Sign in to follow this  
Followers 0
Saygo

Павел Иванович Ягужинский

2 posts in this topic



Интересная работа, спасибо.

Скорее всего, автор, прав - на ответственную должность П.И.Я гужинский был назначен имено по причине преданности царю. По моему мнению - еще и потому, что за весь период службы оказался "вне" каких-либо группировок, проще говоря, у него не было никаких отношений ни с кем из окружения Петра (ни хороших, ни плохих).

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now
Sign in to follow this  
Followers 0

  • Similar Content

    • Алексеев А. И., Мелихов Г. В. Открытие и первоначальное освоение русскими людьми Приамурья и Приморья
      By Saygo
      Алексеев А. И., Мелихов Г. В. Открытие и первоначальное освоение русскими людьми Приамурья и Приморья // Вопросы истории. - 1984. - № 3. - С. 57-71.
      К настоящему времени советская историческая наука накопила огромный материал по истории открытия и хозяйственного освоения русскими людьми Сибири и Дальнего Востока. В вышедших в свет за последние годы трудах советских историков1 на основе марксистско-ленинской методологии освещены многие не изученные ранее вопросы истории и экономического развития Сибири и Дальнего Востока в XVII-XIX веках. Издана "История Сибири"2, в которой обобщены достижения отечественной историографии в данной области. В этих трудах на огромном фактическом материале, главным образом русских и китайских источников, показаны героизм русских землепроходцев, открывших земли Дальнего Востока и присоединивших их к Русскому государству, история заселения Восточной Сибири и Дальнего Востока и их хозяйственного освоения, вскрыта безосновательность притязаний Китая на эти земли.
      Однако в КНР продолжаются попытки "обоснования" того самого "счета по реестру" территориальных притязаний к СССР, который выдвинул в 1964 г. Мао Цзэдун в беседе с японскими социалистами и который включает советские земли к востоку от Байкала, Приамурье, Приморье и Камчатку. Говорится о насильственном "захвате" этих земель русскими землепроходцами, извращается процесс открытия и присоединения этих территорий к России. В 1974 г. опубликована серия подобных статей, одна из которых - "Открыватели новых земель" или грабители, вторгшиеся в Китай?"3 - носила установочный характер.
      Сегодня китайские историки стараются "подкрепить" ее положения новыми работами4. В попытках "обосновать" территориальные претензии к СССР китайские историки стремятся всеми силами найти какие-либо доказательства несуществовавшей "принадлежности" этих земель Китаю, что приводит их к ошибочной интерпретации источников, а нередко и к прямым фальсификациям. В этой связи возникает необходимость вновь рассмотреть исторические обстоятельства, характер вхождения во второй половине XVII в. земель Приамурья и Приморья в состав Русского государства в соотношении с таким принципом международного права, особенно важным с интересующей нас точки зрения, каким является открытие и первоосвоение указанных земель в качестве государственной территории России.

      Осада Албазина. Китайское изображение
      Последняя четверть XVI в. ознаменовалась рядом важных русских географических открытий. Огромную роль в этом сыграли походы Ермака (1581 - 1585 гг.), которые открыли эпоху интенсивного продвижения русских на восток Сибири, что позволило им менее чем за столетие не только укрепиться на северо-востоке Азии, но и выйти к Тихому океану, а на юго-востоке - к Амуру. Сразу же вслед за Ермаком в Сибирь отправилось множество русских людей, стремившихся освоить и обжить новые земли. Здесь появляются первые русские поселения, крепости, остроги и зимовья, на месте которых со временем выросли большие города. Из Западной Сибири русские шли дальше, за Байкал, к Амуру. "Появление русских на берегах Амура, Зеи, Сунгари и Уссури, - пишет В. С. Мясников, - не было случайным. Тобольск, Мангазея и Томск давно перестали быть восточными форпостами Русского государства"5.
      31 января 1636 г. из Томска на Лену вышел небольшой, в 50 человек, отряд томских казаков во главе с атаманом Дмитрием Копыловым. Добравшись через Енисейск, Верхнюю Тунгуску, р. Куту до Лены, он отправился далее на Алдан. В 1638 г. недалеко от впадения в Алдан р. Май Копылов основал Бутальское зимовье. Целью похода было отыскание пути к р. Ламе (под нею, видимо, подразумевался Амур), по которой, по слухам, можно было дойти до Китая. Летом 1639 г. Д. Копылов послал отыскивать Ламу отряд во главе с Иваном Москвитиным6. Обосновавшись в устье Ульи и построив тут острог, москвитинцы совершили плавания - на север до р. Охоты, а на юг - до р. Уды. Пробыли они тут два года, получив обширные сведения о р. Мамур, протекающей южнее7. Отряд Москвитина первым в истории открытия Дальнего Востока вышел к Тихому океану и плавал по его водам.
      Совершенный ранее поход С. И. Дежнева, поход И. Ю. Москвитина открыли русским путь к Тихому океану и убедили в правдивости слухов о существовании р. Амура, вызвав естественное желание завязать отношения с местными народностями. Первый якутский воевода П. П. Головин, назначенный в 1638 г., поощрял стремление землепроходцев идти на юг. Многие казаки (Иван Квашнин, Максим Перфильев, Еналей Бехтеяров, Семен Косой и др.) пытались попасть на Амур8.
      Но к Амуру русские стремились пробиться не только северным путем, через Якутск; в верховья Амура, на Шилку и Аргунь гораздо короче и удобнее было пройти южным путем - через бурятские земли. Уже в самом начале 40-х годов XVII в. была написана "Роспись рек", впадающих в Лену, была известна и Шилка; казачий сотник Курбат Иванов, который первым достиг Байкала, писал про тунгусов и Китайское государство. В Забайкалье были осуществлены успешные походы отрядов Ивана Похабова, Ивана Галкина; были основаны Верхне-Ангарский (1646 г.), Баргузинский (1648 г.), Иргенский (1653 г.), Нерчинский (1654 г.), Селенгинокий, Удинский и другие остроги. Интересы дальнейшего хозяйственного освоения Восточной Сибири заставляли администрацию Якутского края расширять базу русского земледелия в Приамурье и Приморье.
      Русское продвижение в Приамурье было, таким образом, закономерным процессом и шло по двум направлениям: в среднее и нижнее Приамурье по северным путям из Якутии; в Забайкалье, т. е. в верховья Амура, - южными путями, через Байкал. Забайкалье, как показал В. А. Александров, начало входить в состав России с середины 40-х годов, а Восточное Забайкалье, фактически верхнее Приамурье, - с конца 40-х годов XVII в., так что уже с 1650 - 1651 гг. в Москву стал поступать ясак с тунгусского населения на Шилке, которое приняло русское подданство9. Для всего Приамурского края настало время больших перемен, связанных в первую очередь с походами и открытиями В. Д. Пояркова и Е. П. Хабарова. Не случайно и советская и зарубежная наука относит их к числу крупнейших географических открытий.
      Воевода П. Головин организовал поход якутских служилых и "гулящих" людей "на Зию и Шилку реку, для государева ясачного сбору и прииску вновь неясачных людей, и для серебряной и медной и свинцовой руды, и хлеба"10. Эту экспедицию он поручил якутскому письменному голове Василию Пояркову (ум. не ранее 1668 г.). Высокий чин его как бы подчеркивал важность данных ему полномочий. Поход Пояркова тщательно готовился как в отношении подбора его участников и материального обеспечения, так и в смысле изучения всех имевшихся к тому времени в Якутске сведений о Даурской земле и Амуре11. Эти сведения приведены в "наказной памяти", данной Головиным Пояркову. Отряд был составлен из 112 служилых людей, 15 гулящих охотников, двух целовальников, двух толмачей, кузнеца и проводника - всего 133 человека. Походы по просторам Восточной Сибири были невозможны без содействия местного населения, которое предоставляло русским приют, помогало продовольствием, обеспечивало их безопасность, давало им проводников. Экспедицию Пояркова сопровождал в качестве проводника витимский тунгус Лавага.
      Конкретной целью, поставленной перед экспедицией, было открытие "новых землиц" по Амуру, ознакомление с их населением и наложение ясака, прием местных жителей в русское подданство, т. е. выполнение государственного поручения - присоединение Приамурья и прилегающих районов к Русскому государству с целью установить его суверенитет над этой территорией. Таким образом, речь шла о государственном акте, осуществляемом центральными властями.
      15 июля 1643 г. отряд Пояркова выступил из Якутского острога. Не Успев подняться "до заморозку" к истокам Гонама, казаки построили зимовье в шести днях пути от места впадения в него р. Нюёмки. Часть отряда под начальством пятидесятника Патрикея Минина осталась сторожить запасы, Поярков же, взяв 90 человек, отправился "межу дву ветр, полуденного и обедника" (т. е. на юго-запад), по долине Нюёмки, поднялся на перевал и через него вышел на южный, амурский, склон Станового хребта (в XVII в. он еще не носил этого названия) в районе истоков Брянты - правого притока Зеи. Через несколько дней пути, уже в долине Зеи, не доходя Гилюя, т. е. у подножия хребта Тукурингра, казаки встретили первых жителей Приамурья - оленных эвенков, которых Поярков назвал уиллагирами12. Они рассказали Пояркову и его спутникам о даурах. По их словам, это были многочисленные оседлые племена, населявшие среднее течение Зеи. Путь на юг до первых "пашенных" дауров, живших около устья Умлекана, правого притока Зеи, занял еще три дня. Здесь казаки остановились на зимовку. Это был зимний умлеканский период экспедиции Пояркова, который был самым тяжелым, но в то же время и самым плодотворным.
      Местный даурский князец Доптыул Кенчюлаев, глава рода численностью около 60 человек, а также другие даурские князцы, приезжавшие в русский лагерь на Умлекане, в беседах с Поярковым сообщали ценные сведения об обстановке на Амуре и образе жизни местного даурского населения на Зее и Амуре. Собеседники Пояркова - Доптыул, шамагирский тунгус Топкуни, принесший ясак, даурский князец Боканской волости Бебра, дючерский князец Чинега, отвечая на его расспросы, сказали, что "на Зие реке, и Шилке и по сторонним речкам, кои пали в Зию и в Шилку, серебро не родится, и камок и кумачей не делают, и медные и свинцовые руды нет, и синие краски, чем кумачи красят, нет же". Топкуни же особо показал, что он бывал у князя Лавкая на Шилке, "а того что .у него серебро родится не видал и не слыхал"13. Все это, видимо, явилось главной причиной того, что, достигнув устья Зеи, Поярков поплыл не вверх по Амуру, во владения князя Лавкая, как предписывалось ему инструкцией, а вниз по течению. О населении бассейна Селемджи ценные сведения дал Бебра. Он назвал "лутчего человека" Шелогонского рода Досия, имевшего 1200 подданных, и город Молдыкидич (Молдакичит) в устье этой реки, рассказал о своей Боканской волости (население 400 человек), о группе "Турчан" (Гурган, 160 человек) и Ежегунском роде, о дуланцах-тунгусах пашенных. Все это были новые данные.
      Весной 1644 г. на Умлекан прибыли люди П. Минина, зимовавшие на Нюёмке. Объединившийся вновь отряд двинулся вниз по Зее. Через трое суток пути от Селемджи землепроходцы доплыли до левого притока Зеи р. Гогулкургу и ознакомились с местным населением. Еще одни сутки занял путь до другого крупного притока Зеи - Томи. Поярков показал, что "по ней живут дауры и тунгусы пашенные многие"14. Большое впечатление на русских, судя по записям Пояркова и тому, что его спутники доложили в Якутске15, произвели многочисленное население, богатые хлеба, огромные пастбища и обилие скота. Наблюдения землепроходцев имели важное значение, т. к. обилие в Даурии хлеба создавало реальную заинтересованность в освоении этого края как будущей продовольственной базы Восточной Сибири. Поярков не забывал скрупулезно записывать расстояния (по времени) пройденного пути и, видимо, составил карту - "чертеж" Зеи, Амура и их притоков. К сожалению, этот документ не дошел до нас, но, несомненно, им или его копией пользовался известный сибирский картограф С. У. Ремезов, а через него географические сведения Пояркова стали достоянием и европейской науки.
      "Ради государевой пользы и лучшего добытку" Поярков решил спуститься по Амуру до Ламского (Охотского) моря. Как отмечает Л. Г. Каманин, со слов Москвитина "Поярков знал, что, обосновавшись в у. Ульи, тот ходил далеко на юг, к устью Амура... Поэтому он решил попытаться пройти из Амура до построенного на устье Ульи Москвитиным зимовья и, таким образом, сомкнуть свой маршрут с маршрутом Москвитина"16. Вблизи устья Зеи Поярков встретил и описал народ дючеров. Это были тоже оседлые роды, имевшие свой, отличный от даурского, язык, которого землепроходцы не понимали. Независимые и воинственные, дючеры-хурха уже длительное время оказывали стойкое сопротивление проникновению на их земли маньчжуров 17.
      Поярков первым обратил внимание на тот факт, отмеченный им и в его записках, что по Сунгари живут "пашенные сидячие люди" (он назвал их шунгалами), а "в вершине той реки живут Мугалы кочевные скотные". Действительно, в XVII в. две трети территории сегодняшнего Северо-Восточного Китая, включая все среднее течение Сунгари, было занято монгольскими племенами. В отряде Пояркова осталось 70 человек, но он не возвратился, а поплыл по Амуру до устья Уссури и ниже. Через шесть суток пути экспедиция обнаружила многочисленные селения "сидячих" дючеров, а в "вершине" Уссури - тунгусов, т. е. орочей и удэгейцев; ниже по Амуру начинались земли натков. Последним амурским народом, описанным Поярковым, были нивхи (гиляки), землями которых до Амурского лимана поярковцы плыли две недели. "Гиляки сидячие, - сообщил Поярков, - живут по обе стороны Амура и до моря улусами, да и на море по островам и губам живут многие ж Гиляцкие люди сидячие улусами, а кормятся рыбою, ясаку они гиляки хану не дают"18.
      Здесь, в устье Амура, в земле гиляков, поярковцы провели зиму 1644/45 г., продолжая собирать сведения о крае и его населении, прежде всего о нивхах. Князцы Сельдюга, Келема и Котюга (Кетюга) Доскина заплатили ему ясак с себя и своих людей, дали сведения о численности подданных в своих улусах: Мингалском (100 человек) и Гогудинском (150 человек) у Сельдюги, Ончинском (200 жителей) у Келемы и в пяти Калгуйских улусах Кетюги Доскина (250 человек), а также сообщили о поселениях своих соседей: чагодальцах (четыре улуса Чеготата Сенбурака), улусах Кулца-первом и Кулца-втором, Такинском и о князьях Муготелле, Рыгане и Узиму. Поярков и его спутники достигли о-ва Сахалин, собрали сведения о местных гиляках и узнали, что устье Амура и Сахалин не посещают никакие иноземные корабли, "а от усть Амура реки до острова до гиляцково мерзнет, лед ставает вовсе. А на острову де рыбы много и соболи де на острове у гиляков есть ж. А промышляют де они гиляки соболей на острову мало потому что де они гиляки ни с кем не торгуют"19. Есть все основания говорить, что приоритет отряда Пояркова в открытии о. Сахалина в XVII в. получил признание авторитетнейших специалистов по истории географических открытий на Дальнем Востоке, в том числе американских и японских20.
      С местного населения в устье Амура и на Сахалине Поярков собрал ясак в размере 12 сороков (480 штук) соболей и 6 собольих шуб (в шубе в среднем по 20 соболей), всего с 1170 нивхов - глав семей, плательщиков ясака, т. е. с 4680 человек из 5700 (численность нивхов в середине XVII в.). Собирая ясак с зейского и амурского населения, Поярков вел ясачные книги. Спутники его утверждали, что "соболей у нево, Василия, ясашных и десятинных и перекупочных и покупочных и всяких 18 сороков, да 15 сороков пластин"21. Ясачные книги XVII в. свидетельствуют о приоритете обложения ясаком населения Амура именно со стороны Российского государства, т. е. о включении этого населения в состав русских подданных. Цинское обложение, о котором пишут китайские авторы22, было вторичным и, кроме того, осуществлялось беззаконно, в прямое нарушение Нерчинского (1689 г.) и Кяхтинского (1727 г.) договоров, оставивших Удское пространство неразграниченным.
      Поярковцы получили первые сведения и об айнах: "Да гиляки де сказывали им служилым людям: есть де подле моря черные люди. А называют их де куями. А живут де они подле моря по правую сторону. А какой де у них товар есть и тово де они не ведают"23. С наступлением лета 1645 г., приготовив на дорогу большие запасы кеты, землепроходцы вышли в море и, строго следуя береговой линии, отправились на север. Через 12 недель после ухода из Амура ("поэтому де долго шли, что де всякую губу обходили") Поярков и его спутники добрались до устья Ульи, где нашли хорошо сохранившееся зимовье, поставленное в 1639 г. Москвитиным. Путь Пояркова сомкнулся таким образом с маршрутом, проложенным Москвитиным. На р. Улье землепроходцы обложили ясаком местное население. Здесь был оставлен постоянный гарнизон в 20 служилых и промышленных людей24.
      Шестеро служилых людей во главе с М. Тимофеевым были отправлены Поярковым в Якутск с отписками и первыми в мире "чертежами" Зеи и Амура, а также морского побережья, опередившими первые маньчжуро-цинские карты этого района (1711 г.) более чем на 65 лет. Остатки экспедиции (к тому времени погибло две трети отряда Пояркова) перезимовали на Улье. В 1646 г. "вешним последним путем" отряд двинулся в Якутск, куда и прибыл 12 июня 1646 года.
      Выдающееся значение экспедиции Пояркова заключается в том, что землепроходцы первыми в труднейших условиях прошли по рекам системы Лены в верховья Зеи, пересекли весь этот край, достигли Амура ниже впадения в него Зеи, проплыли морем от Амурского лимана до Ульи и отсюда вернулись в Якутск, проделав путь около 8 тыс. км по неизведанной местности. Они, таким образом, изучили Амур и систему его левых и правых притоков, дали описание всех этих рек. Полученные ими данные были новым словом в европейской науке. Поярковцы собрали подробные сведения о населении бассейнов Зеи и Амура, его занятиях и образе жизни, доставили новые известия о Сахалине и практическим путем доказали возможность плавания морем от Амура на север до мест на побережье Охотского моря, уже ранее разведанных русскими первопроходцами. В результате была открыта принципиально новая система путей сообщения по русскому Дальнему Востоку. Труднейшее, первое в истории плавание по Амуру ставит имя В. Д. Пояркова в один ряд с именами крупнейших путешественников, украшает эпоху русских географических открытий.
      Разнообразные сведения о Даурской земле, принесенные экспедицией Пояркова, являются весомым вкладом в историю географического изучения Дальнего Востока. Большую ценность представляли данные о сравнительно развитой системе земледелия в бассейнах Зеи и Амура, об изобилии здесь хлеба, недостаток которого ощущался по всей Восточной Сибири. Важное значение имели и сведения о независимости основной массы амурского населения. Поярков собирал ясак с даурского населения Зеи и нижнеамурских нивхов, частично привел эти группы населения Приамурья в русское подданство. Однако в результате похода Пояркова присоединение Приамурья к Русскому государству еще не было завершено. Он собрал подробные сведения о политическом статусе народностей Приамурья и Приморья.
      Если и можно было говорить о какой-либо зависимости верхних дауров, то только от эвенкийского князя Гантимура. Последний показывал: "Жил де он, Гантимур, преж сего в Даурской земле по великой реке Шилке, а владел де он многими даурскими пашенными людьми, а ясак де платили и пашню пахали те даурские люди на него, Гантимура". Лавкаевы дауры населяли верховья Амура, и слова Гантимура о подчинении ему местного даурского населения могли относиться только к ним. Сам же Гантимур вступил в русское подданство сразу, как только в Приамурье появились первые русские отряды, и начал платить ясак с 1651 г., а до того времени никому ясака не платил25. Ни в какой "шатости" Гантимур никогда замечен не был.
      По возвращении в Якутск Поярков предлагал присоединить открытые им и независимые ни от одного из соседних государств земли на Дальнем Востоке к Русскому государству и включить их население в число его ясачных подданных. Сведения Пояркова о независимом положении населения Амура опрокидывают утверждение Люй Гуаньтяня о якобы зависимом положении амурских жителей от маньчжуров (не говоря уж о китайцах). Границы маньчжурских владений на северо-востоке лежали более чем в 800 км к югу от Амура и ограничивались линией построенного между 1653 и 1684 гг. Ивового палисада26, и Россия, присоединяя Приамурье и Приморье, вовсе не осуществляла территориальных захватов ни у Цинской империи, ни у какого-либо другого государства. Отсюда совершенно очевиден ложный характер утверждений также авторов "Ша э циньлюе кочжан ши", пытающихся доказывать положение о непрерывной агрессии России против ее соседей27.
      Поярков считал, что для присоединения земель по Зее и Амуру достаточно послать туда 300 служилых людей "и теми де людми тое землю подвесть под твою государеву царскую высокую руку мочно, и прибыль де тебе государю будет многая, что другая Лена Якуцкая земля". При этом главное внимание он обращал на обеспечение участников будущего похода хлебными припасами на месте. "Хотя на волоку и зимовать, - писал он, - и на другое лето те служилые люди будут в хлебных и скотных местех, и твоим государевым служилым людем в хлебных запасах скудости никакой не будет". Землепроходец подробно указал и путь на Зею к даурским городкам. Другое предложение Пояркова касалось организации еще одной экспедиции на нижний Амур. При этом любопытно отметить, что для этого похода воеводы предлагали царю, со слов Пояркова, следовать уже не по Зее и Амуру до его низовьев, а указали принципиально новый путь - тот, который Поярков лично разведал: от побережья Охотского моря на юг до устья Амура28. Предложения Пояркова якутские власти передали правительству. Практическим результатом его похода была санкция Москвы на присоединение Приамурья и Приморья к Русскому государству.
      Инициативу Пояркова, который после подачи проекта о новой экспедиции серьезно заболел, перехватил предприимчивый промышленный человек Ерофей Павлович Хабаров, прекрасно осведомленный о походах своих предшественников. Ему был открыт широкий кредит из государственной казны, выданы казенное оружие, товары для обменной торговли с местным населением, сельскохозяйственный инвентарь для организации в крае русских земледельческих поселений. Якутский воевода Д. А. Францбеков позднее утверждал, что "стала де ему та Даурская служба в 30000 рублев слишком"29. Охотников принять участие в экспедиции Хабарова нашлось 70 человек. Францбеков предписывал Хабарову привести в русское подданство даурских князей Лавкая и других, собирать по всему Амуру ясак и разведывать серебряную и прочие руды. Средства для достижения всех этих целей указывались мирные, подчеркивалось, что казаки посылались "не для бою"30.
      Отряд Хабарова вышел из Якутска осенью 1649 г. и двинулся по более короткому пути на Амур, открытому И. Квашниным. Казаки спустились по Лене до устья Олекмы и затем поднялись по этой реке до ее правого притока Тугира (Тунгира). Далее отряд двигался уже на нартах и лыжах вверх по долине Тугира на Тугирский волок. Здесь землепроходцы перебрались через отроги хребта Олекминский Становик и по реке Урке (современному Уркану) вышли на Шилку, где находились владения даурского князя Лавкая и стоял его укрепленный городок, оказавшийся пустым, покинутым жителями. Независимые верхнеамурские дауры настороженно отнеслись к появлению на Амуре отрядов русских землепроходцев. Пустыми оказались и четыре других городка, также принадлежавших племени Лавкая. Хабаров описал Лавкаев городок и его очень сильные укрепления. Сообщая о занятии этих укрепленных городков и края без боя, Хабаров писал: "И только б на них страх божий напал ино было и подумать нельзя и не такими людми такие крепости имать, и то, государь... бог объявил и поручил под твою царскую высокую руку новую землю"31 Лавкаева городка казаки вернулись в третий городок князя Албазы и остановились здесь лагерем.
      26 мая 1650 г. Хабаров, вернувшись в Якутск, представил воеводе составленный им "князь Лавкаевых городов и земли чертеж"32, образцы местных хлебов и расспросные речи жителей, свидетельствующие о богатстве их края. Все эти сведения были немедленно отосланы в Сибирский приказ в Москву. В сопроводительной отписке Францбекова подчеркивалось значение новой приобретенной "землицы" как житницы Восточной Сибири. В этой связи указывалось и на близость Даурии к Якутску и удобство сообщения между ними - к этому времени русские хорошо изучили пути сообщения в Приамурье.
      Узнав о существовании где-то за пределами уже присоединенной и осваиваемой территории еще и "князя Богдоя", Францбеков распорядился, чтобы Хабаров направил к нему посланцев с призывом "с родом своим и племенем и со всеми улусными людьми" перейти в русское подданство, о чем была составлена специальная грамота33.
      После 9 июля 1650 г. Хабаров, назначенный уже приказным человеком новой Даурской "землицы", на которую он распространил власть русской администрации, с отрядом в 138 человек снова отправился на Амур, под городок князя Албазы. В конце ноября отряд двигался вниз по Амуру. Зимовать было решено в устье р. Комары (Кумары), где был построен Кумарский острог. Зимой же 1650/51 г. отряд ходил вверх по Амуру до места слияния Шилки и Аргуни, и там, "в угожем крепком месте под волоком, где... с Олекмы переходить будет русским людем пешею ногою, сухим путем, токмо два дни", был основан еще один острог - Усть-Стрелочный. Оставленному в нем отряду в 30 служилых людей было указано собирать ясак с местного населения. Дополнительно на средства Хабарова были посажены "для пашни" 20 крестьян. Еще четверых своих кабальных людей он послал заниматься хлебопашеством на р. Урке (Уркане)34. Основная же масса казаков отправилась в Албазин, ставший с того времени главным укрепленным пунктом русских землепроходцев на Амуре. "Эти первые попытки заведения на Амуре русского земледелия не пропали даром, - пишет Ф. Г. Сафронов. - ...Уже в 60 - 80-х годах XVII века русские крестьяне и промышленники распахивали в районе Албазина многие сотни десятин земли"35.
      В течение зимы 1650/51 г. отдельные роды дауров добровольно приняли русское подданство и регулярно приносили в Албазин ясак. В счет его были собраны 166 соболей и одна шуба. 25 марта 1651 г. этот ясак с донесением ("отпиской") был отправлен в Якутск. Хабаров сообщал, что князья Лавкай, Шилгиней и Албаза обещали быть в русском подданстве, что ему на Амуре нужны боеприпасы и подкрепления.
      2 июня 1651 г., "поделав суды болшие и малые", Хабаров вновь двинулся по Амуру. Казаки проплыли Дасаулов городок и достигли Гуйгударова городка - "тройного", т. е. состоявшего из трех городков-крепостей. Через толмачей Хабаров призвал местных дауров к послушанию и покорности русскому царю, потребовал сдаться без боя и платить ясак "по своей мочи", за что обещал "вас оберегать от иных орд, кто вам силен". Однако даурские феодалы стремились вообще уклониться от уплаты ясака кому бы то ни было.
      В этот момент в Гуйгударовом городке произошла первая встреча русских землепроходцев с "богдоевыми людьми", приехавшими сюда "с товары", и это заставляет предположить, что здесь могла оказаться какая-то партия китайских и маньчжурских купцов, действительно иногда появлявшихся на Амуре. Данный вопрос ранее уже подробно рассмотрен36. Маньчжуро-цинские источники не содержат никаких упоминаний о факте какого-либо постоянного пребывания маньчжуров в даурских городках или вообще где-либо на Амуре. Несмотря на это, в китайской и японской литературе была предпринята несостоятельная попытка выдать этих людей не больше и не меньше как за "маньчжурскую администрацию" и "постоянный маньчжурский гарнизон" на Амуре37. Эти утверждения основываются на неправильном переводе и интерпретации указанными авторами выражения "бинцзян люшоу", которое следует переводить как "воины и офицеры, оставленные для охраны (арьергарда уходившего маньчжурского войска)"38.
      "Я тому богдойскому мужику честь воздал, - доносил Хабаров, - и подарки государевы давал и отпустил ево, богдойсково мужика, честно в свою Богдойскую землю". От взятых "языков" стало известно, что ниже четырех улусов по Амуру "стоит город крепкой и укреплен накрепко, а крепили де тот город всею нашею Даурскою землею"39. Это был городок Толгин на левом берегу Амура, в одном дне пути (30 - 35 км) ниже устья Зеи. Князцами в нем были Толга, его брат Омутей и зять Балдачи - Туронча. Отряд Хабарова проплыл мимо устья Зеи и достиг указанного городка. Местные даурские князцы заявили, что "за ясак де нам что стоять, либо бы де было постоянно, мы де ясак дадим", "осенью де дадим вам полный ясак". О себе князцы сообщили, что они - дауры, все одного роду и имеют подданных "луков с тысячу и болши, и мы де топере вашему государю все послушны будем и покорны и ясак с себя станем давать по вся годы". Это была, подчеркнем, основная группировка даурского населения на Амуре.
      "И они князья, - сообщал Хабаров, - князь Туронча и князь Толга велели им князю Омутею и всем лутчим людем быть к нам, и они тотчас к нам приехали человек ста с три; и яз приказной человек, по государеву указу, того Турончу и с братьями, и Толгу,, и Омутея с братьями, их князей и лутчих людей Балуню, и Аная, и Евлогия и всех улусных их людей и весь род их к шерти привели на том, что быть им под государя нашего царя и великого князя Алексея Михайловича всеа Руси высокою рукою в вечном ясачном холопстве на веки, и ясак себя (платить) по вся годы безпереводно". Для "постоянья и утвержденья" вновь приобретенных земель и новых ясачных подданных землепроходцы приняли решение освободить захваченных даурцев без какого-либо выкупа "и велели им жить без боязни, и они жили в тех своих улусах у города с нами за един человек, и корм нам привозили и они к нам в город ходили безпрестанно, и мы к ним тож ходили"40.
      Эти и многие другие факты о взаимоотношениях казаков и местных жителей игнорирует современная китайская историография присоединения Приамурья и Приморья к Русскому государству. Китайские историки пытаются их скрыть, искусственно выпячивая насильственный аспект этого процесса.
      7 сентября 1651 г. Хабаров оставил городок и поплыл вниз по Амуру. Землепроходцы четыре дня плыли "до Каменю" (хребта Малый Хинган, пересекающего в этом месте Амур). Население этого района составляли уже верхние дючеры, которых Поярков называл "гогулями", как людей, живущих вверх по течению Амура, по отношению к основной массе дючеров, живших ниже "Каменя". Через два дня пути Малым Хинганом "с правую сторону выпала река зов ей Шингал; и на усть той реки сказывают, что живут многие люди, да и городы де у них; и на усть той реки Шингала стоят на той же стране два улуса великие, в тех улусах юрт шестдесят и болши". Это были улусы дючеров-хурха. Землями этих племен казаки плыли по Амуру семь дней, "а все то место пахотное и скотное", - сообщили они41. Дючерские селения были большие - по 70 - 80 юрт. "И в осмой день, - сообщает источник, - поплыли... стоит на правой стороне на Каменю улус велик горазно, и с того места люди пошли имя Ачаны, и с того места и до моря место не пашено и скота нет, и живут все рыбою". Эти "ачаны" и "натки", о которых сообщал еще Поярков, являлись предками современных нанайцев и ульчей42.
      "29 сентября, - писал Хабаров, - наплыли улус на левой стороне, улус велик, и яз приказной Ярофейко и служилые и волные казаки посоветовали, и в том улусе усоветовали зимовать, и тут город поставили и с судов выбрались в город"43. Так был поставлен Ачанский острог. Ачаны привезли казакам ясак в семь сороков соболей. Затем Ачанский городок был дополнительно укреплен, и казаки остались в нем зимовать. В течение зимы из городка совершались походы для приведения в российское подданство окрестного населения. Обилие в Амуре рыбы, обеспечивало отряд продовольствием.
      Весна 1652 г. принесла неожиданные осложнения. "И марта в 24 день на утренней заре сверх Амура-реки славные ударила сила и ис прикрыта на город Ачанской, на нас, казаков, сила богдойская, все люди конные и куячные", - доносил впоследствии Хабаров44. Это было двухтысячное маньчжурское войско, которое совершило дальний трехмесячный переход, чтобы добраться до Амура, с 6 пушками, 30 скорострельными пищалями (по три и четыре ствола вместе) и 30 "пинартами" для подрыва городских стен с целью напасть на русский Ачанский городок. Стремясь застать казаков врасплох, маньчжуры подступили к городу скрытно. Нападение было совершено так неожиданно, что защитники выскочили на городскую стену "в единых рубашках". Красочное описание боя дано в опубликованных русских исторических документах.
      В результате полного разгрома маньчжуро-цинов казаки захватили пленных и богатые трофеи: восемь знамен богдойских, две железные пушки, огненное оружие, в том числе 17 пищалей скорострельных, 830 вьючных лошадей с хлебными запасами. Коварное нападение на русских дорого обошлось маньчжурским агрессорам. Они потеряли убитыми 676 человек. Еще более важными были политические последствия этого поражения "непобедимых" прежде маньчжуров, применявших при своих набегах на приамурские народы огнестрельное оружие. На этот раз они встретили на Амуре достойное сопротивление и получили отпор. Можно вполне обоснованно предположить, что это поражение маньчжуров, понесенное от русских казаков, произвело сильное впечатление на местное население. Теперь на Амуре впервые появилась сила, способная защитить малые народности Дальнего Востока от агрессии их южных соседей.
      Поражение маньчжурского воинства запечатлелось и в хрониках богдыхана Канси 1685 - 1687 годов. Непосредственные же последствия поражения описывает маньчжурский источник, относящийся к 16 октября 1652 г.: "Чжанцзин Хайсэ, поставленный на охрану Нингуты, послал бушэн ичжана Сифу и других, которые во главе войска отправились на Хэйлунцзян и имели сражение с русскими, но потерпели поражение. Хайсэ приговорен к смертной казни и казнен, а. Сифу - лишен своих чинов и сечен 100 ударами плети. Однако ему было по-прежнему приказано оставаться в Нингуте"45. В этом бою с маньчжурами погибло 10 казаков, а 78 человек было ранено, "и те от ран оздоровили".
      От пленных удалось получить ценную информацию о Богдойском (Маньчжурском) государстве и его взаимоотношениях с Китаем. Они сообщили также сведения о расстояниях между отдельными населенными пунктами этих государств и от них до Амура и пр. Пленные также показали, что путь от форпостов маньчжуров на территории современного Северо-Восточного Китая до Амура занимал три месяца: "А ехали де мы, - сообщил один из пленных, - из Нюлгуцкого города до ся мест 3 месяца на конех, а коней было у нас, имая с собою на 2-х человек 3 лошади"46. 22 апреля 1652 г. землепроходцы оставили Аяанский городок и на шести дощаниках пустились в обратный путь вверх по Амуру.
      После прибытия в Якутск посланцев Хабарова, доставивших упомянутую выше отписку, Попов был сразу же отправлен с нею в Москву (подана в Сибирском приказе 25 августа 1651 г.), а в Якутске набрано 110 охотников для службы на Амуре, к которым добавились еще 27 служилых людей, посланных Францбековым. Отряд этот, во главе которого был поставлен Т. Е. Чечигин, "поспешно наскоре" ушел на Амур. Он вез новые поручения Хабарову от якутского воеводы. Подтверждалась первоочередная задача - привести в русское подданство местное приамурское население.. Этому отряду пришлось зазимовать в Банбулаевом городке на Амуре. Сюда к казакам приезжали амурские даурские князья и их улусные люди, приносили ясак и заявляли русским, что "мы де с вами дратца не хотим", т. е. об отказе от дальнейшего сопротивления русским отрядам в Приамурье. Они просили у русских "сроку": "Дайте де нам даурским князьям подумать всем"47.
      К этому времени, т. е. к зиме 1651/52 гг., четко обозначилась тенденция к добровольному подчинению местного даурского населения на Амуре Русскому государству. Маньчжуры, терпя здесь одну неудачу за другой, прибегали к такой мере, пагубной для. всей культуры даурского и дючерского земледелия на Амуре, как насильственные угоны части дауров и дючеров в Маньчжурию. При этом маньчжуры ставили целью как опустошение района Приамурья, так и лишение Русского государства части его новых ясачных подданных. Дальнейшая судьба этих перемещенных маньчжурами с "породных мест" амурских дауров была, как правило, трагичной. Факты, свидетельствующие об этом, замалчиваются современной китайской историографией48.
      3 мая 1652 г. казаки отряда Чечигина устроили совет, на котором было решено отправить вниз по Амуру на поиски Хабарова 27 казаков под командой И. А. Нагибы. В случае если бы не удалось найти Хабарова в течение 10 дней, отряд должен был вернуться к основным силам. 4 мая отряд Нагибы выступил в путь. Однако где-то в амурских протоках или среди островов дельты Сунгари отряды Нагибы и Хабарова разминулись. Так и не встретив Хабарова, который в это время поднимался по Амуру, Нагиба продолжал свой путь, пока не вышел к устью. Достигнув Амурского лимана, он решил уйти отсюда морем на север, к устью Ульи и вернуться в Якутск по маршруту Пояркова. Но землепроходцы потерпели кораблекрушение, им пришлось перенести многие лишения, и только 15 сентября 1653 г. Нагиба с пятью товарищами, оставив других казаков в землях тунгусов в поставленном здесь Тугурском остроге, прибыл в Якутск.
      Поход отряда Нагибы еще раз доказал, что, продвигаясь от устья Амура в северном направлении, можно достигнуть рек, впадающих в Охотское море, и, поднявшись по их долинам на перевалы, выйти на систему притоков Лены, либо по сухопутью - непосредственно на Алдан. Поход отряда Нагибы был вторым путешествием русских людей от устья Амура морским путем вдоль побережья Охотского мори и отсюда в Якутск, отделенным от такого же прохода Пояркова весьма коротким сроком.
      Чечигин, спускаясь по Амуру, скоро встретился с отрядом Хабарова. Людей, приведенных Чечигиным Хабаров влил в свой отряд. Местное население предупреждало землепроходцев о подготовке маньчжурами новых нападений, о маньчжурской засаде в устье Сунгари и пр. Поднимаясь по Амуру, отряд Хабарова вновь достиг Турончина и Толгина городков. Отсюда, по имевшимся у землепроходцев данным, вела кратчайшая дорога в "Богдоеву землю". Отсюда и направилось к маньчжурам посольство Чечигина. В той смутной обстановке, которая еще сохранялась в Приамурье, в условиях новых военных приготовлений маньчжуров, отважный русский землепроходец - дипломат и большинство сопровождавших его людей погибли.
      1 августа 1652 г. отряд Хабарова остановился в устье реки Зеи. Было принято решение основать здесь, в месте слияния двух могучих рек Дальнего Востока, город. Здесь же группа казаков отделилась от основного отряда и на трех судах, во главе с С. Поляковым, Л. Васильевым и К. Ивановым, всего 136 человек, ушла вниз по Амуру. Отряд Степана Полякова, проплывая через земли дючеров, по пути собирал с них ясак. Он достиг гиляцкой земли, составив одно из точнейших описаний Амура. Здесь, в низовьях реки, казаками был поставлен хорошо укрепленный Косогольский острог. Именно эта группа спутников Хабарова собрала первые известия о народе чижем (японцах), о его землях, о народе куви (айнах) и других.
      Спустившись 30 сентября в низовья Амура, Хабаров присоединил к себе эту отколовшуюся группу казаков. К тому времени гиляцкое население массами добровольно приносило ясак Полякову. 1 октября. 1652 г. на пяти стругах явились к острогу приморские гиляки, привезшие ясак; 9 октября ясачные гиляки и дючеры приплыли на 40 стругах49. Зиму 1652/53 г. отряд землепроходцев провел в земле гиляков. Все ее население было приведено в российское подданство.
      В конце мая 1653 г. Хабаров вновь отправился вверх по Амуру. Московское правительство, получив известие о присоединении Приамурья и Приморья к России, решило наградить Хабарова и служилых людей и послало в помощь им трехтысячное войско. Для выдачи наград и подготовки на месте всего необходимого для этого войска был послан фактически с воеводскими полномочиями Д. И. Зиновьев. Ему поручалось лично собрать сведения о Даурии и обстановке на местах. Встретившись с Хабаровым близ устья Зеи в августе 1653 г., Зиновьев раздал землепроходцам царские награды (Хабарову - золотую медаль, служилым людям - 200 новгородок, охочим людям - 700 московок; все 320 участников походов Хабарова были награждены) и потребовал от них полного подчинения себе как представителю центральной власти. Казакам он приказал заниматься земледелием, для чего и привез на Амур сельскохозяйственные орудия иставить в крае остроги. Строительство одного из таких острогов Зиновьев наметил в устье Урки, на месте Лавкаева городка, другого - в устье Зеи. Прибывшему на Амур в начале 1654 г. отряду Михаила Кашинцева было велено заложить Туркинский острог в устье Турки. Возвращаясь в Москву весной того же года, Зиновьев забрал с собой Полякова, Иванова и Хабарова50.
      Новым приказным человеком на Амур был назначен О. Степанов. В 1654 г., основываясь на данных, сообщенных в Москве Хабаровым и Зиновьевым, правительство приняло решение о создании Даурского воеводства с центром в Нерчинске, под управление которого были поставлены все русские остроги в Приамурье и Приморье (Кумарский, Усть-Стрелочный, Албазинский, Ачанский, Тугирский, Туркинский и др.). Очень точно отметил роль таких русских острогов В. И. Шунков: они"не были лишь военными и административными укрепленными пунктами. Значительная часть их становилась земледельческими очагами"51. Под началом Степанова на Амуре оставался и в последующий период активно действовал отряд казаков численностью более 500 человек. Это означает, что после отъезда Хабарова в Даурии была оставлена достаточная по численности группа людей, основаны поселения и созданы органы власти для упрочения принадлежности Приамурского и Приморского краев Русскому государству.
      В советской литературе обосновано мнение о том, что в результате похода Хабарова Амур до самого устья был присоединен к Русскому государству. Обобщая взгляды советских историков, А. Л. Нарочницкий пишет, что весь Амур до Татарского пролива и земли к востоку от р. Аргуни до Большого Хингана вошли в российские владения, а ясак взимался до самого моря52. Источники подтверждают этот вывод. Сам Хабаров, упоминая о своих заслугах, с полным основанием заявлял: "Я, холоп твой, тебе, государь, служил и кровь за тебя... проливал и иноземцев под твою царскую высокую руку подводил, и ясачный сбор сбирал, и тебе... казну собрали и прибыль учинили и четыре земли привели: Даурскую, Дюгерскую, Натцкую да Гиляцкую под твою государеву высокую руку"53. Эти события означали осуществление Русским государством юридического акта овладения Приамурьем и Приморьем и установления здесь такой действенной системы управления этой территорией от имени государства, какой являлась организация систематического ясачного сбора в царскую казну. Эти земли были присоединены к России в основном мирными средствами.
      Историческое значение походов нескольких казачьих партий по Амуру в 1649 - 1653 гг. под общим начальством Хабарова заключается также и в том, что в этот период был дважды преодолен путь по всей длине этой крупнейшей реки Дальнего Востока, открытой и описанной впервые русскими землепроходцами. Отрядом Нагибы было повторено морское плавание Пояркова от Амурского лимана вдоль побережья Охотского моря в Якутск и закреплен морской путь между устьями Амура и Ульи.
      В результате плаваний Хабарова по Амуру были составлены описание вновь открытого края, присоединенного к Русскому государству, его природных условий, системы речных путей, населения, первые карты Приамурья. Данные Хабаровым в его "отписках" описания условий жизни и быта приамурских народов - дауров, ачанов, натков и нивхов (гиляков) - являются вплоть до настоящего времени основным источником наших сведений о населении Приамурья XVII века. Хабаров привел все это население в российское подданство. Вхождение малых народов этого края в состав такого крупного многонационального государства, каким уже являлось тогда Русское государство, имело огромное прогрессивное значение.
      Хабаров положил начало хозяйственному освоению берегов Амура, где русские люди закладывали городки и остроги, размещали в них постоянные гарнизоны, возделывали землю, сеяли и выращивали хлеб, вели поиски и приступали к добыче полезных ископаемых. К 1682 г., когда началась открытая маньчжурская агрессия на Амуре, территория Приамурья уже была покрыта сетью русских острогов и зимовий. Владения России распространялись от верховьев Шилки и Амура до низовьев Амура и его лимана и острова Сахалин. Центрами деятельности русских поселенцев в Приамурье и Приморье стали города Нерчинск и Албазин с прилегающими многочисленными селениями, посадами и зимовьями в окрестностях. В дополнение к имевшимся ранее на устье Амура был поставлен Косой острог, появились остроги и зимовья на Бурее и Амгуни, Верхозейский, Селемджинский и Долонский остроги, а также остроги в устьях рек, впадающих в Охотское море, Удский и Тугурский.
      Освоение и развитие производительных сил края сделалось возможным именно в результате его присоединения к России. Приамурье в широком значении этого слова - от слияния Шилки и Аргуни до устья р. Уды на севере и включая Сахалин на востоке - было начато русскими землепроходцами, получившими о нем первые надежные сведения, которые стали вскоре известными в Европе и обогатили мировую науку. Русские землепроходцы дали отпор чужеземным военным набегам на Амур, нанеся явившимся туда маньчжурским войскам первое сокрушительное поражение под Ачанским и Комарским острогами и защитив тем самым малые народности Приамурья и Приморья от маньчжурской агрессии. Россия не замедлила превратить свое первичное правооснование на Приамурье и Приморье в реальное. В значительной степени именно в результате деятельности Пояркова и Хабарова, а также сотен и тысяч Других русских землепроходцев - казаков, промышленных людей и крестьян - эти земли на Дальнем Востоке навсегда вошли в состав Российского государства.
      После Великого Октября, высказавшись за Советскую власть, население Приамурья и Приморья отстояло свое право на выбор исторической судьбы и с оружием в руках защитило родной край от интервентов (в том числе китайских) и белогвардейцев. Это было практической реализацией принципа самоопределения народов, ранее населявших дальневосточную окраину России.
      Примечания
      1. Нарочницкий А. Л. Международные отношения на Дальнем Востоке. Кн. I. С конца XVI в. до 1917 г. М. 1973; Тихвинский С. Л. Великоханьский гегемонизм и публикации на исторические темы в КНР. - Вопросы истории, 1975, N 11; его же. История Китая и современность. М. 1976; его же. Некоторые вопросы формирования северо-восточной границы Цинской империи. В кн.: Международные отношения и внешняя политика СССР. История и современность. М. 1977; Сладковский М. И. История торгово-экономических отношений народов России с Китаем (до 1917 г.). М. 1974; его же. Китай. Основные проблемы истории, экономики, идеологии. М. 1978; Александров В. А. Россия на дальневосточных рубежах (вторая половина XVII в.). М. 1969; Мясников В. С. Империя Цин и Русское государство в XVII в. М. 1980; его же. Вторжение маньчжуров в Приамурье и Нерчинский договор 1689 г. В кн.: Русско-китайские отношения в XVIII в. Т. 2. М. 1972; Полевой Б. П. Первооткрыватели Курильских островов. Южно-Сахалинск. 1982; его же. Новое об амурском походе В. Д. Пояркова (1643 - 1646 гг.). В кн.: Вопросы истории Сибири досоветского периода (Бахрушинские чтения, 1969). Новосибирск. 1973; Алексеев А. И. Освоение русскими людьми Дальнего Востока и Русской Америки. М. 1982; Мелихов Г. В. Маньчжуры на Северо-Востоке (XVII век). М. 1974.
      2. История Сибири. Тт. I - V. Л. 1968 - 1969.
      3. Ее авторы Тань Цисян и Тянь Жукан. - Лиши яньцзю, 1974, N 1, с. 129 - 141 (на кит. яз.). Обоснованная научная критика этих статей была тогда же дана в указанных выше работах акад. С. Л. Тихвинского. См. также сб.: Документы опровергают. Против фальсификации истории русско-китайских отношений. М. 1982.
      4. Количество подобных материалов велико. Назовем лишь некоторые: История распространения агрессии царской России. Т. I. Пекин. 1979 (на кит. яз.); Люй Гуаньтянь. О зависимом статусе различных народностей бассейна верхнего и среднего Амура от Минской и Цинской династий. - Шэнхуэй кэсюе чжаньсянь, 1981, N 2, (на кит. яз.); Сюй Цзинсюе. Исследование об ясаке в Сибири. - Сюеси юй таньсо, 1982,N 6 (на кит. яз.); Ян Юйлянь, Гуань Кэсяо. Управление цинским двором районами пограничных национальных меньшинств Гирина. - Лиши яньцзю 1982, N 6 (на кит. яз.).
      5. Мясников В. С. Империя Цин и Русское государство, с. 70.
      6. Русские мореходы на Ледовитом и Тихом океанах. Сб. док. Л. - М. 1952, с. 51.
      7. Подробнее см.: Алексеев А. И. Охотск - колыбель русского Тихоокеанского флота. Хабаровск. 1958, с. 10 - 12; Степанов Н. Н. Первые русские сведения об Амуре и гольдах. - Советская этнография, 1950, N 1, с. 181.
      8. Алексеев А. И. Сыны отважные России. Магадан. 1970, с. 15 - 16.
      9. Александров В. А. Ук. соч., с. 6 - 7.
      10. Шестаков М. Инструкция письмянному голове Пояркову (из Якутского областного архива). - ЧОИДР, 1861, кн. I, отд. 5, с. 1.
      11. Дополнения к актам историческим (ДАИ). Т. III. СПб. 1848, с. 31.
      12. Б. О. Долгих считает местом проживания тунгусов-оленеводов уиллагиров бассейн верховьев Зеи, выше устья Гилюя (см. Долгих Б. О. Родовой и племенной состав народов Сибири в XVII в. М. 1960, с. 607).
      13. ДАИ Т. III, с. 52 - 53.
      14. Там же, с. 54.
      15. Там же, с. 55; ЦГАДА, ф. Якутская Приказная изба (ЯПИ), оп. 1, стб. 43, л. 360.
      16. История открытия и исследования Советской Азии. М. 1969, с. 278 - 279.
      17. Подробнее см.: Мелихов Г. В. Ук. соч.; ЦГАДА, ф. ЯПИ, оп. 1, стб. 43, л. 360.
      18. ДАИ Т. III, с. 55.
      19. Цит. по: Долгих Б. О. Ук. соч., с. 601.
      20. Полевой Б. П. Забытые сведения спутников В. Д. Пояркова о Сахалине (1644 - 1645 гг.). - Известия Всесоюзного Географического общества, 1958, т. 90, вып. 6; его же. Первооткрыватели Сахалина. Южно-Сахалинск. 1959.
      21. Долгих Б. О. Ук. соч., с. 600, 601; ЦГАДА, ф. ЯПИ, оп. 1, стб. 43, л. 361; см. также: Полевой Б. П. Новое об Амурском походе В. Д. Пояркова, с. 124 - 125. Пластина - специально обработанная шкурка.
      22. Ян Юйлянь, Гуань Кэсяо. Ук. соч., с. 63.
      23. Долгих Б. О. Ук. соч., с. 601.
      24. ДАИ. III, с. 56.
      25. Александров В. А. Ук. соч., с. 50; см. рец. А. Н. Копылов а и В. С. Мясникова на кн. П. Т. Яковлевой "Первый русско-китайский договор 1689 г." - История СССР, 1959, N 4, с. 179.
      26. Подробнее см.: Мелихов Г. В. Ивовый палисад - граница Цинской империи. -Вопросы истории, 1981, N 8, с. 115 - 123; его же. О северной границе вотчинных владений маньчжурских (цинских) феодалов в период завоевания ими Китая (40 - 80-е годы XVII в.). В кн.: Документы опровергают, с. 18 - 70.
      27. См. Люй Гуаньтянь. Ук. соч., с. 191; История распространения агрессии царской России. Т. I.
      28. ДАИ Т. III, с. 57 - 58.
      29. Чулков Н. П. Ерофей Павлович Хабаров - добытчик и прибылыцик XVII века. - усский архив, 1898, кн. I, вып. 2, с. 179; Сафронов Ф. Ерофей Хабаров. Хабаровск. 1983.
      30. Акты исторические. Т. IV. СПб. 1842, с. 68.
      31. ДАИ Т. III, с. 258.
      32. ДАИ Т. III, с. 261.
      33. Беспрозванных Е. Л. Приамурье в системе русско-китайских отношений. М. 1983, с. 25.
      34. Акты исторические. Т. IV, с. 75; Русский архив, 1898, кн. I, вып. 2, с. 182.
      35. Сафронов Ф. Г Ук. соч., с. 62. .
      36. См. Мелихов Г. В. О северной границе вотчинных владений маньчжурских (цинских) феодалов, с. 20 - 28.
      37. См.: Юй Шэнъу и др. История агрессии царской России в Китае. Пекин. 1978. Т. I, с. 57; Люй Гуаньтянь. Ук. соч., .с. 194; Есида К. "О солдатах и офицерах охраны", оставленных цинской армией в [селениях] племени солонов. - То хо гаку, Токио, 1978, N 55, с. 49 - 61 (на яп. яз.).
      38. См. Мелихов Г. В. О северной границе, с. 20 - 28.
      39. ДАИ Т. III, с, 361 - 362; Русско-китайские отношения в XVII веке. Т. I, с. 135.
      40. ДАИ Т. III, с. 362 - 363.
      41. Долгих Б. О. Ук. соч., с. 590 - 591; ДАИ Т. III, с. 364.
      42. Долгих Б. О. Ук. соч., с. 591.
      43. ДАИ Т. III, с. 364.
      44. Там же, с. 365; Русско-китайские отношения в XVII веке. Т. I, с. 135.
      45. Правдивые записи о правлении Величественного императора Шицзу великой Цин, гл. 68, с. 24а.
      46. ДАИ Т. III, с. 366 - 367; Русско-китайские отношения в XVII веке. Т. I, с. 136 - 137.
      47. ДАИ Т. III, с. 346, 357.
      48. См., напр.: История агрессии царской России. Т. I, с. 60 сл. Ср. Первоначальные наброски Описания Хэйлунцзяна. Б. м., б. г., гл. 60 (Биография Балдачи), с. 12а; Мелихов Г. В. Маньчжуры на Северо-Востоке, с. 58 - 72, 81.
      49. Чулков Н. П. Ук. соч., с. 186 - 187; Полевой Б. П. Первые сведения сибирских казаков о японцах (1652 - 1653 гг.). - Вопросы истории, 1958, N 12.
      50. В Москве Хабаров был пожалован в дети боярские и назначен управителем приленских деревень от Усть- Кути до Чечуйского волока.
      51. Шунков В. И. Очерки по истории земледелия Сибири (XVII в.). М. 1956, с. 200.
      52. Нарочницкий А. Л. Международные отношения на Дальнем Востоке, с. 17 - 18.
      53. Цит. по: Чулков Н. П. Ук. соч., с. 189.
    • Базылев Л. Загадка 1 сентября 1911 года
      By Saygo
      Базылев Л. Загадка 1 сентября 1911 года. [Об обстоятельствах убийства П. А. Столыпина.] // Вопросы истории. - 1975. - № 7. - С. 115-129.
      Десятилетие после подавления революции 1905 - 1907 гг. стало последним в истории царского режима. Ни правительственная камарилья, ни самодержец, конечно, не предполагали, что победа над первой в России революцией - всего лишь короткая передышка на их пути к концу. Внешне послереволюционное десятилетие могло показаться даже стабильным. Правящие круги, и прежде всего двор, также были в этом убеждены и уже менее опасались за прочность всей системы в будущем. Но еще совсем недавно было все иначе. Эти круги, пытаясь противостоять революционному натиску рабочих и крестьян, прибегали к различного рода средствам: от теоретических обещаний свобод в октябрьском манифесте 1905 г. до самых жестоких репрессий. Примеров тому столь много, что нет необходимости перечислять их; достаточно напомнить лишь о расправе после Декабрьского вооруженного восстания в Москве.
      И все же царизму нужны были люди, которые могли бы стать его опорой в широком смысле, а не только как инициаторы и исполнители репрессивных мер. Однако большого выбора таких деятелей не было. Специфика расстановки внутренних сил в России, преобладание в политической жизни представителей крупного землевладения не давали с этой точки зрения каких-либо особых возможностей. Особенно ярко это выявилось весной 1906 г., когда еще в атмосфере революционных событий должна была приступить к деятельности I Государственная дума. В то время вынуждены были удалиться с политической арены деятели, прямо или косвенно ответственные за события предыдущего периода, и неизбежной стала смена лиц на высших государственных постах - председателя совета министров и министра внутренних дел. 67-летний И. Л. Горемыкин, занимавший и ранее высокие посты, возглавил совет министров, а ведомство внутренних дел получил "новый человек" среди высшей бюрократии - П. А. Столыпин, саратовский губернатор. В начале июля 1906 г. после роспуска I Думы не смог удержаться в своем кресле и Горемыкин. Главой правительства стал Столыпин.
      В то время он, как никто другой, подходил для этой должности. Правда, назначение его было встречено в правительственных кругах без восторга, поскольку он не принадлежал к высшей аристократии, хотя и происходил из старой русской дворянской семьи. Это был весьма решительный человек, безоговорочно преданный идее монархии. В то же время новый премьер не исключал возможности реформ при реализации своей политической линии, но всегда при условии: "Прежде всего успокоение". Он сумел стать проводником политики без уступок, выразившейся в репрессиях, иногда более жестоких, чем прежде; смог преодолеть всевозможные трудности на пути к одной из важнейших своих целей - уничтожению сельской общины - и ввести земства в западных губерниях России. В течение нескольких лет Столыпин пользовался полным доверием царя и претворял в жизнь свои намерения. Однако в правительственных сферах у него не было сторонников, а консервативные и черносотенные круги видели в нем опасного либерала. Положение премьера становилось все более трудным. Недовольство его действиями выражал и Николай II. Стали поговаривать об отставке премьера. Но, прежде чем это произошло, он был смертельно ранен в Киеве в первый день сентября 1911 года.
      Смерть человека, на которого в течение нескольких лет опирался царский режим, не прошла бесследно, тем более что обстоятельства покушения были весьма неясны. Их не прояснили ни скоропалительное и анонимное следствие, ни многочисленные статьи в тогдашней прессе, ни публикации, появившиеся позднее. Поэтому обстоятельства смерти Столыпина и поныне привлекают внимание историков.
      В конце августа - начале сентября 1911 г. в Киеве намечалось устроить большие торжества в связи с введением земств в шести западных губерниях империи. Центральным их пунктом должно было стать открытие памятника "создателю" земств Александру II, а затем военный парад и другие торжества. В связи с этим Киев ждал всех членов правительства и высших сановников. Начиная с июля газеты все чаще писали о "киевских днях". О предстоящем празднестве говорила вся Россия. По мере приближения торжеств активизировалась деятельность министерства внутренних дел и подчиненного ему полицейского аппарата по охране высоких гостей. На высшем уровне это мероприятие координировал товарищ министра П. Г. Курлов1. Он дважды выезжал в Киев, а на время празднества подобрал себе ближайших помощников. Среди них оказались вице-директор департамента полиции М. Веригин, чиновник по особым поручениям в министерстве внутренних дел А. Курлов (двоюродный брат П. Г. Курлова), другой чиновник такого же ранга, исполнявший функции секретаря при товарище министра Курлове, Л. Сенько-Поповский. Кроме того, дворцовый комендант В. Дедюлин направил в Киев А. Спиридовича, начальника дворцовой охраны2. Туда же прибыло около 2 тыс. агентов полиции. Мобилизовал свое ведомство и шеф Киевского охранного отделения Н. Кулябко, шурин Спиридовича. Но при этом было, правда, забыто одно очень важное лицо - киевский, волынский и подольский генерал-губернатор Ф. Ф. Трепов, брат умершего в 1906 г. Д. Ф. Трепова и устраненного, по настоянию Столыпина, из Государственного совета В. Ф. Трепова. Несмотря на это, Ф. Ф. Трепов не питал никакой неприязни (во всяком случае, никогда не проявлял этого) к Столыпину и именно в период киевских торжеств оказал ему, может быть, максимум содействия и симпатии. Однако Трепов почувствовал себя глубоко оскорбленным, узнав, что он не упомянут в распоряжениях, касающихся безопасности высоких гостей. Это фактически означало подчинение генерал-губернатора товарищу министра и не могло оставить безучастным гордого Трепова. Столыпин постарался сгладить неприятный инцидент. Трепов во время торжеств держался сдержанно, исполняя все обязанности, связанные с его должностью, и помогая Столыпину. Кроме Трепова, никто Столыпиным не занимался. В Киеве премьер России последние дни своей жизни проводил в атмосфере явной немилости.
      Столыпин приехал в Киев в ночь с пятницы на субботу (с 26 на 27 августа). На вокзале его встречали Трепов и П. Г. Курлов. Премьер остановился в доме генерал-губернатора и 28 августа присутствовал на торжественном богослужении в честь благополучного прибытия царя, принял также несколько делегаций. Киев заполняли высокопоставленные чиновники, титулованные особы и заграничные гости, среди них - молодой болгарский престолонаследник Борис, ставший позднее царем Болгарии (с 1918 г.). 30 августа был открыт памятник Александру II. 31 августа, в 50 км от Киева, должны были начаться и продолжаться до 2 сентября военные маневры. Вечером 1 сентября всех гостей ждало представление в опере, а вечером 2 сентября царь должен был выехать в Овруч на торжества по случаю восстановления собора XII века. Эти мероприятия не исчерпывали всей программы, в которую входили различного рода приемы, беседы, ужины.
      Первые два-три дня пребывания Столыпина в Киеве свидетельствовали как будто о том, что не произошло ничего особенного. На самом деле все было несколько иначе, чем раньше, причем премьер отдавал себе в этом полный отчет, видимо, уже 28 августа, ибо на следующий день поделился своей тревогой с Коковцовым3. Столыпина явно игнорировали. Ему не дали придворного экипажа, "забыли" предоставить место на пароходе, на котором 4 сентября царь намеревался выехать в Чернигов. В связи с этим Столыпин заявил 31 августа Курлову, что поедет поездом, и только после этого получил приглашение на пароход. Недоброжелательное или равнодушное отношение к некогда могущественному премьеру стало заметным еще с весны 1911 года. В некоторых кругах его не любили и до этого. Но после введения новых земств в марте начинают проявляться уже первые признаки царской немилости, хотя вначале Николай II не афишировал ее. Через несколько месяцев царь уже перестал скрывать свое отношение к Столыпину. Особенно это выявилось во время киевских торжеств. Не будет большой ошибкой утверждать, что Николай II должен был каким-то образом дать понять окружающим, по крайней мере отдельным лицам, как он относится к премьеру. Именно поэтому весной и летом активную деятельность при дворе развернули враги Столыпина, распространяя о нем компрометирующие слухи4.
      С приближением сентября Столыпин уже перестал быть тем "сильным человеком", который, не колеблясь, вступал в Государственном совете в борьбу с такими тузами, как П. Дурново и В. Трепов. Поговаривали о близком конце его карьеры. Эти слухи доходили и до премьера. Поэтому он не мог приехать в Киев в радостном настроении, хотя еще и надеялся на что-то.
      В такой ситуации возможное покушение на главу правительства представлялось более легким, чем если бы были предприняты соответствующие меры предосторожности и постоянно контролировалась их исполнение. При ознакомлении с деталями покушения возникает вопрос, не преследовалось ли намерение облегчить задачу убийце? Однако если бы охранка действительно хотела способствовать убийству, она действовала бы скорее наоборот и хотя бы для вида обеспечивала безопасность Столыпина. Но, с другой стороны, если охранка не имела отношения к убийству и сознательно не оказала никакой поддержки убийце, то почему тот не воспользовался ранее благоприятными обстоятельствами и выбрал для осуществления своего плана именно театральный зал, лишая себя тем самым любой возможности скрыться? Особенно удобным был бы вечер в Купеческом саду 31 августа - что-то вроде народного гулянья с симфоническим концертом, выступлениями хора и фейерверком, на который собралось 6 тыс. киевлян5. Там был царь с двумя дочерьми, был там и Столыпин, а также, как позднее выяснилось, и его убийца Богров. Безлунная ночь, слабое освещение (это отмечала пресса) парка, возможность скрыться (сразу же за парком начинались поросшие кустами склоны берега Днепра)... Целая шайка воров-карманников орудовала в тот вечер в парке. Мог в этой обстановке осуществить свое намерение и Богров, но Столыпин вернулся из сада невредимым.
      1 сентября 1911 г. в первой половине дня царь выехал в сопровождении Трепова на маневры. Перед этим Трепов беседовал со Столыпиным и просил его соблюдать максимальную осторожность, ибо полиции стало известно о подготавливаемом покушении. Сам убийца распространял эти слухи, сознательно наводя охранку на фальшивый след. Но в действительности было трудно соблюсти осторожность, так как премьер не мог избежать появления в публичных местах. В тот день Столыпин должен был явиться в 5 час. вечера на ипподром, где в присутствии царя предполагался смотр военных частей. Премьер выглядел уставшим и не проявлял особой разговорчивости, несколько оживившись лишь в беседе с киевским губернатором Гирсом. Беседа продолжалась довольно долго (царь опоздал на час) и касалась различных вопросов6.
      После военного смотра, около 9 час. вечера, гости стали съезжаться в городской театр на представление оперы Римского-Корсакова "Сказка о царе Салтане". Столыпин занял одно из кресел в первом ряду, где сели также другие министры, дворцовый комендант Дедюлин, генерал-губернатор Трепов, комендант Киевского военного округа генерал Н. Иванов и товарищ министра Курлов7. В отдельной ложе находились царь с дочерьми и болгарский престолонаследник; царица из-за недомогания не приехала. В театре присутствовали члены царской свиты, высокопоставленные губернские и городские чины, представители местной аристократии. По всему залу были рассеяны также агенты Курлова и Кулябко. Все входные билеты распространяла специальная комиссия, а 36 билетов было передано охранке8.
      После второго акта, около 23 час. 30 мин., значительная часть публики вышла из зала в фойе и коридор. Временно опустела и царская ложа, но Столыпин остался. Встав с кресла и стоя спиной к сцене, опершись о рампу, он беседовал с министром двора бароном Фредериксом и военным министром Сухомлиновым, а возможно, и с графом Ю. Потоцким, который находился тут же. В этот момент Богров встал со своего места в 18-м ряду; держа правую руку с браунингом в кармане, подошел к Столыпину на расстояние трех шагов и, вынув оружие, дважды выстрелил, затем повернулся и быстрым шагом пошел к выходу. Присутствовавшие были настолько ошеломлены, что убийца успел дойти до дверей в коридор, но там был схвачен, избит и отведен в отдельное помещение. Одна из пуль попала Столыпину в правое запястье, другая в грудь, пробив орден св. Владимира, прикрепленный к кителю с помощью петельки. Столыпин еще какое-то время стоял, стараясь автоматическими движениями вытереть все сильнее выступавшую кровь, затем начал оседать на паркет. Сразу же подбежали люди из окружения, раненому оказали возможную в этих условиях помощь, и было решено отправить его в частную лечебницу доктора Маковского. В зал вернулись все зрители, в ложе вновь появился царь, спели "Боже, царя храни", и лишь затем Столыпин почти в бессознательном состоянии был отвезен в лечебницу.
      Таковы детали этого события, причем они передавались свидетелями по-разному. Противоречия в описании касаются главным образом момента выстрелов, и в этом нет ничего удивительного, поскольку зрители были в коридоре. Из авторов пространных воспоминаний в тот момент в зале отсутствовал доктор Г. Рейн, хирург, профессор Военно-медицинской академии и председатель Врачебного совета в министерстве внутренних дел; по возвращении в зал Рейн принимал участие в оказании первой помощи Столыпину и даже обмолвился с ним несколькими словами9. В момент выстрелов не было в зале и А. С. Панкратова, автора заметки, помещенной на страницах "Исторического вестника". Он, как и многие другие, вернулся в зал после того, как раздались два выстрела, увидел сцену расправы с Богровым и слышал истерические крики женщин: "Убить! Убить!". Панкратов пишет, что Столыпина стали выносить перед пением гимна, но выйти с носилками не успели. Представление, разумеется, окончено не было, царь оставил театр после гимна10. Николай II так и не подошел к раненому Столыпину.
      После первого консилиума в лечебнице состояние Столыпина оценивалось оптимистически. Было установлено, что от немедленной смерти премьера спас орден, так как пуля, пробившая его и шедшая в сердце, изменила направление, прошла через грудную клетку, плевру, диафрагму и печень11. От операции решено было временно отказаться. Основные кровеносные сосуды и кишечник не были повреждены, а состояние печени, по мнению медиков, не требовало немедленного хирургического вмешательства. Пуля, застрявшая под кожей у спины пока не представляла опасности для организма12. Около полуночи у здания лечебницы собралась толпа людей, желавших знать о состоянии здоровья больного. Вскоре туда прибыли Коковцов и генерал-губернатор Трепов. Коковцов, бывший заместителем председателя совета министров, автоматически стал исполнять функции премьера. Поэтому он попросил Трепова, чтобы тот дал указания по сохранению порядка на улицах города и обеспечению полицейской охраны в здании лечебницы13. В 2 час. ночи Коковцов вновь встретился с Треповым, который был серьезно обеспокоен: несмотря на позднюю ночь, в городе царило необычайное возбуждение.
      Об убийце Столыпина Д. Богрове написано много статей, заметок и даже объемистых книг. Но, к сожалению, все позитивное, сказанное о нем, - ненадежный источник: в весьма пространных рассуждениях имеются лишь общие фразы и декларативные утверждения, что Богров много работал, организовывал и действовал. И все это без каких-либо убедительных доказательств. Речь идет главным образом о двух публикациях. Одна из них (235 стр.) принадлежит А. Мушину, вторая, более короткая (138 стр.), вышла из-под пера В. Богрова, брата Дмитрия. Можно было бы добавить еще статью эсера Е. Лазарева (1926 г.)14. Она производит более серьезное впечатление, но автору тоже трудно верить, так как даже поверхностный анализ выявляет различные противоречия в его описании. Одно лишь не вызывает удивления: брат Богрова пытается сделать из него героя (остальные тоже).
      Дмитрий Богров родился 29 января 1887 г. в обеспеченной еврейской семье. Состояние отца, известного киевского адвоката, оценивалось в полмиллиона рублей. Он сумел дать сыну хорошее образование (гимназия, изучение иностранных языков на дому, своя библиотека, поездки за границу). После окончания гимназии в 1905 г. Богров поступил на юридический факультет Киевского университета, но вскоре выехал в Мюнхен, где пробыл свыше года и в основном занимался там самообразованием15. В конце 1906 г. он вернулся в Россию, а еще через год у него был произведен первый обыск. Мушин сообщает, что Д. Богров уже в 1905 г. был "вполне сформировавшимся социалистом-революционером", затем начал колебаться, перешел к анархистам и до конца остался анархистом. И все те же стандартные фразы, что Богров постоянно действовал (только не известно как), работал буквально не покладая рук16. Видимо, нет смысла придавать какое-либо значение такого рода беспочвенным рассуждениям.
      В сентябре 1908 г. Богров был арестован, через три недели выпущен. В феврале 1910 г. Богров закончил университет, затем на несколько месяцев уехал в Петербург. Вновь возвращение в Киев, опять заграница и снова Киев. Лето 1911 г. (с 22 июня до 5 августа) он провел с родителями на даче, а затем остался в Киеве один, родители же выехали за границу. Одновременно, как пишет его брат, Богров "вел борьбу и на совершенно ином фронте", явившись в середине 1907 г. к Кулябко и предложив ему свои услуги. Став агентом охранки под кличкой Аленский, он, сын богача, начал получать от нее 100 руб. в виде месячного вознаграждения. Ни один из авторов, писавших о нем, свидетельствует В. Богров, не мог понять причины сотрудничества Д. Богрова с охранкой. Оказывается, это лишь один из путей, избранных им для достижения тех же "революционных" целей17. И вновь такие же странные высказывания, не имеющие какого-либо конкретного обоснования. Достаточно указать лишь на мысль, выраженную неясно и неумело (то же и у Мушина), что Богров стал сотрудничать с охранкой, чтобы получить возможность убить Столыпина или даже царя. Все это не объясняет ни его несколько странной, ненормальной жизни, ни его доносов, из-за которых, как известно, пострадало множество людей. Оба названных автора, не жалея усилий, обеляют его, не располагая для этого ни фактами, ни талантом. Внимательное чтение их работ скорее убеждает нас в том, что Д. Богров недаром получал деньги от охранки.
      Статья (мемуарного характера) Е. Лазарева также является попыткой канонизации убийцы Столыпина, хотя и с некоторыми дополнительными размышлениями, свидетельствующими, во всяком случае, о понимании автором того, что у читателя могут возникнуть какие-то сомнения. В первой половине 1910 г. Лазарева посетил Д. Богров, и после представления каких-то писем и необходимых по этому поводу объяснений он заявил, что у него "конфиденциальное" дело, но он не знает, вызовет ли доверие. И, наконец, он бросил: "Я решил убить Столыпина"18. Если понимать текст Лазарева дословно (нет причин делать иначе), то можно прийти лишь к одному из двух заключений: либо автор сознательно подает читателю какую-то мистификацию, либо Богров был не совсем нормальным. Первое представляется мало правдоподобным, второе отбрасывать не следовало бы. Жаль лишь, что Лазарев не предусмотрел, насколько искусственно это будет выглядеть в напечатанном виде. Статья, разумеется, содержит всю "исповедь" Богрова, который (он говорил это Лазареву) никогда не видел Столыпина, но считал его самым вредным политическим деятелем России и главой правите лье таенной реакции. Нужны действия, а не слова, и он, Богров, готов к этому. Но он хотел бы это сделать с согласия и при поддержке партии (эсеров), лишь тогда убийство приобретет политическое значение. "Частное" убийство ничего не дает, с таким же успехом Столыпина случайно мот убить пьяный хулиган.
      Лазарев получил некоторую информацию о Д. Богрове, после чего состоялась вторая беседа19, хотя Богров и узнал, что партия не примет его предложения. Был еще третий и последний визит. О сотрудничестве Богрова с охранкой Лазарев узнал позже. Но, несмотря на это, он был глубоко убежден, что Богров приходил к нему не как провокатор, что он был искренен и лишь переживал страшный "психологический момент".
      Имеется еще много других статей о Д. Богрове, однако, за исключением отдельных биографических деталей, они не дают ничего нового20. Встречаются штрихи, с виду не существенные, а на самом деле важные. Сюда следует причислить тягу, даже страсть к карточной игре, которая отличала и отца, и сына. Известно, что однажды Богров-старший проиграл сразу 100 тыс. руб.21, а его сын-"революционер" играл иногда напролет дни и ночи. Курлов пишет, что Богрову всегда нужны были деньги и что он продавал охранке данные о революционных организациях, чтобы получить деньги на заграничные путешествия; когда его материальное положение улучшилось, он отошел одновременно и от эсеров, и от охранки22.
      Трудно принять на веру рассказ Лазарева о том, что Д. Богров предложил свои услуги охранке в 1907 г., с тем чтобы убить Столыпина. И поэтому ответить на вопрос, почему Богров начал сотрудничать с охранкой, труднее, чем на вопрос, почему он убил Столыпина. Даже из его биографии можно убедиться, что психическое состояние Богрова колебалось на самой грани между нормальной реакцией на явления и психопатией. Предавал, чтобы предавать; выдавал полиции своих знакомых и брал за это деньги; увлекался карточной игрой; постоянно чего-то искал по всей Европе и в разъездах между Киевом и Петербургом. Искал, так как ничего не делал даже тогда, когда пытался играть роль помощника адвоката. И ни один из его защитников и почитателей не сумел показать, чем же на самом деле занимался Богров. В некоторых новейших публикациях подчеркивается специфический "романтизм" Богрова-"революционера", что толкало его к своеобразным выходкам23.
      Каким же образом Д. Богров вечером 11 сентября 1911 г. оказался в Киевском городском театре? В течение продолжительного времени, примерно с ноября 1910 г. до августа 1911 г., он не поддерживал контактов с киевской охранкой. Лишь 26 августа он вновь явился туда, заявив одному из сотрудников (Кулябко в то время не было), что во время своего пребывания в Петербурге познакомился с Лазаревым и другими видными деятелями партии эсеров. Один из них, некий Николай Яковлевич, предупредил о своем приезде в Киев и просил Богрова поместить его у себя. Его приезд, внушал охранке Богров, был связан с планировавшимися в период торжеств покушениями на Столыпина и министра просвещения Л. Кассо.
      В полдень 26 августа в охранку прибыли Кулябко и Слиридович. Богров повторил им то же самое. Возникла проблема, как обезопасить членов правительства, на которых готовится покушение. То, что словам Богрова поверили, не удивительно. Странно, почему ни разу не была спрошена фамилия "Николая Яковлевича" (о ней никто не упоминает), который вполне мог оказаться мифической личностью. Почему ложная информация Богрова была принята за абсолютно достоверную - вот первая из нескончаемого числа тайн, которыми буквально окружено то, что произошло в Киеве 1 сентября. После заявления Богрова началась дискуссия, в которой принял участие также Веригин. В ходе ее Кулябко заверил Богрова, что обеспечит ему доступ на все торжества. По замыслу этих полицейских асов вырисовывались следующие перспективы: "Николай Яковлевич" опасен, а ведь только Богров знает его лично и сможет указать его полиции. Почему Кулябко, Опиридович и Веригин ставили знак равенства между особой Богрова и безопасностью Столыпина - еще одна загадка в том же ряду тайн.
      Вечером обо всем проинформировали Курлова, у которого были некоторые возражения относительно входных билетов, связанные с опасением, что революционеры (не существующие, но он не знал об этом) заподозрят Богрова в предательстве, увидев его во всех официальных местах. Однако Кулябко рассеял сомнения, заявив, что тот всегда сумеет дать коллегам вразумительное объяснение. На следующий день были мобилизованы агенты охранки, и дом, где жил Богров, был взят под постоянное наблюдение. Ждали "Николая Яковлевича", подробный портрет которого описал Богров (высокий, 34 года, острая бородка, английское пальто, темные перчатки). Кроме того, филеры выехали и в провинцию (Богров вспомнил об одной из своих предыдущих встреч с "Николаем Яковлевичем" в Кременчуге), а в Петербургское охранное отделение 28 августа было послано четыре телеграммы с просьбой о выяснении некоторых деталей. Ответы были малоконкретными (они и не могли быть иными), но из этого не сделали выводов и это не вызвало никаких подозрений.
      Прошло три дня. 31 августа Богров дважды звонил Кулябко, прося билет в Купеческий сад. Кроме того, он сообщил ему сенсационную новость о приезде "Николая Яковлевича", а с ним еще некоей "Нины Александровны", которые предложили Богрову принять активное участие в покушении, но тот отказался. Однако в Купеческом саду он должен быть; в противнем случае его заподозрят. Богров получил билет и явился на гулянье. Видимо, у него было намерение там и убить Столыпина, но он его якобы "не заметил"24. 1 сентября Кулябко позвонил утром Трепову и сообщил о готовящемся покушении и приезде террористов. Предупрежденный об опасности, генерал-губернатор сказал об этом Столыпину и просил его быть по возможности осторожным. Те же предостережения Столыпин, а также Кассо получили от Курлова.
      После полудня Богров был на ипподроме (эти факты в воспоминаниях освещены не совсем ясно) и лишь потом, в 7 час. вечера, позвонил Кулябко насчет билета в театр. Получив его, он переоделся во фрак и оказался в театральном зале. Филеры все так же кружились вокруг его дома, высматривая "Николая Яковлевича"25.
      Так развивались события вплоть до перерыва между первым и вторым актами...
      Столыпин умирал четверо суток. Уже в первую ночь у него начал пропадать пульс. Его поддерживали уколами камфоры. Опасность временно миновала, и утром 2 сентября врачи и те, кто был допущен к нему (Коковцов в том числе), отмечали вполне удовлетворительное самочувствие (аппетит, приведение в порядок усов перед зеркалом). Однако временами силы оставляли Столыпина. Ему не разрешили увидеться с Курловым, хотя он этого и хотел. 3 сентября приехали его жена и оба ее брата, Алексей и Дмитрий Нейдгардты. Вечером того же дня, после возвращения из Овруча, в лечебницу прибыл Николай II и разговаривал с женой Столыпина. Раненый начинал терять сознание, и поэтому царь не зашел к нему26. Врачи беспрерывно дежурили у постели Столыпина. Вызванный по телеграфу из столицы профессор Г. Зейдлер изъял пулю, пытаясь таким образом предотвратить усиливавшуюся горячку, но все было напрасно. Утром 5 сентября Столыпин окончательно потерял сознание и до самой смерти, которая наступила поздно вечером, уже не приходил в себя.
      Смерть Столыпина погрузила официальную Россию в траур. Газеты, выходившие в траурных рамках, помещали некрологи и статьи, посвященные его памяти. По всей стране происходили заупокойные богослужения. В Киев приходили многочисленные соболезнования, в том числе и из-за границы. В лечебницу прибывали отдать последнюю дань покойному высокопоставленные лица. Перед смертью Столыпин выразил пожелание, чтобы его похоронили в Киеве. С согласия Николая II останки премьера были погребены во дворе Киево-Печерской лавры.
      Все русские газеты и журналы, еженедельники и ежемесячники занимала лишь одна тема: как произошло убийство? Это было главным предметом бесед и дискуссий, сугубо индивидуальных и закрытых, салонных и партийных. Подробности выглядели неправдоподобно. Нельзя было поверить, что так действовали опытные полицейские чины. На этом фоне сразу родились известные подозрения. Обвинялась охранка: непосредственно ее упрекали в безучастности, легкомыслии и заслуживающей наказания небрежности. Не так прямо, но часто и в достаточной степени явно обвинялось в сознательном соучастии в убийстве руководство соответствующих органов; депутаты Думы и члены Государственного совета не побоятся потом выдвинуть эти обвинения на своих заседаниях.
      В течение первых нескольких дней после смерти Столыпина публика ожидала, что следствие и судебное разбирательство все выяснят, виновные (не только один Д. Богров) получат по заслугам, а пользующиеся дурной славой институты подвергнутся ликвидации или будут основательно реорганизованы. Но иллюзии длились недолго. Правда, была создана комиссия для обстоятельного изучения дела. Но пока она приступила к делу, Богров был осужден и казнен. Материалы следствия и судебного процесса не сохранились. Вероятнее всего, их преднамеренно уничтожили. Такой поворот дел объяснялся обычно желанием выгородить любой ценой каких-то высокопоставленных лиц.
      Первый раз Богров был допрошен сразу же, в театре. Допрашивал его прокурор киевского трибунала Г. Чаплинский. При этом трудно поверить, что в комнату, где производился допрос, осмелился явиться по поручению Кулябко полицейский пристав, заявив, что он обязан доставить Богрова в охранное отделение для допроса. Прокурор отказал ему, подчеркнув одновременно, что не сделает этого даже по приказу Курлова. Пристав явился вторично, но был просто выставлен Чаплинским. Несмотря на это, Кулябко не унялся и сам явился в театр с просьбой позволить ему поговорить с Богровым, однако разрешения такого не получил. В коротком разговоре с Чаплинским Кулябко заявил, что не чувствует себя виновным, поскольку Богров был допущен в театр с ведома Курлова27.
      Трудно сказать что-нибудь определенное о самом следствии. 9 сентября, в день похорон своей жертвы (но в 4 час. утра), Богров предстал перед Киевским окружным военным судом. Суд проходил под председательством генерала Б. Ренгартена, с обвинением выступал генерал М. Костенко. В зале заседания присутствовало около 20 человек, среди них министр юстиции Щегловитов, генерал-губернатор Ф. Трепов, губернатор Гире, командующий военным округом Иванов и гражданский прокурор Чаплинский. Чтение обвинительного акта заняло 30 минут. Само судебное разбирательство длилось в течение 3 час, совещание суда - 20 минут. Из 12 вызванных свидетелей явилось семеро, от защиты Богров отказался. Суд вынес смертный приговор, утвержденный в течение суток командующим военным округом. В ночь с 11 на 12 сентября 1911 г. (точнее, 12 сентября ранним утром) Богров был повешен28.
      Показания Богрова во время следствия и показания свидетелей не известны. Отказ от защиты и отказ обратиться с просьбой о помиловании могли свидетельствовать либо о большом мужестве, либо по крайней мере о каком-то отупении, хотя существует мнение, что Богров был уверен в освобождении или помиловании, надеясь на помощь влиятельных покровителей. На суде Богров отрицал контакты с какими-либо соучастниками29. Выступавший в качестве свидетеля Кулябко вел себя несколько вызывающе, как будто он хотел дать понять, что за ним стоят влиятельные силы30. Однако это шло вразрез с поведением Кулябко сразу после убийства и несколько позже. Когда Курлов непосредственно после выстрелов наткнулся в зале на Кулябко, тот был бледен и бормотал что-то о самоубийстве31. На следующий день весь город обвинял Кулябко в халатности, и на улицах раздавались угрозы в его адрес, так что он вынужден был прикинуться больным и на несколько дней оставить дела32.
      Пресса не стеснялась выражать свое мнение. Везде (или почти везде) писалось о связях убийцы с охранкой. Несмотря на поспешность вынесения судебного приговора и его исполнения, игнорировать далее встревоженное общественное мнение стало невозможным. Сразу же после приведения приговора в исполнение было объявлено, что царь приказал произвести тщательную и всестороннюю ревизию деятельности киевской охранки. Комиссию, созданную с этой целью, возглавил бывший директор департамента полиции и начальник Курлова сенатор М. Трусевич. Появилась надежда, что комиссия выяснит все, выявив границу "между мрачной действительностью и многочисленными легендами, которыми она уже успела обрасти"33. Курлов воспринял факт создания комиссии как атаку против себя и своих подчиненных. Он утверждал, что комиссия получила задание от Коковцова во что бы то ни стало найти основания для их обвинения в несуществующем преступлении. Для этого специально во главе комиссии был поставлен Трусевич - враг Курлова34. Комиссия определила расходы киевского охранного отделения слишком большими. Но, несмотря на это, Кулябко не имел сотрудников, с помощью которых можно было собирать необходимую информацию о деятельности местных революционных организаций. Этим в свое время интересовался даже Петербург, однако Кулябко игнорировал требования департамента полиции и на ряд вопросов вообще не ответил. По мнению комиссии, вице-директор департамента Веригин, пользуясь поддержкой Курлова, слишком быстро миновал отдельные этапы служебной карьеры, был высокомерен, и сослуживцы его боялись. Было установлено также, что перешагнула всякие границы приличия протекция Кулябко со стороны Курлова. Главная вина за обстановку, в которой Богров мог совершить убийство, пала на четверых: Курлова, Веригина, Спиридовича и Кулябко35. Был еще и Дедюлин, но не обнаружили достаточных фактов его ответственности.
      Комиссия закончила свою работу в начале 1912 г., передав материалы в 1-й департамент Государственного совета, откуда они, в свою очередь, были направлены в Сенат с целью расследования, но уже не на уровне комиссии. Это расследование проводилось под руководством сенатора Н. Шульгина, который потребовал привезти из Киева все материалы. Все это продолжалось очень долго, так что работа началась лишь в июне и была закончена в декабре. Дело вновь вернулось в Государственный совет, где 12 декабря 1912 г. состоялось его обсуждение, после чего было вынесено заключение: следует считать установленным, что генерал Курлов, государственный советник Веригин, полковник Спиридович и подполковник Кулябко проявили небрежность и бездействие при исполнении своих обязанностей, повлекшие за собой особо важные последствия36. Вопрос был согласован с аппаратом исполнительной власти. Министры, в особенности министр юстиции И. Щегловитов, высказались без колебаний за предание всей четверки суду. Однако точку поставил Николай II, приказав прекратить дело37.
      На этом кончаются все сведения, которые можно было тогда извлечь из материалов по данному вопросу. Броме домыслов и упорного повторения одного и того же, ничего нового не появилось и в последующие годы. Ничего нового не дали и допросы, проводившиеся в 1917 г. Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства. Показания ей давали Коковцов, Курлов, Спиридович и Трусевич. Курлов. настойчиво повторял, что Богров оказался в театре без его ведома, что это был результат самовольного поступка Кулябко38. Не проясняют дела даже показания Трусевича и Коковцова. Уклончивые и малоконкретные ответы давал Спиридович, ссылаясь на то, что он "не помнит", что "его не "было", что его полномочия "имели специфический характер", и т. д.39.
      О том, что симпатии Николая II и двора в целом к Столыпину бесследно исчезли уже раньше, свидетельствуют беседы царя с новым председателем совета министров. Еще Коковцов не стал им, еще он только начинал исполнять эти функции как заместитель Столыпина, когда состоялась первая такая беседа. На перроне киевского вокзала министры провожали царя, уезжавшего в Крым, и тогда именно Николай II в первый раз предложил Коковцову пост премьера, получив (не сразу) его согласие. Царь, благодаря его за это, выразил пожелание, чтобы новый премьер не шел по стопам своего предшественника, который постоянно хотел заслонить собою монарха40.
      Месяцем позднее Коковцов недолго был в Ливадии. 5 октября 1911 г., после завтрака у царя, он был принят на аудиенции царицей. И снова то же самое: супруга Николая И, все активнее втягивавшаяся в то время в политику, сказала буквально следующее: "Мы надеемся, что вы никогда не вступите на путь этих ужасных политических партий, которые только и мечтают о том, чтобы захватить власть или поставить правительство в роль подчиненного их воле". В ответ Коковцов подчеркнул, что его положение намного труднее положения Столыпина, которого поддерживали октябристы, а потом "националисты". Тогда царица заметила, что Коковцов придает слишком большое значение личности и деятельности Столыпина. Не надо так жалеть тех, кого не стало, тех, роль которых окончилась. "Жизнь всегда получает новые формы, и Вы не должны стараться слепо продолжать то, что делал Ваш предшественник... Я уверена, что Столыпин умер, чтобы уступить Вам место и что это - для блага России"41.
      Газеты и журналы по-разному оценивали киевские события и возникшую затем политическую ситуацию. "Современный мир" в довольно путаной статье подчеркивал, что неожиданная смерть Столыпина в зените его карьеры взволновала как его многочисленных сторонников, так и еще более многочисленных противников: первые "сознавали всю слабость и неспособность созданной ими организации власти, вторые встревожились новой волной терроризма"42. Один из авторов "Современника" утверждал, что Столыпин как правительственный деятель долгое время выполнял исключительно негативные функции, выраженные в первой части его любимого изречения: "Сначала успокоение, потом реформы". Но затягивание этого "-успокоения" было равнозначно признанию собственного бессилия в реализация соответствующих реформаторских замыслов. И поэтому чем более прочной казалась его победа, тем скорее его кабинет терял почву под ногами. Другие авторы писали, что Столыпин никогда не имел политического компаса, который указал бы ему путь к достижимому и широко задуманному государственному идеалу. Управляемый им государственный корабль плыл всегда на волнах дворянского движения. Чем сильнее были эти волны, тем энергичнее Столыпин выбрасывал за борт предполагаемые реформы43. Более оригинален был "Вестник Европы", утверждавший, что либо система, которой служил Столыпин, полностью изжила себя, либо она сохраняет еще какую-то силу. В первом случае, рано или поздно, эта система неизбежно должна пасть сама, во втором - может найти продолжателей. Далее в статье обвинялась в случившемся охранка и делалась небезуспешная попытка объяснить, почему Кулябко совершил столько ошибок. "Ведь очевидно, - гласил ответ, - он не хотел предотвратить покушение в таких условиях, при которых никто не прокричал бы о его заслугах. Ему нужно было покушение, предотвращенное в последний момент"44.
      В восторженных тонах выдержан обширный некролог в "Историческом вестнике"45. Разумеется, совершенно иначе выражало свои взгляды эсеровское "Знамя труда", припоминая "боевые способности" Столыпина: "умиротворение" деревни, экзекуции, преследование иноверцев и инородцев, провокации и подражание "великому авантюристу всех времен и народов" Наполеону III. Окончательный вывод статьи: "Он должен был кончить насильственной смертью. И можно только удивляться и сожалеть, что он встретил ее так поздно"46.
      Для одних Столыпин был героем, для других - преступником. Некоторые хвалили его политический ум, другие полностью его отрицали. Многие обвиняли его в необузданном самоуправстве, но были и такие, которые подчеркивали, что даже вопреки интересам России он всегда слепо исполнял волю царя, отдавая себе отчет в том, что это будет пагубно для самой монархии47.
      Почему же Д. Богров убил Столыпина? Действительно ли Курлов и Кулябко были организаторами этого акта? Этот вопрос нельзя решить однозначно, ибо не осталось никаких доказательств. В поисках причин убийства можно столкнуться с различными мнениями. Некоторые из них надо решительно отбросить. Трудно, например, взять за основу анализа лживое утверждение, что Столыпин своими реформами "способствовал повышению жизненного уровня крестьян и рабочих", так что в связи с этим социалисты могли утратить всякую возможность ведения пропаганды. Якобы поэтому надо было убрать Столыпина, чтобы и далее вести успешно социалистическую пропаганду48. Неоднократно выражалось убеждение, что Богров убил Столыпина по приказу партии эсеров или анархистов (скорее эсеров, так как в их среде такие действия не были редкостью). Однако, с другой стороны, контакты Богрова с социалистами-революционерами были, видимо, весьма слабыми, и сами эсеры дали позднее понять, что не имеют с убийством ничего общего. Если же выстрелы в киевском театре действительно сделаны по приказу эсеров, то необходимо объяснить мотив, под влиянием которого Богров ему подчинился. Страх доносчика, работающего на охранку, перед эсерами?49 Получается, что, действуя под влиянием страха, Богров стрелял в премьера, не имея никаких шансов избежать виселицы. Такое сочетание трусости и мужества маловероятно.
      Чаще всего приводимая причина: убийство Столыпина совершено не по приказу каких-то партий, а с ведома и согласия неких высокопоставленных лиц, которые будто бы поручили охранке организацию покушения, и та задание выполнила. Что за лица? Почему охранка рабски слушала их, соглашаясь на убийство не кого-нибудь, а премьера? На эти вопросы ответа не дается. Кроме того, при таком стечении обстоятельств следовало бы подумать и о покушавшемся. Почему именно он дал себя использовать в качестве орудия в игре- сильных мира сего? До сих пор никто не представил сколько-нибудь осмысленной концепции на этот счет.
      Лишь имея в виду эти сомнения, можно приступить к рассмотрению точек зрения, которые устоялись в литературе, правда, не без редких исключений. Легче всего понять тех, кто писал по горячим следам. Атмосфера в то время была очень напряженной, и в поисках виновных постоянно указывали на охранку. Поэтому уже А. Изгоев (а его брошюра о Столыпине появилась в 1912 г.) высказал предположение, что роль охранки в убийстве может выйти даже за пределы небрежности и граничить с сознательным действием50. Из лиц, которые непосредственно участвовали в событиях 1 сентября, больше всех написал Курлов. Он допускает возможность, что убийство совершено по требованию какой-то партии. Но в таком случае эта партия позднее призналась бы в нем, как это случалось не раз. Курлов исключает личные мотивы, считая, что главную роль в преступлении сыграла некая "неведомая сила"51. То есть снова высказывается концепция, основанная на загадке более удивительной, нежели предыдущая, так как, по мнению Курлова, охранка, конечно, не имела ничего общего с убийством Столыпина. Виноваты не партия и не охранка, а некая невыясненная "сила", которой почему-то подчинился Богров.
      После смерти Столыпина в Думе были сделаны запросы, требующие расследования убийства, и звучали страстные обвинительные речи. Среди обвинителей охранки оказался и А. Гучков, который через несколько лет в своих воспоминаниях, опубликованных на страницах милюковских парижских "Последних новостей", вернулся к этому делу. Он ссылается на беседу с киевским генерал-губернатором Ф. Треповым, который, не высказывая конкретных подозрений, был уверен, что, если тайная полиция даже и не организовала убийство, в любом случае она не пыталась воспрепятствовать ему. Такими же впечатлениями делился с Гучковым Трусевич. Гучков разделял эту точку зрения52. О "высокопоставленных" лицах вспоминает А. Керенский, одновременно соглашаясь с теми, кто считал виновником Курлова53.
      Примерно так же выглядят точки зрения на обстоятельства убийства Столыпина в современной литературе. Следует отметить большую, чем прежде, осторожность и тенденцию к рассмотрению уже ранее высказанных суждений и выдвижению некоторых предположений54. Нельзя отказать в правоте таким тенденциям из-за отсутствия новых архивных материалов55. Более того, напрашивается предположение, что сенсаций не будет. Если даже и обнаружились бы стенограммы показаний Богрова, им нельзя верить, ибо вряд ли можно верить человеку, лгавшему всю жизнь.
      Есть авторы, в том числе эмигрантские, по-прежнему решительно обвиняющие в убийстве охранку. К ним принадлежит, например, Маевский. Он (впрочем, как и другие) высказывает недоумение, как могли опытные агенты тайной полиции поверить фантастическим показаниям Богрова56. Вероятно, этого никто никогда не сумеет объяснить. Но этот факт трудно все же связать с активной ролью охранки в убийстве. Тогда надо бы предположить, что Кулябко и другие прибегли к неправдолодобным вымыслам для убийства Столыпина. Какова же тогда польза от рассказов Богрова, которые в этом случае должны были выдумываться общими силами? Почему они не скрывались? Почему охранка хотя бы для видимости не окружала опекой Столыпина? Почему решено было убить его в театре? Можно поставить еще множество вопросов. Несмотря на такое количество улик, никакой ответ, кроме одного, что Багров действовал самостоятельно, не прояснит дела.
      История провокаций в российском революционном движении изобилует разнообразнейшими ситуациями и фамилиями людей, жизнь которых сложилась самым неправдоподобным образом. Достаточно припомнить Дегаева, Азефа и Стародворского. Однако ранее ничего подобного случаю с Богровым не было. Ведь Дегаев не предупреждал Судейкина или Петров Карпова в 1909 г. о грозящей им опасности. Наоборот, заметались следы, создавалась видимость дружбы, совместно снимались квартиры. Никто никогда не поступал так, как Богров. Вера в его сведения может удивлять. Но, доверяя Богрову, Кулябко и Курлов поступили согласно своему многолетнему опыту. Они только не учли, какие попытки может совершить болезненная натура их осведомителя, и поплатились за это своими должностями. Лишь благодаря вмешательству Николая II это не кончилось для них еще хуже. Царь прекратил расследование по нескольким причинам: во-первых, он ненавидел Столыпина и был доволен, что не будет больше иметь с ним дела.; во-вторых, здесь сыграли роль и личные симпатии: царь очень благоволил к Спиридовичу; и, в-третьих, возможно, раскрытие действительного облика полицейской системы расходилось с интересами царизма.
      Загадку убийства Столыпина в некоторой степени могут приоткрыть гипотезы. Только надо отказаться от тех из них, которые после самой простой проверки обнаруживают отсутствие какого-либо реализма. Более глубокий анализ неизбежно приводит к выводу, что главные причины убийства следовало бы искать в индивидуальных побуждениях террориста. Каковы были эти побуждения, сказать нелегко, так же, как нелегко сказать, окупятся ли их поиски. Столыпин был личностью, которая легко могла вызвать концентрацию таких намерений, а Богров наверняка не был полностью нормальным человеком, и для него могло быть достаточно даже небольшой ассоциации. Исключение сознательной деятельности охранки и поиски причин убийства в области индивидуальных побуждений тоже не являются чем-то совершенно новым. Уже перед Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства в таком духе давали показания Коковцов и Трусевич. Огромное значение имеют показания последнего, не принадлежавшего к друзьям Курлова. Трусевич стоял во главе комиссии, которая изучала обстоятельства убийства, он знал дело лучше других и высказывался за предание суду нескольких лиц, виновных в должностной небрежности, но не в самом убийстве. Трусевич в своих показаниях совершенно верно подчеркнул, что, если бы охранка хотела смерти Столыпина, она действовала бы "как-нибудь иначе"57, и, кроме того, должен был быть какой-то мотив. Таким мотивом мог быть только один: Курлов хотел стать министром внутренних дел. Независимо от Трусевича следует подчеркнуть, что об этом известно немногое, и даже трудно допустить, что Курлов рассчитывал на это, а если и рассчитывал, то проще было немного подождать. Организуя убийство, Курлов подрывал бы свои шансы, поскольку он не справился с заданием, порученным ему. На последний аргумент обращал внимание и Трусевич. Аналогичные показания давал в 1917 г. Коковцов, также не принадлежавший к друзьям Курлова58.
      В эмигрантской литературе загадочность киевского убийства подчеркивает прежде всего Г. Аронсон, ограничивая с разными оговорками круг причин поступками самого Богрова59. Можно также встретить предположение, что убийство Столыпина связано с масонством60. Поступок Богрова связывали не только с масонством, но и с Распутиным, однако это скорее в целях сенсации, так как для этого нет никаких доказательств. Во всяком случае, авторы более серьезных исследований не имеют на этот счет сомнений61.
      И, наконец, еще одна концепция, своего рода равнодействующая двух точек зрения: об участии охранки в убийстве и о том, что в этом кто-то был заинтересован. Двор и камарилья мечтали избавиться от Столыпина, но только "мечтали", а Курлов и его компания "учуяли" это и, используя ситуацию, предприняли соответствующие действия62. Между тем дворцовой камарилье было бы удобнее - это следует повторить еще раз - просто дать отставку Столыпину.
      "Умерщвление обер-вешателя Столыпина совпало с тем моментом, когда целый ряд признаков стал свидетельствовать ой окончании первой полосы в истории русской контрреволюции. Поэтому событие 1-го сентября, очень маловажное само по себе, вновь ставит на очередь вопрос первой важности о содержании и значении нашей контрреволюции". Так писал через несколько недель после выстрелов Богрова В. И. Ленин в статье "Столыпин и революция", напечатанной в газете "Социал-Демократ". Касаясь биографии бывшего премьера, Владимир Ильич подчеркивал, что "биография главы контрреволюционного правительства есть в то же время биография того класса, который проделал нашу контрреволюцию и у которого Столыпин был не более, как уполномоченным или приказчиком. Этот класс - русское благородное дворянство"63. Помещики, дворянство осуществляли фактическую диктатуру в стране. В руках помещиков находилась монополия на все важнейшие политические позиции, и в этом отношении они обладали огромным преимуществом перед буржуазией. При этом имелась платформа для соглашения этих двух сил, поскольку в период правительства Столыпина буржуазия все решительнее отворачивалась от демократических сил. В. И. Ленин писал: "Столыпинский период русской контрреволюции тем и характеризуется, что либеральная буржуазия отворачивалась от демократии, что Столыпин мог поэтому обращаться за содействием, за сочувствием, за советом то к одному, то к другому представителю этой буржуазии. Не будь такого положения вещей, Столыпин не мог бы осуществлять гегемонию Совета объединенного дворянства над буржуазией, настроенной контрреволюционно"64.
      Именно в этом заключались элементы союза между помещиками и буржуазией (и в какой-то степени бюрократией), составляющего существеннейшую черту так называемого столыпинского бонапартизма. Не разделение власти, не широкое привлечение буржуазии к совместному правлению, а лишь содействие и советы в определенных ситуациях. Иначе и быть не могло, поскольку представители разных направлений буржуазии были настроены контрреволюционно. Естественность такого содействия не могут поставить под сомнение даже оппозиционные выступления кадетов в Думе. В конце концов и столыпинская аграрная реформа имела буржуазный характер: ее реализация в деревне открывала ворота новой системе. Столыпин отдавал себе отчет в том, что восстановление прежнего самодержавия невозможно, что необходимы какие-то реформы. "Помещичья монархия Николая II после революции пыталась опираться на контрреволюционное настроение буржуазии и на буржуазную аграрную политику, проводимую теми же помещиками; крах этих попыток... есть крах последней возможной для царизма политики"65.
      Столыпин пал и должен был пасть в борьбе с силами, которые противились реализации его "бонапартистских" намерений. Что касается рассмотрения этих более общих вопросов, то и прежняя и современная литература не достигли особых успехов, во всяком случае, когда речь идет о" ясности и конкретном содержании соответствующих суждений.
      С подобными конструкциями мы встречаемся как в работах сводного характера, так и в отдельных монографиях66. Между тем история жизни Столыпина свидетельствует о том, что проблема намного сложнее, если его путь был последним возможным путем такого российского государственного деятеля на службе у царизма, который по крайней мере подходил для претворения в жизнь этой политики. А как "бонапартизм" определяли политику Столыпина еще его современники67.
      В. И. Ленин в конце цитированной выше статьи писал: "Столыпин дал русскому народу хороший урок: идти к свободе через свержение царской монархии, под руководством пролетариата, или - идти в рабство к Пуришкевичам, Марковым, Толмачевым, под идейным и политическим руководством Милюковых и Гучковых"68. Русский народ избрал первый путь, свергнув самодержавие.
      Примечания
      1. См. П. Г. Курлов. Гибель императорской России. Берлин. 1923, стр. 118.
      2. Л. Ган. Убийство П. А. Столыпина. "Исторический вестник", 1914, т. 135, N 3, стр. 961. В отношении названных лиц не были определены ни их компетенция, ни сфера деятельности. Это должен был решать Курлов.
      3. "У меня сложилось за вчерашний день впечатление, что мы с вами здесь совершенно лишние люди" (В. Н. Коковцов. Из моего прошлого. Воспоминания 1903 - 1909 гг. Т. I. Париж. 1933, стр. 474).
      4. Г. Е. Рейн. Из пережитого. 1907 - 1918 гг. Т. I. Берлин [после 1935 г.], стр. 127.
      5. "Правительственный вестник", N 189 от 2(15.).IX.1911, стр. 1; А. С. Панкратов 1 сентября 1911 года. "Исторический вестник", т. 126, 1911, N 11, стр. 615.
      6. А. Столыпин. П. А. Столыпин. 1862 - 1911 гг. Париж.. 1927, стр. 90.
      7. Л. Ган. Указ. соч., стр. 983.
      8. A. Stolypine. L'homme du dernier tsar. Stolypine. Souvenirs. P. 1931, p. 138. Дочь Столыпина имеет в виду лишь светил "тайной полиции", например Веригина или Кулябко; агентов низшего ранга в театре было значительно больше
      9. Г. Е. Рейн. Указ. соч., стр. 139.
      10. А. С. Панкратов. Указ. соч., стр. 620.
      11. "Государственная деятельность председателя совета министров статс-секретаря Петра Аркадьевича Столыпина". Т. III. СПБ. 1911, стр. 4.
      12. Г. Е. Рейн. Указ. соч., стр. 143.
      13. В. Н. Коковцов. Указ. соч., стр. 477.
      14. А. Мушин. Дмитрий Богров и убийство Столыпина. Париж. 1914; В. Богров. Дмитрий Богров и убийство Столыпина. Разоблачения "действительных и мнимых тайн". Берлин. 1931; Е. Лазарев. Дмитрий Богров и убийство Столыпина. "Воля России", Прага, 1926, NN 6 - 7, 8 - 9.
      15. В. Богров. Указ. соч., стр. 29. Трудно понять, почему для самообразования Богрову необходим был именно Мюнхен. Далее в этой брошюре можно прочитать, как Богров "не мог примириться с той мыслью, что покинул Россию в особо тяжелое время, в минуту напряженной политической борьбы... Он рвется всеми силами обратно в Россию и уже в декабре 1906 г. (15 месяцев продолжались эти "революционные" порывы. - Л. Б.) окончательно возвращается в Киев" (стр. 30).
      16. А. Мушин. Указ. соч., стр. 105, 113.
      17. В. Богров. Указ. соч., стр. 55; С. С. Ольденбург. Царствование императора Николая II. Т. II. Мюнхен. 1949, стр. 81.
      18. Е. Лазарев. Указ. соч., NN 8 - 9, стр. 43.
      19. Там же, стр. 57.
      20. См., например, И. Книжник. Воспоминания о Богрове, убийце Столыпина. "Красная летопись", 1922, N 5, стр. 287 - 294. Б. Майский в очерке "Столыпинщина и конец Столыпина" ("Вопросы истории", 1966, NN 1 - 2) собрал много сведений о Богрове и еще раз подробно осветил его биографию. Из очерка следует далеко не новый вывод, что Богров никогда не сотрудничал с лагерем пролетарской революции.
      21. А. С. Панкратов. Указ. соч., стр. 622.
      22. Л. Ган. Указ. соч., стр. 964. Предложив свои услуги киевской охранке, Богров, между прочим, сказал, что проиграл за границей 1500 руб., а отец его скуп. Там же содержатся сведения, что он поставлял охранке обычно подробную информацию об анархистах и максималистах. Вследствие этого жандармам удалось предотвратить несколько экспроприации, произвести аресты в Киеве, Воронеже и Борисоглебске и обнаружить лабораторию, в которой изготовлялись взрывчатые материалы.
      23. G. Tokmakoff. Stolypin's Assassin. "Slavic Review", vol. 24, 1965, N 2, p. 321.
      24. См. Л. Ган. Указ. соч., стр. 975.
      25. П. Г. Курлов. Указ. соч., стр. 129; В. Маевский. Борец за благо РОССИИ. (К столетию со дня рождения.) Мадрид. 1962, стр. 141. Множество подробностей имелось и в тогдашней прессе.
      26. Знаменательно, что писал царь в письме к матери 10 сентября: "Вернулся в Киев 3 сентября вечером, заехал в лечебницу, где лежал Столыпин, видел его жену, которая меня к нему не пустила" ("Николай Романов об убийстве П. А. Столыпина". "Красный архив", 1929, т. IV (35), стр. 210). Это, однако, весьма сомнительно; видимо, царь написал так преднамеренно, чтобы как-то оправдаться. Конечно же, жена Столыпина не могла "не пустить" царя. Сохранилось также ее письмо к Николаю II (от 9 сентября 1911 г.) с выражениями глубокой преданности (ЦГАОР СССР, ф. 601, оп. 1, д. 1352, л. 15), а также официальное сообщение о прибытии царя в лечебницу ("Правительственный вестник", N 191, 4 (17). IX. 1911, стр. 1),
      27. В. Маевский. Указ. соч., стр. 135.
      28. А. Мушин. Указ. соч., стр. 175.
      29. Л. Ган. Указ. соч., стр. 987 - 992; Г. Е. Рейн. Указ. соч., стр. 147.
      30. В. Маевский. Указ. соч., стр. 137.
      31. П. Г. Курлов. Указ. соч., стр. 131.
      32. А. С. Панкратов. Указ. соч., стр. 625, 631.
      33. "Государственная деятельность... Столыпина". Т. III, стр. 223.
      34. П. Г. Курлов. Указ. соч., стр. 133.
      35. "Всеподданнейший доклад сенатора Трусевича о произведенном им по высочайшему повелению расследовании деятельности должностных лиц, принимавших участие в осуществлении охраны во время пребывания его императорского величества в Киеве в 1911 году" (ЦГИА СССР, ф. 1276, оп. 7, д. 31, лл. 21 - 62).
      36. См. переписку министров по этому вопросу, протоколы заседаний совета министров, записки канцелярии Государственного совета и письменные объяснения Курлова, Веригина, Кулябко и Спиридовича (ЦГИА СССР, ф. 1276, оп. 7, д. 31, лл. 190 - 215).
      37. В. Н. Коковцов. Указ. соч., стр. 116. Автор пишет о своей беседе с царем в Спале 19 октября 1912 года. Николай II заявил ему тогда об этом своем намерении. Официально дело было прекращено 8 января 1913 года.
      38. "Падение царского режима". Т. III. Л. 1925, стр. 194 - 195.
      39. Там же, стр. 39 - 44.
      40. "Пожалуйста, не следуйте примеру Петра Аркадьевича, который как-то старался все меня заслонять, все он и он, а меня из-за него и не видно было" (С. И. Шидловский. Воспоминания. Т. II. Берлин. 1923, стр. 198).
      41. В. Н. Коковцов. Указ. соч. Т. II, стр. 8.
      42. "Современный мир", 1911, N 9, стр. 291, политический обзор Николая Иорданского.
      43. "Новая жизнь", 1911, N 10, стр. 241.
      44. "Вестник Европы", 1911, N 10, стр. 358, 412.
      45. "Исторический вестник", т. 126, 1911, N 10, стр. 1 - 23 (отдельная пагинация в начале книги).
      46. "Л. А. Столыпин (вместо некролога)". "Знамя труда", 1911, N 38, октябрь, стр. 5.
      47. С. Л. Франк. Биография П. Б. Струве. Нью-Йорк. 1956, стр. 97.
      48. А. В. Зеньковский. Правда о Столыпине. Нью-Йорк. 1956, стр. 224.
      49. См., например, переведенную с русского языка работу А. Т. Wassiljev. Ochrana. Zurich. 1930, S. 67.
      50. "До сих пор убийство остается неразъясненным. Богров был казнен с чрезвычайной поспешностью, процесс его происходил при наглухо закрытых дверях... Какова в нем (убийстве) роль охраны? Была ли тут просто огромная небрежность или нечто иное, граничащее с умыслом? Общественное мнение как будто склоняется ко второму предположению" (А. Изгоев. П. А. Столыпин. Очерк жизни и деятельности. М. 1912, стр. 105).
      51. "Личных счетов с покойным министром у Богрова, конечно, быть не могло, а потому у него не могло быть и инициативы совершить это убийство с риском своей жизни. Приходится, таким образом, прийти к убеждению, что этим преступлением руководила какая-либо иная, неведомая нам сила" (П. Г. Курлов. Указ. соч., стр. 132).
      52. Соответствующие извлечения из "Последних новостей" (от 26 и 30 августа 1936 г.) опубликованы также на английском языке в приложении к воспоминаниям Гурко (V. I. Gurko. Features and Figures of the Past. Government and Opinion in the Reign of Nicholas II. Stanford. Vol. 1939, p. 724).
      53. A. Kerenskij. La Russie au tournant de l'histoire. P. 1967, p. 144.
      54. H. Seton-Watson. The Decline of Imperial Russia 1855 - 1914. N. Y. 1958, p. 268; M. С Wren. The Course of Russian History. N. J. 1958, p. 506.
      55. Высказываются, правда, предположения, что они еще могут обнаружиться (R. Hare. Portraits of Russian Personalities between Reform and Revolution. L. 1959, p. 341).
      56. В. Маевский. Указ. соч., стр. 107.
      57. "Падение царского режима". Т. III, стр. 232.
      58. А. П. Департамент полиции в 1892 - 1908 гг. (из воспоминаний чиновника). "Былое", 1917, NN 5 - 6 (27 - 28), стр. 23.
      59. Г. Аронсон. Россия накануне революции. Нью-Йорк. 1962, стр. 22: "Эти мотивы вернее всего лежали в потребности Богрова, в течение ряда лет обслуживавшего охранку, рано или поздно "реабилитировать" себя в глазах порядочных людей... Но совершенно очевидно, что и тут мы стоим перед загадкой, для решения которой у нас нет исчерпывающих данных". Автор ссылается также на сходство своей точки зрения с точкой зрения старшей дочери Столыпина, которая написала в письме к нему (25 ноября 1956 г.): "Вы правы, говоря (Аронсон выражал тогда свои взгляды в статьях. - Л. Б.), что тайна убийства останется, очевидно, неразгаданной... Я думаю, и для будущих историков тоже". То же самое - во многих воспоминаниях, в том числе и в относительно ранних, например:, R.. Ullrich. Erinnerungen aus dem Russland der Vorkriegszeit. "Berliner Monatshefte", Hf. XV, 1937, Neue Folge, Januar, S. 10: "Туман по поводу этого убийства не рассеялся".
      60. Так писал, между прочим, Н. Пушкарский в статье под названием "Кто стоял за спиной убийцы П. А. Столыпина". Статья была опубликована в выходящей в Сан- Франциско русской газете "Русская жизнь", 23.IX.1961; см. также Г. Аронсон. Указ. соч., стр. 20.
      61. G.Tokmakoff. Op. cit, p. 314: "Нет реальных свидетельств, что Богров имел какие-либо контакты с Распутиным". (Илиодор. Святой черт. (Записки о Распутине.) М. 1917, стр. 103).
      62. А. Я. Аврех. Столыпин и III Дума. М. 1968, стр. 406.
      63. В. И. Ленин. ПСС. Т. 20, стр. 325.
      64. Там же, стр. 328.
      65. Там же, стр. 329.
      66. "История СССР". Т. II: 1861 - 1917. М. 1965, стр. 466 - 473; "История СССР с древнейших времен до наших дней". Т. VI. М. 1968, стр. 344 - 348; см. также соответствующие части в работах А. Я. Авреха "Царизм и третьеиюньская система" (М. 1966) и "Столыпин и III Дума".
      67. Л. Герасимов. В кулуарах второй Государственной Думы. "Современный мир", 1907, N 3, ч. 2, стр. 1; А. Петрищев. Кризис возле господина Столыпина. "Русское богатство", 1911, N 3, ч. 2, стр. 44 - 51; "Крах Третьеиюньской системы". "Знамя труда", 1911, N 37.
      68. В. И. Ленин. ПСС. Т. 20, стр. 333.
    • Буганов В. И. "Враждотворное" местничество
      By Saygo
      Буганов В. И. "Враждотворное" местничество // Вопросы истории. - 1974. - № 11 - С. 118-133.
      24 ноября 1681 г., за пять с лишним месяцев до своей кончины, царь Федор Алексеевич, один из многочисленных детей Алексея Михайловича и братьев будущего императора Петра I, приказал комиссии из выборных людей и военных заняться рассмотрением "ратных дел". Ее возглавил князь В. В. Голицын. Цель работы комиссии состояла в том, чтобы добиться "лучшего... государевых ратей устроения и управления". Инициатива реформаторского начинания, предпринятого в правление Федора, принадлежала не этому слабовольному и болезненному монарху, а тем деятелям из правящих кругов, которые, учитывая требования времени, выдвигали и проводили в жизнь во второй половине XVII в. новые идеи и мероприятия, предвосхитившие более широкие преобразования конца XVII и первой четверти XVIII века. О комиссии В. В. Голицына "с товарищи" и ее задачах говорится в постановлении земского собора от 12 января 1682 г. обуничтожении местничества1. Оно справедливо отметило, что в ходе войн России с другими государствами, "в мимошедших воинских бранех (имеются в виду воины с Польшей из-за Украины и с Швецией в 1650-е и 1660-е годы. - В. Б.)... государевы неприятели показали новые в ратных делах вымыслы". "Чтобы прежде бывшее воинское устроение, которое показалося на боях неприбыльно, пременить на лучшее", необходимо было, по мысли составителей соборного "деяния", "лучшее устроение" военного дела. Провозглашалась, таким образом, программа военной реформы, предпринятой в начале 1680-х годов. Одним из ее звеньев и стала отмена местничества.
      Участники земского собора ("выборные люди") обратились к царю с челобитьем, в котором поставили вопрос об отмене местничества: "И для совершенной в его государских ратных и в посольских и во всяких делех прибыли и лучшего устроения указал бы великий государь всем боярам и окольничим, и думным и ближним людям, и всем чинам быти на Москве в приказех и в полкех у ратных и у посольских и у всяких дел и в городех меж себя без мест, где кому великий государь укажет; и никому ни с кем впредь розрядом и месты не считаться; и розрядные случаи и места отставить и искоренить, чтобы впредь от тех случаев... во всяких делех помешки не было..."2. 12 января 1682 г. в царские палаты по велению Федора Алексеевича явились патриарх Иоаким и архиереи, бояре и другие думные чины. Сначала они выслушали челобитные "выборных". Затем сам царь говорил о славных победах бояр и воевод из "честных родов" над неприятелями. Одержаны они были, по его словам, "при давних убо предках наших". Однако сердца ратоборцев возлюбили "местные случаи", от которых в делах "чинилася великая пагуба и ратным людям от неприятелей великое умаление". Поскольку "сие местничество делу благословенной любви вредительно, мира и братского соединения искоренительно, противу неприятелей общего и пристойного промышления, усердия разрушительно..., желаем, да (бог. - В. Б.) своим всесильным повелением оные разрушающие любовь местничества разрушити изволит"3. Пожелания монарха поддержали патриарх Иоаким и все священные чины, к которым он обратился с вопросом: "По нынешнему ли выборных людей челобитью всем розрядам и чинам быти без мест или по-прежнему быть с месты?". Согласием ответили и думные люди.
      По указанию царя принесли в царские палаты разрядные книги, составленные при первых Романовых и их предшественниках и содержавшие "бывшие случаи с месты", то есть описания местнических споров. В торжественном заседании Боярской думы Федор Алексеевич провозгласил государственный акт об отмене местничества, а разрядные книги указал предать огню, чтобы местничество "было в вечном забвении". Все присутствующие единодушно заявили: "Да погибнет во огни оное, богом ненавистное, враждотворное, братоненавистное и любовь отгоняющее местничество, и впредь да не воспомянется вовеки"4. В печах около царской "передней палаты" запылал огонь, в котором сгорели разрядные книги.
      Соборное "деяние" было подписано всеми участниками "высокого" собрания. Подчеркивая огромную важность обнародованного акта, первым подписался (что было делом дотоле неслыханным) сам царь: "Божиею милостию царь и великий князь Федор Алексеевич вся Великия и Малыя и Белыя России самодержец во утверждение сего соборного деяния и в совершенное гордости и проклятых мест в вечное искоренение моею рукою подписал". За ним последовали подписи патриарха, митрополитов, архиепископов, бояр и других лиц5. Акт 12 января 1682 г. обозначил собой один из рубежей в истории государственного управления России и в положении господствующего класса феодалов. Он подвел черту под целой полосой в жизни страны, связанной с существованием сложной системы отношений, корни которой уходили в далекое прошлое.
      Местничество - система феодальной иерархии, существовавшая в Русском государстве в XV-XVII веках. Служебно-родовое местничество, по определению исследователя, - "это институт, регулировавший служебные отношения между членами служилых фамилий на военной и административной службе и при дворе"; его название идет от обычая считаться "местами" за столом во время различных служб6. С. О. Шмидт справедливо отмечает односторонность оценок, согласно которым местничество играло только реакционную роль и препятствовало государственной централизации в России XVI-XVII веков. "Вряд ли случаен тот факт, что местничество сопутствовало процессу превращения Российского централизованного государства в абсолютистское. Не было ли местничество само отражением этого процесса?"7. В продолжение этой мысли можно сказать, что формирование местничества отражало важные процессы, происходившие в русском обществе еще до образования единого Русского государства.
      Во времена Киевской Руси понятие о старшинстве было присуще не только семейным отношениям (отец почтеннее и "выше" за столом своего сына, дед - отца, старший брат - младшего, тесть - зятя и т. д.), но и, что гораздо важнее, явлениям более широкого общественного характера. Например, на пиру или на сходке-вече первые места занимали старцы (старцы градские) как люди наиболее опытные, облеченные доверием и почетом, наконец, богатые и знатные. Правда, отношения старшинства не сложились еще в стройную систему (градация почета в зависимости от старшинства касалась сравнительно узкого круга лиц, отличаясь неопределенностью по отношению к большинству других). По исстари соблюдавшемуся обычаю считалось, что места наверху или впереди, а также правая сторона почетнее мест внизу или сзади и левой стороны8. Так было во время пира за столом и во время какой-либо церемонии при княжеском дворе. Князья правящей на Руси династии тоже различались между собой по старшинству: старейшим считался великий князь Киевский; ему уступали по чести, старшинству другие князья, подчинявшиеся своему сюзерену и сидевшие на других "столах" - в Чернигове и Переяславле Русском, Новгороде Великом и Суздале и т. д. Точно так же боярин-огнищанин, согласно "Русской Правде" стоял выше отроков, "детскых", не говоря о смердах и холопах, и шкала наказаний за убийство, разработанная в этом кодексе, дает достаточно ясное представление о существенной социальной разнице в их положении. Местничество с самого начала имело социальную, классовую основу.
      Великокняжеский престол в то время переходил от отца к сыновьям по их старшинству, начиная от старшего, потом к детям старшего, второго и т. д. сына, тоже по их старшинству. Существовала градация "столов", городов, одни из которых считались старшими, более важными, другие - младшими, подчиненными первым. Сообразно этому на те или иные "столы" попадали князья в соответствии со старшинством, местом каждого среди родственников правящего дома Рюриковичей9. Период феодальной раздробленности привел к появлению многих новых великокняжеских династий, внутри которых отношения определялись принципами родового старшинства, счетом поколений (князья великие и удельные). Процесс объединения русских земель вызвал "собирание" при дворе московских правителей многочисленных князей, великих и удельных, их бояр. В Москве же обосновывались представители иноземных владетельных и знатных родов. Всем им выделялись земельные владения и доходы на прокормление, а они нередко теснили старомосковских бояр, что не могло не осложнять взаимоотношений в правящей верхушке.
      К концу XIV - началу XV в. относятся первые упоминания о местничестве, которое позднее сложилось в систему служебно-родовых отношений, и о местнических спорах, доставлявших столько хлопот властям. Дружинные традиции Киевской Руси и межкняжеские отношения более позднего времени, воздействие церкви с ее иерархией, влияние византийских, восточных и польско-литовских придворных обычаев - все это сказалось на формировании местничества, по словам Петра I, "зело жестокого и вредительного обычая, который как закон почитали"10. Уже в XV в. при московском великокняжеском дворе, проявлялся интерес к тому, в каком порядке располагались в старину бояре, служившие московским правителям. Материал для этого давали некоторые акты, например, духовные грамоты великих князей, заверенные приближенными к ним боярами, которые перечислялись по старшинству. Таковы списки бояр- душеприказчиков в завещаниях Дмитрия Ивановича Донского (1389 г.) и его сына Василия I (1406 - 1407 гг., 1417 г. и 1423 г.)11. Тогда же между московскими боярами возникают споры из-за "мест" при московском великом князе. Для их рассмотрения "старые бояре" приносили "памяти" - перечни своих собратьев, служивших в конце XIV-XV веке. Составляли они их действительно по памяти. Необходимые письменные документы подобного рода до этого, очевидно, не велись.
      В 60-е годы XV в. заместничались В. Ф. Сабуров и Г. В. Заболоцкий. Последний во время пира у великого князя не дал место первому. Сабуров бил челом на Заболоцкого. Обосновывая свои претензии, обе стороны ссылались не на письменные документы о службах своих родичей, а на "память" "старых бояр". Заболоцкий обращается к Ивану III: "Обыщи, государь князь великий, сам своими бояры того, как будут сидели отцы наши". В роли "старых бояр" выступали Г. И. Бутурлин (в монашестве Геннадий), М. Б. Плещеев и П. К. Добрынский. Первые двое в составленной ими "памяти" перечислили московских бояр (Константин Дмитриевич Сабуров Шея и др.), которых "заехал" (то есть сел местом выше них) прибывший к московскому великому князю Василию I на службу князь Юрий Патрикеевич. Последний был прямым потомком великого князя Литовского Гедимина и предком боярина кн. В. В. Голицына, сыгравшего столь активную роль в уничтожении той самой системы, у колыбели которой стояли среди прочих основатель московских фамилий Патрикеевых и Щенятевых, а также его сородичи Голицыны, Куракины, Булгаковы и Хованские. Четверо судей и дьяк, разбиравшие дело, удовлетворили просьбу Сабурова и выдали ему правую грамоту на Заболоцкого. В "памяти" П. К. Добрынского были перечислены жены московских бояр в том порядке, в каком они сидели на свадьбе Василия II Темного в 1433 году. Первой в списке стоит жена все того же Юрия Патрикеевича княгиня Анна Васильевна, родная сестра жениха и дочь Василия I. Женитьба на ней и способствовала возвышению князя Юрия, бывшего к тому же "литовским выходцем", и оттеснению им знатных московских бояр на той местнической лестнице, возведение которой тогда началось12.
      С конца XIV в. (с Куликовской битвы 1380 г.), затем во время походов XV в. появляются первые списки воевод по полкам - разряды, производимые в устной, потом в письменной форме. Сначала они фиксировались летописями, а с конца XV в. началось ведение собственно разрядов. Документы свидетельствуют, что эти назначения на службу дают основание для споров среди бояр и воевод из-за мест. Правда, имеются данные о местнических распрях еще в первой половине XIV века. Так, при Иване Калите приехал из Киева на службу в Москву боярин Родион Нестерович с сыном и двором. По распоряжению нового сюзерена его поставили выше всех московских бояр. Один из них, Акинф Гаврилович, не желая быть "меньше", отъехал из Москвы в Тверь. По его наущению тверской князь начал борьбу с Калитой. В ходе военных действий Родион Нестерович с московским войском разбил тверичей под Переяславлем и сам убил боярина Акинфа. Голову убитого он привез на копье к великому князю: "Се, господине, твоего изменника и моего местника глава"13.
      Сведения о местнических спорах XIV-XV вв. встречаются в летописях, родословных и разрядных книгах, в позднейших местнических делах. В некоторых случаях их подлинность сомнительна. Несмотря на это, факт постепенного складывания местничества, его норм и обычаев в течение XIV и особенно XV столетий не подлежит сомнению. Но в систему местничество превращается в эпоху образования единого Русского государства. Это явление имело двойственную политическую природу, представляя собой своего рода компромисс между центральной властью и феодальной аристократией. Первой местничество служило средством для организации порядка в делах управления и при служебных назначениях. Вторая использовала его для защиты своих привилегий. В начальные годы местничество было выгодно прежде всего великому князю всея Руси, выступавшему за политическую централизацию. Будучи "представительницей порядка в беспорядке"14, великокняжеская власть использовала местничество, это последствие феодальной раздробленности, как "инструмент общественной дисциплины" в целях укрепления молодого государства и ослабления тех крупных феодалов, которые так ревниво и строго следили за соблюдением местнических обычаев15.
      При Иване III, Василии III и Иване IV заметно увеличилось количество придворных чинов, усложнилась организация военной службы. Оформляется трех- и пятиполковая система войскового устройства. Неизмеримо возрастают число и периодичность назначений воевод в полки во время походов и в города. Все это находит отражение в письменном делопроизводстве. В первую очередь это разряды-записи служебных назначений (в источниках они называются также нарядами, нарядами служебными). Затем они сводились в служебные, или разрядные, книги, которые являлись важнейшим источником-справочником для тех, кто стремился оправдать свои местнические претензии или отбивался от наскоков ретивых "местников". С этими же целями использовались родословные книги, летописи, различные акты, наконец, записи предшествующих местнических споров. Действия центральной власти были направлены на разобщение феодальной знати, противопоставление одних ее представителей другим и подчинение всех их власти великого князя, а позднее царя.
      Сложившаяся к XVI в. система местнических отношений носила сложный характер. Было бы ошибкой думать, что она основывалась только на принципе знатности происхождения, породы, то есть на родовом начале. Другим, не менее важным фактором, который имел большое значение для определения "места" феодала в служебной иерархии, его взаимоотношений с себе подобными, являлась служба его самого и его предков. Сочетание этих двух факторов, родового и служебного, и составляло суть системы местничества, той, по выражению В. О. Ключевского, "местнической арифметики", которая стала столь характерной чертой истории высшего служилого слоя феодалов на протяжении более чем двух столетий русской истории. Именно на этом были основаны представления многих поколений русских феодалов о служебно-родовой "чести", защита которой сопровождалась крайним упрямством и сановным чванством, переплетением трагического и комического; ее носители и защитники готовы были ради нее на все, вплоть до царской опалы и казни. Великий русский поэт, носивший фамилию, прославившуюся в древности не только на военном и гражданском поприщах, но и в местнических сварах, с полным основанием заметил: "Сия честь, состоящая в готовности жертвовать всем для поддержания какого-нибудь условного правила, во всем блеске своего безумия видна в нашем древнем местничестве"16.
      Согласно "местнической арифметике", в служебной иерархии неизмеримо выше всех стоял великий князь, царь. Представители класса феодалов делились на несколько чинов. Это, во-первых, люди "думного чина" - бояре, окольничие, думные дворяне, думные дьяки. Далее идут чины московские (стольники, стряпчие, дворяне московские, дьяки, жильцы), чины городовые (уездные дворяне и дети боярские). "Разрядной" считалась служба первых двух чинов. Из их числа правительство назначало Полковых и городовых Воевод. Эти высокие должности занимали представители "думного чина", а также "московских чинов". Постепенно служба последних стала считаться "честной" и на менее заметных должностях, и ее принимают во внимание при местнических спорах. Сюда относится служба голов в полках и в приставах у иноземных послов; объезжих голов, наблюдавших за порядком в столице; рынд при царской особе и т. д. Наиболее многочисленный слой феодалов (дворяне и дети боярские) состоял из нескольких групп. Из них выше всех стояли дворяне московские. Провинциальные дворяне делились на лучших, средних и худых. Лучшие служили "по выбору" или "по дворовому" списку, их привлекали для более или менее важных служб наряду с московскими дворянами.
      "Честь" служилых людей по отечеству, то есть бояр и дворян, распространялась и на их жен, дочерей, "честь" которых соответствовала "чести" мужа и отца. Здесь, как и в отношениях между родственниками-мужчинами, могли быть коллизии, сложные и неприятные ситуации. Например, с местнической точки зрения избрание в 1613 г. в Цари Михаила Федоровича Романова "мимо" его отца могло казаться не совсем удобным, несмотря на постриг старшего. Правда, по возвращении Филарета из польского плена он, будучи патриархом, являлся одновременно как бы вторым государем и правил вместе с сыном. Но в глазах современников царем все-таки был его сын Михаил. Столь же деликатная ситуация возникала в том случае, когда некоторые женщины, приближенные к царице, становились боярынями, в то время как их мужья боярского сана не заслуживали до конца дней своих. Не менее сложными были взаимоотношения лиц светских и духовных в местнической иерархии. Исстари на Руси особый почет оказывался иерархам. Позднее царь не считал для себя зазорным вести лошадь, на которой восседал митрополит или патриарх, во время церемонии, изображавшей въезд Христа в Иерусалим. Однако политическая реальность состояла в том, что служба царю считалась, несомненно, "честнее" службы патриарху. Более того, зависимое положение патриарха по отношению к царю, связанное с представлением о подчинении церковной власти государю, сознавалось современниками.
      Естественно, особы царя и патриарха стояли вне всяких местнических расчетов и поползновений. Это исключительное их положение признавалось всеми и подчеркивалось в государственных актах, например, в Соборном уложении 1649 года. Но среди духовных иерархов имелась своя градация чинов: митрополиты, архиепископы, епископы и т. д. Столь же неодинаковое место занимали монастыри. К примеру, Троице-Сергиев монастырь и ему подобные считались гораздо более важными, нежели такие провинциальные монастыри, как Николо-Корельский, Николо-Песношский и другие. Между иерархами были нередки стычки из-за мест на богослужениях, во время торжественных церемоний, обедов. Однако все это не имело собственно местнического значения. Светские феодалы никогда не местничались с феодалами духовными. Некоторые дворяне служили церковным иерархам, но служба эта считалась не очень "честной", а то и унизительной. Так, у патриарха имелись свои бояре, стольники, дьяки. Но их чины по "чести" ценились ниже аналогичных "царских" чинов. Патриарший боярин, например, был равен не царскому боярину, а лишь думному дворянину. Многие представители известного рода Плещеевых служили у митрополитов и епископов; их же собратья-дворяне относились к ним с пренебрежением.
      Представители феодальной верхушки в современных им документах именуются с суффиксом "вич", то есть в них, помимо фамилии, указывались полное имя и отчество. Такой чести удостаивались даже не все думные люди. Например, думных дьяков именовали полно только в тех случаях, когда они стояли во главе приказов или исполняли важные поручения по внешнеполитическому ведомству. Написание без "вича", равно как и ошибка в имени, отчестве и фамилии, расценивались как оскорбление, поруха родовой чести. Знатные лица ревниво следили за тем, чтобы люди неродословные не употребляли отчества в такой форме. Известно, например, недовольство московских бояр по поводу того, что украинские гетманы начиная е Богдана Хмельницкого в своих грамотах к русским царям писали себя с "ничем".
      Лица менее родовитые назывались без "вича". Их отчество писалось по другой форме: Федор Иванов сын (вместо более почетного: Федор Иванович) и т. д. Еще менее почетно было употребление лишь одного имени, тем более в уменьшительной форме, или прозвища. Но последние применялись только к людям податным. По отношению к феодалам употреблялись три первые формы. Из числа представителей высшего круга некоторые лица занимали особо важное положение. Среди московских бояр к ним принадлежали феодалы, облеченные званиями конюшего и слуги. В XVI в. звания слуги были удостоены лишь несколько человек (бояре кн. И. Д. Вольский, кн. М. И. Воротынский при Иване Грозном и боярин Б. Ф. Годунов при царе Федоре Ивановиче). Высокое положение занимали представители "выезжих" иноземных "царских" родов (татарские ханы и их сыновья, грузинские царевичи).
      Главными основаниями для определения местнической "чести" того или иного рода и отдельных его представителей были экономическое положение, земельное богатство, служебные заслуги предков, ближайших родственников и их самих. Бывало и так, что одного высокого положения предков в глазах правительства считалось недостаточно. Известно, что к XVI-XVII вв. многие прежде знатные фамилии обеднели: "захудали", "закоснели". Так, из князей Вяземских некоторые к началу XVII в. служили священниками. Другие столь же "закосневшие" фамилии и вовсе теряли с годами княжеское звание. Такие княжеские фамилии, как Андомские, Шелешпанские и другие, уже в XVI в. не пользовались почти никаким вниманием. В течение этих столетий все большее значение приобретал принцип верной службы государю. При разборе местнических споров судьи да и сам царь интересовались в первую очередь служебной карьерой или "разрядной службой" спорящих и их родственников, отодвигая на второй план родословные расчеты. В одном местническом деле 1609 г. встречается характерное замечание: "То есть, что от большова брата колено пойдет, а в разрядех малы и худы будут; а от Меньшова брата пойдет, а в розряде велики живут; и те, государь, худые с добрыми по родословцу лесвипею не тяжутся, а тяжутца по случаем розряды"17. В 1629 г. один из князей Приимковых-Ростовских говорил о своих местнических противниках Пожарских (из стародубских князей, тоже Рюриковичей, но захудавших): "Родители наши (Приимковы. - В. Б.) люди разрядные, а князья Пожарские, опричь городничих и губных старост, нигде не бывали". Эти служебные назначения считались низкими, поскольку "прежних государей и ваше государево уложение, что городничим и губным старостам с разрядными людьми и до последних воевод дела нет"18. Исключительные заслуги Д. М. Пожарского в начале XVII в. выдвинули его род в число знатных, хотя по своему "отечеству" он не мог бы на это рассчитывать. То же можно сказать о его соратнике Кузьме Минине - нижегородском "говядаре" (торговце мясом), которого в 1613 г. пожаловали в думные дворяне.
      Лица, достигавшие высокого положения при дворе благодаря родству с царским семейством или фавору, нередко были малопородными (Стрешневы при царе Михаиле Федоровиче, Милославские и Нарышкины при его сыне и внуках и др.). В смысле местнической "чести" они стояли невысоко, и сами цари старались не "сталкивать" их во время служб с людьми "высокой" породы. Б. Ф. Годунов при царе Федоре Ивановиче занимал положение исключительное. Тем не менее в разрядных службах его имя писали ниже более знатных бояр. Так случилось в 1591 г., когда у стен Москвы стояло войско крымского хана Казы-Гирея. Главнокомандующим русского войска был не "царский приятель" и шурин, конюший и слуга, фактический правитель государства, а боярин князь Ф. И. Мстиславский. Последний после отступления крымцев в сообщении об этом царю написал в списке воевод одно свое имя, не упомянув Годунова, и тем вызвал крайнее недовольство Федора Ивановича.
      "Непородные" фавориты при московских правителях нередко получали высокие чины и жалованье. Но если у них происходили местнические стычки, то преимущественно с людьми равных им по знатности родов. Они служили в полках и городах "ниже" более знатных лиц. Царь мог пожаловать в боярский или иной чин представителя не очень знатного рода (такова судьба А. С. Матвеева), и вместе с тем отпрыск какого- нибудь знатного боярина мог окончить свои дни стольником. Многое зависело от служебных заслуг "соискателя" и от воли монарха. Так, представители некоторых фамилий могли, будучи только стольниками, сразу стать боярами. Другие из стольников переходили в разряд окольничих, а потом - в бояре. Третьи - в думные дворяне, затем - в окольничие, бояре. Эта градация родов по степени "честности" в пределах одного (боярского, окольничьего и т. д.) чина, учитывавшая служебные заслуги их представителей в прошлом и особенно в настоящем и родословные расчеты по поколениям, имела непосредственное отношение к определению размеров их жалованья, поместного и денежного. Знатные, "честные" бояре получали больше в сравнении с другими боярами. Неодинаковыми были и царские подарки по всяким случаям, ив связи с этим нередко возникали жаркие споры. Так, царь В. И. Шуйский за оборону Брянска наградил шубами двух воевод - М. Ф. Кашина и А. Н. Ржевского. Последний подал жалобу: ему-де дали шубу хуже, чем Кашину, хотя князь был воеводой лишь по имени, а все делал он, Ржевский. Челобитчик доказывал, что его заслуги велики, а роль Кашина в событиях малозаметна. Однако ему ответили отказом на законном, по местническим понятиям, основании: ведь Кашин - боярин, знатнее его, Ржевского, и все доводы последнего в расчет не были приняты19.
      Итак, местническая "честь" зависела во многом от служебных заслуг. Но важным моментом в ее определении была родовитость, знатность. Недаром в ту пору имели хождение поговорки: "Хоть не стоит лыка, да ставь за велика", "Бел лицом, да худ отцом". Имея в виду ту же родовую "честь", московские книжники утверждали, что "человек не славна родителя, а высокоумен, аки птица без крыл: убивается о землю, а возлетети не может". По ядовитому замечанию Ивана Грозного, князя Семена Ростовского (хотевшего бежать в Литву и тем вызвавшего гнев царя) пожаловали в бояре "по отечеству", хотя он и "не дороден" (не отмечен дарованием), разумом прост и в службу не годится20.
      Споры между служилыми людьми "по отечеству" из-за "мест" часто возникали во время назначений на должности, на совместную службу. Обычно воевод в полки, в города назначали ("разряжали") в Разрядном приказе по указанию царя и Боярской думы, которые давали общее, так сказать, повеление по этому вопросу. Его детализация относилась к компетенции разрядных дьяков, которые и составляли разряд - роспись воевод. В походном войске числилось три или пять полков. В первом случае полки перечислялись в таком порядке: большой (основная часть войска), передовой (авангард), сторожевой (арьергард); во втором: большой, правая рука (правый фланг), передовой, сторожевой, левая рука (левый фланг). Эта последовательность имела большое значение для местничества: служба в большом полку считалась "честнее", чем в других полках; в полку правой руки - "честнее", чем в передовом. В каждый полк посылали одного или нескольких воевод. Естественно, первый воевода был "выше" второго воеводы своего полка. Еще более сложный характер носили расчеты соотношения мест между воеводами разных полков.
      Первый воевода большого полка был "больше" первого же воеводы полка правой руки на одно "место"; передового и сторожевого полков (они считались равными по "честности" службы в них) - на два места; полка левой руки - на три. Тот же первый воевода большого полка "выше" второго воеводы этого же полка на четыре места, а вторых воевод остальных полков соответственно на пять-семь мест. Другой пример: второй воевода полка правой руки четырьмя местами ниже первого воеводы полка правой руки, двумя местами выше второго воеводы полка левой руки и т. д. Точно так же (с теми или иными вариациями) считались головы в полках и объезжие головы в Москве. Воеводы в городах тоже были первыми и вторыми. Различались воеводы "в городе", "в остроге", "на вылазке". Поскольку одни города по обычаю считались главными, а другие - подчиненными им (например, Казань по отношению к другим "низовым" городам почиталась как главный город, такую же роль играли Новгород Великий среди городов "от литовские и от немецкие стороны", Тула - среди "украиных городов"), то и служба в них соответственно рассматривалась более "честной" или менее почетной, и это тоже учитывалось в местнической практике.
      После одобрения царем разряда, составленного дьяками, он становился указом и записывался в разрядную книгу. Разряд объявлялся тем лицам, которые назначались на службу. Те же из них, кто был недоволен своим местом в росписи воевод, обращались с челобитьями к государю на тех, "ниже" кого они не хотели служить. Били челом и по другим причинам: просили отставить от службы по болезни, по домашним обстоятельствам и др. Недовольство проистекало и из-за уловок разрядных дьяков, которые по дружбе или свойству угождали "родному человечку" в ущерб другому, или из-за распоряжений фаворитов, влиявших на составление разрядов в угодном им духе, или, наконец, из-за прямого произвола, как было, например, во времена опричнины. В те годы обиженные не имели возможности протестовать. Но после смерти грозного царя "всчинали" челобитья, вспоминая при этом, что несправедливые действия, на которые они теперь жаловались, творились "в опричнине".
      С конца XVI в. и в следующем столетии редко какое назначение обходилось без "протыканий" местников. По их челобитьям царь и бояре разбирали дела иногда вскоре после их подачи, но чаще всего после окончания службы, которая объявлялась "без мест". Местнические споры возникали по разным поводам: это "столы", то есть торжественные обеды у царей, их венчания на царство и свадьбы, встречи и приемы послов, стояние в рындах при монаршей особе, посылки в посольства, в походы и на гарнизонную службу, крестные ходы, царские выезды в монастыри, церковные "действа", пожалования чинами, жалованьем и подарками, назначение в приказы, объезжие головы, приставы и в иных случаях. На парадных обедах за особым столом, который стоял на возвышении в переднем углу, сидел царь вместе с братьями и другими членами своего семейства, иноземными властителями или их отпрысками. Параллельно царскому ставился "большой" стол для почетных лиц (старшие бояре и др.). Дальше располагался "кривой", изогнутый "глаголем" (буквой "Г") стол для менее почетных гостей. Сидение за столами соответствовало служебному положению приглашенных, и они ревниво следили за распорядком. "Местами" считались и стольники, наблюдавшие за порядком. Местнические стычки могли произойти и во время "стола" у патриарха, если здесь присутствовали царь с приближенными.
      Во время венчаний на царство местнические споры возникали редко. В 1613 г. боярин кн. Д. Т. Трубецкой, сыгравший заметную роль в событиях, связанных с Лжедмитрием II и борьбой с интервенцией, при венчании Михаила Романова держал скипетр. Он бил челом на боярина И. Н. Романова, державшего шапку Мономаха, что считалось более почетным. Царь Михаил Федорович признал правомочность иска Трубецкого, но объяснил назначение И. Н. Романова тем, что тот ему дядя, и князю пришлось смириться21. На свадьбах многие лица исполняли различные обязанности, причем иногда их функции совпадали, что служило поводом для споров. Спорили между собой дружки (первые и вторые) и каравайники (несли каравай), как было на седьмой свадьбе Ивана IV. А на свадьбе В. И. Шуйского бил челом тот, кто нес "другую", то есть вторую свечу, на того, кто нес "большую" свечу. Местничались лица из свиты невесты с лицами из свиты жениха-царя. Спорили не только мужчины, но и женщины.
      На приемах иностранных послов, помимо людей думных, сидевших на лавках согласно служебной "чести", местами считались и рынды, которые справа и слева по два человека стояли около трона. Из них выше были те, кто находился справа. В каждой паре выше считался рында, который находился ближе к царю. То же происходило тогда, когда выделялись лица для встречи послов, переговоров с ними ("в ответ"), объявления их царю, пребывания в свите послов. Вообще исполнение любых обязанностей, связанное с составлением разрядных росписей лиц, их исполнявших, могло вызвать местнические препирательства. В глазах местников важна была очередность в их перечислении в росписях, а также в грамотах и других документах. Спорили царские возницы и ухабничие, сопровождавшие царей во время их "походов" по подмосковным имениям и монастырям, и мовники (мыли царя в бане). Какая-нибудь придворная, приносившая белье для своей госпожи, царицы или царевны, могла заспорить из-за места с другой женщиной, надзиравшей за тем же бельем, поскольку должность первой из них считалась более низкой в сравнении с должностью второй. Нередко вместо непосредственно "обиженных" тем или иным назначением били челом их родственники. За молодых рынд, как правило, споры затевали их отцы или старшие братья, за женщин - их мужья или сыновья. Порой местник подавал челобитную не на того, с кем он не хотел быть на одной службе, а на его старшего брата, отца или даже деда, то есть на лиц, стоявших на одно или несколько мест выше "обидчика", исходя из семейно-родословного счета. Делалось это намеренно: истец тем самым хотел подчеркнуть, что он не только не может быть ниже ответчика или даже равным тому, но ему впору, "в версту" тягаться "за места" и с его старшими родственниками. Другие, наоборот, поручали подать челобитную своим младшим братьям, сыновьям, племянникам, чтобы унизить противника.
      Челобитья подавали устно (самому царю, например, во время объявления росписи воевод) или письменно (царю или старшему по службе - главнокомандующему, то есть первому воеводе большого полка, который писал об этом на имя царя в Москву). Если кто-то в каком-либо сомнительном случае не бил челом, то ему впоследствии это ставили "в случай", то есть использовали "нечелобитье" для того, чтобы "утянуть" его в борьбе за места. С другой стороны, лица, стоявшие явно ниже других на служебно-родовой лестнице, все же били на них челом, рассчитывая получить "невместную грамоту" - документ, который, свидетельствуя о том, что служба истца и ответчика "безместна", как бы уравнивал их обоих. А это была, с местнической точки зрения, "находка", выигрыш, которым впоследствии сам истец и его потомки могли воспользоваться. Иногда такая уловка удавалась, в других случаях зачинщики подобных предприятий платились за свое неправильное челобитье, получив в ответ, что "пригоже" быть "ниже". А порой дело заканчивалось и наказанием. Некоторые, подав челобитную, исполняли свои обязанности, другие отказывались это делать. Источники полны драматических описаний сцен, происходивших при царском дворе в моменты обострения отношений между местниками, чаще всего во время "столов" в Кремле. Обычно недовольный своим местом боярин или кто-нибудь другой не садился за стол и уезжал домой. За ним посылали дьяка или пристава. Обиженный сказывался больным, или его родственники утверждали, что он уехал в свою деревню. Иногда это соответствовало действительности, но чаще всего ослушник скрывался где-нибудь в подклети или сарае. Если его отыскивали, то следовали уговоры и угрозы от монаршего имени. Отказы местника, вырядившегося в черное платье в знак царской опалы, отговоры болезнью или отсутствием лошадей и кареты (а их предусмотрительно прятали) не помогали. Недовольного насильно везли во дворец в простой телеге, высаживали у лестницы, но он по-прежнему продолжал упираться. Тогда его несли на ковре или завернув в него. За стол на свое место упрямец не садился, а лежал на полу. Его принуждали приставы сесть, он вырывался из их рук. Подобные сцены случались довольно часто и нередко сопровождались ссорами, криком и бранью, дело доходило даже до драк.
      В иных случаях царь и Боярская дума сразу признавали обоснованность претензии челобитчика. Тогда его освобождали от "невместной" службы, "разводили" его с тем, "под кем" он не хотел служить. Чаще же в иске отказывали. Большей частью отвечали, что челобитчик должен служить, а "суд" по его заявлению будет после окончания службы. Ему выдавалась "невместная грамота", сам факт получения которой гарантировал его от использования данного случая местническими противниками в будущем. Нередко служба всех назначенных на нее объявлялась безместной. Для разбирательства местнических претензий назначалась специальная комиссия из нескольких человек (бояре, окольничие, думные дворяне и дьяки). Иногда вея Боярская дума, а нередко и сами цари принимали участие в распутывании хитросплетений местников. Склонен был к таким изысканиям Иван Грозный, находивший особое удовольствие в том, чтобы выяснять отношения местнических недругов. Делалось это очень дотошно и долго. Местники подавали "случаи" - перечни служб их самих, родственников и далеких предков, а также поколенные росписи. Все это судьи изучали, сравнивали, проверяли, запрашивали дополнительные справки у самих спорящих и разрядных дьяков. Суд проходил в присутствии истца и ответчика ("с очей на очи"), причем главный судья (как правило, боярин) должен был быть знатнее их обоих.
      Во время полковой службы воеводы считались "выше" и "ниже" в строгом порядке. То же имело место и при других назначениях. Например, воевода, который получал распоряжение идти "в сход", то есть на помощь другому воеводе, почитался "ниже" последнего. При гарнизонной службе в городах различалась служба по степени "честности" в разных городских частях - в "большом городе", "земляном городе", остроге. Еще ниже стояли воеводы "на вылазке", осадные и т. д.
      Следует сказать и о родословном счете. В пределах одного рода отец был ниже деда, но выше сына, старший брат - выше второго, а дядя - племянника. И здесь издавна велась своя "родословная арифметика". Так, старший сын - ниже своего отца на одно место, но только в том случае, если у отца не было братьев. Если же они были, то эти дяди старшего сына считались "выше" его. Предположим, что у отца было пять братьев. В таком случае его старший сын был ниже его не на одно, а на целых шесть (одно свое и пять дядиных) мест. Еще хуже было положение других детей этого отца. Так, в приведенном случае младший сын, скажем, пятый по счету в семье, будет ниже отца уже десятью местами. При местнических спорах выгоднее было иметь меньше родственников. Правда, в эти расчеты было внесено в XVI в. новшество: старшего сына признали равным ("в версту") четвертому родному дяде. Тем самым по отношению к отцу его считали ниже на четыре места. Соответственно этому второй сын становился равным пятому дяде, третий сын - шестому дяде и т. д. Эти родословные расчеты имели значение чисто служебное. В семейном быту все выглядело иначе: дядя всегда считался старше и выше племянника, в то время как в местническом отношении старший сын отца был выше своих пятого, шестого и прочих дядей.
      В спорах между чужеродцами принимались во внимание служебные прецеденты, которые случались с их предками, родственниками. Если предок Плещеевых ни какому-либо случаю был "выше" предка Морозовых, то так должно быть, согласно понятиям местничества, и с их потомками. Некоторые княжеские и боярские фамилии стояли столь высоко в местническом отношении, что их считали "господами" по отношению к другим. Отсюда идет обилие таких выражений в местнических делах: "А Шереметевым на Щенятевых можно ли глядеть?", "Ростовские бывали больше Оболенских", "а наперед сего Гагарины на Бутурлиных о местах не бивали челом", "лучшему Колтовскому с последним роду нашего Пушкиным можно быть в меньших товарищах и головах". Случалось, что в пределах одной фамилии младшие по родству могли путем отличий по службе или местнической ловкости сравниться со старшими или даже стать выше их. Так, в местническом деле 1609 г. боярина кн. Б. М. Лыкова с кн. Д. М. Пожарским, будущим героем 1612 г., приводится любопытное известие о двух князьях, которые принадлежали к двум ветвям рода князей Ростовских. Один из них, кн. М. Ф. Гвоздев-Ростовский, был "больши по лествице", то есть по родословному счету, другого, кн. М. Г. Темкина- Ростовского, "шестью месты, а по розрядом Темкины князи везде бывали больши Гвоздевых князей". Приводится случай 1600 г., когда меньший по родовому счету Темкин в разрядной росписи написан перед Гвоздевым; хотя последний ему "велик по родству..., что отец, а по разряду князь Михаиле Гвоздев меньше стал князя Михаила Темкина, что сын; а лествицею меж себя в отечестве не считаются, а считаются розряды в отечестве, кому с кем сошлось"22. То же произошло в роде Бутурлиных: его младшая в родословном отношении линия стала по разрядам выше старшей23. Такова же судьба Пожарских - старшей, но захудавшей ветви князей Стародубских, младшие ветви которой (Ромодановские, Ряполовские, Татевы, Палецкие, Хилковы) занимали гораздо более высокое положение.
      Нередко представители младших, возвысившихся ветвей старались "отбиться" от старших, но "закосневших". Так бывало в родах тех же Пушкиных и Кутузовых, Квашниных и Самариных и многих других. Корсаковы, чтобы отделить себя от обедневших родственников, в конце XVII в. подали челобитную с просьбой о прибавке к их фамилии слова "Римские" (в своем генеалогическом "обосновании" они доказывали, что их род идет от римских императоров и еще далее - от Елены Прекрасной и Геракла!). Просьбу удовлетворили, и появилась фамилия Римских-Корсаковых, которая в XIX в. дала России великого композитора. Местники "утягивали" друг друга всем, чем только могли. Вспоминали или выписывали из источников случаи таких служб, которые могли бы показать более низкое положение противника. Упоминали о низких, неразрядных назначениях (отсутствие записей о них в разрядах) в городничих, губных, старостах, ямских стройщиках, о преступлениях, плохом поведении родственников (например, после бегства кн. А. М. Курбского в Литву его родственников понизили на 12 мест!), о службе предков не в Москве, а в уделе.
      Приговор по местническому делу вытекал из рассмотрения всех обстоятельств. Он имел мотивировку, с которой знакомились обе стороны. Приговор обсуждался боярами и царем и утверждался последним, после чего его записывали в разрядные книги, которые пестрят подобными сообщениями. Лицо, выигравшее дело, получало правую грамоту. Она называлась невместной, если обе стороны приравнивались друг к другу. За необоснованное челобитье виновного сажали в тюрьму, били батогами, брали штраф в пользу того, кто просил "дать оборонь" от истца. Царь Алексей Михайлович, в правление которого особенно разгорелись местнические свары, практиковал выговоры, нередко весьма обидные. Одному из князей Ромодановских царь пенял, что он, будучи девятым сыном в семье, местничается напрасно и не идет на помощь ("в сход") к другому воеводе; что ему от царя посланы грамоты, каких и "к господам его не бывало". Однажды такой же оскорбительный для гордого, но более знатного местника намек бросил царь боярину кн. И. А. Хованскому. Этому чванливому человеку тяжело было слушать, что есть гораздо более знатные, чем он, люди. Его же Алексей Михайлович без обиняков как-то назвал "дураком", а в другой раз из-за местничества выгнал из царской передней24.
      Власти применяли и такие наказания, как ссылка, запрещение съезжать со двора или приезжать во дворец. В том случае, если истец бил челом явно "не в версту" на человека, стоявшего намного выше его, то его выдавали головою: отдавали как бы в полное распоряжение того, кого он оскорбил уже одной подачей местнической жалобы. Тем самым истец признавался намного "ниже" того, на кого пытался бить челом. Самая процедура выдачи головой достаточно красноречива. Провинившегося пристав вел к дому обиженного и ставил его на нижней ступеньке крыльца, на которое выходил заранее предупрежденный хозяин. Объявлялся царский указ. В принципе обидчик должен, был повиниться в проступке, даже упасть на колени (повинную голову меч не сечет!) и не вставать, пока не получит прощения. На практике же подобный обряд часто сопровождался взаимными упреками, особенно со стороны проигравшего дело: Ведь самолюбие обиженного и так удовлетворено, а виновного - сильно унижено. Подобное унижение пришлось пережить среди прочих местников не кому иному, как боярину кн. Д. М. Пожарскому. Правительство Михаила Романова, для воцарения которого он сделал так много, выдало его головой боярину Б. М. Салтыкову25. Сейчас странно читать подобное о национальном герое. Но местничество имело свои законы, и преступать их никто, в том числе и молодой царь, отнюдь не собирался. То было начало XVII в., когда система отношений, имевшая более чем двухсотлетнюю традицию, еще не изжила себя, а, наоборот, в течение многих десятилетий оставалась повседневной реальностью.
      До конца XV в. местнических споров, насколько известно по источникам, было немного. С начала следующего столетия их количество постепенно возрастает. Центральная власть старалась поставить предел местническим претензиям бояр и княжат. Во время войны с Литвой из-за "верховских городов" незадолго перед Ведрошской битвой 1500 г., выигранной русским войском во главе с кн. Д. В. Щеней, на него бил челом воевода сторожевого полка боярин Юрий Захарьевич. Он писал Ивану III, что ему "немочно" быть в этом полку: "То мне стеречи князя Данила" - главнокомандующего Д. В. Щеню, первого воеводу большого полка. Но великий князь "приказал" ему через кн. К. Ушатого: "Гораздо ли так чинишь, говоришь: в сторожевом полку быти тебе непригоже, стеречь княж Данилова полку? Ино тебе стеречь не князя Данила, стеречи тебе меня и моего дела. А каковы воеводы в большом полку, таковы чинят и в сторожевом полку; ино не сором тебе быть в сторожевом полку"26. В этом выговоре великого князя воеводе обращают на себя внимание не только тон монарха, стоявшего на защите государственных интересов, которые персонифицируются им в собственной личности, но и не до конца развитая система местнического счета: первые воеводы большого и сторожевого полков, как видно из слов Ивана III, или были равны, или, во всяком случае, не отстояли так далеко друг от друга, как это имело место впоследствии. Наряду с разрядом воевод по полкам имел значение и порядок, в котором перечислялись воеводы в "речи" или грамоте великого князя и который мог, очевидно, не совпадать с официальной разрядной росписью.
      То же касается и лиц более низкого положения, например, детей боярских. В 1495 г. Иван III выдал свою дочь Елену замуж за великого князя Литовского Александра. Ее сопровождали дети боярские, приписанные к ее штату, а также дети боярские, посланные с боярами, которые составляли свиту великой княжны. Наказ запрещал тем и другим детям боярским местничаться между собой. Во избежание этого им велели сидеть "без мест" поочередно то на лавке (это было более почетно), то на скамье. В грамоте же 1503 г. послам в Литву П. М. Плещееву "с товарищи" уже устанавливаются места для двух детей боярских (очевидно, старших) при послах. Один должен был сидеть на лавке около дьяка, другой - на скамье напротив. Остальным детям боярским, как и в случае 1495 г., ведено местами "мешаться", чтобы предотвратить их стычки в будущем27. Великие князья строго соблюдали нормы местничества. Характерен в этом плане случай, происшедший в правление Василия III. Однажды за его столом И. Челяднин пытался сесть ниже своего тестя кн. И. Палецкого, но хозяин, отнюдь не выступавший с позиций нарушения старинных традиций семейного быта, строго указал Челяднину, что оказывать честь своему тестю он может лишь дома, а здесь должен сидеть так, как велит местнический распорядок28.
      Уже в первой трети XVI в. некоторые службы объявлялись безместными, чтобы предотвратить вред, который могли бы нанести делу споры воевод. А такое бывало. Так, поход на Казань в 1530 г. не имел успеха не в последнюю очередь из-за местнических стычек между командующими "судовой ратью" кн. И. Ф. Бельским и "пешей ратью" кн. М. Л. Глинским. Первого из них после возвращения в Москву посадили в тюрьму. Ему грозила смертная казнь, которой он избежал благодаря заступничеству митрополита Даниила. Правительство стремилось ограничить местнические раздоры. Уже в начале XVI в., как показывает разряд конца 1506 г. или 1507 г., устанавливается равенство воевод передового и сторожевого полков29. Вероятно, в правление Василия III появилось "уложение", согласно которому лицо, "отъехавшее" в удел, значительно понижало себя в местническом отношении. Так поступили два брата князья Лыковы, которые покинули Москву и перебрались к князю А. И. Старицкому30.
      Продолжались местнические споры при регентстве Елены Глинской и во время боярского правления 30 - 40-х годов XVI века. Они усугублялись боярскими раздорами, борьбой за власть, произволом временщиков, фаворитов. В грамоте Ивана Грозного от 1574 г. по поводу одного местнического спора есть упоминание о разрядной росписи времени правления его матери. В этой росписи кн. Михаил Курбский (отец беглеца А. М. Курбского) значился третьим воеводой полка левой руки. Упоминая об этом, составитель грамоты (сам царь) возмущался: "И то смутил Овчина, написал в том разряде; в правой руке [в] третьих князь Семен Гундоров; князю Семену Гундорову мощно ли быть больши князя Михаила Курбского?"31. Таким образом, фаворит Елены Глинской боярин князь И. Ф. Овчина Телепнев-Оболенский распорядился распределить воевод по полкам в таком порядке, который впоследствии вызвал гнев Ивана Грозного. Правительство стремилось ограничить разгул местничества. Так, в январе 1544 г. назначили полковых воевод во Владимир, Суздаль и Шую, но некоторые из них "не похотели быта по сей росписи мест для", и началась местническая кутерьма. По распоряжению великого князя им отписали, чтобы они были по росписи, и, кроме того, разъяснили: "А сторожевому полку до правые руки и до левые дела нет, то полки опричние"32. Тем самым служба в этих полках квалифицировалась как "невместная", равная. Это указание развивает дальше принцип, сформулированный в разряде 1506/07 годов. Тем не менее споры воевод наносили немалый ущерб государственным интересам. Так, во время казанских походов конца 1540-х - начала 1550-х годов подобное поведение воевод сыграло немалую роль в том, что разрешение казанской проблемы затянулось.
      В июле 1550 г. правительство приняло указ о распределении воевод в полках, их местнических отношениях. Указ устанавливал старшинство полков в той очередности, какое реально существовало и впоследствии являлось той основой, на которой и строились местнические расчеты представителей верхушки феодалов. На первом месте стоял большой полк, далее шли полк правой руки, передовой, сторожевой, полк левой руки. Важным моментом было указание на то, что "боярские дети и дворяне большие" должны были служить в полках "без мест", даже если они будут занимать в них места "не по отечеству" по сравнению с воеводами. В этом случае для них "с теми воеводами в счете в своем отечестве порухи нет", то есть эта "низкая" служба (не записанная в разряды) не принималась во внимание в возможных местнических столкновениях. Если эти "дворяне большие" впоследствии станут нести разрядную службу и их назначат воеводами вместе с теми воеводами, "под которыми" они ранее служили, то в этом случае они должны быть "по своему отечеству" и могут бить челом "о счете"33. Вероятно, появление этого пункта указа вызвано тем, что молодые князья (княжата), "большие, дворяне" и дети боярские действительно местничались со своими воеводами. Если это так, то его появление в официальном акте свидетельствует о расширении сферы местничества. В начале XVI в. такого не было: в разряде 1506/07 г. записано, что к воеводе кн. М. И. Булгакову был послан кн. Ю. Пронский, "а того не написано, воеводою ли или в детех боярских"34. Это было важно для местнических целей: сын боярский в отличие от воеводы не имел, очевидно, права местничаться. Указ 1550 г., таким образом, упорядочивал местнические отношения воевод, в определенной степени ограничивая их. В то же время ему свойственно противоречие: уравнивая воевод ряда полков, он в то же время закреплял их местническую иерархию, которая приобрела окончательный характер.
      Несмотря на предписания, предусмотренные указом 1550 г., количество местнических споров во второй половине XVI в. сильно возросло. Это вызывало, помимо всего прочего, промедление в делах, особенно нетерпимое во время военных действий. Об этом заявил молодой царь на заседании Стоглавого собора 1551 года. Вспоминая неудачный поход на Казань в 1549 г., он сказал: "Как приехали к Казани, и с кем кого ни пошлют на которое дело, ино всякий разместничается на всякой посылке и на всяком деле. И в том у нас везде бывает дело некрепко. И отселе куды кого с кем посылаю без мест по тому приговору (имеется в виду приговор 1549 г. о безместной службе во время похода на Казань. - В. Б.), никого без кручины и без вражды промеж себя никоторое дело не минет. И в тех местах всякому делу помешка бывает"35. К тому же нормы постановления 1550 г. отнюдь не всегда и не во всем соблюдались. Правительство, несмотря на наличие этого закона, вынуждено было считаться с обычаем, согласно которому каждый занимал свое место в том порядке, который практически сложился к середине XVI века. Хотя указ 1550 г. устанавливал равенство второго воеводы большого полка и первого воеводы полка правой руки, а тем самым с первыми же воеводами передового и сторожевого, в действительности все первые воеводы по-прежнему считались выше всех вторых воевод.
      В местнических порядках оставалось много неясного, неопределенного. Помимо обычая, многое зависело от воли правящих лиц. Во всяком случае, принятие закона 1550 г. не привело к уменьшению споров. Ко второй половине XVI в. относится несколько указов, направленных на то, чтобы сдержать начавшееся распространение местнических споров на новые слои феодалов. Один из них вводил принцип безместности службы голов, другой - подрынд (помощников рынд), третий определял, что городничие и губные старосты стоят ниже последнего разрядного воеводы36. Местнические споры той поры принимают широкие размеры, наносят ощутимый ущерб государственным интересам. Даже во время экстраординарного похода в Новгород и Псков в 1570 г. немало времени уделялось местникам, подававшим челобитные на всем протяжении этой карательной экспедиции. В 1578 г. большую, если не главную, роль в поражении русских войск под Венденом (Кесью) в Ливонии сыграли местнические споры между воеводами. В связи с этим в разрядах какой-то приказной дьяк или подьячий весьма метко написал: "И воеводы опять замшились (поросли мхом, замедлили из-за своих местнических ссор. - В. Б.), а х Кеси не пошли". Дело дошло до того, что Иван IV "прислал к ним (воеводам-боярам, окольничим и т. д. - В. Б.), кручинясь", гораздо более низких по чину и старшинству людей - думного дьяка А. Я. Щелкалова и дворянина Д. Б. Салтыкова, "а велел им итить х Кеси и промышлять своим делом мимо воевод, а воеводам с ними"37.
      Немало хлопот местнические споры доставляли властям и впоследствии: при Федоре Ивановиче и Борисе Годунове, при Лжедмитрии I и Василии Шуйском. Нередко росписи воевод составлялись и переделывались по нескольку раз из-за несогласий. Правительства же действовали по-прежнему: объявляли некоторые службы безместными, временно откладывали "суд и счет", вводили ограничения, касавшиеся принципов, сформулированных ранее. Так, в начале правления Годунова (до 1600 г.) был издан указ о том, что письменные головы служат без мест (письменные потому, что имена голов записывались в разрядные книги). А в декабре 1604 г. царь "указал... в Розряде записать, что левые руки первому воеводе до большова полку другово воеводы дела и счету нет"38.
      Новые явления, свойственные русской истории XVII в., нашли отражение и в местничестве. Это прежде всего относится к изменению состава господствующего класса. Боярство, титулованная знать были сильно ослаблены экономически и политически. По словам Г. Котошихина, "прежние большие роды князей и бояр многие без остатку миновалися"39. В правящую среду влилось немалое число представителей менее знатных, а то и совсем неродовитых фамилий. В течение столетия происходит заметная консолидация класса феодалов. В споры из-за мест втягиваются все новые слои служилых людей, вплоть до провинциального дворянства и дьяков. Даже гости - представители посадской верхушки - начинают претендовать на местническую "честь".
      Местнические нормы в XVII в. еще долгое время сохраняли свою силу, а местнические споры составляли характернейшую черту внутриполитической жизни России того времени, взаимоотношений представителей господствующего класса. Это было особенностью не только России, но и других стран. Во Франции XVII в многие его представители местничались долго и ожесточенно. Например, семьи Ларошфуко и Сен-Симон спорили из-за мест 77 лет!40. "Порода" по-прежнему в значительной степени определяла местническую "честь" человека наряду с его заслугами. Даже в чрезвычайных обстоятельствах 1612 г., когда малопородному кн. Д. М. Пожарскому в силу его положения и личных заслуг подчинялись более знатные лица, в подписях под официальными документами ему приходилось расписываться отнюдь не первым, а после многих других, более чиновных людей. Хотя Кузьму Минина в силу особых заслуг перед Родиной пожаловали в думные дворяне, все же помнили о его происхождении. На это указывали даже иноземцы, например, послы польского короля Сигизмунда, заявившие в 1615 г. одному из князей Воротынских: "Ноне у вас... Кузьма Минин, резник з Нижнего Новогорода, казначеем и большим правителем есть, всеми вами владает, и иные таковые ж многие по приказех у дел седят"41.
      Местничество в XVII в. перестает быть привилегией аристократии, как было веком раньше. Разрядные книги того времени переполнены списками "разрядных" лиц и описаниями их споров из-за мест. Сотни записей подобного рода говорят о стычках лиц не только знатных, но и совсем малых чинов42. Ход рассмотрения местнических дел и решения по ним были обычными. По-прежнему службы объявлялись безместными. 28 июля 1618 г. в ожидании прихода под Москву польского королевича Владислава, не оставившего надежды занять русский престол, правительство объявило такое безместие на два года во всех делах43. То же было во время русско-польской войны 1632 - 1634 годов. Подобная мера принималась ежегодно с 1638 г. по 1645 г. в предвидении нашествия крымских татар44. Правительство сделало только одно исключение: строжайшее указание быть "без мест" получили все воеводы, кроме главнокомандующего кн. И. Б. Черкасского, с которым "с одним" они и должны были "быть". Таким образом, в чрезвычайных военных обстоятельствах высшая военная власть максимально концентрировалась в одних руках.
      Все эти мероприятия вместе с осознанием в правительственных кругах и во всем обществе вреда местничества как раз и подготовили его отмену. Вред местничества сознавался почти всеми - от царя, патриарха и многих бояр до мелких дворян. Против него высказывались такие образованные и влиятельные люди, как Симеон Полоцкий и многие другие. К концу XVII в. оно стало объектом насмешек, о чем свидетельствуют сохранившиеся до наших дней рукописные списки вымышленных разрядов или описаний посольств. Центральная власть проводила двойственную политику по этому вопросу. С одной стороны, она использовала местничество для внедрения централизации, внутреннего распорядка в государственной жизни, для лучшей организации службы феодалов, интересы которых она соблюдала; с другой - вела с ним борьбу, с течением времени все более активную. Наконец, под напором действительности, обветшав и превратившись в помеху на пути к дальнейшему развитию страны, местничество было отменено официально. Правда, и после 1682 г. отдельные, наиболее фанатичные приверженцы местнической старины, наподобие боярина Г. А. Козловского и других, столь же строптивых, пытались местничаться. Но то были уже последние отзвуки собственно местничества, хотя стычки по поводу чиновного старшинства случались и в XVIII в., а такой обычай, как выдача головой за оскорбление чести, дожил до второй половины этого столетия.
      Сильнейший удар местничеству нанес Петр I с его князем-кесарем Ф. Ю. Ромодановским, который, будучи всего лишь стольником, начальствовал в отсутствие царя над всеми (например, во время "Великого посольства" в 1698 - 1699 гг.). Сыграли тут роль также "Всешутейший и всепьянейший собор", упразднение думных чинов, самой Боярской думы и издание Табели о рангах, провозгласившей главенствующее значение принципа выслуги и личных заслуг, а не знатности при служебных назначениях, будь то военное или гражданское поприще. Отмена местничества явилась одним из тех важных начинаний, которыми изобиловала русская история второй половины XVII века.
      Примечания
      1. "Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в государственной коллегии иностранных дел". Ч. IV. М. 1828, стр. 396.
      2. Там же, стр. 397 - 398.
      3. Там же, стр. 399 - 400.
      4. Там же, стр. 404.
      5. Там же, стр. 406 - 410.
      6. С. О. Шмидт. Местничество и абсолютизм (постановка вопроса). "Абсолютизм в России (XVII-XVIII вв.)". М. 1964, стр. 172 - 173.
      7. Там же, стр. 171 - 172.
      8. А. И. Маркевич. История местничества в Московском государстве в XV - XVII веке. Одесса. 1888. стр. 20 - 22 и др.
      9. Там же, стр. 57, 72 и др.
      10. Там же, стр. 96 - 104; С. О. Шмидт. Указ. соч., стр 171, 175.
      11. "Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV-XVI вв.". М. -Л. 1950, стр. 36 - 37, 57, 59, 62; В. И. Буганов. Разрядные книги последней четверти XV - начала XVII в. М. 1962, стр. 104 - 105.
      12. "Разрядная книга 1475 - 1598 гг.". М. 1966, стр. 17; В. И. Буганов. Указ. соч., стр. 107 - 109; А. И. Маркевич. Указ. соч., стр. 241 - 242.
      13. А. И. Маркевич. Указ. соч., стр. 235 - 236.
      14. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 21, стр. 411.
      15. С. О. Шмидт. Указ. соч., стр. 179 - 180.
      16. А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений. Т. 11. М. 1949, стр. 54.
      17. "Русский исторический сборник, издаваемый Обществом истории древностей российских" (РИС). Т. II. М. 1838, стр. 269.
      18. С. О. Шмидт. Указ. соч., стр. 183.
      19. А. И. Маркевич. Указ. соч., стр. 198.
      20. Там же, стр. 193, 204 - 205.
      21. Там же, стр. 337.
      22. РИС. Т. II, стр. 361 - 362.
      23. "Древняя российская вивлиофика". Ч. XIII. М. 1790, стр. 129 - 132.
      24. А. И. Маркевич. Указ. соч., стр. 472.
      25. "Дворцовые разряды (1612 - 1628 гг.)". Т. I. СПБ. 1850, стб. 120 - 123; А. И. Маркевич. Указ. соч., стр. 501 - 502.
      26. "Разрядная книга 1475 - 1598 гг.". стр. 30.
      27. "Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографическою комиссиею" (АЗР). Т. 1. СПБ. 1846, N 192; "Чтения в Обществе истории и древностей российских при? Московском университете", 1847, N 3; А. И. Маркевич. Указ. соч., стр. 248 - 249.
      28. А. И. Маркевич. Указ. соч., стр. 251.
      29. Там же, стр. 252.
      30. РИС. Т. II, стр. 286 - 287.
      31. "Синбирский сборник". М. 1844, стр. 43.
      32. "Разрядная книга 1475 - 1598 гг.", стр. 106 - 107.
      33. Там же, стр. 125 - 126.
      34. Там же, стр. 37.
      35. А. И. Маркевич. Указ. соч., стр. 273.
      36. Там же, стр. 286.
      37. "Синбирский сборник", стр. 67.
      38. С. А. Белокуров. Разрядные записи за Смутное время (7113 - 7121 гг.). М. 1907, стр. 245.
      39. Г. Котошихин. О России в царствование царя Алексея Михайловича. СПБ. 1906, стр. 23.
      40. А. Н. Савин. Местничество при дворе Людовика XIV. "Сборник статей, посвященных В. О. Ключевскому". М. 1909, сто. 254.
      41. АЗР. Т. 4. СПБ. 1851, N 210, стр. 495.
      42. См., напоимер, "Дворцовые разряды". Т. I, стб. 123, 147, 183, 185; т. II. СПБ. 1851, стб. 16, 286, 330, 880.
      43. "Книги разрядные...". Т. I. СПБ. 1853, стб. 559.
      44. "Дворцовые разряды". Т. I стб. 569, 606, 626, 656 и др.
    • Георгий Чичерин. Отец советской дипломатии
      By Dmitry90
      История России богата на имена выдающихся дипломатов, внесших огромный вклад в укрепление международного престижа страны и снискавших поистине всемирную славу. Конечно, в первом ряду здесь следует упомянуть имена князя А. М. Горчакова, занимавшего пост министра иностранных дел Российской империи в период царствования императора Александра II, и А. А. Громыко, самого знаменитого главы внешнеполитического ведомства СССР, занимавшего этот пост в течение 28 лет и своей несговорчивостью заслужившего на Западе прозвище «Мистер Нет». Можно назвать ещё целый ряд довольно известных деятелей, осуществлявших непосредственное руководство внешней политикой России в разные периоды её истории. Их деяния остались в памяти благодарных потомков, навсегда вошли в историю нашей страны и в значительной степени определили вектор её дальнейшего развития.
      Особое место в этом перечне занимает Георгий Васильевич Чичерин – выходец из знатного дворянского рода, которому волею судеб довелось стать фактическим отцом советской дипломатии, занимая пост наркома иностранных дел сначала РСФСР, а затем и СССР в очень непростой период 1920-х гг., в эпоху, когда Советская Россия находилась в международной изоляции и должна была бороться за своё международное признание, своё почётное место в системе глобальных отношений. В конечном итоге это было достигнуто, и Георгию Васильевичу в этом принадлежит немалая заслуга.
      Георгию Чичерину действительно выпало сыграть немаловажную роль в становлении и развитии молодого советского государства и его внешней политики. Находясь в общей сложности на посту наркома по иностранным делам более 12 лет (с мая 1918-го по июль 1930 г.), Чичерин показал замечательный пример служения своему народу и Отечеству. Он внёс значительный вклад в дело защиты завоеваний пролетарской революции, беззаветно трудясь на вверенном ему участке работы. Если пунктирно обозначить основные этапы карьеры Чичерина и его главные достижения на посту наркома, то здесь стоит выделить два эпизода. Во-первых, то, что Георгий Васильевич в составе Советской делегации участвовал в заключении Брестского мира в марте 1918 г. Как бы ни оценивать этот договор (сам В. И. Ленин называл этот мир «похабным»), нельзя не отметить, что в конечном итоге его подписание оказалось правильным решением, грамотным тактическим манёвром, позволившим выиграть время и собраться с силами молодой Советской республике. Во-вторых, то, что в итоге стало главным успехом наркома – его участие в Генуэзской конференции 1922 г., где им был подписан знаменитый Рапалльский договор, сыгравший немалую роль в утверждении положения России на международной арене.
      Георгий Чичерин родился 12 ноября 1872 г. в родовом имении в селе Караул Кирсановского уезда Тамбовской губернии и происходил из старинного дворянского рода. Его отец, Василий Николаевич Чичерин, также служил на дипломатическом поприще, в течение ряда лет занимал довольно видные должности в представительствах России в Бразилии, Германии, Италии, Франции. Его матерью была баронесса Жоржина Егоровна Мейендорф. К слову, свадьба родителей Чичерина состоялась на российском военном корабле в генуэзской гавани – там, где много лет спустя взойдёт дипломатическая звезда их сына.
      Георгий рос впечатлительным, любознательным мальчиком, в атмосфере патриархального, интеллигентного дворянского семейства. С раннего детства он много читал, изучал иностранные языки, считая их главным залогом жизненного успеха. Много лет спустя иностранные дипломаты будут изумляться тем, как легко российский нарком говорит на нескольких основных европейских языках.
      Большое впечатление на юного Чичерина произвела ранняя смерть отца. Разочаровавшись в дипломатической службе, Василий Николаевич сблизился с религиозными сектами, в частности, с евангельскими христианами – протестантской сектой, близкой к баптистам. В России её сторонников именовали редстокистами (по имени её создателя – британского лорда Редстока, который в 1874 г. приезжал в Петербург читать проповеди), а также пашковцами (по имени отставного полковника Василия Александровича Пашкова, который проникся идеями лорда Редстока и организовал «Общество поощрения духовно-нравственного чтения»). Формальным поводом к выходу в отставку стала история с несостоявшейся дуэлью с душевнобольным двоюродным братом жены бароном Рудольфом Мейендорфом, который публично оскорбил Василия Николаевича, за чем должен был последовать вызов на дуэль. Но по религиозным соображениям Чичерин-старший от дуэли уклонился, вследствие чего, по неписанным правилам того времени, ему пришлось подать в отставку. Он вернулся в родное имение, где вёл жизнь обычного помещика. Но, будучи человеком экзальтированным, захваченным духовными поисками, он искал какого-то приложения своим силам и энергии. Кроме того, ему хотелось развеять возможные подозрения в трусости в связи с его отказом от участия в дуэли. Вскоре с миссией Красного Креста он добровольцем отправился на Балканскую войну, где, не жалея себя, вытаскивал раненых с поля боя. Эта поездка оказалась для него роковой. С войны он вернулся тяжело больным человеком и через несколько лет скончался.
      Болезнь и смерть отца наложили мрачный отпечаток на детство Чичерина. Он вёл замкнутый, отрезанный от реальности образ жизни. Основное содержание повседневной жизни семьи составляли совместные молитвы, пение религиозных гимнов, чтение Библии вслух. Но, кроме того, лишённый обычных детских забав, Георгий всерьёз занимался самообразованием, пристрастился к чтению серьёзных книг, в том числе исторических. В будущем это ему очень пригодится.
      В детстве и юности Чичерин находился под большим духовным влиянием матери, которая научила его ценить искусство, воспитала романтическое восприятие человеческого несчастья. Замкнутый образ жизни развил в нём природную застенчивость и замкнутость. В школе ему было тяжело – он плохо ладил с товарищами, да и вообще трудно сходился с людьми. Эти качества останутся с ним до конца жизни.
      С 1884 г. он учится в гимназии – сначала в родном Тамбове, в Тамбовской губернской гимназии, а затем, после переезда в столицу, в 8-ой мужской гимназии. В 1891 г. Чичерин поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета. В 1897 г., после окончания университета, следуя семейной традиции, Чичерин поступил на службу в Министерство иностранных дел, где трудился в Государственном и Петербургском главном архиве МИД. Он участвовал в создании «Очерка истории министерства иностранных дел России», работал в основном над разделом по истории XIX в. Знакомство с архивными документами, исторической литературой, мемуарами государственных деятелей и дипломатов, несомненно, послужили ему подспорьем в дальнейшей дипломатической деятельности.
      В начале 1904 г. Чичерин уехал в Германию, где вступил в берлинскую секцию РСДРП, вошёл в состав Русского информационного бюро и был избран секретарём Заграничного центрального бюро партии. С 1907 г. Чичерин жил преимущественно во Франции и Бельгии, где вёл активную публицистическую деятельность, сотрудничал с изданиями социал-демократического направления и участвовал в создании русскоязычной газеты «Моряк». После начала Первой мировой войны переехал в Лондон, где также сотрудничал во многих социалистических и профсоюзных органах печати. Писал он в этот период и для издававшейся в Париже газеты «Наше слово» под псевдонимом Орнатский, под которым он был широко известен в революционных кругах. Под этим именем знала его и агентура царской полиции, по сведениям которой, к слову, он ссудил немалые личные средства на нужды революционного движения. Также он выступал одним из вдохновителей социал-демократического бюллетеня, печатавшегося на немецком языке в Берлине. В основном публичные выступления Чичерина того периода посвящены проблемам английского рабочего движения.
      После Февральской революции Чичерин стал секретарём Российской делегатской комиссии, которая содействовала возвращению на родину российских политэмигрантов. Он, в духе большевистских идеологических установок, вёл активную антивоенную агитацию, за что в августе 1917 г. английские власти заключили его в одиночную камеру Брикстонской тюрьмы.
      Но о Чичерине помнили в России. Многие лидеры партии большевиков прекрасно знали его по совместной работе в эмиграции и практически сразу после революции стали прочить его на работу в наркомат иностранных дел. Но сначала его было необходимо вызволить из английской тюрьмы, что удалось осуществить в результате довольно хитроумной комбинации. Дело в том, что после Октябрьской революции многие иностранцы, в том числе дипломаты, стали спешно покидать Россию. Но вскоре многим из них советские власти перестали выдавать выездные визы. Отказали в её получении и английскому послу Джорджу Бьюкенену. Условием возобновления выдачи виз было названо освобождение арестованных на чужбине российских революционеров, в том числе Чичерина. В итоге 3 января 1918 г. Георгий Чичерин был освобожден из тюрьмы и через несколько дней вернулся в Россию. Уже 29 января он был назначен заместителем наркома по иностранным делам Л. Д. Троцкого, а 30 мая того же года он стал главой наркомата. Георгий Васильевич целых 12 лет возглавлял НКИД сначала РСФСР, а затем, с 1923 г., и СССР. По тем временам это было рекордом – в других наркоматах, бывало, руководители менялись по несколько раз в год.
      Буквально с первых дней его прихода в наркомат на Чичерина обрушилась огромная масса разнообразных дел. Ведь ему, по сути, предстояло воссоздавать с нуля аппарат наркомата, его структуру управления, а также вырабатывать стратегические основы внешней политики молодого Советского государства. Чичерин, по словам В. И. Ленина, был «работник великолепный, добросовестнейший, умный, знающий». Аккуратный, педантичный, дисциплинированный, Чичерин жил и работал по принципу: la précision est la politesse des rois (точность – вежливость королей). Его главными положительными качествами были высочайшая образованность и личная культура, потрясающая работоспособность, уважительное отношение к товарищам, а также большие способности к иностранным языкам. Он свободно читал и писал на основных европейских языках, знал латынь, хинди, арабский. Свои незаурядные лингвистические познания он не раз демонстрировал во время выступлений на различных международных конференциях. Блестящие, энциклопедические знания Чичерина, его высочайшая интеллигентность вошли в историю российской и международной дипломатии.
      При всём том, Чичерин был человеком непростым, и ладить с ним удавалось не каждому. Ему назначили двух заместителей – больше в те годы не полагалось. Если с Л. М. Караханом, курировавшим государства Востока, они, по словам наркома, «абсолютно спелись», без труда распределяли работу и поддерживали прекрасные товарищеские отношения, то с другим своим заместителем, М. М. Литвиновым, ведавшим западными странами, который сам метил на первые роли, отношения у Чичерина не сложились. У них были разные представления о механизме работы наркомата, и многие вопросы Литвинов решал в обход своего непосредственного начальника. Справедливости ради, многие дипломаты действительно подтверждали, что, при всех своих дарованиях, Чичерин был не самым сильным администратором. Сам Ленин, давая ему характеристику, указывал на «недостаток командирства», впрочем, не считая это слишком уж серьёзным грехом. Чичерин стремился сам решать все дела, вникая в мельчайшие детали. Он мало кому доверял, пытаясь читать все бумаги, приходившие в наркомат, даже те, на которые ему не стоило тратит время. А. М. Коллонтай, знаменитая революционерка, а тогда – полномочный представитель Советской России в Норвегии, как-то записала в дневнике: «Литвинов в отпуске. Остался один Чичерин, это хуже. Как человек и товарищ он обаятельный, но директив его не люблю – не четки, многословны». В значительной степени это соответствовало действительности. Впрочем, в этой связи нельзя не привести свидетельство известного советского дипломата Г. З. Беседовского, который в 1929 г. отказался вернуться в СССР и остался в Париже, где служил советником в советском полпредстве: «Чичерин был, несомненно, выдающейся фигурой, с крупным государственным размахом, широким кругозором и пониманием Европы. Первые годы НЭПа особенно пробудили в нём энтузиазм работы. В эти годы даже постоянные интриги Литвинова не убивали в нём воли к работе». Далее Беседовский пишет о внутренних дрязгах в наркомате, о разделении его работников на сторонников Чичерина и Литвинова. Понятно, что это негативно сказывалось как на моральном и физическом состоянии Чичерина, так и на всей работе наркомата.
      Несмотря на все трудности, Г. В. Чичерину многое удалось сделать на посту наркома. Ему приходилось заниматься и разработкой перспектив отношений России с другими государствами, и ведением довольно тяжёлых переговоров, многократно встречаясь с различными политическими деятелями западных и восточных стран. Ему удалось провести довольно успешные переговоры с государствами Прибалтики, а также нашими восточными соседями – Афганистаном, Ираном и Турцией, с которыми были заключены первые равноправные договоры. Звёздный час Георгия Васильевича наступил весной 1922 г., когда в итальянской Генуе собралась мировая политическая элита, чтобы определить будущее послевоенной Европы. Решение о созыве этой конференции было принято 6 января 1922 г. Верховным Советом Антанты. На неё, помимо членов этого Совета (Бельгии, Великобритании, Италии, Франции и Японии), были приглашены также поверженная Германия и отвергнутая мировым сообществом Россия. Возглавить делегации предлагалось главам государств, но ни В.И.Ленин, ни второй на тот момент человек в стране – Л. Д. Троцкий, в Геную не поехали. Россия в Италии представлял нарком иностранных дел Г. В. Чичерин.
      Чичерин всерьёз воспринял возложенную на него миссию, считая, что конференция – отличный шанс для России прорвать международную изоляцию и решить ряд неотложных вопросов. В частности, получить заём от западных стран, который позволит восстановить разрушенное хозяйство страны. Но решение этого чрезвычайно важного вопроса упиралось в идеологические догмы, преодолеть которые наркому оказалось не под силу.
      Революция национализировала имущество не только российских, но и иностранных владельцев. Это было крайне болезненно для европейцев и вызвало весьма негативную реакцию с их стороны. Кроме того, большевики отказывались признавать долги, сделанные царским и Временным правительствами, на чём также настаивали европейские государства. Чичерин искренне считал, что ради налаживания торговых и экономических отношений с западными странами и получения от них денежного займа Россия в этих вопросах может пойти на некоторые уступки. Его в этом поддержал известный большевик Л. Б. Красин, в течение ряда лет занимавший видные хозяйственные и дипломатические посты. Красин был одним из немногих большевиков, понимавших, что такое современная экономика и торговля. И он также отлично понимал, что без западных займов слабой советской экономике придётся непросто. Он настаивал на том, чтобы Россия признала долги перед западными странами, но Ленин эту идею отверг.
      В итоге генуэзская конференция не принесла России серьёзных дивидендов. Российская делегация выдвинула на конференции заведомо неприемлемые условия: западные державы должны признать советскую власть де-юре, отказаться от требования возврата военных долгов и выделить России большой кредит. Эти условия западные державы ожидаемо отвергли. Радикально улучшить отношения с внешним миром и получить кредиты на восстановление экономики тогда не удалось. Чичерин считал это ошибкой, но вынужден был подчиниться указанию политбюро. Хотя сам Чичерин пытался сделать некий шаг навстречу миру. 10 апреля 1922 г., выступая в Генуе, он говорил о возможности сосуществования и экономического сотрудничества государств с различным общественным строем. Представителям других государств это следовало понимать в том смысле, что Советская Россия отказывается от политики экспорта революции и намерена устанавливать нормальные отношения со всем миром.
      В итоге единственным реальным итогом конференции стал заключённый в небольшом соседнем городке Рапалло договор с Германией о взаимном признании и восстановлении дипломатических отношений. Обе страны отказывались от взаимных претензий и намеревались начать двусторонние отношения с чистого листа. На тот момент этот договор был выгоден обеим странам, оказавшимся в положении париев Европы, отверженных остальным миром.
      Тяжёлая, чрезвычайно напряжённая работа вкупе с интригами и дрязгами внутри наркомата подорвали здоровье Чичерина. В сентябре 1928 г. он отправился на излечение в Германию. Формально он оставался наркомом, встречался с немецкими политиками, но понимал, что, скорее всего, по возвращении в Москву ему придётся сложить полномочия и уйти в отставку. В январе 1930 г. Чичерин вернулся в Россию, а 21 июля того же года президиум ЦИК СССР удовлетворил его просьбу об отставке и освободил от замещаемой должности. Скончался Георгий Чичерин в 1936 г., немного не дожив до начала массовых репрессий, обернувшихся, в том числе, массовой зачисткой наркомата, в ходе которой был расстрелян его бывший заместитель Лев Карахан.
      Неутомимый и добросовестный труженик, идеалист, преданный делу, ненавидевший мещанство и карьеризм, Чичерин казался многим коллегам странным человеком. Его уважительно именовали «рыцарем революции». Аскет, убеждённый холостяк, он жил в здании наркомата. Считал, что нарком всегда должен оставаться на боевом посту и требовал, чтобы его будили в случае острой надобности прочитать поступившую ночью телеграмму или отправить шифровку полпреду. Чичерин мало спал, ложился, как правило, уже на рассвете. Иностранных послов зачастую принимал поздно ночью, а то и под утро.
      Георгий Васильевич так определял основные черты своего характера: «Избыток восприимчивости, гибкость, страсть к всеобъемлющему знанию, никогда не знать отдыха, постоянно быть в беспокойстве». Чичерин любил и понимал музыку, часто играл на рояле, стоявшем у него в кабинете. Особенно любил исполнять сочинения Моцарта, которого называл «лучшим другом и товарищем всей жизни».
      Человек тонкой душевной организации, чрезвычайно ранимый, Чичерин тяжело переживал дрязги в наркомате и своё несколько двойственное положение в партийном руководстве. Георгий Васильевич с ранних лет участвовал в революционно-освободительном и социал-демократическом движении, но в партию большевиков вступил только в 1918 г., когда вернулся в России после 12 лет, проведённых в эмиграции. Это определяло его невысокое место в иерархии партийной элиты, гордившейся большим дореволюционным партийным стажем. Только в 1925 г. Чичерин был избран членом ЦК. Партийная верхушка так и не избавилась от несколько пренебрежительного и высокомерного отношения к Чичерину, и далеко не все его предложения принимались и одобрялись руководством партии. При том что он был одним из самых грамотных и компетентных членов тогдашнего руководства и наиболее здраво судил о происходящем вокруг.
      Угнетающе действовали на Чичерина и периодически устраивавшиеся чистки в аппарате наркомата, которые означали, по его словам, «удаление хороших работников и замену их никуда не годными». Он также возражал против приёма на дипломатическую работу партийно-комсомольских секретарей, которые в большей степени занимались демагогией, нежели реальной работой.
      Помимо всего прочего, нельзя не отметить, что Чичерин был превосходным оратором и пропагандистом идей революции и ленинских принципов внешней политики. Эти его качества ярко проявились в первой же политической речи Чичерина на родной земле, произнесённой им в январе 1918 г. на III Всероссийском съезде Советов. Революционная эпоха предъявляла к любому крупному государственному деятелю такие требования, как наличие ораторских, публицистических талантов, способности убеждать массы в правоте проводимой политики. Естественно, это касалось и дипломатов, которым приходилось иметь дело с международной общественностью, с правительствами и широкими общественными кругами иностранных государств, по большей части враждебно настроенных к Советской России. Чичерин, будучи ярким полемистом и обладая даром слова, использовал любую трибуну – будь то газетная статья или публичное выступление – чтобы донести до широких масс как в России, так и за её пределами основные принципы внешней политики, проводимой партией большевиков. Отличительные особенности Чичерина как пропагандиста, оратора, публициста – живость слова, богатство интонаций и красок, умелое, экономичное использование речевых средств при изложении существа предмета, ёмкое построение фраз, чёткое определение центральной мысли. Для его выступлений также характерно использование крылатых выражений, пословиц и поговорок, цитат из художественной литературы. Это говорило о его высочайшей образованности и культуре речи, которые позволяли Чичерину максимально полно и доходчиво доносить свои идеи до аудитории.
      Георгий Чичерин стал вторым наркомом по иностранным делам в Советской России и первым профессионалом на этом посту. Он был трагической фигурой, плохо приспособленной к советской жизни. Но именно он заложил основные, базовые принципы советской дипломатии, просуществовавшие почти до самого конца существования СССР. Именно при нём СССР вышел на мировую арену, стал полноправным членом международного сообщества. И в этом огромнейшая заслуга Георгия Чичерина, который снискал всеобщее уважение при жизни и оставил о себе добрую память после смерти.
    • Шевеленко А. Я. Реальный д'Артаньян
      By Saygo
      Шевеленко А. Я. Реальный д'Артаньян // Вопросы истории. - 1977. - № 11. - С. 212-219.
      Сравнительно немногие герои литературных произведений могли бы похвастаться такой известностью, как д'Артаньян - персонаж романов А. Дюма-отца "Три мушкетера", "Двадцать лет спустя" и "Виконт де Бражелон". У этого персонажа имелся исторический прообраз - реальный д'Артаньян, живший и действовавший в XVII веке. Похождения первого давно уже составили яркую страницу мировой литературы, а приключения второго были достаточно примечательными эпизодами истории той эпохи, когда во Франции утвердилась абсолютная монархия. Реальный д'Артаньян, истинный сын своего времени, прошедший путь от малоизвестного потомка обедневшего провинциального дворянского рода до генерала, верой и правдой служил этой монархии. Если вспомнить, что то было время становления французской буржуазии как класса и попыток неограниченно правивших королей утвердить свое господство, балансируя между двумя социальными силами - феодалами и буржуа1; что Франция вела продолжительные и кровопролитные войны; что в самой стране развернулась острейшая классовая и политическая борьба, - будет понятно, почему такая фигура, как д'Артаньян, может представлять вполне определенный интерес.
      Однако проследить его деяния не так-то просто. Их отчасти заслонили собой творческие конструкции ряда мастеров пера, который открывается писателем конца XVII - начала XVIII в. Г. Куртилем. В середине этого ряда стоит Дюма-отец, а завершают его авторы многочисленных историографических и литературоведческих эссе прошлого и настоящего столетий. Их создатели, разобравшись в некоторых основных фактах, одновременно противоречат друг Другу в существенных деталях, осложняя и без того запутанный вопрос. Прежде всего отметим нередкое смешение в одном прообразе литературного героя минимум трех фактически существовавших военно-политических деятелей, так что реальный д'Артаньян (до XVIII в. эта фамилия писалась несколько иначе, а читалась Артэньян) буквально един в трех лицах.
      Расчленим же эту "троицу". Все д'Артаньяны имели отношение к одноименному феодальному поместью в нынешнем департаменте Верхние Пиренеи (округ Тарб, кантон Викан-Бигорр). К концу прошлого столетия в селении Артаньян, давно пришедшем в упадок, проживало немногим более 600 человек. Но в средние века местный замок был цитаделью графства в Беарне, этой южной части Гаскони2. Гаски (гасконцы) - северное, офранцузившееся крыло пиренейских басков, смешавшихся с галлами и вестготами, еще сохраняли к XVII в. языковые и культурно-этнические отличия особой народности, быстро втягивавшейся тем не менее в общефранцузскую жизнь. Когда король Наварры и частично владетель Гаскони стал французским королем Генрихом IV, вслед за ним потянулись на север и иные обитатели южного края. Они покровительствовали друг другу, тащили товарищей "наверх", сообща подставляли конкурентам ножку и образовали в Париже настоящее землячество. Поскольку Генрих IV и его сын Людовик XIII больше доверяли землякам, то подразделение королевских конных мушкетеров (официально получили звание королевских в 1622 г.), несшее придворную службу, состояло почти исключительно из гасконцев, а они использовали уникальный шанс и, подражая коронованным соотечественникам, делали парижскую карьеру. Немало гасконцев было также среди королевских гвардейцев. В данных ротах, позднее - полках, служили и все интересующие нас д'Артаньяны.
      Этот фамильный графский титул достался им по женской линии, от семейства Монтескью-Фезансак. Городишко Монтескью, имевший в начале XX в. менее 1 тыс. жителей, находится в департаменте Жер3. Он был древней столицей баронства Арманьяк, откуда в XIV и XV столетиях "арманьяки" - дворянские отряды титулованных бандитов - уходили на большую дорогу. Самый известный из графов д'Артаньян той эпохи, Пьер де Монтескью (1645- 1725 гг.), как раз и являлся уроженцем Арманьяка. Сначала королевский паж, а потом мушкетер, он воевал за интересы Французской монархии на полях Фландрии, Бургундии и Голландии, сражался в 1667 г. при Дуэ, Турнэ и Лилле, в 1668 г. - при Безансоне, а на рубеже XVIII в. за участие в ряде боевых кампаний был введен в избранное число военных правителей провинций. Как генерал-майор4, затем генерал-лейтенант, полномочное лицо короля, он практически неограниченно повелевал в Артуа и Брабанте5. Став в 1709 г. маршалом Франции (именно тогда он официально сменил имя д'Артаньян на Монтескью), он поднялся еще выше и распоряжался в Бретани, Лангедоке и Провансе, а в 1720 г. вошел при малолетнем Людовике XV в регентский совет6. Различные эпизоды бурной жизни этого гасконца были впоследствии по мелочам использованы при лепке образа литературного героя. Но в целом перед нами - "другой" д'Артаньян, хотя и сыгравший в истории Франции более важную роль, чем персонаж известных романов.
      Еще один д'Артаньян той эпохи также являлся современником своих нечаянных соперников по будущей славе и тоже внес самим фактом своего существования долю путаницы в вопрос о прототипе литературного героя. Носивший от рождения имя Жозеф де Монтескью, этот граф д'Артаньян (1651 -1728 гг.) стал 17-ти лет мушкетером, служил в армейских частях, в гвардии и вновь мушкетером, причем достиг, как и его однофамильцы, не только генеральских званий, но даже офицерских в войсках королевской свиты (должность среднего офицера мушкетеров считалась выше полевой генеральской). Так, он получил чин гвардии капитана в 1682 г., корнета (то есть всего лишь прапорщика) мушкетерской кавалерии в 1685 г., бригадного генерала в 1691 г., младшего лейтенанта мушкетеров в 1694 г., генерал-майора в 1696 г., капитан-лейтенанта 1-й роты мушкетеров в 1716 году7. Любопытно, что и Пьер, и Жозеф воевали под начальством третьего, "основного" д'Артаньяна, причем Жозеф был его двоюродным братом со стороны матери, а после его смерти перенял титул д'Артаньян.
      Прежде чем перейти к этому третьему (но далеко не последнему) обладателю столь известной фамилии, чье место в исследовании особенно существенно, целесообразно сказать о том, каким же образом он попал в литературу. Заслуга эта принадлежит Гасьяну Куртиль де Сандра (1644 - 1712 гг.), современнику всех трех исходных д'Артаньянов. К 1678 г. он достиг чина полкового капитана, но пренебрег военной карьерой ради публицистики. Имея знакомых среди лиц высшей знати, Куртиль долгие годы тщательно собирал слухи и сплетни, записывал чужие рассказы и хронику дня, интересовался семейными архивами, приобретал редкие издания и в результате накопил массу любопытных сведений. Он написал десятки романов, очерков, памфлетов и фельетонов на исторические, политические, военные и амурные темы, предав огласке множество тайн, интриг и интимных вещей из жизни французского двора, Парижа и сотен разнообразных людей. После его кончины осталось 40 томов рукописей, в которых хватило бы колоритного материала еще не одному писателю. Во Франции при Людовике XIV напечатать все это было абсолютно невозможно. И Куртиль в 1683 г. уехал в Голландию, где и начал серию публикаций, иногда под своим именем, иногда под псевдонимом Монфор, а иногда анонимно, причем значительная часть его сочинений, увидевших свет в Амстердаме и Лейдене, имеет выходные данные вымышленного издателя Пьера Марто в Кёльне. Как только Куртиль возвратился на родину, его арестовали, чтобы припугнуть. Выйдя на свободу, он снова уехал в Голландию и до 1702 г. не выпускал пера из рук. Вторично вернувшись в Париж, угодил на девять лет в Бастилию, вскоре после чего умер8.
      Среди его сочинений имелось и такое: "Воспоминания г-на д'Артаньяна, капитан-лейтенанта первой роты королевских мушкетеров, содержащие множество частных и секретных вещей, которые произошли в правление Людовика Великого"9. Первый том охватывает время до 1649 г., второй - до 1655 г., третий - до 1673 года. Автором, как видим, назван офицер мушкетеров, живший практически незадолго до того, как книга увидела свет. К тому же начальников самого почетного рода войск знали тогда во Франции все. Эти обстоятельства позволяли современникам проверить реальность приводимых в сочинении фактов и считать Куртиля публикатором или редактором-составителем, придавшим каким-то запискам распространенную форму мемуаров. Не случайно данные воспоминания неоднократно цитируются затем в работах различных писателей и историков начала XVIII в, как бесспорные. Написанные простым и ясным языком, содержащие ряд ярких эпизодов, хотя взаимно и не связанных, но объединенных вокруг увлекательной биографии, воспоминания любопытны сами по себе в качестве памятника эпохи. И даже если бы потом не появился писатель Дюма, то рано или поздно они все равно привлекли бы к себе внимание специалистов, после чего неизбежно встал бы вплотную вопрос о личности мемуариста. Среди не менее полудюжины д'Артаньянов, чьи биографии в той или иной мере отразились в этих воспоминаниях, лишь один был в описываемое время главным начальником мушкетеров. К тому же его жизненный путь более, чем у других, приближается официальной канвой событий к узловым пунктам повествования, изданного якобы в Кёльне. Так мы подошли к третьему, основному прототипу человека, прославленного Александром Дюма.
      Но в воспоминаниях 1700 г. никаких генеалогических сведений о герое не содержится. Их выявили по крохам в малодоступных источниках за последние 100 лет. Его матерью была Франсуаза де Монтескью, род которой владел замком Артаньян. Отцом являлся Бертран II, барон де Бац (точнее - Баатц), граф де Кастельмор, чьи предки приобрели все эти титулы, купив их у казны. Они были тесно связаны соседством, хозяйственными и политическими интересами с представителями будущей династии Бурбонов, а дед "нашего" д'Артаньяна барон Мано III10 провел детство в компании короля Генриха IV и считался его близким товарищем. Родившегося между 1611 и 1623 гг. внука последнего звали Шарль. Любопытно, что ни Куртиль, ни позднее Дюма, который заставил гасконца родиться в 1607 г., не приводят этого имени. Куртиль, избегавший порою точности, мог сообразовывать свои действия с тем, что многие иные представители графской семьи д'Артаньян были еще живы и занимали видные должности, а Дюма просто не знал, как зовут его героя...
      Покинув Гасконь ради столицы, Шарль де Бац воспользовался протекцией своего дядюшки при дворе, оперся на опыт уже служивших мушкетерами старших братьев и поступил в гвардию кадетом. В XVIII столетии это понятие не вполне совпадало с его нынешним значением. Кадетами (то есть буквально "малышами") называли тогда находившихся на военной службе юношей, проходивших предофицерскую практику. На деле же это означало, числясь в должности, довольно беспутно проводить время среди себе подобных. Знаменитый военный деятель Людовика XIV, фортификатор и академик С. Вобан так отзывался о кадетах: "Все это люди по большей части безродные, без заслуг, ничего не дающие службе, они ничего не замечают, ни о чем не думают и ничего не знают, кроме фехтованья, танцев и ссор, да к тому же еще весьма дурно образованы"11. Именно в Париже, куда Шарль попал на много лет позже, чем того захотелось Дюма, он окончательно переменил имя со стороны отца - граф де Кастельмор - на имя по линии матери - граф д'Артаньян, так как материнская родня была знатнее. Он участвовал в осаде Арраса в 1640 г., где прошел школу молодечества в одной компании с такими забияками, как С. Сирано де Бержерак12; стал мушкетером в 1644 г.; с 1646 г. находился в свите кардинала Мазарини и выполнял в разных местах его тайные поручения; получил в 1649 г. чин лейтенанта гвардии, в 1650 г. - гвардейского капитана, а в 1658 г. удостоился звания младшего лейтенанта королевских мушкетеров и мог теперь отдавать приказания гарнизонным бригадным генералам. После того как Людовик XIV добавил к первой, серой роте мушкетеров вторую, черную, с пелериной иного цвета, д'Артаньян навсегда оставил гвардию и исполнял должность командира "серых", заменяя самого герцога Неверского. Под 1667 г. источники упоминают о нем как о капитан-лейтенанте мушкетеров (капитаном же числился сам король!) и бригадном генерале армейской кавалерии. При дворе он занимал посты начальника королевских птиц и королевских собак, а погиб в 1673 г. при осаде Маастрихта, руководя действиями двух других д'Артаньянов, но годом раньше (а не несколькими мгновениями, как у Дюма) успел стать "полевым маршалом", то есть генерал-майором. Что касается его личной жизни, то хотя Дюма предпочел нарисовать его бездетным холостяком, гасконец женился незадолго до смерти на зажиточной дворянке Анне-Шарлотте де Шанлеси и имел детей, причем наследный принц и герцогиня де Монпансье участвовали в крещении одного из них13.
      Псевдокёльнские воспоминания выхватили из его биографии отдельные события, касавшиеся не столько карьеры (что тут особенного?), сколько пикантных подробностей личной жизни и придворных междоусобиц. Неизвестно, знавал ли Куртиль персонально кого-то из д'Артаньянов и откуда он добыл факты для своего труда. Приходится верить сочинителю на слово. Все читавшие Дюма могут найти у Куртиля, правда, в обрамлении иных деталей, уже знакомые им события и фигуры: путешествие молодого человека из Гаскони в Париж, столкновение с неким Ронэ (у Дюма - Рошфор14) и потеря письма к командиру мушкетеров де Тревилю, дуэль возле Пре-о-Клерк, вражда с кардинальской стражей, служба в роте королевских гвардейцев дез Эссара, объятия безыменной кабатчицы (Дюма нарек ее Бонасьё), ужасная миледи. В роман "Двадцать лет спустя" попали служба у кардинала Мазарини, поездка через Ла Манш в связи с событиями Английской революции; в роман "Виконт де Бражелон" - арест суперинтенданта финансов Н. Фуке. В то же время Куртиль ничего не пишет об истории с алмазными подвесками, которые Анна Австрийская подарила герцогу Бекингэму. Отсюда видно, что Дюма черпал материал не из одних "Воспоминаний г-на д'Артаньяна", ибо алмазные подвески фигурируют в сочинении П. Л. Рёдрера "Политические и любовные интриги французского двора", а ряд других фактов и эпизодов заимствован из произведений "Трагикомические новеллы" П. Скаррона, "Занимательные истории" Г. Тальмана де Рео и т. д.; еще обильнее заимствования во втором и третьем романах трилогии15.
      Препарируя Куртиля, Дюма щедро использовал право писателя на художественный вымысел. Достаточно упомянуть, что его литературный персонаж попадает в Париж в 1625 г., в то время как Шарлю это удалось лишь в 30-е годы XVII в., а Пьеру и Жозефу - в 60-е. Но мы, конечно, имеем в виду только судьбу действующих лиц, ибо говорить об отсутствии в мушкетерских романах более важных явлений социального плана означает требовать от романтика-волюнтариста того, о чем тот даже не подозревал. В самом деле, тщетно стали бы мы искать в сочинениях Дюма хотя бы намека на исторические законы. На их месте царит господин Случай. Само собой разумеется, нелепо отрицать роль случайностей вообще, ибо они наполняют жизнь. Но тот факт, что сквозь сцепление случайностей пробивает себе дорогу подчиняющая их закономерность, Дюма никогда не сумел постичь даже отдаленно. На страницах его книг в качестве движущей силы истории превалирует то, что лежит на поверхности, - деньги и эмоции, преимущественно любовь. А когда любовь еще оседлает интригу, то она у него способна творить чудеса. Так что при всех блестящих достоинствах Дюма как писателя его исторические романы не столько "исторические", сколько "романы".
      В это суждение следует тем не менее внести одну поправку. Дюма мог все поставить с ног на голову, когда речь шла о масштабных классовых поединках, о "большой политике". Но он удивительно точен, описывая цвет мушкетерской накидки или форму шпажного эфеса. Правда, причина того объясняется не только его эрудицией. У Дюма имелось множество сотрудников, иногда известных, а порою безыменных, помогавших ему собирать материал и придавать собранному первоначальные контуры16. Почти все из своих 250 или более топ" литературных произведений Дюма-отец написал в содружестве, хотя главная их часть носит лишь его имя. Соавторы часто ссорились, особенно из-за финансовой стороны дела, но кооперацию прерывали не сразу. Как раз при работе над "Тремя мушкетерами" роль гида по старинным сочинениям, этим шкатулкам, набитым увлекательными эпизодами, взял на себя Огюст Маке.
      Маке был историографом национального быта, преподавателем лицея Карла Великого. Его статьи, разбросанные по различным периодическим изданиям и посвященные деталям повседневной жизни в прошлом, известны лишь узкому кругу специалистов. Они напоминают по содержанию сочинения русского ученого И. Е. Забелина17, а по стилю - А. К. Толстого с тою разницей, что калибр французского автора значительно мельче. Популярнее были пьесы и романы последнего. Не обладавший пылкой фантазией и сочным языком Дюма, Маке зато очень аккуратен и достоверен при описании старинной мебели, одежды, зданий, оружия, пищи и т. п. Дюма мог как угодно пререкаться с Маке, но абсолютно доверял ему, когда тот создавал материальный фон сочиненной автором интриги18. Кроме того, помогали Дюма подбирать материал еще и писатель Поль Мёрис и драматург Жюль Лакруа, консультировавшийся у своего брата, знаменитого библиографа-медиевиста Поля Лакруа. Вот почему литературный д'Артаньян одевался, ел, скакал и сражался точь-в-точь, как его реальный прототип. Так что здесь историкам не в чем упрекнуть Дюма.
      "Три мушкетера" были впервые опубликованы в 1844 г., "Двадцать лет спустя" - в 1845 г., "Виконт де Бражелон" - между 1848 и 1850 годами. Во вступлении к роману писатель рассказывает, что, найдя в библиотеке "Воспоминания г-на д'Артаньяна", он с интересом прочитал их и обратил внимание на загадочные псевдонимы трех мушкетеров - Атос, Портос, Арамис. Долго искал он разгадку, пока не наткнулся с помощью ученого мужа Полена Пари19 на рукопись "Памятная записка г-на графа де Ла Фер о некоторых событиях, случившихся во Франции в конце правления короля Людовика XIII и начале правления короля Людовика XIV". Этот граф расшифровывает три псевдонима, причем рукопись его столь интересна, что Дюма решил представить ее на общий суд20. Таким образом, хотя писатель и упомянул о труде Куртиля, но тут же отвлекающим маневром переключил внимание читателей на иной источник. Конечно, он придумал бы другой маскирующий ход, если бы знал, что подлинный Атос, олицетворявший у него графа де Ла Фер21, никак не мог написать что-либо о правлении Людовика XIV, ибо скончался после дуэли в том же 1643 г., когда умер Людовик XIII и когда "наш" д'Артаньян еще не стал даже мушкетером.
      Роман произвел фурор. Имя д'Артаньяна было у всех на устах. В кратчайший срок мещанский ажиотаж сделал четвертого мушкетера национальным героем и возвел его на пьедестал едва ли не рядом с Орлеанскою девой. Публике хотелось знать, где и когда фактически действовал ее кумир. И трилогия еще не подошла к концу, как любители исторической правды уже полезли в старинные хроники. Такой серьезный человек, как хранитель отдела печатных изданий Королевской библиотеки Эжен д'Орьяк, публикует двухтомную книгу22, с которой, собственно, и началось "артаньяноведение". Не обнаружив истоков компетентности Дюма, он тем не менее установил реальность бытия д'Артаньяна и переиздал записки Куртиля. Тут читатели стали забрасывать вопросами самого Дюма. Последний отмалчивался. Правда, в 1868 г. он в издававшемся им эфемерном журнале-мотыльке "Le D'Artagnan" поместил несколько попутных высказываний насчет происхождения своих героев, но не столько прояснил вопрос, сколько затемнил его.
      За дело взялись местные патриоты, особенно гасконские краеведы. Статья следовала за статьей. Постепенно они добились установки мушкетерам памятников и открытия мемориальных досок. Кроме того, был накоплен немалый фактический материал. В начале XX в. увидели свет исследования, в которых проблема ставилась достаточно широко. Подверглись изучению на базе разнообразных источников все персонажи трилогии, вместе и порознь. На этом пути специалисты добились ощутимых успехов. Так, Жан де Жоргэн проследил родословную и карьеру де Тревиля (фактически - Труавиль), а также установил, кого именовали Атосом, Портосом и Арамисом. Оказалось, что это вовсе не псевдонимы, как полагал Дюма, а подлинные имена трех человек, таких же гасконцев, как д'Артаньян. Атос - двоюродный племянник де Тревиля Арман де Силлег д'Атос д'Отвьель, потомок богатого буржуа, приобретшего дворянский титул за деньги. Портос - сын военного чиновника-протестанта Исаак де Порто. Арамис - сын квартирмейстера мушкетерской роты и двоюродный брат (или племянник) де Тревиля Анри д'Арамиц23.
      Фундаментальной была работа крупного архивиста и источниковеда Шарля Самарана24. Обобщив и подытожив уже накопленное наукой, он произвел, помимо того, самостоятельные изыскания, включая обследование сотен малоизвестных изданий за два века, и обстоятельно рассказал о месте рождения д'Артаньяна и его родственниках, его жизни в Париже, службе в гвардии и мушкетерах, домашнем быте, роли в борьбе между двумя министрами финансов - Кольбером и Фуке, взлете его военной звезды, деятельности на посту правителя г. Лилля и гибели во время второй голландской кампании французской армии. С тел пор ни один исследователь не сумел добавить к результатам, полученным Самара-ном, ничего сколько-нибудь ощутимого. Не сделала этого даже английская "Дюма-ассоциация", 2 - 4 раза в год выпускавшая особый журнал25.
      Советский читатель, не знакомый со специальной французской литературой, мог встретить в 1928 г. первое четкое, но беглое упоминание об эксплуатации Дюма-отцом записок Куртиля - в великолепном этюде А. А. Смирнова, касавшемся литературной техники Дюма26. Однако в ту пору у нас никто не сопоставлял детально романа и его текстового предшественника27. Так, еще и в 1941 г. Т. В. Вановская ошибочно полагала, что Дюма как фактограф - не более чем плагиатор, который "целиком" почерпнул материал из Куртиля, включая даже "самые мелкие детали"28. За последнее время в различных периодических изданиях начали появляться небольшие статьи, авторы которых достаточно вольно и обычно в сенсационном духе излагают вышеописанные сведения о Шарле д'Артаньяне, взятые к тому же преимущественно из вторых или даже третьих рук29. Советские историки почти не занимались этим сюжетом. Исключением является книга Е. Б. Черняка30, где вопрос освещен хотя и не очень подробно, но весьма квалифицированно. Немалый интерес вызывает в ней описание тайных заданий, которые Шарль получал от Мазарини.
      Что касается семейства де Бац - д'Артаньян в целом, то с XVI столетия и до XIX почти все его представители отличались едва ли не фанатической приверженностью к династии Бурбонов. Особенно "прославился" на этом поприще Жан де Бац, который в годы Французской буржуазной революции конца XVIII в. неоднократно учинял контрреволюционные заговоры с целью спасти от народного суда взятых под стражу Людовика XVI, Марию-Антуанетту и их приближенных, потом бежал в эмиграцию, вернулся при Консульстве, а после Реставрации был возведен за заслуги перед династией, как и многие его предки, в генеральское звание31.
      В заключение - еще два слова о Шарле. Стало уже тривиальностью, что когда заходит речь о самом известном герое романов Дюма, то литературоведы, как правило, употребляют эпитет "верная шпага". Действительно, Шарль д'Артаньян был в определенном смысле слова "верной шпагой", яростно защищая интересы феодального класса и его государства.
      Примечания
      1. См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 21, стр. 172.
      2. M. Bois, C. Durier. Les Hautes-Pyrenees, etude historique et geographique du departement. Tarbes. 1884.
      3. H. Polge. Auch et la Gascogne, le Gers en quatre jours. Toulouse. 1958.
      4. Генерал-майор назывался в ту пору "полевой маршал" (le marechal des camps), выше которого стоял генерал-лейтенант. Еще выше - маршал Франции, иначе маршал короля (R. -P. Daniel. Histoire de la milice francaise. Vol. II. P. 1721). Между прочим, герой Дюма, ставший лишь "полевым маршалом", то есть вторым снизу генералом (младшим считался бригадный), отнюдь не являлся маршалом в нашем понимании слова. Так что все подобные истолкования, встречающиеся и у Дюма, и у переводчиков его на русский язык, и v неспециалистов, ошибочны.
      5. P. Anselme. Histoire genealogique et chronologique de la maison royale de France. T. VII. P. 1733, p. 684.
      6. H. Leclercq. Histoire de la Regence pendant la minorite de Louis XV. Vol. 2. P. 1921.
      7. G. Sigaux. Preface au C de Sandras. Memoires de Monsieur d'Artagnan. Mayenne. 1965, p. 18.
      8. J.-M. Querard. La France litteraire. T. XI: A-Razy. P. 1854; В. М. Woodbridge. Gatien de Courtilz, sieur du Verger. P. 1925.
      9. "Memoires de M. d'Artagnan, capitaine-lieutenant de la premiere compagnie des mousquetaires du rois, contenant quantite de choses particulieres et secretes qui se sont passees sous le regne de Louis le Grand". Cologne. 1700.
      10. F.-A. Aubert de la Chesnays des Bois. Dictionnaire de la noblesse. Vol. II. P. 1785.
      11. Цит. по: G. Mongredien. La Vie quotidienne sous Louis XIV. P. 1948, p. 153.
      12. P. Brun. Savinien de Cyrano Bergerac. Gentilhomme parisien. L'Histoire et la legende. De Lebret a M. Rostand. P. 1909, p. 13. Знакомство д'Артаньяна и де Бержерака, в свою очередь, обросло легендами. Их использовали Поль Феваль-сын и Максимьян Лассэ, написавшие роман "Д'Артаньян против Сирано де Бержерака" (P. Feval-fils, M. Lassez. D'Artagnan contre Cyrano de Bergerac. P. 1925).
      13. A. Jal. Dictionnaire critique de biographie et d'histoire. P. 1872, pp. 70 - 73; Gerrard-Gailly. introduction a "Memoires de Charles de Batz-Castelmore Cornte d'Artagnan". P. 1928, passim. Or. Жаль приводит в своем словаре автограф д'Артаньяна, а Жерар-Гайи - его письма. Из них вытекает, что бравый мушкетер был не ахти каким грамотеем: царапал, как кура лапой, орфографию же считал, вероятно, предрассудком.
      14. Ничего не ведая о Ронэ, писатель решил заменить его, использовав еще один любопытный труд Куртиля - "Воспоминания г-на графа де Рошфора" (в оригинале имя и титул последнего даны под инициалами: "Memoires de M.l.C.d.R.". Cologne. 1687). Между прочим, они гораздо известнее "Воспоминаний г-на д'Артаньяна" и только за первые полвека своего существования выдержали 11 изданий. Знатоки западноевропейской литературы XVII в. вообще считают их лучшим творением Куртиля (W. Fuger. Die Entstehung des historischen Romans aus der fiktiven Biographie in Frankreich und England. Munchen. 1963, S. 26).
      15. См.: А. А. Смирнов. Александр Дюма и его исторические романы. Вступительная статья к кн: А. Дюма. Три мушкетера. Л. 1928, стр. XIX; А. Моруа. Три Дюма. М. 1962, стр. 204 - 206.
      16. Е. de Mirecourt. Fabrique de romans: Maison Alexandre Dumas et compagnie. P. 1845.
      17. В частности, его двухтомные труды "Домашний быт русского народа в XVI и XVII ст." (М. 1862 - 1869) и "История русской жизни с древнейших времен" (М. 1876 - 1879).
      18. G. Simon. Histoire d'une collaboration: Alexandre Dumas et Auguste Maquet. Documents inedits. P. 1919.
      19. Алексис-Полен Пари - член Академии надписей, преподаватель средневековой литературы в Коллеж де Франс (G. Paris. Notice sur Paulin Paris. Extrait de Г "Histoire litterairet; de France", t. XXIX. P. 1885).
      20. A. Dumas. Les trois mousquetaires. Vol. 1 R. 1844, pp. I-II, VII-IX.
      21. Ла Фер - кантональная столица в Ланском округе департамента Эн. Замок и дворец в ней были построены феодальными сеньорами Куси, потом переходили из рук в руки, а в период гугенотских войн ими завладели лигёры. После взятия селения в 1596 г. войсками Генриха IV дворец и замок принадлежали государству. Никаких графов де Ла Фер в роду Атоса никогда не существовало (см.: "La Grande Encyclopedie". T. 17. P. 1886, pp. 269 - 270).
      22. Е. d'Auriac. D'Artagnan, capitaine-lieutenant des mousquetaires. Vol. 1 - 2. P. 1847 (мы пользовались вторым, однотомным изданием: Р. 1888).
      23. J. de Jaurgain. Troisvilles, d'Artagnan et les Trois Mousquetaires, etude bio-graphique et heraldique. Nouv. ed. P. 1910, pp. 230 - 250.
      24. Ch. Samaran. D'Artagnan, capitaine des mousquetaires du rois. Histoire veridique d'un heros de roman. P. 1912 (мы пользовались аутентичным изданием: Р, 1939),
      25. Нам известны первые 11 его выпусков, пришедшиеся на 1955 - 1959 годы: "The Dumasian". Keyghley (Yorks).
      26. А. А. Смирнов. Указ. соч., стр. XIX.
      27. См., например, Ю. Данилин. Торговый дом А. Дюма и К°. "Новый мир", 1930, N 2, стр. 243.
      28. Т. В. Вановская. Исторические романы Александра Дюма. "Ученые записки" Ленинградского университета, серия филологических наук, 1941, вып. 8, стр. 136. Позднее это мнение постепенно стало меняться (см., например, послесловие М. Трескунова к книге: А. Дюма. Три мушкетера. М. 1959; Б. Бродский, Л. Лазебникова. Подлинная история серого мушкетера Шарля д'Артаньяна. "Наука и жизнь", 1964, N 10).
      29. Ср. анонимную заметку "Три мушкетера и д'Артаньян - кто они?". "Юность", 1960, N 1, стр. 100 - 101; В. Квитко. Памяти д'Артаньяна. "Неделя", 1976, N 27, стр. 7.
      30. Е. Б. Черняк. Приговор веков. М. 1971, стр. 171 -173. Пользуемся случаем, чтобы выразить автору искреннюю благодарность за полученную от него полезную информацию. Некоторые хронологические и иные расхождения между его очерком к нашей заметкой объясняются, по-видимому, тем, что мы пользовались разными источниками, и каждый считает свои более надежными. Такие несовпадения пока неизбежны, поскольку в биографии д'Артаньяна еще много темных мест.
      31. См. о нем: L. G. Lenotre. Un conspirateur royaliste pendant la Terreur: le baron de Batz (1792 - 95) d'apres des documents inedits. P. 1896.