столь пространная цитата служит отличной иллюстрацией агиографического характера отрывка. Рассуждения летописца о Тохтамыше и Тимуре – прямая вставка из «Повести о Темир Аксаке», составленной по мнению Б.М. Клосса в 1412-1414 гг. [Клосс Б.М., 2001, C.65; Данилевский И.Н. [сост.]., 2010, C.117-124]. Исследовав семантическое значение Повести, Д.А. Ляпин приходит к выводу о ее конкретной идеологической цели: «показать особую роль Москвы как «нового Иерусалима» и закрепить культ Богородицы, оказывавшей русской столице особое покровительство» [Ляпин Д.А., 2015, C.97-113]. Исследователь также указывает и на «псевдоисторичность» произведения, поскольку в его сюжете часто просматривается семантика используемых чисел («15-е лето» и др.). Его эсхатологическая составляющая хорошо прослеживается в эпизоде, где Богородица награждает князя Василия Дмитриевича отвагой для борьбы с иноземным злом, в результате чего «город наш Москва цел и невредим остался, а Темир Аксак-царь возвратился назад, ушел в свою землю [Данилевский И.Н. [сост.]., 2010, C.122-124)] Все вышесказанное заставляет с осторожностью относиться к упоминанию Синей Орды в русских летописях (хотя бы в данном конкретном эпизоде), и уж тем более на этой основе реконструировать ее географическое положение. Вряд ли возможен поиск исторических данных в Повести, поскольку ее текст, безусловно имевший конкретный протограф, является литературной переработкой. Иначе нам пришлось бы признать, что Тимур действительно завоевал Ассирию и Вавилонское царство.
      В этом свете кажется объяснимым, почему русские летописцы не знали о существовании Белой Орды. Это кажется необъяснимым, учитывая тот факт, что Белая Орда – Золотая Орда. Вся история взаимоотношений русских княжеств и Золотой Орды никак не проявила себя в цветовой символике. Улус Джучи именовался либо Большой, либо Золотой Ордой. В современной исследовательской литературе этот вопрос никак не озвучен, его предпочитают обходить. Показательно, что и летописные свидетельства относительно Синей Орды зафиксированы под событиями второй половины XIV века, когда легенда о двух Ордах начинала свое оформление.
      Современная историографическая ситуация относительно Ак-Орды и Кок-Орды представляется весьма малопродуктивной. Основные позиции исследователей свелись к определению достоверности сведений Натанзи, а также спору вокруг размещения улуса Шибана, в возможности существования Боз Орды [Ускенбай К.З., 2005, C.355-382; Ускенбай К.З., 2013, [59] 
      C.81-113; Кушкумбаев А.К., 2012, C.122-137; Сабитов Ж.М., Кушкумбаев А.К., 2013, C.60-72; Сабитов Ж.М., 2014, C.147-149]. Солидный источниковедческий экскурс в изучение «Анонима Искандера» сделал К.З. Ускенбай, но остальные сведения (включая и русские летописи) проанализированы не были, оставив значительную лакуну в изучаемой проблематике.  
      Ак-Орда и Кок-Орда неизвестны до середины XIV века. О них ничего не сообщают монахи-францисканцы, персидские историки второй половины XIII – начала XIV вв. Арабский путешественник Ибн Батута, побывавший почти во всех городах Золотой Орды, зафиксировавший повседневный быт низших слоев и сановников государства, ничего не сообщает нам о конкретном названии страны. Сообщая об Орде (Урду), Батута подразумевает ставку хана – «большой город, движущийся со своими жителями». Сообщая о Сарае, путешественник указывает, что «это столица султана Узбека», тем самым совмещая личность хана с названием государства [Кумеков Б.Е., Муминов А.К. [ред.]., 2005, C.216, 217, 231].
      Персоязычная и арабоязычная историческая литература XV века также не содержит никаких известий об Ордах. Примечательно, что источниками известий для подобных авторов (например, ал-Хавафи, Самарканди или Ал-Айни) являются официальные сообщения – сведения торговцев, дипломатические посольства, визиты беглых царевичей (например, Барак-оглана ко двору мирзы Улугбека).
      Не сообщает ничего и собственно шибанидская историография начала XVI в. В частности, «Тварих-и Гузида-йи нусрат-наме», сочинение которого приписывается Мухаммеду Шейбани [Сулейменов Б. [отв. ред.]., 1969, C.10-11], и «Шейбани-наме» Бинаи [Сулейменов Б. [отв. ред.]., 1969, C.93-94] ничего не знают о самоназвании улуса Шибана: ничего не сообщается и в параграфе о генеалогиях. Среди источников, использованных при создании сочинения, отмечаются хроники Джувейни, Казвини, Шами, Самарканди и пр. – источники, носящие сугубо официальный характер и приводящие официальные сведения, без добавления каких-либо сюжетов из устной эпической традиции. Сообщая об источниках «Бахр ал-асрар», В.П. Юдин замечает, что бен Вали использовал некие тюркские источники, «скорее всего устные предания, бытовавшие в среде аштарханидов и их окружения» [Сулейменов Б. [отв. ред.]., 1969, C.327] [4].
      Как видимо, корпус официальных хроник и устные предания обусловили появления упоминаний об Ордах в среде среднеазиатских сочинений. Однако объем статьи не позволяет нам вплотную коснуться вопросов использования цветных Орд в сочинениях Вали и Абулгази на фоне исторических сочинений официального круга. Считаем, что это проблематика для отдельного исследования.
      Легенда об Ак-Орде и Кок-Орде формировалась крайне неравно. Первое упоминание, отнесенное к середине XIV века, зафиксировано в поэтическом романе Кутба «Хосров ва Ширин». В более полном виде зафиксирована в тимуридской историографии начала XV века, в частности, в «Анониме Искандера». Вполне вероятно, Натанзи запечатлел либо неполный, либо локальный вариант легенды, оттого его рассказ получился сбивчивым и неточным. Несколько позже (в 20-х гг. XV века) составитель «Муизз ал-ансаб» указал, что Кок Орда относится к улуса Орда-Ичена. В наиболее полном и логически законченном виде легенда нашла отражение в сочинении Утемиша Хаджи. Сочинитель не только объяснил причины формирования Орд, но и вписал их в политическое пространство потомков Джучи. Несмотря на внешне историческое обрамление легенды, ее наполнение содержало в себе набор литературных приемов, легенд и преданий. Сформированный исследователем мифологический мир Золотой Орды стал отражением тех культурных традиций, что происходили в государствах-преемниках Золотой Орды, где правящие роды, принадлежавшие к «Золотому роду» пытались осмыслить причины неудачи государства. В самом тексте был выполнен скрытый намек на «Великую Замятню», когда установившийся порядок вещей был нарушен и наследством Чингис-хана оказалась под угрозой, а потомки Тука-Тимура и Шибана привели к его символическому краху. Столь неожиданный вывод позволяет отказаться отождествления Утемиша-Хаджи как прошибанидски настроенного автора. Сюжет его сочинения более сложен, а позиция к Шибанидам дифференцирована.
      Еще один вариант легенды (в укороченном виде) был запечатлен Махмудом бен Вали. Представляя улус Шибана как цельный политический организм, где ханы правят справедливо, а власть передается по наследству без экцессов, хронист относит его  Ак-Орде, акт воссоединения с [60] которой преподносится как сознательный выбор местной элиты. Прошибанидски настроенного хивинского историка Абулгази легенда об Ордах уже не интересовала, ибо его сочинение уже находится в иной политической плоскости: историк пользуется по большей части не устными преданиями, а историческими трудами, поэтому Шибаниды у него находятся не в мифологической Ак Орде, а в Туране, Мавераннахре и Хорезме. Золотоордынское наследие в устной исторической традиции прерывается окончательно.
       
      Литература
       
      Абул-Гази, 1906. Родословное древо тюрков. – Казань.
      Абусеитова М.Х. [отв. ред.]., 2006. История Казахстана в персидских источниках. Том IV. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Извлечения из персидских сочинений, собранные В.Г. Тизенгаузеном и обработанные А.А. Ромаскевичем и С.Л. Волиным – Алматы.
      Бартольд В.В., 1963. Туркестан в эпоху монгольского нашествия // Сочинения. Том I. – М.
      Бартольд В.В., 1973. Отчет о командировке в Туркестан // Сочинения. Том VIII. – М.
      Валиханов Ч.Ч., 1904. Сочинения. – СПб.
      Данилевский И.Н. [сост.]., 2010. Памятники общественной мысли Древней Руси: В 3-х т. – Т. 2: Период ордынского владычества. – М.
      Жирмунский В.М., 1974. Избранные труды. Тюркский героический эпос. – М.
      Жирмунский В.М., Кононов А.Н. [сост.]., 1962. Книга моего деда Коркута. Огузский героический эпос. – М.:-Л.
      Кляшторный С.Г., Султанов Т.И., 1992. Казахстан. Летопись трех тысячелетий. – Алма-Ата.
      Клосс Б.М., 2001. Избранные труды. Том II. Очерки по истории русской агиографии XIV-XVI веков. – М.
      Кавагучи Т., Нагаминэ Х., 2010. Некоторые новые данные о «Чингиз-нама» Утемиша-Хаджи в системе историографии в Дашт-и Кипчаке // Золотоордынская цивилизация. Сборник статей. Выпуск 3. – Казань.
      Козин С.А., 1941. Сокровенное сказание. Том I. – М.:-Л.
      Кононов А.Н., 1958. Родословная туркмен. Сочинение Абу-л-Гази хана хивинского. – М.:-Л.
      Костюков В.П., 2009. Историзм в легенде об обращении Узбека в ислам // Золотоордынское наследие. Материалы Международной научной конференции «Политическая и социально-экономическая история Золотой Орды (XIII-XV вв.)». Казань, 17 марта 2009 г. Вып. I. – Казань.
      Кумеков Б.Е., Муминов А.К. [ред.]., 2005. История Казахстана в арабских источниках. Том I. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Том I. Извлечения из арабских сочинений, собранные В.Г.Тизенгаузеном. – Алматы.
      Кушкумбаев А.К., 2012. «Алтун босагалы ак оргэнi Сайын-хангэ салды….» (крыльевая модель в военно-политической организации империи Джучидов) // Военное дело улуса Джучи и его наследников. – Астана.
      Ляпин Д.А., 2015. Семантика образов и чисел «Повести о Темир-Аксаке» // Русский книжник. - № 14.
      Муминов А.К. и др. [ред.]., 2006. История Казахстана в персидских источниках. Том III. Му’изз ал-ансаб (Прославляющие генеалогии). – Алматы.
      Наджип Э.Н., 1979. Историко-сравнительный словарь тюркских языков XIV века. На материале «Хосрау и Ширин» Кутба. Книга I. – М.
      Парунин А.В., 2013. Политическая биография Чекре – хана Золотой Орды начала XV века // Военное дело кочевников Казахстана и сопредельных стран эпохи Средневековья и Нового времени: сборник научных статей. – Астана.
      Почекаев Р.Ю., 2007. Батый. Хан, который не был ханом. – М.
      ПСРЛ. Т.11., 1897. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. – СПб.
      Сабитов Ж.М., Кушкумбаев А.К., 2013. Улусная система Золотой Орды в XIII-XIV веках: к вопросу о локализации Ак-Орды и Кок-Орды // Золотоордынское обозрение. – №2.
      Сабитов Ж.М., 2014. Рецензия на монографию: Ускенбай К.З. «Восточный Дашт-и Кыпчак в XIII – начале XV века. Проблемы этнополитической истории улуса Джучи // Научный Татарстан. - №4.
      Сафаргалиев М.Г., 1960. Распад Золотой Орды. – Саранск.
      Сулейменов Б. [отв. ред.]., 1969. Материалы по истории казахских ханств XV-XVIII веков (извлечения из персидских и тюркских сочинений). – Алма-Ата.
      Ускенбай К.З., 2006. Улусы первых Джучидов. Проблема терминов Ак-Орда и Кок-Орда. // Тюркологический сборник 2005: Тюркские народы России и Великой степи. – М.
      Ускенбай К.З., 2013. Восточный Дешт-и Кыпчак в XIII – начале XV века. Проблемы этнополитической истории Улуса Джучи. – Казань.
      Усманов М.А. [науч. ред.]., 1990, Идегей. Татарский народный эпос. – Казань.
      Утемиш-Хаджи, 1992. Чингиз-наме. – Алма-Ата. 1992.
      Юдин В.П., 1983. Орды: Белая, Синяя, Серая, Золотая… // Казахстан, Средняя и Центральная Азия в XVI-XVIII вв. – Алма-Ата.
      Юрченко А.Г., 2002. Империя и космос: реальная и фантастическая история походов Чингис-хана по материалам францисканской миссии 1245 года. – СПб.
      Юрченко А.Г., 2006. Историческая география политического мифа. Образ Чингис-хана в мировой литературе XIII-XV вв. – СПб.
      Юрченко А.Г., 2012. Золотая Орда: между Ясой и Кораном (начало конфликта). – СПб.
      Юрченко А.Г. [ред.]. 2002. Христианский мир и «Великая Монгольская империя». Материалы францисканской миссии 1245 года. – СПб.
       
       
       
       
      [1] Вопрос о том, почему 2-й сын Джучи, а не 1-й стал преемником отца, в контексте сюжета «Чингиз-наме» принципиальной роли не играет. Спор двух братьев носит сугубо символический характер, имеет значение лишь в мифологической картине мира, конструируемой Утемишем Хаджи. Подробнее о причинах выдвижения Бату см.: [Почекаев Р.Ю., 2007, С.46-52].
      [2] Подробнее см.: [Парунин А.В., 2013. С.114-120].
      [3] Абулгази высказывается не менее поэтично: «Бирди-беком кончилась прямая линия детей Саин-хановых. Ныне между Узьбеками есть пословица: «в Бирди-беке ссечен ствол гранатоваго дерева» [Абулгази, 1906, C.156]. Это ли не прямая фиксация устных исторических преданий?
      [4] Отметим, что влияние «Чингиз-наме» на последующую шибанидскую историографию. Гаффари и Хейдар Рази почерпнули свои сведения о Золотой Орде из «Анонима Искандера», а пользовавшийся степными преданиям Махмуд бен Вали ничего не заимствовал из сочинения Утемиша Хаджи. Можно согласиться с  Т. Кавагучи и Х. Нагаминэ в том плане, что «Чингиз-наме» оказала значительное влияние на историческую традицию, формировавшуюся в Волго-Уральском регионе [Кавагучи Т., Нагаминэ Х.,, 2010, C.50].
       
    • Угарит: город восьми языков
      Автор: Неметон
      Одновременное существование цивилизаций, статус которых не уступал бы Месопотамии, во II тыс. до н.э было редким явлением. В 1929 году в Северной Сирии, около Рас-Шамра на берегу моря французскими археологами под руководством Клода Шеффера были найдены развалины крупного города, располагавшегося на важном торговом пути между Кипром и западной излучиной Евфрата. Дальнейшие экспедиции в 1929—1939 и 1948—1963 годах открыли на глубине 7-9 метров три археологических слоя с развалинами огромного дворцового комплекса, который насчитывал приблизительно сто залов и дворов и занимал практически целый гектар. В этом комплексе были туалеты, а также водопровод и канализация. В городе и на окружавшей его равнине преобладали храмы хананейских божеств Баала (Ваала) и Дагана. Эти храмы представляли собой башни высотой около 20 метров, в которых было небольшое преддверие, ведущее во внутреннюю комнату, где находилось изображение божества. Лестница вела вверх, на веранду, где царь совершал различные обряды. По ночам и во время бури на верхушке храма могли зажигать сигнальные огни, указывающие кораблям путь в безопасную гавань.

      Материалы экспедиций позволили проследить историю города с кон. III до сер. II тыс. до н.э. Угарит был тесно связан с Египтом, районами Эгейского моря, Месопотамией и Хеттской державой, являясь центром пересечения важнейших торговых путей. В надписях из Рас-Шамра упоминаются Каптар (Крит) и Хет-ка-Пта (Мемфис). При раскопках были обнаружены кипрские и родосские сосуды, различные памятники микенского производства и египетские статуэтки и скарабеи времен Среднего царства.
      Древнейшие письменные источники, засвидетельствовавшие существование Угарита, происходят из Эблы (XIX век до н.э.). Следует отметить, что Угарит в архиве Эблы упоминается только в словарном списке местностей, но не в деловых документах, что свидетельствует об отсутствии каких-либо прямых экономических отношений между городами. Из других переднеазиатских источников город упоминается в переписке между царем Ямхада и царем Мари Зимрилимом (ок. 1774—1759 годов до нашей эры). В XV веке до нашей эры Угарит упоминается в табличках из соседнего Алалаха.

      Египетские фараоны XII династии (ок. 1991—1802 годов до нашей эры) Среднего царства поддерживали с Угаритом дипломатические и торговые связи. Первым свидетельством египетско-угаритских отношений является сердоликовый бисер, датируемый правлением фараона Сенусерта I. В Угарите также были обнаружены стела и статуэтка времён фараонов Сенусерта III и Аменемхета III, статуя царевны Хнумет-нефер-хеджет (супруги Сенусерта II) и сфинкс Аменемхета III, обнаруженный у входа в храм Баала, а также скульптурная группа египетского визиря Сенусер-анха с двумя представительницами его семьи.
      Под властью угаритского царя находилось около 180 земледельческих общин. В самых общих чертах устройство угаритского общества видно из дипломатического послания хеттского царя Хаттусили III к царю Угарита. Из условий соглашения, которое предлагает Угариту хеттский царь видно, что свободное население страны делилось на три сословия: 1) «сыны страны Угарит» – земледельцы-общинники, роль которых постоянно уменьшалась; 2) «царские рабы» – приближенные царя, получавшие от него земельные наделы (многие из них сохраняли свои общинные наделы и формально не порывали связи с сельской общиной); 3) «рабы царских рабов» – лица, не имевшие своей земли и сидевшие на землях служилой знати (это были разорившиеся земледельцы, утратившие свои земли и связь с общиной, и частично пришлые люди, чужеземцы-изгои – хапи-ру). На царской службе, кроме крупных и средних землевладельцев, находились также купцы и откупщики, называвшиеся, как и в Вавилонии, тамкарами. Рабов в прямом смысле слова было мало. В случае бегства людей каждой категории в общины хапиру, состоящие под покровительством хеттского царя, последний обязался таких беглецов выдавать. В число «царских людей», которых сами угаритяне, в отличие от хеттского царя, не именовали «царскими рабами», входили пахари, пастухи, виноградари, солевары, различного рода ремесленники, а также воины, в т.ч. колесничие, именовавшиеся по-хурритски «марианна». Колесницы коней и все снаряжение они получали из казны. Судя по именам, они являлись амореями и хурритами, и, несомненно, не являлись «индоевропейской конной феодальной аристократией», как их изображали в науке ранее.
      Все «царские люди», не исключая и марианна, несли не повинность (ильку), а службу (пильку) и, кроме того, платили государству серебром. В тоже время, они могли получать условные земельные наделы (убадийу), которые передавался другим лицам в случае, если владелец объявлялся «лежебокой» (наййалу). Из документов хорошо известно о сборе коллективных налогов (натуральных и отчасти серебром) с угаритских общин и вызове их членов на общегосударственные повинности («хождение», по-аккадски «ильку», по-хурритски «унунше»). Важнейшими повинностями были воинская, гребцовая и трудовая на государственных работах. Отбывавшие их содержались казной. Для исполнения повинностей выделялись представители большесемейных общин, видимо, по выбору последних. Управлялись общины старейшинами и особым посредником между общиной и властями – сакину (шакин мати в Аррапхэ). Таковым было и управление Угаритским государством в целом, только рядом с сакину находился царь, что вносило некоторые сложности в процесс принятия решений советом старейшин или сакину.
       
      «Царские люди» иногда могли быть переданы в пользование крупным сановникам двора, которые сами являлись «царскими людьми». Некоторые сановники, особенно имевшие отношение к морской торговле, за большие деньги скупали земли, в т.ч. царские, т.е. связанные с определенной службой. Однако правовое положение таких земель оставалось, по-видимому, неясным самим угаритянам и иногда требовало нового оформления таких сделок при вступлении на престол нового царя. Воинской повинности подлежали как общинники, так и «царские люди», за исключением освобожденных от нее особой привилегией. Крупных завоевательных войн Угарит не вел, поэтому вопрос о рабах-военнопленных остается неясным. Основным источником рабства являлись купля-продажа и долговое рабство.
      В умеренном климате Угарита процветало скотоводство. Земля славилась зерновыми, оливковым маслом, вином, а также древесиной, которой чрезвычайно не хватало в Месопотамии и Египте и на которую был постоянный спрос. Благодаря тому, что в Угарите пересекались важные торговые пути, город стал одним из первых крупных международных портов. Купцы с островов Эгейского моря, из Анатолии, Вавилона, Египта и других стран Ближнего Востока торговали в Угарите металлом, сельскохозяйственными продуктами и множеством товаров местного производства. Можно предположить, что сухопутная караванная торговля охватывала обширные территории от северного побережья Сирии до залива Акаба на берегах Красного моря, т.о. включая весь Ханаан.
      В Угарите имелись писцы, обученные месопотамскому письму на аккадском языке. Кроме того, в Угарите писали по-хурритски – как угаритским алфавитом, так и месопотамской клинописью. В Угарите также встречаются хеттские клинописные документы и художественные изделия с посвящениями, написанные египетскими иероглифами. Угарит был подлинно интернациональным центром обмена идей и товаров. Керамика свидетельствует о сильном влиянии эгейской и кипрской цивилизаций. Обнаружено большое количество надписей критским линейным письмом А и кипро-минойским письмом. К сер. II тыс. до н.э. население Угарита стало двуязычным – западносемитским и хурритским. Раскопками вскрыты руины жреческой и ряда других библиотек с многочисленными памятниками угаритской письменности (около 1450—1200 годов до н. э.). Угаритское письмо по форме знаков явно восходит к аккадскому. Среди тысяч глиняных табличек найдены экономические, юридические, дипломатические и хозяйственные документы, записанные на восьми языках с использованием пяти видов письма. Язык угаритских табличек близок к архаичной форме иврита. В его основе лежит один из древнейших алфавитов (точнее, абугида), состоящий из 30 клинописных знаков.

      Найденные в Угарите таблички содержат не только светские документы, но и литературные произведения. Религия Угарита, по-видимому, была во многом сходна с религией соседнего Ханаана. В текстах Рас-Шамры упоминаются более 200 богов и богинь. Верховным божеством был Илу, считавшийся отцом богов и людей, который представлялся в виде мудрого седобородого старца, далёкого от людей. Ваал (Баал), в противоположность ему, — сильный и честолюбивый бог, стремящийся повелевать другими богами и человечеством. Обнаруженные тексты, скорее всего, читались вслух во время религиозных праздников, таких, как Новый год и Праздник урожая. Однако точный смысл текстов неясен.
      В Угарите были распространены гадание, астрология и магия. Приметы и предзнаменования высматривались не только в небесных телах, но и в дефектах зародышей и внутренних органов убитых животных.
      Несмотря на экономическое процветание, Угарит всегда был зависимым государственным образованием. Город являлся северным аванпостом египетской державы Нового царства, начиная с фараонов XVIII династии Тутмоса III или Аменхотепа II, пока в XIV веке до н. э. на него, как и на остальное Восточное Средиземноморье, не стало претендовать Хеттское царство (Хатти).

      Об этом периоде свидетельствует Амарнский архив, в котором найдены письма в Египет угаритских царей Аммистамру II, Никмадду II и его супруги. Город упоминается в топографическом перечня Аменхотепа III ещё как египетский вассал, но уже вскоре вошёл в состав Хеттского государства. Угарит должен был платить хеттам дань и снабжать их войсками. Войска Угарита вместе с хеттами подавляли подстрекаемое египтянами антихеттское восстание царств Мукиш (Алалах), Нухашше и Ния. За это хеттский царь Суппилулиума I, победивший митаннийского царя Тушратту и установивший контроль над северной Сирией, даровал Угариту значительную часть земель Алалаха.
      При фараоне Хоремхебе (1319—1292 до н. э.) Угарит был возвращён в сферу египетского влияния, но временно. Но, в XIVв до н.э Египет уже не располагал достаточными силами, чтобы удержать Сирию под своим влиянием. В Угарите борются две партии: египетская и хеттская. Мисту, правитель Угарита и правитель Библа Риб-Адди писали фараону, что им угрожает нашествие хеттов. Объединившиеся аморейские племена во главе с Азиру, в союзе с хеттами пытаются вытеснить египтян, которые вынуждены сдать позиции и уйти из Сирии.
      Впоследствии, угаритские войска входили в хеттскую коалицию, сражавшуюся против Рамсеса II в битве при Кадеше в 1274 году до н. э. В XIII веке до нашей эры Угарит был одним из главных экономических центров Хатти и оказывал финансовую помощь в борьбе с Ассирией, а во второй половине столетия — и непосредственно военную. Когда вторгшиеся «мушки» начали опустошать Анатолию и северную часть Сирии, хетты использовали для своих военных целей войско и флот угаритского царя Никмадду III. Его преемник Аммурапи III писал царю Аласии (Кипра), что поскольку угаритские войска и колесницы находятся в хеттских землях в центре Малой Азии, а флот — в Лукку, то город лишился военной защиты.
      К тому же, незадолго (около 1200 года до нашей эры) перед непосредственным нападением «народов моря» город пострадал от сильного землетрясения; в результате, Угарит стал беззащитным и, не дождавшись внешней помощи, был полностью разрушен. Продолжаются споры, был ли Угарит разрушен до или после столицы хеттов Хаттусы.
      Обнаруженный в слоях периода уничтожения города египетский меч с именем фараона Мернептаха указывает, что это случилось после его восхождения на престол (1213 год до н. э.), а находка в 1986 году клинописной таблички — что после его смерти (1203 год до н. э.). Среди учёных общепризнанно, что к 8-му году правления Рамсеса III (1178 год до н. э.) Угарит был уже разрушен. Радиоуглеродный анализ позволяет отнести падение города к 1192—1190 годам до н. э.. Хотя на месте Угарита возникло небольшое поселение «народов моря», город уже никогда не имел прежнего значения и, фактически, история Угарита закончилась.
    • Муравьева Л. Л. Летописи Северо-Восточной Руси (конец XIII - середина XV в.)
      Автор: Saygo
      Муравьева Л. Л. Летописи Северо-Восточной Руси (конец XIII - середина XV в.) // Вопросы истории. - 1986. - № 11. - С. 88-101.
      Весной 1377 г. в Нижегородско-Суздальском княжестве появился список на 173 листах пергамента - "Книг ветшаных, глаголемых Летописец", который переписал местный монах Лаврентий. В послесловии к этому труду есть такие слова: "Радуется купец прикуп створив и кормьчий в отишье пристав и странник в отечество свое пришед, тако радуется и книжный списатель, дошед конца книгам"1. Теперь это - единственная рукопись, которая представляет собой общерусский свод начала XIV в., сыгравший большую роль в последующем развитии летописания Северо-Восточной Руси - одного из наиболее значительных и ярких вех многовековой и богатой отечественной письменной традиции.
      Какое содержание вкладывается в понятие "Северо-Восточная Русь"? Так принято называть земли, расположенные в основном в междуречье Волги и Оки. Это их обозначение имеет чисто литературное происхождение и используется преимущественно для противоположения русским регионам времени феодальной раздробленности, лежавшим на юге и западе страны. На северо-востоке располагалась давно обжитая область Руси, сложившаяся в XI - XIII вв., Владимиро (ранее - Ростово)- Суздальская земля2. В сфере ее влияния и ближних контактов были соседние земли - Новгородская, Псковская, Рязанская и Смоленская. В русских и византийских источниках XIII - XIV вв. весь этот район упоминается как "Русь Великая" и "Великая Русская земля"3. Для части данных земель в русских письменных памятниках конца XIV в. встречается название "Залесская земля". С XV в. эти земли именуются Московской Русью, территория которой, будучи в XIII - середине XV в. конфедерацией из многих княжеств и уделов, стала затем центром единой Великороссии.
      Северо-Восточная Русь конца XIII - середины XV в. приняла эстафету ведения летописи от Владимиро-Суздальской земли, которая опиралась на южнорусское летописное дело. Значение такой вехи русского летописания заключается прежде всего в том, что ее памятники обобщили опыт построения и истолкования исторического процесса современниками большого переломного периода в отечественной истории, охватывающего около полутора столетий. Это было время возрождения Русской земли и консолидации ее сил. После определенного спада, вызванного монголо-татарским нашествием, наметился и стал осуществляться общий подъем в жизни средневекового общества, означавший начало образования Русского централизованного государства.
      Еще в середине XIII в. на Руси обозначились три очага феодальной концентрации земель: Галицко-Волынское княжество; области, входившие в состав Великого княжества Литовского, Жмойтского и Русского; Великое княжение Владимирское. В результате исторического развития и конкретного соотношения сил на международной арене Галицкая Русь оказалась под властью Польского государства. В сферу его воздействия попало тогда и Великое княжество Литовское (уния 1385 г.). Великое же княжество Владимирское послужило основой создания централизованного Русского государства. Развитие российской государственности сопровождалось формированием великорусской народности, ее языка и культуры. Крепло и национальное самосознание русских земель: понимание единства исторических судеб, общности материальной и духовной культуры, бытового уклада, традиций и т. п.
      Единение русских земель протекало при дальнейшей феодализации общества, разрушении местной замкнутости, развитии новых крупных центров и общем экономическом оживлении. Оно отмечено и народными движениями. Возрождение Руси выявилось в отчетливо обозначившемся стремлении ее областей к национальной самостоятельности и в нарастании освободительной борьбы. Преодоление феодальной раздробленности на северо-востоке Русской земли проходило в трудных условиях господства Золотой Орды, территориальных претензий северных и западных соседей - Швеции, Литвы и ливонских рыцарей.
      Соперничество за первенство и обладание Владимирским столом "всея Руси" развернулось главным образом между тремя центрами великих княжеств - Тверью, Москвой и Нижним Новгородом, которые занимали ведущее положение в социально-экономическом и политическом развитии северо- восточного региона в целом. В середине XIV в. на первое место выходит Москва, а к началу следующего века ее князья уже играли руководящую роль в объединении русских земель и борьбе за независимость "Великой Руси". Возрождение Русской земли характеризовалось интенсивным развитием общественно-политической, философской и художественной мысли. Особое место заняла тогда историческая литература, включая летописание4.
      Летописное наследие конца XIII - середины XV в. служило "идеологическим фондом" единения Руси и его идейно-политического истолкования с точки зрения правящих кругов, а также различных ориентации, областных интересов и устремлений в общественно-политической жизни классового общества. Развитие летописной работы синхронно отражало процесс собирания русских земель5. Летописное дело имело официальное политическое назначение и являлось предметом специальных забот феодальных властей: оно было подчинено в основном практическим задачам времени и выражало общерусские интересы. В летописных сочинениях нашла отражение идейно-политическая подготовка создания Русского государства. Они отвечали потенциальной линии развития духовного творчества и свидетельствовали о накоплении национальных черт и элементов общерусской письменной культуры, лежали у ее истоков6.
      Летописи пополняли многие княжеские и монастырские библиотеки и имели, очевидно, достаточно активное бытование как книги для чтения в различных слоях населения. По всей видимости, их наряду с повестями, сказаниями, житиями тоже читали и слушали современники. "Древними повестями, книгами... говорить" и "говорить на основании книг"7, т. е. чтение вслух - явление, типичное для русского средневековья. Летописи распространялись в списках, их копировали, они включали обращения летописцев к своим читателям, в том числе с указанием об использованных ими литературных источниках. "Книжный списатель" Летописца начала XIV в. отметил: "чтите исправляя", "занеже Книги ветшаны", а другой летописец при составлении Московского свода начала XV в. указал: "И еще хощеши распытовати, разгни книгу, Летописец Великий руський и прочти"8.
      В. Н. Татищев, а затем Н. М. Карамзин упоминали о наличии в хранилищах России огромного числа рукописных книг и о возможностях их приобретения, в том числе на городских площадях9. Но сравнительно немного этой литературы, в первую очередь летописной, сохранилось до наших дней: множество ее погибло во время пожаров, вражеских набегов и др. Летописец, рассказывая о нашествии ордынского хана Тохтамыша на Москву в 1382 г., записал: "Книг же большое множество снесено со всего города и из его окрестностей и из сел и в соборных церквах до тропа наметано, собрано ради сохранения, то все без вести пропало". В начале XV в. во время нашествия ордынского князя Едигея на Москву сгорели большая часть митрополичьего архива и библиотека Успенского собора10.
      Северо-восточная летописная традиция до середины XV в. представлена сегодня только крупными памятниками: пергаменная Лаврентьевская летопись, ранее известная и как Пушкинская. Ее купил в 1792 г. собиратель древних рукописей А. И. Мусин-Пушкин. Она является копией свода, оканчивающегося 1305 г. и вышедшего из предшествующих владимиро-суздальских и ростовских летописных сочинений; в нем объединен начиная с 80-х годов XIII в. материал нескольких центров летописания, главным образом Твери. Сохранилась в отрывках пергаменная Троицкая летопись, в ее основании лежит Свод 1305 года. Этот памятник представляет собой Московскую летопись начала XV в.; ее заключала под 1408 г. Повесть о нашествии Едигея на Москву. В проростовской семье летописных сочинений находится Суздальская (по Московско-Академическому списку XV в.) летопись, содержащая Свод 1419 г., в котором широко использовано и московское летописание того времени, включая Свод 1408 года. Одной из первых обработок Троицкой летописи является доведенный до 1412 г. Рогожский летописец; другим его источником служит Тверская летопись третьей четверти XIV века11.
      Летописная традиция за изучаемое время не ограничивалась, естественно, названными летописными памятниками и была значительно богаче. В летописях более позднего времени встречаются прямые ссылки на письменный материал за XIII - середину XV в., находившийся в распоряжении сводчиков-летописцев. Страницы московских, тверских, ростовских и других летописей конца XV - XVI в. пестрят названиями использованных их составителями летописных источников предшествующего времени: Русский летописец, Князя летописец, Первый летописец, Летописцы старых списков, Другой старый летописец, Иной летописец, Летописец новый харатьяный12. В отношении некоторых из них высказываются только общие суждения. Представляют интерес упоминания составителей летописных компиляций о Летописце Великом Русском как источнике Троицкой летописи и о Владимирском Полихроне, согласно которому в Летописце Тверского княжения описаны события со времени Ростово-Суздальской Руси. В. Н. Татищев пользовался не дошедшей до нас Ростовской летописью 1318 г. и списком Симоновой летописи, который "кончен разорением Москвы от Тохтамыша"13.
      Воссоздание картины развития летописания на северо-востоке Руси в конце XIII - середине XV в. находится в тесной связи с изучением как современных, так и более поздних летописных памятников Московской Руси - Великороссии и их источников. XV век - время расцвета русского летописания, от него сохранилось довольно большое количество летописных сочинений. Бот некоторые из них: Московский свод 1479 г., который дошел до нас в списках XVI и XVIII вв.; он составлен из нескольких источников, в частности т. н. Свода 30-х годов XV в., отразившегося в Софийской первой (XV в.) летописи, а также Ростовской (первой четверти XV в.) и систематически ведшейся Московской летописи. Этот памятник лег в основу Воскресенской летописи, и с ним сходны Никоноровская и Вологодско-Пермская московские летописи. Тверской сборник XVI в. интересен наличием в его основе общего с Рогожским летописцем тверского летописного источника, охватывающего 1285 - 1375 годы. Симеоновская летопись (московский памятник XV - начала XVI в., в списке XVI в.) особенно примечательна тем, что на всем протяжении вплоть до 1390 г. имеет почти тождественный текст с утраченной главной летописью XIV - начала XV в., т. е. Троицкой. Никоновская летопись - тоже московский памятник XVI в., характеризующийся сложной комбинацией материала московской, тверской, новгородской, ростовской и других летописных традиций, в том числе за XIV - XV века. При ее составлении были привлечены, например, памятники троицко-софийской группы летописей; она правомерно используется для восстановления разных предшествующих этапов развития летописного дела14.
      Как известно, летописные своды многослойны по составу и архаичны в основном по содержанию. При их составлении придерживались строго определенных приемов. Непрерывность летописной традиции и ее. определенная "закономерность" позволяют исследователям проводить реконструкцию работы предшественников обследуемых летописных памятников и распутывать в списках XIV - XVI вв. легшие в их основу комбинации источников. Взгляд на летопись как исторически сформировавшийся памятник отчетливо определился в трудах А. А. Шахматова и развит в советское время исследованиями других ученых, широко применивших в своих изысканиях сравнительно-исторический метод и поставивших создание летописей в прямую зависимость от современных им эпох и этапов общественного развития России. Путь изучения древнерусских текстов в составе содержащего его памятника и в объеме всего цикла рукописного окружения оказался плодотворным: определены отношения сохранившихся летописей и соответственно главные вехи в развитии летописного дела, а также отдельные, наиболее крупные его этапы и связанные с ними конкретные памятники. Обогащена широкая система практики анализа летописных текстов за счет использования развивающихся методик вспомогательных исторических дисциплин: текстологии, палеографии, хронологии, генеалогии, кодикологии и дальнейшего изучения литературных сочинений в составе сводов, разделивших эволюцию их сложения15.
      Так, восстановление истории текста сводов находится в зависимости от полноты наших представлений о формировании определенного сочетания обозначений тем или другим летосчислением летописных статей. В русском летописании отразилось применение на Руси после принятия христианства византийского летосчисления от сотворения мира и удержание восточнославянского, весеннего, начала года с марта (а не с сентября). Летописи обнаруживают попеременное чередование мартовского, ультрамартовского (шестью месяцами ранее сентябрьского) и сентябрьского года в датировке событий. Такая вытекающая из смены хронологического обозначения событий особенность летописных памятников объясняется написанием их статей не по одному источнику, а по двум или нескольким, имеющим разное летосчисление. Составитель свода, как правило, следовал датировке главного источника. Сведение к одному стилю не проводилось, что порождало хронологические расхождения, дублирование материала, пропуски, разбивку событий одного года между разными статьями.
      Имело место сочетание разных систем отсчета и в летописях одной генеалогической линии: в пределах освещаемого периода для конца XIII - начала XIV в. характерно использование и смена мартовского года ультрамартовским, а для XV в. - мартовского сентябрьским в Лаврентьевской, Троицкой, Симеоновской и некоторых других летописях. Установление этого факта дает возможность исследователю не только точно перевести даты событий на современный январский год, но и, в частности, высказать предположение о более точном окончании Свода 1305 г., заключенного в упомянутых летописях, и его главном источнике. В заключительных статьях Свода 1305 г. содержатся тексты, обозначенные иным, мартовским годом, которого придерживался летописец предшествующего времени. Не случайно Н. М. Карамзин, работавший над рукописью Троицкой летописи, отмечал, что эта летопись в описании событий, связанных с великим княжением Андрея Городецкого, имела другой отсчет времени. Далее, после перерыва общего текста с Лаврентьевской (т. е. после 1304/05 г.), Троицкая и Симеоновская летописи сохраняют ультрамартовский стиль в границах еще двух статей - 1305/06 и 1306/07 годов. Тут можно видеть окончание Свода начала XIV в. (с учетом того, что потом ультрамартовский год практически не применялся). Данное обстоятельство раздвигает наши знания об общерусском Своде 1305 г. в целом.
      Уже в намеченной А. А. Шахматовым в общих чертах истории летописания был выделен крупный этап, относящийся к XIV веку. Над разработкой этого сюжета успешно трудились также А. Е. Пресняков, М. Д. Приселков, М. Н. Тихомиров, А. Н. Насонов, Д. С. Лихачев, В. Л. Комарович и др. Была предпринята реконструкция пергаменной Троицкой летописи16. Этот ценнейший памятник находился в научном обороте с конца 60-х годов XVIII в. вплоть до 1812 г., когда сгорело во время пожара хранилище Общества истории и древностей Российских при Московском университете. Название памятнику дал историограф Г. Ф. Миллер в соответствии с местом его хранения - в библиотеке Троице-Сергиева монастыря. Эту рукопись использовали в своих трудах и при подготовке летописных изданий А. А. Барсов, Х. А. Чеботарев, Н. Е. Черепанов, Р. Ф. Тимковский и Н. М. Карамзин. До нашего времени сохранился значительный корпус текстов утраченной летописи, главным образом по выпискам в "Истории государства Российского" Н. М. Карамзина. Сейчас работа по дальнейшему восстановлению Троицкой летописи продолжается17.
      Для освещения истории северо-восточного летописания сделано в отечественной литературе много. Но остаются еще не разработанные или мало разработанные вопросы, часть которых только поставлена. Необходимо продолжать источниковедческие и археографические разыскания. Все еще волнует исследователей возможность обнаружить в наших хранилищах если не самое Троицкую летопись, то во всяком случае ее копию. Ведь есть же свидетельство М. П. Погодина, который на своих лекциях говорил студентам, что Троицкая летопись уцелела в московском пожаре 1812 года. А в 1841 г. А. Ф. Бычков писал Погодину: "Следы существования летописи Троицкой снова находятся. Она теперь у вас, в Москве, в руках раскольника Рахманова. Быв куплена на аукционе у Лаптева одним из здешних раскольников, она потом была передана Рахманову"18. До сих пор существуют разные точки зрения о времени создания Троицкой летописи, ее точном составе и авторе.
      Не получила особой поддержки версия В. Н. Татищева, высказанная им на основании данных какого-то списка Степенной книги, о непосредственном участии в ее составлении церковного и политического деятеля митрополита Киприана и влиятельного архимандрита московского Спасо-Преображенского монастыря на Бору Игнатия19, побывавшего в Константинополе, Афоне и других местах. В последнее время предполагают и авторство писателя того времени Епифания Премудрого. Еще нет ясности, что представляла собой известная в XVIII - начале XIX в. ее рукопись - оригинал или список (как Лаврентьевская летопись) Свода 1408 года? То, что она была "харатейной" (по свидетельству Н. М. Карамзина), не снимает вопроса с повестки дня. Ведь пергамент еще использовался в XV в., хотя и редко (большинство рукописей писалось уже на бумаге).
      Благодаря научным изысканиям установлено, что первые московские и некоторые другие летописные своды связаны с Троицкой летописью начала XV в. и более поздними памятниками. Отчетливо проясняются их единое происхождение, взаимное влияние и сочетание на основе северо-восточной летописной работы XIV - середины XV века. Именно на данном рубеже появляются своды с комплексом традиций летописания Северо-Восточной Руси. Изучение основных закономерностей развития летописания в конце XIII - середине XV в. на северо-востоке Русской земли и близлежащих областей позволило выработать в основном общую точку зрения о главной линии его формирования, характере, специфике и особенностях работы по ведению летописей, о ее этапах и формах, содержании летописных сочинений того времени, в которых переплелись различные идеи и тенденции, выразившие определенное единство протекавших тогда общественных процессов. Направление и характер летописной работы на северо-востоке Руси определялись реальным состоянием самостоятельности ее отдельных земель, конкретным следованием по пути их объединения в системе Великого княжения Владимирского и образования в данном регионе единого государства. На протяжении XIII в. не утратили своего значения в качестве очагов летописания Ростов и Новгород Великий, избежавшие иноземного вторжения. Развивалось с некоторыми перерывами и владимирское летописание20.
      Летописное дело продолжалось в возрождаемой из пепла Рязани. В конце XIII в. следы летописной работы наблюдаются в Смоленске. В этом столетии возникло летописание в Пскове21. Складываются новые летописные традиции в столицах молодых крупных княжеств - Твери, Москве и Нижнем Новгороде. В первой половине XIV в. в Москве происходит становление митрополичьего летописания. Общественно-политическая структура Русской земли в тот период обусловила разнообразие и специфику отдельных летописных сочинений. В конце XIII - середине XV в. существовали семейно-княжеские, епископские, монастырские и митрополичий летописцы; появились областные летописи, владимирские великокняжеские и митрополичьи своды. Княжеское летописание находилось в прямом взаимодействии с епископским (Ростов, Смоленск, Рязань), владимирское (великокняжеское) - с епископским (Тверь, Нижний Новгород) и митрополичьим (Москва). Лаврентьевский список Свода 1305 г. составлялся, согласно свидетельству его "списателя" - нижегородского монаха, по совместной инициативе великого князя и местного епископа.
      Летописным памятникам был свойствен обычный провиденциализм литературных сочинений средневековья (божественное предначертание действий людей и хода событий). Вместе с тем их отличал уже явно светский характер. Они служили культурному и историческому престижу отдельных земель, отражая их возросший политический потенциал на Руси. Это обусловило определенное приурочение и ясно выраженную тенденциозность летописной работы. Летописное дело, будучи идеологическим предприятием господствующего класса, неизменно проповедовало божественность его власти и незыблемость принципа межкняжеских отношений в период феодальной раздробленности - суверенность и цельность "отчины". В памятниках летописания осуждалось нарушение "крестного целования", неуступчивость "молодших" князей старшим в роду. Через летописное слово в противовес местному сепаратизму, пролитовской ориентации, боярской оппозиции - "крамоле", удельной или областной автономии провозглашалась необходимость единой и сильной княжеской власти и прекращения междоусобиц. Летописец усматривает "великое зло" в "княжении руском и вся отечествиа своа", порожденное "и князи ради, зане живяху в которах межи собою много"22. Прославляя гегемонию княжеских династий, он утверждал также преемственность церковной власти на Руси от Византии.
      В летописных сочинениях как памятниках общественно-политической мысли Своего времени нашел отражение самый процесс развития Северо-Восточной Руси и связанных с ней земель по пути преодоления разобщенности ее территории, проходившего в условиях острого противоборства центробежных и центростремительных сил. В летописи, как ни в каких других сочинениях средневековой письменности, можно почувствовать дух эпохи, познакомиться с оценками и взглядами современников на те или иные события и факты в масштабе одного княжества, всего района и за его пределами. Живо откликаясь на происходящее вокруг, летописец понимает, что "сия вся написанная, аще и не лепа кому зрится, иже только о случившихся в нашей земли неговеине (события, действия, наносившие ущерб русским землям. - Л. М.) нам изглаголавшим", объясняя "мы бо не досажающе, не завидяще чести вашей", "тако бо обретаем начальнаго Летописца Киевьскаго,.. и первии наши властодержьци без гнева повелевающе вся добрая и не добрая прилучившаяся написовати... яко же и при Владимире Мономасе, онаго великаго Селивестра Выдобожьскаго, не украшаа пишущаго, почет почиеши. Мы же сим учащеся"23.
      Вместе с тем многие факты, в частности по истории межкняжеских связей, различных церковных перипетий, отношений с Литвой, каким-либо образом противоречащие интересам тех, в чьих руках находилось летописное дело, описаны коротко или вообще не нашли освещения. Имевшиеся в распоряжении летописцев источники подвергались редакционной и цензурной обработке, сокращению. Правда, приверженность к тому или иному центру нередко сочеталась в летописании с беспристрастным отношением к местным событиям, а изложение разных точек зрения на эти события переплеталось с заметными поисками политического равновесия между противоборствующими коалициями. Но, конечно, не все стороны общественного развития Русской земли были в равной степени освещены на страницах летописных сочинений. Так, официальный летописец мельком касается народных волнений, в частности выступлений "черных людей" против бояр, "крамольных" вечевых собраний; он обходит молчанием такой животрепещущий вопрос того времени, как еретические движения, социальная природа которых определялась классовыми интересами растущих демократических кругов города и отчасти крестьянства24.
      Читая сегодня памятники северо-восточного летописания того времени, мы видим постоянное расширение кругозора летописца: здесь можно познакомиться со многими событиями светской и церковной жизни различных русских городов - Владимира, Новгорода Великого, Нижнего Новгорода, Твери, Брянска, Москвы, Смоленска, Ростова Великого, Рязани, Суздаля, Торжка, Ярославля, Юрьева Польского, Костромы, Дмитрова, Серпухова, Переяславля, Галича и т. д. Кроме обычной княжеской хроники (рождения, вступления в права княжения, династические браки, поездки в Орду и др.), в ней много места уделяется описанию княжеских съездов, договорным отношениям между князьями разных областей, а также с другими странами, рассказам о военных действиях, связанных с междоусобицей или борьбой с иноземцами, и о разбоях новгородской вольницы - ушкуев, известиям о строительстве городов, церквей, соборов, монастырей, сведениям о стихийных бедствиях и эпидемиях, обрушивавшихся на русские земли; говорится о сменах на епископских и митрополичьей кафедрах на Руси и на ханском престоле в Орде, событиях в Царьграде (Константинополе) и пр.
      Многое из того, о чем повествуют памятники северо-восточного летописания, носит уникальный характер. Непреходяща ценность их свидетельств о великих живописцах Андрее Рублеве, Феофане Греке, Симеоне Черном, творивших в конце XIV - середине XV века. Автор Троицкой летописи отметил под 1405 г.: "Тое же весны почаша подписывати церковь каменую святое Благовещение на князя великого дворе, не ту иже ныне стоит, а мастеры бяху Феофан иконник Гречин, да Прохор старец из Городца, да чернец Андрей Рублев"; а под 1408 г.: "Того же лета мая в 25 начата подписывати церковь каменую великую соборную святая Богородица иже в Владимире повелением князя великаго, а мастеры Данило иконник, да Андрей Рублев"25.
      И сегодня имеют значение регулярные летописные сообщения о затмениях Солнца и Луны, кометах, различных природных явлениях, отмеченных, например, как "знамения" в небе: 1302 г. - "Того же лета во осенние явися звезда на западе луча имущи, яко и хвост к горе к полуденью лиц"26; 1321 г. - "Того же лета месяца июля 26 в третий час дне погыбе солнце и бысть, яко месяца двою дни, и по едином часе наполнися"; 1381 г. - "Тое же зимы и тое весны являшеся некое знаменье на небеси на востоце пред раньнею зарею, акы столп огнен, и звезда копейным образом", и др. Летописец ведет регулярно записи о пожарах, засухах, неурожаях, наводнениях, о море на людей и скот, голоде. Вот одна из них: 1365 г. - "Того же лета загореся город Москва от всех святых сверху от Черторьи, и погоре посад весь и Кремль и Заречье, бысть бо тогда засуха велика... Се же словет великий пожар"; или другая: 1371 г. - "Бысть же того лета и мгла велика поряду с два месяца и не видети было перед собою за две сажени человека в лице. Птицы же по воздуху не видяху летати, но падаху на землю и по земле хожаху. Бяше же тогда и жито дорого, лето бо бе сухо, жита посохли"27.
      Летописцы из разных центров не беспристрастны, фиксируя современные им события. Голоса их звучат то гневно, то печально, то вдохновенно. Правда, иногда материал при передаче известий сух и лаконичен, на нем лежит отпечаток сокращений и переделок сводчиков. Это относится прежде всего к местным известиям сводов, в частности ростовского или новгородского происхождения. Они во многом "погребены" в памятниках под сильным пластом московских или тверских текстов. Вместе с тем нижегородско-суздальская летопись выделяется обширностью сообщений, даровитостью изложения и незаурядностью литературной манеры в описании событий.
      Летописное дело в XIII в. возобновлялось в условиях ослабления общерусских связей и затем роста автономии земель как областное. Областное летописание оставалось типичным явлением и для XIV в., велось преимущественно в старых культурных центрах и носило характер местных хроник, иногда значительных, которые опирались на предшествующую летописную работу и представляли по своему составу компиляции. К таким областным компиляциям следует отнести выделяемые в разных летописных памятниках Ростовскую летопись 1365 г., Тверскую летопись 1375 г., Смоленскую летопись 1408 г., рязанский Летописец времени Ольговичей, тверской Свод времени епископа Арсения. Они бытовали наряду с небольшими по объему летописными сочинениями, написанными в столицах крупных княжеств или в их уделах и монастырях. Эти сочинения были их источником.
      Среди местных Летописцев выделяются личные княжеские или епископско-княжеские памятники типа смоленского Летописца Федора Черного, тверского Летописца Михаила Ярославича, Летописца Константина Ростовского, московского Летописца Даниловичей, Летописца Владимира Серпуховского, Летописца, Василия Ростовского, Летописца Юрия Смоленского. При ведении летописи в Ростове использовались устюжские, ярославские записи, в Рязани - пронские, муромские, в Смоленске - брянские и т. д. Вполне вероятно существование в XIV в. летописной работы в Устюге, Пронске, Муроме, Брянске, имевших собственные княжеские ветви и проявлявших большую политическую активность. Так, возросшая самостоятельность Кашинского удела, находившегося в составе Тверского княжества, пробудила в его столице интерес к летописной работе и составлению хроники с интерпретацией событий с позиции местных властей. Можно назвать такой центр летописания, как Троице-Сергиев монастырь. Следует говорить и о возможности составления местной хроники в нижегородском Благовещенском монастыре. Тот и другой монастыри являлись в XIV в. особо влиятельными церковными корпорациями.
      Областное летописание противостояло центральному, представленному вначале великокняжеской летописной работой. Великокняжеское владимирское летописание оказалось в руках великих князей новых и сильных княжеских домов Северо-Восточной Руси, с которыми было связано главное направление развития общественно-политической жизни всего региона в целом. Интенсивность формирования великокняжеских сводов была отличительной чертой летописания в рассматриваемый период. Создание Свода 1305 г., известного нам в Лаврентьевском списке 1377 г., положило начало возникновению владимирского великокняжеского летописания в Твери, Москве и, по всей видимости, Нижнем Новгороде. Есть основания говорить о бытовании переяславского Свода 1294/95 г. (времени князя Дмитрия Александровича), Свода 1305 г. (времени князя Михаила Ярославича и его сыновей), московских сводов 1340 г. и 1354/59 г. (времени Ивана Калиты и его сыновей), нижегородско-суздальского Свода 1383 г. (времени князя Дмитрия Константиновича) и, наконец, Летописца Великого Русского 1389 г. (времени Дмитрия Донского). Духу эпохи отвечала организация летописной работы "Великой Руси" при митрополичьей кафедре, опиравшейся на великокняжескую летопись. Первым таким официальным памятником был московский Свод 1408 г., представленный Троицкой летописью, а потом - Свод 1423 года. Появление и смена этих памятников центрального летописания находились в полном соответствии с изменением соотношения сил между ведущими княжествами, соперничавшими в борьбе за обладание столом всея Руси, утверждением особой роли Москвы в деле собирания земель и борьбы их за освобождение от иноземного ига и связанного с этим расширения власти московского великого князя и власти митрополита всея Руси.
      Великокняжеское, а затем митрополичье летописание, как и областное, играло большую роль в пробуждении умственных сил народа и его литературно- общественной мысли. На основе областных летописей составлялись идеологические памятники летописания общерусского значения. В наполненное бурными событиями время летописное слово приобретало нередко острое полемическое звучание. Оно постоянно слышится там, где повествуется об отношениях Великого княжения Владимирского с Новгородской феодальной республикой, куда приглашались на правление великие князья. И нередко можно прочесть, как "заратишася новгородци": "Таков бо есть, - по словам московского летописца, - обычай новгородцев: часто правают (говорят о своих правах. - Л. М.) ко князю великому, и паки рагозятся и не чудися тому: беша бо человеци суровы, непокорови, упрямчиви, непоставни... Кого от князь не прогневаша? или кто от князь угоди им, аще и Великий Александр Ярославич не уноровил им"28.
      В условиях раздробленности "Великой Руси" летописание поддержало идею общности и былой целостности ее земель; проявлялась и затем все более углублялась его антиордынская и антилитовская направленность. Об этом убедительно говорят как владимирские, так и областные летописные сочинения. Предмет постоянного внимания летописцев - отчина как часть "Руси", "Русская земля" и "вся Русская земля". Первые два обозначения противопоставляются третьему, с которым связывается территория, включавшая южные (вместе с Киевом) и западные русские земли. Название "Суздальская Русь", "земля Суздальская" упоминается редко и в основном до начала XIV века. Потом наибольшее распространение имеют обозначения владимиро-суздальских и соседних с ней областей в целом - "Русская земля" и "Русь", перенесенные когда-то с Юга. А. Н. Насонов отмечал: "Термин "Русская земля", который некогда применяли только по отношению к южнорусской земле, перешел со временем на всю страну. В этом новом, общерусском, смысле удержался он и тогда, когда южнорусская земля уже не господствовала над другими "землями"29. В его сохранении в период феодальной раздробленности ученый видел выражение представлений современников о единстве Руси.
      Летописное дело развивалось в тесной связи с общими достижениями письменной культуры, поглощая ее насыщенный "идейностью" литературный материал; исторические повести и рассказы, повествовавшие с большим пафосом о выступлениях против иноземцев за независимость и целостность русских земель, являлись составной частью разных летописных сочинений. За период конца XIII - середины XV в. в составе известных нам летописей выявлено более двух десятков разных сочинений исторического характера, имеющих московское, тверское, нижегородско-суздальское, смоленское, рязанское и иное происхождение. Летописец использовал их как современную описываемым событиям литературу. Благодаря этому на страницах летописных памятников среди действующих лиц все чаще появляются такие герои, как горожане "людие", тверичи, москвичи, новгородцы, дмитровцы, нижегородцы, коломенцы, смоляне, кашинцы, ржевичи, проняне; бояре и "черные люди", "чернь"; "весь народ".
      В каждом из литературных сочинений, перенесенных в летопись, слышится несмолкаемая скорбь современника, вызванная унижением и гибелью тысяч соплеменников, опустошением русских земель и их городов постоянными и жестокими набегами чужеземцев, наездами их "лютых послов", тяжестью татарской поголовной дани ("черный бор"), насилием баскаков. Резко звучит голос тверского летописца против тягот и насилия, чинимых Твери и Тверской волости, тверичам "гражанстим", и "всеа отчьствиа" "безбожными" ордынцами и их "беззаконным" царем-ханом. Гибель в Орде тверских князей оценивается как смерть святых мучеников за "многиа род христианьскый", "отчину свою" и "княжение русское". Ему важно оставить свидетельство того, что во время Дюденевой рати 1293 г. "тферичи целоваше крест, бояре к черным людем, такоже и черныя люди к бояром, что стати с единаго битися с татары". Летописец выражает взгляды не только великого князя, но и свое мнение, когда речь идет о "поругании" и "граблении" Твери, а его властитель призывает терпеть насилия со стороны чужеземцев. В Тверскую летопись им введена Повесть о Чол-хане, автор которой писал: "Народи же гражанстии, повсегда оскорбляеми от поганых, жаловахуса многажды великому князю, дабы их оборонил. Он же видя озлобление людии своих и не могу их оборонити, трьпети им веляше". И он выражает удовлетворение, что "и сего не трьпяше тверичи, искаху подобна времени... и поворотися град весь и весь народ", "и начаша избивати татар", "и самого Шевкала убиша и всех подряд".
      В нижегородско-суздальской летописи, включавшей Повесть о битве на Пьяне, описываются причины неожиданного поражения русского войска во время ордынского набега в 1377 г., когда "ополошися и небреженьем хожаху, доспехи своя на телеги своя въскладоша, а инии в сумы, а иных сулицы еще не насажены бяху, а щиты и копья не приготовлены, а ездят порты своя с плеч спускав, а петли растегав", "бе бо в то время знойно. А где наехаху в зажитьи мед или пиво, и испиваху, до пьяна без меры, и ездят пьяни, поистине за Пьяною пьяни, а старейшины их или князи их или бояре старейшиа, вельможи или воеводы, те все поехаша ловы деюще, утеху си творяще, мнящеся, аки дома. А в то время погании князи мордовьстии подведоша втаю рать татарскую из Мамаевой Орды на князей наших, а князем нашим не ведущим, и про то им вести не было", "и внезапу из невести удариша по нашу рать с тыла" и "татарове одолевше"30. Пройдут десятилетия, и уже в Повести о нашествии Едигея на Москву, рассказывавшей о "великом зле", причиненном ордынцами в 1408 г. русским городам, волостям и селам, летописец вновь запишет: "И быть тогда в всей Русской земли всем христианом туга велика и плачь неутешим и рыданье и кричанье, вся бо земля пленена бысть начен от земли Рязаньскые и до Галича и до Белоозера, вси бо подвизашася и вси смутишася, многы бо напасти и убыткы всем человеком здеяшася и большим и меньшим и ближним и далним, и не бысть такова, иже бы без убытка был, но вси в тузе искорби мнозе и печалью одержими"31.
      Радостью и торжеством отзывается московская летопись, когда Русь одерживает первые крупные победы над Ордой. 1378 г.: "Того же лета ордынский князь, поганый Мамай, собрав воя многы и посла Бегича ратью на князя великого Дмитрия Ивановича и на всю землю Русскую. Се же слышав князь великий Дмитрей Иванович", "поиде противу их в силе тяжце, и переехав за Оку, вниде в землю Рязаньскую. И сретошася с татары у реки Вожи... и удари на них с едину сторону Тимофей околничий, а с другую сторону Данилей Пронский, а князь великий удари в лице. Татарове же в том часе повергаша копья своя и побегоша за реку за Вожу, а..., инии в реце истопоша... Князь же великий Дмитрей, возвратися оттуду на Москву с победою великою"32.
      Большая творческая энергия повестей и рассказов, обращенная к современникам, была созвучна и поколению летописцев Переяславля и Твери, Рязани и Москвы, Смоленска и Нижнего Новгорода. Можно думать, что в Своде 1294/95 гг., например, читаются рассказы о Кодаевой и Дюденевой ратях, в Своде 1305 г. - Повесть о Курском княжении, в Своде 1327 г. - Повести о князе Михаиле Тверском и о Чол-хане, в Своде 1383 г. - Повесть о битве на Пьяне, в Своде 1389 г. - Рассказы о битве на Воже и "Об Ольгердовщине", в Смоленской летописи 1408 г. - Повесть о битве при Ворскле, в Летописце Ольговичей - Рассказ о пленении земли Рязанской от Мамая, Повесть о Рязанском побоище и др. Тема борьбы с Ордой, Мордовской землей и Волжской Булгарией заняла большое место у летописцев названных сочинений из Твери и Нижнего Новгорода, с Литвой и Ордой - из Рязани и Смоленска, с Ордой и немецкой землей - из Москвы и Новгорода Великого. Тема о Литве летописных сочинений - явление новое в литературе рассматриваемого периода, отражающее прежде всего прямой отклик современников на переход тогда литовских князей к активному наступлению на русские земли. В связи с этим представляет несомненный интерес антилитовско-антипольская "окраска" летописной работы, проводимой в Смоленске, вокруг которого возникали острые коллизии из-за экспансионистских действий со стороны Великого княжества Литовского.
      В центре внимания летописца-смолянина стоят события в пределах области в целом, интересы отчины и князей-братьев, порицание усобицы в княжестве и внутренней оппозиции бояр - "переветников", державших сторону Литвы. В этой областной летописи отчетливо выражено стремление Смоленска к союзу с Москвой, Новгородом Великим, Рязанью. Местный летописец рассказывает о "зле" от Литвы и "безбожных татар", "сечении людей" в Смоленской волости "иноверными ляхами" и считает необходимым указать, например, цель похода князя Святослава со смоленской ратью в 1386 г. на Мстиславль, "занеже Мстиславль преже того был город смоленский, но Литва отняли за себе; он же хотяше его от Литвы отняти". Летописец судит о "мятеже" и "крамоле" в Смоленске, когда "овии хотят Витовта, а друзие отчича; князь же Юрьи сослася с гражданы, гражданы же смоляни, не могущи терпети налоги насильства... и град ему отвориша", а "боляр, которые не хотели отчича, князя смоленьского, или бряньских, или смоленьских, тех всех посекоша"33.
      Великокняжеские и митрополичьи своды, представляя центральное летописание, являлись по сравнению с областной летописью усложненной формой исторического повествования и более высокой ступенью "исторических обобщений". Областное летописание (несмотря на достаточно широкий круг тем) было замкнуто в тесных рамках местного письменного творчества. Обращает на себя внимание только, может быть, попытка выйти за эти рамки в Рязани, где обнаруживаются, хотя и в незначительной степени, усилия ведения летописного дела Юго-Западной Руси. Не исключено подобное стремление на определенном этапе в Нижнем Новгороде, прибегавшем в борьбе с московскими князьями к помощи Новгорода Великого и Ростова (при поддержке Литвы). В памятниках областного летописания громко звучит призыв "седем кождо на своих отчинах" и голос большой боли об утраченных отчинах и в защиту самостоятельности "княжеств больших" как от ордынцев, так и от "сильных князей на Руси" и в поддержку тех, кто "не восхоте... покоритися великому князю". Мотивы протеста против укрепления власти великого владимирского князя проникли и в летописи, составленные в Твери и Нижнем Новгороде. Но это - недовольство равных соперников, противоборствующих за преобладание на Русской земле и терпящих здесь неудачи. Нижегородский летописец горячо полемизирует, когда пишет о борьбе с "неправдой", о "великой истоме", измене бояр и "многих напастях", которые претерпели суздальские князья за "свою отчину", о взятии "воли" над ростовскими, галицкими и стародубским князьями, о расправе с "доброхотами" русских князей и заключении их в "железные вериги" московским князем; ему близки действия местного князя, который "честно и грозно боронил" отчину свою "от сильных князей и татар". Но его волнуют и бедствия, переживаемые всей Русской землей, он отмечает не только содеянное "зло" и "злобу" в его Суздальской области, но и то, "что ея учинило на Руси", приветствует совместный поход нижегородской и московской ратей в 1375 г. на Булгары, когда "наша же никако же устрашающеся грозы их, но крепко противу сташа на бои и устремишася единодушно" и "всю свою волю вземше, а даригу (управитель. - Л. М.) и таможника посадиша"34.
      В великокняжеских и митрополичьих памятниках развивается также историческая концепция первенства Владимирского княжения в феодальном союзе русских областей, в котором "князе велиции русстии первоседание и стол земли Русскыа приемлют". Его столица, по свидетельству современника- летописца, - "славный град Володимер, стол земля Русскыа"35. В Троицкой летописи было записано под 1340 г.: "И седе князь великий Семен на столе в Володимере в велицей и сборней церкви святей Богородици, на великом княженеи всеа Руси"; или в московском Своде 1479 г. читаем под 1389 г.: "Того же лета месяца августа в 15 на Успение Богородицы седе на великом княжении в Володимири князь Василей Дмитриевич на столе отца своего и деда и прадеда, а посажен бысть царевым послом Шихоматом"36.
      В центральном летописании довольно рано и отчетливо определилась тенденция к воссозданию единой и независимой Руси и утверждению единодержавной власти над "всеми русскими князьями" владимирского князя всея Руси, вокруг которого началось собирание русских земель. Органической частью такой концепции была идея единства и неделимости православной митрополии Киевской и всея Руси. В конце XIV в. в памятниках центрального летописания, ставших тогда уже исключительно предметом забот Москвы как фактической столицы Владимирского княжения, московский великий князь провозглашается наследственным верховным "властодержцом" Русской земли. Не случайно великий князь литовский Витовт, воюя в 1399 г. вместе с ордынцами против Руси, "похвалився... сяду на Москве на великое княжении, на всей Русской земли"37. Однако первые владимирские великокняжеские своды XIV в., будучи близки политическим интересам той же Твери или другим центрам, по своему идейному содержанию вначале как бы несколько опережали конкретное развитие событий, отвечая общерусским задачам, которые еще только вставали перед великими князьями. Здесь проявлялась зависимость общего воздействия со стороны светской и церковной властей на поступательный ход общественного развития Руси.
      Примечательной особенностью организации летописного дела в Великом княжении Владимирском оказалось создание памятников типа Троицкой летописи, представлявших в нерасторжимом единстве выражение взглядов власти и церкви, великого князя и митрополита. Ей соответствовала разветвленная религиозно-политическая символика сводов, окрашивавшая в них наиболее значительные события на Руси. Имевший место в летописной работе культ "св. Богородицы" и "Дома Богородицы" служил целям усиления авторитета Москвы; поклонение ей в Русской земле олицетворяло надежду на ее единство и независимость. Этой особенностью отличалось "великое летописание" в Москве, где в наибольшей мере проявились усилия к написанию истории не одного княжества или отдельно Северо-Восточной Руси, а всей Русской земли, отвечавшие прогрессивным интересам развивавшихся тенденций государственности. Это находилось в тесной связи с тем, что "Иван Калита и митрополит Петр положили начало тому своеобразному соединению светской и церковной власти, которое, - по словам М. Н. Тихомирова, - было характерно для Москвы допетровского времени"38. Митрополит, покинув в 1300 г. Киев из-за "татарского насилия" и обосновавшись вначале во Владимире, в 1326 г. перевел свою кафедру в Москву; поэтому летописец обычно говорит: "Прииде Пимин митрополит на Русь из Царягорода, не на Киев, но на Москву" или "Киприан митрополит пришел от Киева, седе на Москве, на своей митрополии". Во второй половине XIV в. Византия признает на все времена исключительное право "Великой Руси" на обращение к патриарху в Константинополе с просьбой о кандидатуре митрополита и вслед за этим объявляет русскою столицей "единой власти духовной" Москву39.
      А. А. Шахматов обратил внимание на то, что термин "всея Руси" - происхождения нового: он впервые присоединен был к титулу митрополитов и притом, по-видимому, не ранее конца XIV века. Подражая митрополиту, великий князь владимирский присоединяет слова "всея Руси" к своему титулу не позднее начала XV века40. Очевидно, последнее не было простым "подражанием". Почти одновременное появление такого титулования церковного и светского "властодержцев" Руси не оказалось случайным явлением, а соответствовало сначала если не реальному состоянию ее общественно-политической жизни, то, во всяком случае, явному стремлению митрополита и владимирского великого князя осуществлять эту верховную власть. Подобное титулование - "иже великий князь всеа наименовается" летописец использовал для провозглашения Великого княжения Владимирского или, по его словам, "Великого княжения всея Руси" как главного центра Русской земли.
      Летописание Великого княжества Владимирского было одним из основных областей русской духовной культуры того времени, которая опиралась на литературно-художественное наследие Ростово-Суздальской земли XII - начала XIII в., уходившее, в свою очередь, корнями в культурное богатство Киевской Руси. Такой интерес к умственной жизни домонгольской Руси выражал не только творческую эстафету поколений: в условиях чужеземного ига и разобщения исторически связанных земель их духовные силы были обращены к письменным памятникам периода единства и независимости Руси, к ее героическому прошлому как неиссякаемому роднику обновления, стойкости к бедствиям, надежд. Развитие событий в Северо-Восточной Руси рассматривается там в зависимости от истории Древнерусского государства (со ссылками на начальный Летописец Киевский). В великокняжеских и митрополичьих летописных сочинениях повествование ведется через восприятие Повестью временных лет понятия "Русская земля", но идея единства и независимости проводится уже на основе новых успехов ее социально-экономического развития и крепнувших политических связей. Данные сочинения - прямое продолжение памятников владимирского летописания XIII в., введением к которым оставалась Повесть временных лет.
      Великокняжеская летописная работа времени Александра Невского и его сыновей Дмитрия и Андрея, составившая содержание Свода 1305 г., послужила первоосновой последовательно сменивших его сводов "великого летописания" при новых великих владимирских князьях Всеволодова дома. В этих сводах, создаваемых в центрах - отчинах великих князей (т. е. в Твери, Москве и Нижнем Новгороде), получили дальнейшее развитие традиции предшествующего летописания с его стремлением к общерусскому охвату событий на всей Русской земле и за ее пределами. Это наиболее последовательно проявилось затем в составленных при митрополичьей кафедре общерусских памятниках 1408 и 1423 годов. Но и до того великокняжеское летописание далеко не лишено было подобного стремления.
      В памятниках центрального летописания сводился воедино накопленный материал местного летописания, что позволяло полнее обрисовать положение дел на территории бывшей Ростово-Суздальской Руси, а также в Новгородской, Рязанской, Смоленской, Псковской и некоторых других землях, на которые распространялось влияние как Великого княжества Владимирского, так и Великого княжества Литовского. Писалась общая история "Великой Руси". На страницы сводов официальный летописец выносит описание всекняжеских съездов, военных действий великого князя Владимирского и "все князи, яже суть под ним" против непокорных, совместных выступлений "всех русских князей", "вси за един"41. против Орды и Литвы, церковного "мятежа" и затем мира в русской митрополии. Фиксируемое летописцами часто полно драматизма и большого накала, например, взаимоотношения Москвы и Твери. Под 1375 г. читаем: "Того же лета князь великий Дмитрей Иванович, подвижася с силою многою, собрав воя многы, в силе тяжце поиде ратью к Тфери на князя Михаила Александровича, а с ним... и все князи русстии кыиждо с своими ратьми, служаще великому князю"; "князь же Михаило Тферскый затворися в своем городе Тфери, и стоял князь великий Дмитрей с всею силою у города Тфери 4 недели, посад весь пожгоша около города, и волости, и села, и страны, и пределы Тферскыя повоеваша и пусто створиша, имениа пограбиша, а люди в полон поведоша"; "А по Новъгород князь великий посла, и новогородци... вскоре приидоша в 4 или 5 дни, и под Тферью всташа"; "князь же Михайло... посылаша послы своя с покорением и с поклонением"; "князь же великий ...взя мир с князем Михаилом на всей своей воли; и такое докончаша и грамоты написаша"42..
      Интерес к летописанию разных центров, география мест и круг освещаемых событий (например, повышенное внимание к строительной деятельности в городах) не остаются неизменными, а все время, от свода к своду, расширяются. Именно центральное летописание прежде всего вводит в обращение материал о Византии и Литве, в подчинении которой находилась часть русских областей. Исследователь может найти в этих сводах сообщения из истории разных периодов отношений Северо-Восточной Руси с соседней Литвой, на территорию которой распространялась власть митрополита и с князьями которой, случалось, вместе боролись с Ордой или завязывали династические связи.
      Для памятников центрального летописания становится характерным развертывание литературной основы. Развивается дальнейший процесс централизации исторической мысли. Состав сводов широко пополнялся историко-публицистическими сочинениями, как современными, так и теми, которые были в привлекаемых областных летописях. В первые московские великокняжеские своды включался литературный материал предшествовавших памятников летописания - Свода 1305 г. и Свода 1327 года. В дальнейшем в числе источников московской летописи, начиная с Летописца Великого Русского 1389 г., преобладают уже местные рассказы и повести, в том числе Повесть о Донском побоище 1380 г. - литературный цикл, посвященный освободительной борьбе и с возрастающей силой призывавший словом к единению Русской земли. В составе ранних московских памятников летописания были также сочинения, являвшиеся обычной для средневековья формой биографий крупных политических и церковных деятелей: Сказание об основании Высоцкого монастыря в Серпухове Сергием Радонежским, Житие митрополита Алексея, Повесть о митрополите Митяе-Михаиле, Слово о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича; и др. Подобные сочинения встречаются и в Тверской летописи того времени. Тем самым обогащалось летописное творчество, что давало летописцам возможность глубже и ярче обрисовать общественно-политическую жизнь своего времени.
      Летописное дело занимало важное место в напряженной творческой деятельности русского народа, ставшего в XIV в. на путь образования единого и независимого государства. А параллельно складывались элементы национальной письменной культуры, неотъемлемой частью которой и были летописи.
      Примечания
      1. ПСРЛ. Т. 1. М. 1962, с. 487.
      2. Тихомиров М. Н. Средневековая Россия на международных путях (XIV - XV вв.). М. 1966, с. 7, 19 - 21; Пашуто В. Т. "И въскипе земля руская...". - История СССР, 1980, N 4; Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X - XIV вв. М. 1984, с. 3; и др.
      3. Повесть о Куликовской битве. М. 1959, с. 13; Памятники древнерусского канонического права. - РИБ. Т. 6. СПб. 1880, N 30, с. 204, 226; N 33, с. 234.
      4. См.: Лихачев Д. С. Культура Руси эпохи образования Русского национального государства. М. 1946; Тихомиров М. Н. Русская культура X - XVIII веков. М. 1968; Очерки русской культуры XIII - XV веков. Ч. 2. М. 1970; Муравьева Л. Л. Духовная культура Северо-Восточной Руси (XIV - первая половина XV в.). - Вопросы истории, 1973, N 10; и др.
      5. Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства в XIV - XV веках. М. 1960, с. 15 - 25 и др.
      6. Пашуто В. Т., Флоря Б. Н., Хорошкевич А. Л. Древнерусское наследие и исторические судьбы восточного славянства. М. 1982.
      7. См.: Тихомиров М. Н. Русская культура X - XVIII веков, с. 239; ПСРЛ. Т. 18. СПб. 1913, с. 122.
      8. ПСРЛ. Т. 1, с. 487; Карамзин Н. М. Примечания к "Истории государства Российского". Т. 5. М. 1852, прим. 148.
      9. Татищев В. Н. История Российская. Т. 1. М.-Л. 1962, с. 123 - 125; Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. 1. СПб. 1816, с. XXXVII - XXXVIII.
      10. Карамзин Н. М. Примечания к "Истории государства Российского". Т. 5, прим. 96, 292.
      11. См. об этом подробнее: Шахматов А. А. Симеоновская летопись XVI в. и Троицкая начала XV в. - ИОРЯС, СПб., 1900, т. 5, кн. 2; Насонов А. Н. Летописные памятники Тверского княжества. - Известия АН СССР, Л., 1939, NN 9 - 10; Приселков М. Д. История русского летописания XI - XV вв. Л. 1940; и др.
      12. ПСРЛ. Т. 5. СПб. 1851, с. 14; т. 15. М. 1965, с. 405, 465; т. 18, с. 172; т. 4, ч. I. СПб. 1848, с. 145, прим. "а"; т. 16. СПб. 1889, с. 173; т. 12. М. 1965, с. 63; т. 25. М.-Л. 1949, с. 225.
      13. Татищев В. И. История Российская. Т. 1, с. 45; Пекарский П. П. Новые известия о В. Н. Татищеве. - Записки Академии наук, СПб., 1864, т. 4, с. 58.
      14. См. об этом подробнее: Шахматов А. А. Обозрение русских летописных сводов XIV - XVI вв. М.-Л. 1938; Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М. -Л. 1947; Клосс Б. М. Никоновский свод и русские летописи XVI - XVII веков. М. 1980; и др.
      15. Лихачев Д. С. Текстология. М. -Л. 1962; Бережков Н. Г. Хронология русского летописания. М. 1963; Муравьева Л. Л. Летописание Северо-Восточной Руси конца XIII - начала XV века. М. 1983; и др.
      16. Приселков М. Д. Троицкая летопись: реконструкция текста. М.-Л. 1950.
      17. Моисеева Г. Н. Древнерусская литература в художественном сознании и исторической мысли России XVIII века. Л. 1980; Муравьева Л. Л. Рукописи сочинения по истории России профессоров Московского университета А. А. Барсова и Х. А. Чеботарева. В кн.: Археографический ежегодник за 1982 год. М. 1983, с. 121 - 133; и др.
      18. Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 6. СПб. 1892, с. 110.
      19. Татищев В. Н. История Российская. Т. 5. М. -Л. 1965, с. 204 - 205.
      20. Приселков М. Д. История русского летописания XI - XV вв., с. 96 - 100; Лимонов Ю. А. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л. 1959, гл. 8.
      21. Псковские летописи. Вып. 2. М. 1955, с. 5.
      22. ПСРЛ. Т. 15, с. 44; т. 1, с. 481.
      23. ПСРЛ. Т. 15, с. 185.
      24. Клибанов А. И. Реформационные движения в России. М. 1960, с. 4 и др.
      25. Приселков М. Д. Троицкая летопись, с. 459, 466.
      26. ПСРЛ. Т. 1, с. 486.
      27. ПСРЛ. Т. 25, с. 167, 183, 186 - 187, 206.
      28. Карамзин Н. М. Примечания к "Истории государства Российского". Т. 5, прим. 148.
      29. Насонов А. Н. "Русская земля" и образование территории Древнерусского государства. М. 1951, с. 220.
      30. Приселков М. Д. Троицкая летопись, с. 346; ПСРЛ. Т. 15, с. 43; т. 18, с. 118 - 119.
      31. ПСРЛ. Т. 25, с. 239.
      32. См.: Приселков М. Д. Троицкая летопись, с. 415 - 416.
      33. ПСРЛ. Т. 4, ч. I, вып. 2. Л. 1925, с. 343, 379, 391.
      34. ПСРЛ. Т. 10. М. 1965, с. 228; т. 11. М. 1965, с. 148; т. 15, с. 34; т. 18, с. 117- 118; и др.
      35. ПСРЛ. Т. 18, с. 157, 159.
      36. Карамзин Н. М. Примечания к "Истории государства Российского". Т. 4. СПб. 1852, прим. 331; ПСРЛ. Т. 25, с. 218.
      37. Приселков. М. Д. Троицкая летопись, с. 450.
      38. Тихомиров М. Н. Древняя Москва (XII - XV вв.). М. 1947, с. 32.
      39. ПСРЛ. Т. 18, с. 138, 139; Памятники древнерусского канонического права. Т. 6, N 33, с. 226.
      40. Шахматов А. А. Обозрение русских летописных сводов XIV - XVI вв., с. 77.
      41. ПСРЛ. Т. 15, с. 34; т. 18, с. 143.
      42. ПСРЛ. Т. 18, с. 115 - 116.
    • Борисов Н. С. Московские князья и русские митрополиты XIV века
      Автор: Saygo
      Борисов Н. С. Московские князья и русские митрополиты XIV века // Вопросы истории. - 1986. - № 8. - С. 30-43.
      Важнейшим институтом русского средневекового общества была церковь. Обладая мощным аппаратом идеологического воздействия на массы, церковь освящала господство феодалов, утверждала незыблемость существующего общественного строя. Выступая "в качестве наиболее общего синтеза и наиболее общей санкции существующего феодального строя"1, церковь в то же время о каждой конкретно-исторической ситуации имела и свои собственные политические интересы, отличавшиеся от интересов других отрядов и группировок господствующего класса. Опровергая клерикальный тезис о мнимой аполитичности церкви, В. И. Ленин отмечал, что "на деле духовенство всегда участвовало в политике"2.
      На Руси в период феодальной раздробленности и ордынского ига политическое значение церкви было особенно велико. Однако степень и характер ее участия в политической борьбе в тот период зависели от ряда факторов. Сама церковная верхушка в условиях феодальной раздробленности раздиралась внутренними противоречиями. Политическая самостоятельность отдельных княжеств и земель позволяла местным "князьям церкви" - епископам, настоятелям крупных монастырей - держаться весьма независимо по отношению к главе всей церкви - митрополиту Киевскому и всея Руси. Митрополичья кафедра поэтому имела основания поддерживать борьбу за создание единого Русского государства, т. к. только в нем могла быть достигнута централизация церковная, укрепление иерархических порядков. Вместе с тем победа одного из соперников в борьбе за лидерство среди русских княжеств могла повлечь за собой ликвидацию политического суверенитета церкви, превращение ее в один из органов централизованного государства. Эта перспектива настораживала церковные верхи.
      Москва и Тверь, выдвинувшиеся в начале XIV в, как ведущие политические центры Северо-Восточной Руси, стремились заручиться поддержкой митрополичьей кафедры - политической силы общерусского масштаба. Однако она не спешила занимать определенную политическую позицию, оказывать поддержку одной из борющихся сторон. Такая медлительность во многом объяснялась и внешними воздействиями. Византия, Орда, Польша, Литва стремились использовать "митрополита всея Руси" для достижения собственных целей. Общей для всех соседних феодальных государств задачей было помешать объединению русских земель, сохранить политическую раздробленность Руси. Эту же цель преследовала и папская курия, не желавшая появления в Восточной Европе сильного православного государства. В этом сложнейшем противоборстве интересов, внутри- и внешнеполитических факторов и вырабатывался политический курс митрополичьей кафедры в XIV столетии.
      Несмотря на обширную литературу по различным вопросам политической и церковной истории Руси в XIV в., разработка интересующей нас конкретной темы началась сравнительно недавно. Дореволюционная духовная цензура сдерживала усилия не только гражданских, но даже и клерикальных историков, пытавшихся выявить политическую линию митрополичьей кафедры в тот период истории. Так, из-за позиции Синода почти два десятилетия пролежал под спудом второй том "Истории русской церкви" Е. Е. Голубинского.
      Господствовавшее в дореволюционной литературе положение о том, что церковь неизменно и безоговорочно поддерживала политику московских князей, было принято и в советской историографии 20 - 30-х годов. Разумеется, при этом оно получило иную политическую направленность. М. Н. Покровский, Н. М. Никольский прежде всего подчеркивали роль церкви как "служанки самодержавия". В послевоенные годы появился ряд фундаментальных работ по проблемам социально-экономического и политического развития Руси в XIV-XV вв., активно изучались борьба крестьян против духовных и светских феодалов, еретические движения3. Однако исследование политики самой церкви, роли ее различных отрядов в деле объединения Руси практически не велось. Оживление интереса к этой теме связано с работами А. М. Сахарова4. Он отмечал противоречивость позиции митрополичьей кафедры по отношению к процессу образования Русского централизованного государства, указывал на необходимость критического отношения к традиционным представлениям в этой области. Ряд работ, имеющих отношение к различным аспектам данной темы, был опубликован в последние годы5.
      Роль церкви в истории России - одна из тем, наиболее активно используемых буржуазной историографией для всякого рода идеалистических спекуляций. Участие церковных деятелей в создании Русского государства всячески преувеличивали идеологи белой эмиграции. Так, Г. П. Федотов утверждал, что митрополит Петр (1308 - 1326 гг.) являлся "основоположником московской державы", а митрополит Алексей (1354 - 1378 гг.) сделал для объединения Руси "больше, чем кто-либо из князей, потомков Калиты"6. И все же самая большая заслуга в деле возрождения страны, по его мнению, принадлежит игумену Сергию Радонежскому. Объемистые "Очерки" А. В. Карташева также полны восхвалений московских иерархов. Митрополит Петр, по мнению автора, был "другом Москвы", а его преемник грек Феогност "в своей гражданской политике сделался столь усердным москвичом, как только можно было ожидать от местного уроженца". Он неизменно выступал "дружественным сотрудником московских князей в их стремлении к возвышению Москвы"7. Конфликты между великокняжеской властью и церковью в "Очерках" неизменно замалчиваются, а сама церковь представлена как единая, монолитная организация.
      Та же идеализация характера отношений между московскими князьями и церковью в XIV - XV вв. свойственна и работам Д. Оболенского. По его мнению, тогда существовало устойчивое политическое равновесие светской и церковной власти. Образцом для такого порядка была византийская традиция8. Это равновесие служило, по его мнению, основой для политического сотрудничества обеих сил. Н. Зернов утверждал, что "русская церковь временами оказывала решающее воздействие на развитие нации"9. Битва на Куликовом поле, по его словам, "была подготовлена св. Алексеем и вдохновлена его другом и последователем Сергием Радонежским"10. Восхваление церковников идет параллельно с дискредитацией Дмитрия Донского. По утверждению Зернова, "Дмитрий Московский не может быть назван великим правителем"11. Только общение с Сергием Радонежским - "живой совестью нации" - заставило его подняться на борьбу с врагами Руси.
      Тезис о решающей роли церкви в создании Русского государства широко используется и современными буржуазными авторами различного рода псевдоисторических вариаций "на русскую тему". Так, автор широко разрекламированной на Западе книги Дж. Биллингтон утверждает, что митрополит Алексей сделал для возвышения Москвы "может быть даже больше, чем Иван Калита или кто-либо другой из первых московских князей", а Сергий Радонежский был "центральной фигурой" не только "монастырского возрождения", но и процесса объединения Руси в XIV столетии12. Отношения московских князей с церковью Биллингтон рисует в самых розовых тонах.
      Слащавую и насквозь фальшивую характеристику деятельности церкви в эпоху Московской Руси дает С. Масье в книге по истории русской культуры. Оказывается, именно монахи побуждали князей и простой народ бороться против иноземного ига. "Строитель Москвы" Сергий Радонежский чуть ли не силой заставил князя Дмитрия Ивановича повести войска на Куликово поле и даже лично расхаживал перед полками "с самой святой иконой Руси". В целом же в период ига "церковь была Россией, а Россия была церковью"13. Не отличается оригинальностью и трактовка данного вопроса в двухтомном английском издании. Автор главы "Удельная и Московская Русь" Н. Андреев утверждает, что в период ордынского ига русская церковь из городской и аристократической "стала церковью народа и выразительницей его стремлений". "Тесное сотрудничество высших иерархов русской церкви со светской властью было постоянной отличительной чертой эпохи"14.
      Голословные, но категоричные, широковещательные утверждения западных историков об особых заслугах русской церкви, об исконной религиозности русского народа являются существенной частью антисоветских концепций. В конечном счете они оказываются средством для исторического обоснования политической враждебности к нашей стране.
      Данная статья имеет целью проследить линию церкви, и в первую очередь митрополичьей кафедры, в отношении политических усилий московских князей на первом этапе их деятельности - в ту пору, когда они еще не стали общепризнанными руководителями объединения Руси. Именно в тот период позиция митрополичьей кафедры могла оказывать существенное воздействие на ход междукняжеской борьбы.
      Начало XIV в. - сложное, трагическое время в истории Руси. Тяжким бременем лежало на плечах народа иноземное иго. Экономика страны была истощена выплатой огромной дани Орде. Набеги ордынцев уносили тысячи жизней. Жертвами их нередко становились не только крестьяне и горожане, но и князья с их боярами. В этих условиях церковь, освящая иноземное иго своими молитвами "за здравие" хана, получила от него большие экономические и политические льготы. Это позволило ей укрепить свои позиции. Церковные иерархи проводят свою политическую линию, наиболее влиятельные русские князья стремятся заручиться поддержкой митрополита и епископов, провести на высшие церковные должности своих кандидатов.
      В декабре 1305 г. скончался глава русской церкви митрополит Максим. Вопреки желанию тверских князей, выдвинувших в качестве кандидата на митрополию игумена Геронтия, константинопольский патриарх Афанасий сделал новым митрополитом Петра - ставленника галицких князей, игумена небольшого монастыря на р. Рате, близ Львова. Личность и деятельность этого иерарха приукрашиваются клерикальными и буржуазными историками. Между тем факты свидетельствуют о том, что этот митрополит, уже в XIV в. объявленный святым, "небесным покровителем" московских князей, при жизни отнюдь не был "добрым гением" их дома. Лишь обстоятельства принудили его к временному сближению с московскими князьями. Появление Петра во Владимире-на-Клязьме было враждебно встречено великим князем Михаилом Ярославичем Тверским. Князь и тверской епископ Андрей обратились к патриарху с какими-то тяжкими обвинениями против Петра. По-видимому, главным из них была симония - взимание платы за поставление в духовный сан. Этот порок настолько широко был распространен среди верхушки русской церкви, что еще митрополит Кирилл, уступая обычаю, установил в деяниях Владимирского собора 1274 г. норму такой платы - 7 гривен "от поповьства и от дьяконьства от обоего"15.
      Для рассмотрения тверских жалоб на Русь прибыл патриарший посол и был созван в 1310 г. съезд церковных и светских владык в Переяславле-Залесском. Выбор этого города в качестве места проведения своеобразного съезда-собора был на руку митрополиту. Переяславль с 1304 г. принадлежал к московским владениям, и влияние врагов Петра было здесь не столь велико, как во Владимире. Несмотря на все усилия обвинителей, во главе которых стояли сын тверского князя Михаила Ярославича Дмитрий и тверской епископ Андрей16, собор оправдал Петра.
      Уже в 1311 г. Петр нанес тверским князьям ответный удар. Он "не благословил" приехавшего во Владимир-на-Клязьме тверского княжича Дмитрия. Ссора с митрополитом помешала последнему провести намеченный поход на Новгород17. Тверские недоброжелатели Петра и после поражения на Переяславском соборе продолжали борьбу. Известно, что они посылали в Константинополь своих представителей с новыми обвинениями против митрополита. Эти хлопоты не принесли желаемых результатов. Впоследствии князь Михаил Ярославич искал примирения с Петром, однако отношения митрополичьей кафедры с Тверью по-прежнему оставались натянутыми.
      Не находя общего языка с тверскими князьями, Петр в то же время избегал открытого сближения с князьями московскими. Летописи почти не упоминают о деятельности Петра в 1315 - 1325 гг., т. е. в период наиболее ожесточенной борьбы между Юрием Даниловичем Московским и тверскими князьями. Да и за период с 1318 по 1322 г., когда великокняжеский стол занимал московский князь Юрий, также нет сведений о каких-либо совместных акциях его и митрополита. Лишь после того, как великим князем стал Дмитрий, сын казненного в Орде в 1318 г. Михаила, положение изменилось. Опасаясь вспыльчивого и скорого на расправу Дмитрия "Грозные Очи", Петр начал искать сближения с московскими князьями. Он переселяется из Владимира в Москву и, "в пику" тверским князьям, поощряет Ивана Калиту на постройку каменного Успенского собора, не жалея для этого и собственной казны.
      Культ Петра и легенда о его особом расположении к Москве стали создаваться и усиленно распространяться московскими князьями сразу же после его смерти18. Что касается известного "пророчества" Петра о возвышении Москвы, то оно родилось лишь в конце XIV в. под пером митрополита Киприана и служило вполне определенным политическим целям19. Все, что сообщают источники об отношениях между митрополитом Петром и московскими князьями, не дает оснований для возведения его в ранг "крестного отца" Русского государства. Еще В. О. Ключевский полагал, что Петр, может быть, "и не думал о перенесении митрополичьей кафедры с Клязьмы на берега Москвы"20. Факт кончины Петра именно в Москве был в значительной мере случайностью, которой умело воспользовались московские правители. Показательно, что в источниках нет сведений об их земельных пожалованиях митрополиту Петру; городок Алексин на Оке - единственное известное приобретение Петра - был куплен им у тарусских князей на средства митрополии21.
      Личная вражда Петра по отношению к тверским князьям противоречила идее единения русских земель под эгидой великого князя Владимирского, главными выразителями которой до конца 20-х годов XIV в. были тверские князья. Борьба между Москвой и Тверью в первой четверти XIV в. шла с некоторым перевесом на стороне тверских князей. Периодом решающих успехов Москвы стала вторая четверть XIV века. После разгрома ордынцами Тверского княжества зимой 1327 - 1328 гг. и бегства князя Александра Михайловича Тверского во Псков Иван Калита (1325 - 1340 гг.), получив в 1328 г. в Орде ярлык на великое княжение Владимирское (до 1331 г. - совместно с суздальским князем Александром Васильевичем), сумел нанести своим соперникам ряд поражений, расширить сферу влияния московской дипломатии. Успехи, достигнутые Калитой, были закреплены и развиты в период правления его сыновей Семена Ивановича (1340 - 1353 гг.) и Ивана Ивановича (1353 - 1359 гг.).
      Как успехи, так и неудачи московской политики во второй четверти XIV в. были связаны со взаимоотношениями между великокняжеской властью и церковью в тот период. Во главе русской церкви находился тогда ставленник константинопольского патриарха Феогност (1328 - 1353 гг.). Этот иерарх в литературе без достаточных оснований характеризуется иногда как "надежный помощник" московских князей22. Что же сообщают источники об отношении Феогноста к процессу усиления Московского княжества, к различным идейно-политическим акциям его правителей?
      Борьба московских князей за политическое главенство в Северо-Восточной Руси во второй четверти XIV в. шла одновременно на нескольких направлениях. Одной из задач внутренней политики Ивана Калиты и Семена Гордого было расширение территории Московского княжества, закрепление за своей династией великого княжения Владимирского. После восстания 1327 г. в Твери ханская ставка с подозрением относилась к перспективе перехода всей территории великого княжения Владимирского под власть одного князя. Однако Ивану Калите удалось нейтрализовать эти опасения ордынской дипломатии. Калита после смерти в 1331 г. своего соправителя по великому княжению суздальского князя Александра Васильевича получил ярлык на всю территорию великого княжения. В дальнейшем оно уже не уходило из рук московских князей, хотя территория его уменьшилась после образования в 1341 г. самостоятельного Нижегородского княжества. Предпринятая в начале 60-х годов XIV в. попытка Орды и суздальско-нижегородских князей лишить малолетнего московского князя Дмитрия великого княжения окончилась неудачей.
      Одновременно с борьбой за великое княжение Владимирское шел процесс "освоения" московскими князьями территорий, находившихся под властью представителей различных ветвей Ростовского и Ярославского княжеских домов. Стремительный упадок их политического значения и военного могущества в первой четверти XIV в. создавал возможности для территориального роста Московского и Тверского княжеств. В борьбе за "ростовское наследство" Калита пускал в ход все средства. Вскоре после прихода на великое княжение он произвел в Ростове настоящий погром, сопровождавшийся пытками и казнями оппозиционно настроенной местной знати. Одновременно в Ростовском княжестве появились села, принадлежащие московским князьям. В 30-е годы XIV в. Калита купил в Орде право на временное управление Угличем, Белоозером и Галичем23.
      Наряду с действиями, направленными на увеличение собственно московских и зависимых от Москвы территорий на северо-востоке Руси, Калита и его сын Семен вели постоянную напряженную борьбу с Новгородом. Поддержку хана они оплачивали в значительной мере новгородским "серебром". В качестве великого князя Владимирского, ответственного за сбор дани со всей Руси, Калита буквально "выколачивал" из новгородцев всякого рода постоянные и единовременные поборы в пользу Орды. Летописи пестрят сообщениями о московско-новгородских конфликтах на этой почве24.
      Весьма остро стоял во второй четверти XIV в. и вопрос об отношениях между Москвой и Тверью. Отброшенная далеко назад событиями 1327 - 1328 гг., Тверь, однако, не теряла надежды вернуть себе политическое первенство в Северо-Восточной Руси. Верная своей политике раздувания княжеских усобиц, ордынская дипломатия склонна была "простить" и поддержать тверских князей и таким образом создать военно-политический противовес Московскому княжеству. Лишь в 1339 г. Ивану Калите удалось склонить хана Узбека нанести новый удар по Тверскому княжескому дому. После казни в Орде тверского князя Александра Михайловича и его сына Федора Калита совершил поход на Тверь и вывез оттуда символ ее независимости - соборный колокол.
      Источники не дают оснований говорить о какой бы то ни было активной поддержке, оказанной митрополитом Феогностом московским князьям при решении этих важнейших внутриполитических вопросов. В качестве примера такой открытой поддержки часто приводится эпизод с князем Александром Михайловичем Тверским. После восстания 1327 г. в Твери он вынужден был, скрываясь от гнева Орды, бежать в Псков. Иван Калита вместе с другими русскими князьями и новгородцами пошел на Псков "ратью", требуя выдачи тверского князя. Однако лишь после того, как митрополит отлучил от церкви мятежного князя и укрывших его псковичей, князь Александр вынужден был покинуть город и бежать в Литву. Нельзя, однако, упускать из виду, что в этой истории митрополит мог выступать не как добровольный помощник Калиты, но как лицо, зависимое от ордынского "царя". Преследование опального тверского князя отвечало интересам московского князя, но велось оно по распоряжению Узбека, и Феогност, который как раз готовился совершить путешествие в Орду, не мог уклониться от этого дела. Впрочем, по некоторым сведениям, он "тянул до последнего", надеясь, что Калита сумеет решить вопрос без его вмешательства25. Судя по всему, митрополит не стремился устранить с политической сцены главного соперника Ивана Калиты. Отъезжая в Литву, тверской князь оставил в Пскове княгиню и свой двор и вернулся туда через полтора года. На протяжении 30-х годов Александр княжил в Пскове и даже приезжал в Тверь, не опасаясь новых неприятностей от митрополита, хотя формально отлучение все еще не было с него снято26.
      Кроме истории с отлучением Александра Тверского, летописи не содержат примеров прямого участия митрополита в междукняжеской борьбе, фактов, которые можно было бы истолковать как открытую помощь Феогноста московским князьям. Источники не дают оснований для уверенности даже в том, что Феогност постоянно жил в Москве. Напротив, летописи сообщают о его длительных путешествиях по Руси и за ее пределами. В ряде случаев он явно действовал вопреки интересам московских князей. Позднейшие летописцы, зачастую работавшие под контролем церкви, тщательно скрывали такого рода факты. Однако они имели место. В 1336 г. князь Александр Михайлович Тверской принял от Феогноста "благословение и молитву"27. Возвращение князя-изгнанника в лоно церкви послужило прелюдией и к его политическому "воскресению". Вскоре он отправился в Орду, где получил свою "отчину" - тверское княжение. Возврат Александра Михайловича в Тверь был политическим поражением Ивана Калиты. Одним из виновников этого поражения он имел основания считать Феогноста.
      Резкий конфликт между митрополитом и московским князем произошел в 1347 г. в связи с намерением Семена Ивановича вступить в третий брак. "А женился князь великий Семен, утаився митрополита Феогноста, митрополит же не благослови его и церкви затвори", - сообщает летопись28. Брак Семена с дочерью казненного в Орде в 1339 г. тверского князя Александра Михайловича Марьей имел большое политическое значение и должен был послужить укреплению московского влияния в Твери, а также организации совместной борьбы против усилившегося натиска Литвы. Противодействие митрополита этому браку осложняло исполнение политических планов московского князя. Лишь ценой щедрой "милостыни", посланной константинопольскому патриарху, Семен сумел получить от него разрешение на этот брак.
      Для понимания отношений Феогноста с московскими князьями важны наблюдения М. Д. Приселкова, сделанные в процессе изучения ханских ярлыков русским митрополитам. В начале 40-х годов XIV в. произошли существенные перемены в традиционно покровительственной политике Орды по отношению к русской церкви. В 1342 г. "духовенство сразу лишилось ряда льгот: свободы от даней, от постоя в церковных домах". Была ограничена независимость церковного суда. Поводом для этих решений хана Джанибека послужили, по мнению Приселкова, жалобы русских князей, и в первую очередь великого князя Семена Ивановича, на непомерное обогащение митрополичьего дома. О столкновениях между великокняжеской властью и церковью косвенно свидетельствует и то, что в сентябре 1347 г. ханша Тайдула направила великому князю грамоту, запрещавшую светским властям вторгаться в область церковной юрисдикции29.
      Взаимная неприязнь между московскими князьями и Феогностом усугублялась проявлениями присущей митрополиту склонности к стяжательству. "Прииха митрополит Феогнаст, родом Гричин, в Новъгород со многыми людьми; тяжко же бысть владыце и монастырем кормом и дары", - сообщает новгородский летописец под 1341 годом30. На чрезмерные поборы со стороны митрополита жаловались новгородцы и в начале 50-х годов XIV века. Имели под собой реальную основу и жалобы на "сребролюбие" Феогноста в Орде, вызвавшие ограничение церковных льгот. По наблюдению С. Б. Веселовского, "ко времени Феогноста относятся первые определенные указания на приобретение митрополичьим домом земельных владений в Московском и других уездах"31. Стремясь к увеличению доходов митрополии, Феогност окончательно ликвидировал самостоятельную владимирскую епархию, включив значительную часть ее прежней территории в состав митрополичьей.
      Можно было бы предположить, что, избегая открытого участия в событиях междукняжеского соперничества, Феогност все же сотрудничал с московскими князьями в сфере идейной борьбы, которая в силу особенностей средневекового мировоззрения, как правило, была облечена в религиозную оболочку. Опирается ли это предположение на свидетельства источников?
      Важнейшим вопросом идейно-политического характера во второй четверти XIV в. была судьба владимирского наследия. Примерно с середины второго десятилетия XIV в. начался стремительный упадок многих северо-восточных русских княжеств, и в первую очередь ростовского и ярославского. В силу особенностей их политического развития они меньше других пострадали от ордынских погромов последней четверти XIII в.32 и служили своего рода убежищем и хранилищем культурных традиций Владимиро-Суздальской Руси33. Положение резко изменилось к началу XIV в., когда измельчавшие потомки ростовских Васильковичей и их соседи, ярославские князья, погрязли во внутренних распрях, а их владения стали легкой добычей хищных ордынских "царевичей". Бедствия северо-восточных княжеств, резко возросшие в 1315 - 1325 гг., привели к широкому отливу их населения в тверские и московские земли. Вопрос о том, куда направится основной поток переселенцев, становился решающим.
      Прямым следствием военно-политических успехов Москвы стало каменное строительство в Московском Кремле. В августе 1327 г. был освящен Успенский собор, а затем в 1329 - 1333 гг. выстроены еще четыре каменных храма: в честь центральных образов русского православия - Спаса и Михаила Архангела, а также небесных покровителей Ивана Калиты и митрополита Петра - Иоанна Лествичника и апостола Петра. Таким образом, решалась задача создания в Москве не только местного, но и общерусского "архитектурного пантеона". Каждая деталь этого строительства была продумана, наполнена особой религиозно-политической символикой34. В результате этих необычайно крупных для своего времени строительных работ Москва не только обогнала Тверь по количеству каменных храмов - важнейшему в то время показателю экономического потенциала княжества, но и получила возможность претендовать на роль религиозного центра всей Северо-Восточной Руси.
      Погребенный в Успенском соборе митрополит Петр уже в 1327 г. стараниями Ивана Калиты был признан на Владимирском соборе святым. Однако культ его не получил широкого распространения за пределами Московского княжества. Своего рода религиозно-политическим знаменем московских князей становится идея служения Богородице, культ которой носил общерусский характер и был тесно связан с традициями Киевской и Владимиро-Суздальской Руси35.
      Весьма странную для "надежного помощника" Москвы позицию занял по отношению к этому строительству Феогност. Летописи обычно отмечают присутствие митрополита при освящении или закладке храма36. Есть упоминание лишь об участии Феогноста в освящении Архангельского собора 20 сентября 1333 года. Имел ли он возможность присутствовать на закладке и освящении других кремлевских храмов? На этот вопрос можно ответить положительно. Известно, что в первые годы пребывания на кафедре Феогност много путешествовал. Так, весной 1329 г. он был в Новгороде. Но при желании он мог вернуться в Москву и участвовать 21 мая в закладке церкви Иоанна Лествичника. Но не сделал этого. Возможно, митрополит не пожелал своим присутствием санкционировать строительство своеобразного храма-памятника Московскому княжескому дому.
      В марте 1330 г. Феогност провел в Костроме поместный собор северо-восточных епископов и вскоре после этого отправился в Юго-Западную Русь37. Спасский собор в Московском Кремле был заложен 10 мая 1330 года. О присутствии на этой церемонии митрополита летописи не сообщают. Выстроив Спасский собор и задумав основать при нем монастырь, Иван Калита вынужден был послать к Феогносту в Юго-Западную Русь своих послов за благословением38. Если бы строительную деятельность Калита осуществлял с ведома и одобрения митрополита, такое заочное благословение было бы излишним. Весьма скромным было участие Феогноста и в работах по украшению московских соборов, предпринятых Семеном Гордым в 1344 - 1346 годах39.
      Отсутствие эффективной помощи со стороны митрополии в деле идейного обоснования военно-политических успехов Москвы заставило первых Даниловичей создавать собственные центры литературной, в том числе и летописной, работы. Такими центрами были, по-видимому, Данилов монастырь, а затем придворная "богомольня" - Спасский монастырь, с которым исследователи связывают создание Московского летописного свода 1330 года40. Значительным культурным центром стал и московский Богоявленский монастырь, которому покровительствовал боярский род Вельяминовых. В монастырях работали княжеские "сказатели книг", создатели первых московских религиозно-политических теорий. Пользуясь материальной поддержкой и покровительством княжеско-боярской верхушки, монастырские "старцы" быстро превращались в особый, самостоятельный и влиятельный отряд церковных сил, с которым приходилось считаться и митрополиту. Из числа московских монастырских "старцев" подбирались кандидаты на замещение высших церковных должностей. Так, бывший первый архимандрит Спасского монастыря Иоанн в 1346 - 1356 гг. занимал ростовскую епископскую кафедру. Источники не дают оснований говорить о постоянном содействии митрополита политическим видам московских князей в ходе борьбы за епископские кафедры во второй четверти XIV века. Что касается ростовской кафедры, то ее связь с Москвой определялась прежде всего политической ориентацией самих ростовских князей.
      Традиционным примером "услуги", оказанной Феогностом Московскому княжескому дому в области идейной борьбы, обычно называют канонизацию митрополита Петра константинопольским патриархом Иоанном Калекой в 1339 году. Этот акт существенно укрепил престиж Москвы как религиозного центра и в конечном счете содействовал ее политическим успехам. Однако канонизацию Петра источники отнюдь не связывают с именем Феогноста. Серия "чудес" у гроба митрополита Петра, составление его жития, канонизация на Владимирском соборе 1327 г., наконец, строительство Петроверижского придела - небольшого храма, примыкавшего к Успенскому собору и служившего своего рода памятником митрополиту Петру, - все это было результатом деятельности Ивана Калиты. Князь, а не митрополит выступал заказчиком всех этих работ, исполнителями которых были московские книжники, зодчие, проповедники.
      Канонизация Петра состоялась в 1339 г., одновременно с постройкой новой московской крепости. Уступчивость патриархии, обыкновенно не желавшей признавать новоявленных русских "святых", объяснялась быстрым ростом экономического и политического потенциала Москвы. Канонизации предшествовала щедрая "милостыня" Ивана Калиты константинопольскому патриарху. Несомненно, решению патриарха дать согласие на канонизацию Петра способствовало и упрочившееся к тому времени положение московского князя, достигнутое благодаря многолетним усилиям Калиты и его подношениям хану.
      Примером содействия Феогноста московскому князю в церковно-политической сфере часто считают утверждение им Алексея в качестве своего преемника на митрополичьей кафедре. Однако нельзя забывать о том, что в 1353 г., когда митрополит возвел Алексея в сан епископа Владимирского и "благословил его в свое место на митрополию"41, политическое лицо митрополичьего викария было далеко не столь определенным, как впоследствии. Кандидатура Алексея имела в глазах Феогноста одно весьма существенное достоинство. Сын черниговского боярина Федора Бяконта, выехавшего на московскую службу в самом конце XIII в., Алексей лучше других знал обстановку в брянско-черниговских землях, что имело существенное значение для борьбы за сохранение единства русской митрополии, юго-западные епархии которой находились под властью великого князя литовского Ольгерда (1341 - 1377 гг.) и польского короля. Эту задачу ставил перед митрополитом всея Руси константинопольский патриархат, опасавшийся, что дробление митрополии приведет к укреплению связей церковных иерархов с местными светскими властями и в конечном счете к ослаблению византийского церковно-политического влияния в Восточной Европе. Сохранение единства митрополии в тот период отвечало также интересам ордынской дипломатии42.
      Спорным представляется распространенное в литературе мнение, будто в сохранении единой русской митрополии были заинтересованы московские князья. События второй половины XIV в. показали, что "свой" митрополит, хотя бы и не признанный в Польше и Литве, был для московского князя полезнее, чем иерарх, сохранявший единство митрополии путем лавирования между различными политическими центрами.
      Подводя итоги наблюдений над отношениями между митрополичьей кафедрой и московскими князьями во второй четверти XIV в., необходимо признать, что источники не дают серьезных оснований видеть в Феогносте "надежного помощника" Ивана Калиты и Семена Гордого. Ни прямо, ни косвенно митрополит не проявлял стремления содействовать усилению позиций Москвы43. Именно он положил начало тому обособлению митрополии от участия в государственных делах московских князей, которое впоследствии проявилось в деятельности других митрополитов - выходцев из Византии: Киприана (1390 - 1406 гг.) и Фотия (1408 - 1431 гг.).
      В третьей четверти XIV в. отношения между митрополитом и московскими князьями изменились ввиду глубоких сдвигов в соотношении политических сил в Восточной Европе. В клерикальной литературе анализ конкретных фактов, относящихся к данному периоду, неизменно подменяется славословием митрополиту Алексею, занимавшему кафедру с 1354 по 1378 год44. Уже в середине XV в. Алексей был канонизирован и с тех пор стал почитаться как один из главных московских святых. Впервые его деятельность критически рассмотрел А. Е. Пресняков45. Однако и он не удержался от некоторого преувеличения национально-патриотического начала в ней. В советской историографии наиболее глубокую характеристику роли Алексея дал Л. В. Черепнин46. Однако он не учел, что Алексей неоднократно менял свой политический курс.
      Первые годы своего управления русской церковью митрополит провел весьма деятельно: дважды (в 1356 и 1357 гг.) побывал в Орде, где заручился поддержкой самых влиятельных лиц ханского двора. В эти же годы он еще раз ездил в Константинополь. В начале 1358 г. Алексей попытался "явочным порядком" утвердиться в Киеве, где уже был свой иерарх - ставленник Ольгерда митрополит Роман. Эта попытка едва не кончилась трагически для Алексея. Схваченный по приказу великого князя Литовского, он около двух лет провел в темнице и лишь в 1360 г. с помощью своих местных приверженцев бежал из заключения и вернулся в Москву.
      В первые пять лет управления русской церковью Алексей, подобно своему предшественнику Феогносту, по-видимому, не отдавал заметного предпочтения Москве. Его усилия были направлены на реализацию программы единой русской митрополии. Вернувшись в Москву в 1360 г., Алексей оказался перед лицом совершенно иной, чем в середине 50-х годов XIV в., политической ситуации. Прежде всего было ясно, что ни Литва, ни Польша не признают московского митрополита, даже если он не будет открыто проявлять свои политические симпатии. Вместе с тем именно к концу 50-х годов возникла реальная возможность усиления политического значения московского великого княжения. Традиционная ордынская политика разобщения и натравливания друг на друга русских князей была одним из главных препятствий на пути объединения страны. Длительная ожесточенная усобица в Орде, начавшаяся в 1357 г., резко ослабила ее влияние на Руси.
      Для реализации открывшейся возможности быстрого возвышения Москвы необходимо было единовластие, наличие во главе ее правительства авторитетного, общепризнанного руководителя. Между тем в правление Ивана Красного престиж московского князя заметно пошатнулся. Еще более тяжелая ситуация сложилась, когда после кончины Ивана в ноябре 1359 г. на престоле оказался его девятилетний сын Дмитрий. Воспользовавшись этим, суздальский князь Дмитрий Константинович в июне 1360 г., получив в Орде ярлык на великое княжение, сел во Владимире.
      Малолетство московского князя не могло не вызвать вспышку вражды в среде московских бояр. Вернувшись в Москву в первой половине 1360 г., Алексей оказался перед выбором: либо отстраниться от политической борьбы и ждать ее исхода, либо присоединиться к одной из сторон. Первый путь был для него, пожалуй, даже более опасным, чем второй. И утверждение во Владимире суздальского князя Дмитрия Константиновича, и победа враждебной боярской группировки грозили лично ему как ставленнику московского князя и сыну боярина Федора Бяконта большими осложнениями. Потеряв незадолго перед тем половину своей митрополии, он теперь мог потерять все. И Алексей сделал свой выбор. Трудно назвать хотя бы одну значительную акцию московского правительства в 60-е годы XIV в., в которой не было бы заметно участие митрополита. Помимо общего руководства московской политикой, Алексей широко применял в борьбе с политическими противниками Москвы "меч духовный" - отлучение от церкви.
      В литературе высказывалось мнение, будто отношения великого князя Дмитрия Ивановича и митрополита Алексея были безоблачными. Однако уже А. Е. Пресняков обращал внимание на то, что для Алексея "элементы московского политического строительства" были "неотделимы от задач и интересов митрополичьей власти"47. А в действительности интересы митрополии могли разойтись с задачами Московского княжеского дома. Именно это и проявилось в 70-е годы XIV в., когда ряд блестящих побед высоко поднял авторитет молодого князя Дмитрия. Внук Калиты готовился к открытому вооруженному выступлению против ига Золотой Орды. Эти планы, видимо, не нашли поддержки у Алексея и значительной части московского боярства48. В результате отношения между митрополитом и великим князем стали весьма напряженными.
      Противостояние двух политических программ дополнялось и личным конфликтом: великий князь Дмитрий был человеком, у которого "сознание себя не было ниже его положения"49. Он не желал разделять власть с митрополитом. На политических позициях Алексея должны были сказаться и такие события 70-х годов, как политический крах Вельяминовых, давних союзников митрополичьей кафедры, а также позорное поведение родного брата митрополита воеводы Александра Плещея в бою с ушкуйниками под Костромой в 1375 году. На отношения великого князя и митрополита не мог не повлиять и тот факт, что правительственная деятельность Алексея сопровождалась приобретением им крупных земельных владений. Затраты на содержание митрополии быстро возрастали50.
      Перемены в отношениях между великим князем и митрополитом ярко проявились в вопросе о выборе кандидата на митрополичью кафедру. Вопреки желанию Алексея великий князь наметил ему в преемники своего ставленника, московского архимандрита Михаила, известного в миру под именем Митяя. Желая превратить церковь в надежного союзника в борьбе за объединение Руси, великий князь в 70-е годы вынашивал планы создания "управляемой" митрополичьей кафедры. Со своей стороны стремилась к консолидации своих сил и церковь, форсируя, в частности, проведение "монастырской реформы", укреплявшей экономический и политический потенциал монастырей.
      В середине 70-х годов XIV в. назревал острый конфликт между московским княжеско-боярским правительством и церковью. История "смуты на митрополии", продолжавшейся с конца 70-х до конца 80-х годов XIV в., подробно описана в литературе. Кризис в отношениях великокняжеской власти и церкви в 80-е годы XIV в., имевший далеко идущие последствия, - явление весьма сложное, его итоги нельзя оценивать однозначно и сводить лишь к поражению московского князя. Великокняжеской власти в ходе "смуты" удалось разъединить два главных отряда церковных сил - митрополичью кафедру и монастыри, политическое объединение которых наметилось при Алексее. Поначалу Дмитрий Иванович предпринял попытку овладеть митрополичьей кафедрой, возведя на нее своего духовника Михаила-Митяя. Однако, столкнувшись с недовольством широких церковных кругов, и в первую очередь авторитетных деятелей "монастырской реформы" во главе с Сергием Радонежским, великий князь вынужден был изменить курс. Он вернулся к традиционной политике сотрудничества с московскими "старцами". Вместе с тем Дмитрий Иванович принял меры, чтобы не допустить политического альянса митрополичьей кафедры и монастырей. Осенью 1382 г. он выслал из Москвы близкого к "старцам" митрополита Киприана. Его место занял возвращенный из ссылки Пимен (1382 - 1389 гг.), обманным путем получивший после смерти Митяя в 1379 г. поставление от патриарха. Пимен не имел собственной прочной опоры и всецело зависел от князя.
      Куликовская битва подняла значение Москвы как общерусского центра борьбы против ордынского ига. Патриотические настроения усиливаются ив церковной среде. Однако в силу недостаточной зрелости процесса политической централизации, а также ряда обстоятельств внешнеполитического характера митрополичья кафедра вновь перешла в руки ставленников Константинополя Киприана (1390 - 1406 гг.) и Фотия (1408 - 1431 гг.). Чувствуя глухую оппозицию со стороны церковных верхов, московский князь Василий Дмитриевич держался весьма настороженно, сохраняя по отношению к митрополичьей кафедре внешний пиетет и оказывая ей поддержку лишь в тех случаях, когда интересы сторон совпадали. Земельные владения митрополичьей кафедры в этот период не возрастали за счет великокняжеских пожалований.
      Критическое рассмотрение всех имеющихся в нашем распоряжении сведений об отношениях между московскими князьями и митрополитами в XIV в. позволяет утверждать, что традиционный тезис о постоянном сотрудничестве, взаимопонимании между этими политическими силами носит умозрительный характер и не находит убедительного подтверждения в источниках. Для этого периода можно говорить лишь о выжидательном нейтралитете как преобладающей тенденции в политике митрополитов всея Руси. Откровенно промосковская позиция митрополичьей кафедры, ее активное участие в политической борьбе в период правления Алексея были для своего времени скорее исключением, нежели правилом.
      Примечания
      1. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., Т. 7, с. 361.
      2. Ленин В. И. ПСС. Т. 22, с. 81.
      3. Рыбаков Б. А. Ремесло Древней Руси. М. 1948; Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы XIV - XV вв. Ч. 1. М.-Л. 1948; ч. 2. М. - Л. 1951; его же. Образование Русского централизованного государства в XIV - XV веках. М. 1960; Казакова Н. А., Лурье Я. С. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV - начала XVI века. М. -Л. 1955; Сахаров А. М. Города Северо-Восточной Руси XIV - XV вв. М. 1959; Клибанов А. И. Реформационное движение в России в XIV - первой половине XVI в. М. 1960; Будовниц И. У. Монастыри на Руси и борьба с ними крестьян в XIV - XVI вв. М. 1966.
      4. Сахаров А. М. Церковь и образование Русского централизованного государства. - Вопросы истории, 1966, N 1; его же. Главы, относящиеся к XIII - XV вв. В кн.: Церковь в истории России (Критические очерки). М. 1967; его же. Раздел "Церковь" в кн.: Очерки русской культуры XIII - XV вв. Ч. 2. М. 1970; его же. Образование единого Российского государства и идейное воздействие церкви на этот процесс. В кн.: Вопросы научного атеизма. Вып. 20. М. 1976.
      5. Щапов Я. Н. Княжеские уставы и церковь в Древней Руси. XI - XIV вв. М. 1972; Прохоров Г. М. Повесть о Митяе (Русь и Византия в эпоху Куликовской битвы). Л. 1978; Хорошев А. С. Церковь в социально-политической системе Новгородской феодальной республики. М. 1980; его же. Политическая история русской канонизации (XI - XVI вв.). М. 1986.
      6. Федотов Г. П. Святые Древней Руси (X - XVII ст.). Нью-Йорк. 1959, с. 107.
      7. Карташев А. В. Очерки по истории русской церкви. Т. 1. Париж. 1959, с. 303 - 305.
      8. Obolensky D. Russia's Byzantine Heritage. In: Readings in Russian History. Vol. 1. N. Y. 1970, pp. 114 - 115; ejusd. Byzantium and the Slavs. Lnd. 1971. Pt. 7, pp. 252 - 253.
      9. Zernоv N. The Russians and Their Church. Lnd. 1978, p. 4.
      10. Ibid., p. 35.
      11. Ibid., p. 38.
      12. Billington J. The Icon and the Axe (An Interpretative History of Russian Culture). N. Y. 1966, pp. 49, 50.
      13. Massie S. Land of Firebird (The Beauty of Old Russia). N. Y. 1980, pp. 40 - 41, 43.
      14. Companion to Russian Studies. Vol. 1. An Introduction to Russian History. Lnd. 1976, pp. 94, 95.
      15. Русская историческая библиотека (РИБ). Т. 6. СПб. 1880, стб. 92.
      16. См. "Житие Петра" по списку второй половины XIV в., опубликованное в Приложениях к кн.: Прохоров Г. М. У к. соч., с. 211.
      17. ПСРЛ. Т. 18. СПб. 1913, с. 87. Относительно целей похода 1311 г. в литературе существуют различные мнения (см. Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X - XIV вв. М. 1984, с. 209 - 211). Бесспорно одно: митрополит помешал проведению важной военной акции Твери.
      18. Кучкин В. А. "Сказание о смерти митрополита Петра". В кн.: ТОДРЛ. Т. 18. М.-Л. 1962.
      19. Борисов Н. С. Социально-политическое содержание литературной деятельности митрополита Киприана. - Вестник МГУ, серия 8, история, 1975, N 6, с. 68 - 70.
      20. Ключевский В. О. Соч. Т. 2. М. 1957, с. 24.
      21. Веселовский С. Б. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. Т. 1. М.-Л. 1947, с. 332.
      22. Кучкин В. А. Сподвижник Дмитрия Донского. - Вопросы истории, 1979, N 8, с. 104.
      23. Кучкин В. А. Формирование государственной территории, с. 247 - 256.
      24. Янин В. Л. "Черный бор" в Новгороде XIV - XV вв. В кн.: Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины. М. 1983.
      25. ПСРЛ. Т. 10. СПб. 1885, с. 202 - 203.
      26. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Пг. 1922, стб. 47 - 48.
      27. Там же, стб. 48.
      28. Там же, стб. 57. Этот конфликт обычно объясняют чисто религиозными причинами: византийская церковь крайне неодобрительно относилась к третьему браку. На Руси же в XIV в. запрет на него был далеко не таким строгим. Известный ревнитель церковного благочестия митрополит Киприан в 1381 г. в "Ответах игумену Афанасию" фактически разрешает третий брак при условии покаяния и вкладов в церковную казну (РИБ. Т. 6, стб. 252). Митрополит Фотий в 1427 г. в послании псковичам, молчаливо признавая существование "троеженцев", т. е. лиц, вступивших в третий брак, советовал лишь не избирать их церковными старостами (АИ. Т. 1. СПб. 1841, с. 67).
      29. Приселков М. Д. Ханские ярлыки русским митрополитам. Пг. 1916, с. 78 - 81.
      30. НПЛ, с. 353.
      31. Веселовский С. Б. Ук. соч., с. 333.
      32. Насонов А. Н. Монголы и Русь. М. -Л. 1940, с. 56 - 67.
      33. Борисов Н. С. Русская архитектура и монголо-татарское иго (1238 - 1300). - Вестник МГУ, серия 8, история, 1976, N 6.
      34. Борисов Н. С. К изучению датированных летописных известий XIV - XV веков. - История СССР, 1983, N 4, с. 124 - 127.
      35. Воронин Н. Н. Андрей Боголюбский и Лука Хризоверг. - Византийский временник, 1962, т. 21, с. 29 - 32.
      36. ПСРЛ. Т. 18, с. 92; т. 20, с. 217, 335; Приселков М. Д. Троицкая летопись. Реконструкция текста. М.-Л. 1950, с. 443 - 444.
      37. Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси. Т. 3. М. 1964, с. 340 - 341.
      38. ПСРЛ. Т. 10, с. 203.
      39. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 56 - 57; т. 18, с. 94 - 96.
      40. Муравьева Л. Л. Летописание Северо-Восточной Руси конца XIII - начала XV века. М. 1983, с. 119 - 120, 143 - 144.
      41. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 62.
      42. Греков И. Б. Очерки по истории международных отношений Восточной Европы XIV - XVI вв. М. 1963, с. 37 - 38; его же. Восточная Европа и упадок Золотой Орды на рубеже XIV - XV вв. М. 1975, с. 52 - 57.
      43. Этим можно объяснить пренебрежительное отношение к памяти Феогноста, которое проявил Иван III во время работ по перестройке Успенского собора Московского Кремля в 70-е годы XV в. (ПСРЛ. Т. VI. СПб. 1853, с. 198).
      44. См., напр.: Журнал Московской патриархии, 1978, N 2, с. 30 - 31, 74 - 76.
      45. Пресняков А. Е. Образование Великорусского государства. Пг. 1918, с. 290 - 298.
      46. Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства, с. 549 - 550.
      47. Пресняков А. Е. Ук. соч., с. 293.
      48. Хорошев А. С. Политическая история русской канонизации, с. 112 - 113.
      49. Голубинский Е. Е. История русской церкви. Т. 2. 1-я половина тома. М. 1900, с. 216.
      50. Веселовский С. Б. Ук. соч., с. 414.
    • Малышев А. А. Меоты
      Автор: Saygo
      Малышев А. А. Меоты // Вопросы истории. - 1991. - № 11. - С. 214-218.
      В древности Азовское море называли Меотским, или Меотидой. Как сообщает Плиний1, название это происходит от наименования меотов - обитателей восточного и частично северовосточного побережья данного моря, народа многочисленного и самобытного. Упоминания о меотских племенах встречаются у ряда античных авторов. Однако составить целостное представление о жизни, занятиях и политической истории меотов по этим сведениям сложно. Информация, содержащаяся в трудах древних авторов - трактатах по истории, географии и военному делу (Геродот, Страбон, Полиэн), лоциях и путеводителях (Псевдо-Скилак, Помпоний Мела), - невелика. Эти сведения они получали от моряков и торговцев, а также использовали труды предшественников. Возникали путаница, несоответствие, разночтения. В результате нельзя установить даже названия меотских племен и размеры занимаемой ими территории. Фактически ничего не сообщают античные писатели и о происхождении меотов.
      Первыми вступили в контакт с меотами и оставили некоторые сведения о них древнегреческие мореходы. С трудом шло освоение ими маршрутов по незнакомому и негостеприимному морю - заливу Понта Эвксинского. О самых ранних экспедициях к берегам Северного Причерноморья в античных источниках сохранились лишь смутные упоминания. Поэт Гиппонакт из Эфеса сообщает об одном из проливов возле современного Таманского полуострова - "синдской расселине", через которую греческие мореходы плавали уже с конца VII в. до н. э.2. Берега Таманского полуострова удобны для поселения: тихие бухты с многочисленными протоками, обильными рыбой. Эти протоки прикрывали переселенцев от внезапного нападения с суши. За короткое время на полуострове возникла цепочка греческих полисов: Фанагория, Кепы, Гермонасса и др. Устанавливаются торговые сношения греков с местными жителями, что вело к росту эллинского культурного влияния, к эллинизации синдов. Остальные меотские племена, воинственные и непримиримые, продолжали жить обособленно, порою вмешиваясь во внутренние дела Синдики и препятствуя тем самым упрочению здесь влияния правителей Боспорского царства, которые в V в. до н. э. распространили свое влияние на Восточное Приазовье и Нижнее Прикубанье.
      Один из эпизодов местной политической истории описан в новелле Полиэна. Главная героиня его - воинственная меотка Тиргатао, жена низложенного синдского царя с греческим именем Гекатей. Боспорский тиран Сатир помог Гекатею вернуться к власти, но выдал за него свою прежнюю жену. Гекатей не захотел погубить Тиргатао и заточил ее в крепость, откуда она бежала в землю иксоматов к родственникам. Вскоре она вторглась в Синдику во главе отрядов иксоматов и других воинственных племен. Страна подверглась грабежу, население - резне. Ситуация усугубилась неудачной попыткой Сатира вероломно убить Тиргатао. И только просьбы сына Сатира, который явился к ней с богатыми дарами, спасли положение3. Все же в конце V в. до н. э. Синдика была включена в состав Боспорского царства.
      Присоединение к нему остальных меотских племен произошло полувеком позже и сопровождалось длительными военными действиями. Итог борьбы был подведен в правление Перисада I (середина IV в. до н. э.), в титулатуре которого читаем: "Архонт Боспора и Феодосии, царь синдов, торетов, дандариев, псессов, фатеев, досхов и всех меотов"4. Вот практически все, что сообщают письменные источники о ранней истории меотов. Невыясненным остается вопрос об их происхождении и языке. В науке долгое время господствовало представление о киммерийской принадлежности древнего населения Восточного Приазовья и Прикубанья. Киммерийцы - один из самых древних народов, этническое название которых сохранилось. Они обитали в северопричерноморских степях в конце II - начале I тыс. до н. э. Прекрасные наездники и стрелки из лука, киммерийцы не раз вторгались в Малую и Переднюю Азию и оставили глубокий след в истории цивилизаций этого региона5. Некоторые ученые связывают киммерийцев с синдами, наиболее развитым и самобытным меотским племенем. Основанием тому служит сообщение Плутарха, что лишь часть киммерийцев покинула свою страну, тогда как основная их масса осталась на берегах Меотиды.
      Археологи отметили сходство синдских погребальных сооружений - каменных ящиков, окруженных кольцевыми обкладками, - с подобного же рода памятниками горного Крыма, населенного в древности таврами, а также с восточнокрымскими погребениями6. Согласно мифологии индо-иранцев, кольца отгораживали покойника от живых, чтобы он не мог причинить им вред. В древнеиндийской "Риг-Веде" (X, 18,4) говорится в связи с могилой: "Я воздвиг это кольцо для защиты от живущих, чтобы никто другой из них не мог достигнуть этого предела". Это сравнение необходимо, ибо многие ученые считают киммерийцев и меотов ираноязычными.
      Интересные выводы получены в результате лингвистического анализа названий меотских племен и топонимики. О. Н. Трубачев обосновал индоарийские корни языка синдов7. В археологической науке индоариев связывают также с катакомбной материальной культурой. Между Северным Причерноморьем и Индией выявлена полоса памятников с катакомбным способом погребения, которая, возможно, фиксирует передвижения индоариев, так как возраст этих памятников уменьшается по мере приближения к Индостану8. Часть киммерийцев могла, задержавшись на Северном Кавказе, ассимилироваться в результате этнических смешений. Поэтому кажется не случайным антропологическое сходство древнего населения Предкавказья катакомбного времени и современных адыгов9.
      Основные черты протомеотской культуры сложились в VIII - VII вв. до н. э. Типичные памятники того времени - погребения Николаевского и Кубанского грунтовых могильников. В могилах среди сопутствующего инвентаря наряду с обычными для всех погребений северопричерноморских степей вещами (уздечный набор, наконечники стрел) встречаются и вещи с отчетливо выраженными местными чертами: черноглиняные ковши с налепами-рожками на вершине ручки, украшенные резным орнаментом, а также гальки. Прослеживаются генетические связи между слоями протомеотской и кобяковской культур позднебронзового века10. Спектральный анализ бронзы из меотских погребений тоже свидетельствует о местных корнях меотской культуры и отвергает возможность связей с киммерийскими формами конского снаряжения и вооружения11. Все культуры бронзового века на Северном Кавказе, включая кобяковскую, имели общие черты. Носителями этих культур были родственные между собой племена иберо- кавказской языковой группы12.
      Больше известно о меотах того периода, когда они уже оказались в составе державы Спартакидов, правивших в Боспорском царстве V - II вв. до н. э. Из попыток локализовать племена, упомянутые древними авторами, на современной карте ничего (исключая синдов) не получилось. Границы меотской культуры очерчивают обширную территорию с 11 - 12 локальными группами13. На юге рубежом служил северный склон Кавказского хребта, на востоке граница доходила до Ставропольского плато (возле нынешней станицы Темижбековской), на западе - до моря. Выделяются памятники дельты Дона Со своеобразными чертами, сближающими их с памятниками скифов и сарматов. Вероятно, эту территорию в I в. до н. э. заселило меотское племя язаматов, не подчинявшееся боспорским правителям.
      О занятиях меотов сохранился обширный материал. Грекам они известны как рыбаки. Многочисленные протоки, заросшие камышом, реки и каналы были удобны для рыбной ловли. Грузила от сетей, мощные прослойки из рыбьей чешуи и рыбьих костей - обычные находки на меотских поселениях. Благоприятные климатические условия и широкие степные просторы между реками способствовали развитию земледелия и скотоводства. Меоты вели в основном оседлый образ жизни. А их передвижения обусловливались воздействием степных племен, особенно в приграничье. Археологами установлено, что меоты сеяли бобы, горох, пшеницу мягких сортов, яровой ячмень и просо, выращивали лен. Урожай хранили в обмазанных изнутри глиною ямах либо в огромных глиняных сосудах-пифосах. Хлеб из Меотиды играл значительную роль в торговых операциях Боспорского царства со Средиземноморьем.
      Укрепленные городища возникли у меотов в VI в. до н. э. Они сооружались на высоких террасах рек, центральная цитадель усиливалась подковообразным рвом. Заметна упорядоченность их размещения: на правобережье Кубани они сконцентрированы в гнезда по 8 - 15 городищ. Дома возводили из вязанок камыша, обмазывая снаружи конструкцию глиной. Диодор Сицилийский описал одно из таких городищ - резиденцию царя фатеев Арифарна: "Крепость стояла у реки Фат, которая обтекала ее и вследствие своей значительной глубины делала неприступной; кроме того, она была окружена высокими утесами и огромным лесом, так что имела всего два искусственных доступа, из которых один, ведший к самой крепости, был защищен высокими башнями и неприступными укреплениями, а другой, с противоположной стороны, находился в болотах и охранялся палисадами, здание же было снабжено прочными колоннами, так что жилые помещения оказывались над водой"14.
      Распространенность каменного строительства - одна из особенностей синдских городищ. Крупнейшее из них Семибратнее возникло в конце VI - начале V в. до н. э. Позднее возвели мощные оборонительные стены высотою 3 - 4 м, сложенные из плит известняка с черновой отеской. Крепостные сооружения дополнялись прямоугольными башнями, выступающими за линию стен, что позволяло поражать осаждающего неприятеля с флангов. Свое название городище получило благодаря семи огромным курганам в его окрестностях. Они были раскопаны еще в конце прошлого века, но четыре из них, в том числе самый грандиозный - высотою 15 м, оказались ограбленными.
      Археологический материал является свидетельством могущества синдской знати. Курганные насыпи скрывали гробницы из камня и сырцового кирпича. При погребенном имелся полный набор вооружения (чешуйчатые панцири, один из них украшен головой Медузы Горгоны, мечи, много наконечников стрел). В отдельных камерах либо в гробнице лежали отгороженные досками скелеты лошадей с бронзовыми и железными уздечными наборами. Большая часть погребального инвентаря греческого происхождения: серебряные чаши, амфоры, чернолаковая керамика, оружие. Многочисленные золотые украшения, выполненные в скифском зверином стиле, - изделия боспорских мастеров.

      Фигурки пегасов, служившие украшениями мужского головного убора. Курджипский курган. Раскопки В.М. Сысоева, 1896. Эрмитаж

      Колпачок из толстой золотой пластины с дважды повторенной группой двух воинов, один из которых держит за волосы отрубленную мужскую голову, а другой -меч. Курджипский курган. Раскопки В.М.Сысоева, 1896. Эрмитаж

      Панафинейская амфора. Курган станицы Елизаветинской. Раскопки Н.И. Веселовского, 1913. Эрмитаж

      Пластины с изображением оленя, рога которого украшены стилизованными головками грифонов. Аул Уляп, курган № 1. Раскопки А.М.Лескова, 1981. Государственный музей искусств народов Востока

      Верхняя часть треугольной пластины от головного убора. Курган Карагодеуашх. Раскопки Е.Д.Фелицына, 1888. Эрмитаж

      Штампованная бляшка с изображением Медузы. Курган станицы Ивановской, 1967. Краснодарский музей
      Это была синкретичная, но более варварская по своему расточительному изобилию и кровавым жертвоприношениям культура. В ней отразились пышные погребальные обряды скифов, возвращавшихся из походов в Переднюю Азию и оставивших на землях меотов захоронения своих вождей (Келермесские, Костромские и Ульские курганы). В Келермесской курганной группе выявлен раннемеотский грунтовый могильник второй половины VII - начала VI в. до н. э.15.
      Захоронения в Семибратних курганах датируются серединой V - началом IV в. до н. э. В то время синды были наиболее развиты в социально-экономическом отношении среди меотов и потому наиболее восприимчивы к эллинизации. Вероятно, в конце V в. до н. э. они уже чеканили собственную монету, но на монетном дворе одного из греческих городов. Надпись на оборотной стороне монет свидетельствует, что у синдов существовало государство.
      А спустя полвека богатые захоронения появились и у других меотских племен. Они отражены в курганах Елизаветинского могильника (Восточное Приазовье), Карагодеуахшском и Курджипском в Закубанье. Эллинизация охватывала все более широкие слои населения. Отсюда - обилие греческих изделий в рядовых погребениях (могильники Усть-Лабинский, Начерзий, Лебеди III). Античное влияние вообще оставило там глубокий след в сфере производства. К IV в. до н. э. у меотов получил распространение гончарный круг. Изготовление сероглиняной кружальной посуды приняло постепенно массовый характер, зачастую копировались греческие сосуды - ойнохои, канфара, разнообразные вазочки.
      Об одежде меотов можно судить по изображениям на ювелирных изделиях и по каменным статуям. Некоторое представление о ней дают материалы курганов. В 6-м кургане Семибратней группы, в резном саркофаге на точеных ножках рядом с погребенным найдены остатки меховой шапки, на его груди - две золотые застежки и многочисленные бляшки в виде головы Медузы или сидящего сфинкса (ими был расшит несохранившийся кафтан, чей покрой прослеживается на каменной статуе в Краснодарском городском музее и по изображению мужских фигур на золотом колпачке из Курджипского кургана). Кафтан имел длинные рукава, полы запахивались одна на другую, образуя на груди косой угол. Меоты носили также просторные шаровары и короткие сапоги. Одежда воина, изображенного на золотом колпачке, покрыта точечным орнаментом, имитирующим вышивку бисером либо бляшки; борта кафтана подбиты мехом. Этнографические детали прослеживаются и на скульптурных изображениях синдов. Виден неэллинский тип персонажей: широкое лицо с короткой пушистой бородой и усами, длинные волосы, местное оружие. На ранних образцах синдских скульптурных надгробий изображены воины в высоких шапках и плащах до бедер. У полуфигуры воина, найденной на берегу Ахтанизовского лимана, под плащом заметна широкая полоса с ребристой поверхностью - часть скрытого под тканью доспеха16.
      Важны сопутствующие обстоятельства, связанные с данной скульптурой. Она и ряд других обнаружены в фундаменте постройки I в. до н. э., возведенной сарматами- аспургианами в годы борьбы с боспорскими царями. Испытывая недостаток в камне, они использовали для строительства надгробные памятники синдских некрополей. Это было не первое вторжение сарматов в земли меотов. На рубеже VI - V и в начале IV в. до н.э. в Южном Приуралье формируется прохоровская культура как общесарматская. Появились сильные племенные объединения, передвигавшиеся на Северный Кавказ и в Скифию17 несколькими волнами. Так, соседом меотов оказалось в конце IV в. до н. э. сарматское племя сираков. Однако смены основных элементов хозяйственного уклада и культуры под напором пришлых сарматских племен не произошло. В Прикубанье по-прежнему доминировали традиции оседлого населения. Прослеживаются лишь изменения в погребальном обряде и в меотском керамическом комплексе, что свидетельствует о сарматской части населения.
      На рубеже н. э. усилилось влияние сармато-меотских племен на Боспорское государство. Правитель дандариев Олфак помогал Митридату Евпатору в борьбе с Римской империей18. А в первые три века н.э. несколько раз у власти находились правители с именем Савромат (то есть сармат). Показательно и применение на Боспоре сарматских тамгообразных знаков в качестве царских эмблем. После подчинения Боспора Римом у меотов появились антиримские настроения. И в I в. н. э. они поддержали попытку отложиться от Рима, предпринятую Митридатом VIII. Однако брат Митридата, которого император Клавдий объявил с хитрой целью царем Боспора, и глава римских войск Аквила воспользовались несплоченностью сарматов и заключили союз с царем аорсов Евноном. Военные действия развернулись на Кубани. Римляне и аорсы оттеснили Митридата, захватили г. Созу, вторглись в области сираков и осадили г. Успу, находившийся в трех днях пути от Танаиса (древнее название Дона). Жители Успы были беспощадно истреблены19.
      Когда же в III в. города Боспора, оставшиеся беззащитными, подверглись готскому разгрому, а в IV - начале V в. тут прошли гунны, большие территории с оседлым населением обезлюдели и стали сферой господства кочевых алан, болгар и тюркотов. Только в Закубанье сохранились традиции земледельцев на базе прочной оседлости адыгов (обитатели Гатлукайского, Пшекуйхабльского, Ново-Вочепшиевского и других городищ IV - V вв.)20. Меоты же исчезли. И только в средневековых хрониках Азовское море долго еще называлось Меотидой.
      Примечания
      1. PLIN. Hist, nat. IV, 88.
      2. БЛАВАТСКИЙ В. Д. Древнейшее свидетельство о Синдике. - В кн.: Античная археология и история. М. 1985, с. 55 - 58.
      3. POLYEN. VII, 55.
      4. ГАЙДУКЕВИЧ В. Ф. Боспорское царство. М. - Л. 1949, с. 60.
      5. ЛЕСКОВ А. М. Курганы: находки, проблемы. Л. 1981, с. 76, 84 - 86.
      6. МАСЛЕННИКОВ А. А. Население Боспорского государства в VI - II вв. до н. э. М. 1981, с. 26 - 27.
      7. ТРУБАЧЕВ О. Н. О синдах и их языке. - Вопросы языкознания, 1976, N 4, с. 51.
      8. КЛЕЙН Л. С. Откуда арии пришли в Индию. - Вестник Ленинградского университета, 1980, вып. 4, N 20, с. 35 сл.
      9. ШЕВЧЕНКО А. В. Антропология населения южнорусских степей в эпоху бронзы. - В кн.: Антропология современного и древнего населения европейской части СССР. Л. 1986, с. 205.
      10. ШАРАФУТДИНОВА Э. С. Раскопки в зоне Краснодарского водохранилища. - В кн.: Археологические открытия в 1984 году. М. 1986, с. 111.
      11. ЧЕРНЫХ Е. Н. Спектральные исследования бронзовых предметов из Николаевского могильника (предварительный отчет). - В кн.: Сборник материалов по археологии Адыгеи. Т. III. Майкоп. 1972, с. 62.
      12. КРУПНОВ Е. И. Древняя история и культура Кабарды. М. 1957, с. 8.
      13. КАМЕНЕЦКИЙ И. С. Локальные варианты меотской культуры. - В кн.: Всесоюзная археологическая конференция "Достижения советской археологии в XI пятилетке". Ч. 1. Баку. 1985, с. 162 - 165.
      14. DIOD. XX, 22.
      15. ГАЛАНИНА Л. К. Раскопки Келермесских курганов. В кн.: Археологические открытия в 1982 году. М. 1984, с. 113.
      16. СОКОЛЬСКИЙ Н. И. К вопросу о синдской скульптуре. В кн.: Культура античного мира. М. 1967, с. 193 сл.
      17. СМИРНОВ К. Ф. Сарматы и утверждение их политического господства. М. 1984, с. 117 сл.
      18. PLUT. Mithr., 16.
      19. TAC. Ann., XII, 15 - 18.
      20. АНФИМОВ Н. В. Из прошлого Кубани. Краснодар. 1958, с. 89; История народов Северного Кавказа с древнейших времен до конца XVIII в. М. 1988, с. 95.
  • Сейчас на странице   0 пользователей

    Нет пользователей, просматривающих эту страницу