Sign in to follow this  
Followers 0
Nslavnitski

Фортификационные укрепления северо-запада России

10 posts in this topic

Славнитский Н. Р. К вопросу о периодизации фортификационного строительства на северо-западе России // Новые материалы по истории фортификации. Вып. 1. Архангельск, 2012. С. 91-104.

Вопрос о периодизации фортификационного строительства на Северо-Западе России является практически неразработанным в отечественной историографии. Такая попытка была предпринята лишь в работе Ф. Ф. Ласковского, вышедшей в середине XIX в. Кроме того, периодизация строительства древнерусских крепостей была разработана В. В. Косточкиным и П. А. Раппопортом[1], однако данная работа затронула лишь первый период фортификационного строительства в России. Следует также отметить и работу К. С. Носова, также затронувшего ряд вопросов, связанных с периодизацией[2].

Ф. Ф. Ласковский выделял три периода развития военно-инженерного искусства в России: 1) от начала употребления оборонительных оград до XVIII столетия; 2) от начала царствования императора Петра до XIX столетия; 3) от начала XIX столетия, или от вступления в управление инженерной частью великого князя Николая Павловича до середины XIX в.[3] Но данный вариант периодизации носит общий характер. Цель настоящей работы – высказать соображения по поводу периодизации фортификационного на северо-западе России с древнейших времен до начала XX столетия.

Первый этап – стихийное строительство укреплений (Ладога, Новгород, Псков), большинство из которых были деревянными. Этот период уже разобран в упомянутой работе В. В. Косточкина и П. А. Раппопорта.

Второй этап – конец XIII и начало XIV в., когда началось строительство каменных крепостей башенного типа. Оно шло на протяжении всего XIV столетия. Характерной особенностью этого периода является то, что перестройка стен существовавших крепостей и возведение новых укреплений осуществлялось без какого-либо плана, по мере необходимости (а также по мере появления финансовых средств). В конце XIII в. возникли каменные укрепления Копорья (в 1279 г. была возведена деревянная крепость, в 1280 г. она была перестроена в камне, несколько позже разрушена, а в 1297 г. «Поставиша Новгородци город камень Копорью»[4]).

В 1302 г. были заложены каменные укрепления в Новгороде[5]. Следует отметить, что новгородские укрепления складывались постепенно, и никакого заранее продуманного плана их строительства никогда не существовало. В первую очередь был возведен Кремль («детинец»), однако ему так и не довелось стать объектом вражеского нападения. Тем не менее, новгородские власти постоянно совершенствовали его укрепления в соответствии с требованиями инженерного искусства. Но основное внимание уделялось стенам окольного города. Деревянные стены здесь были сооружены в 1262 г. В 1330-е годы стараниями архиепископа Василия была предпринята грандиозная попытка обнести городской посад каменными стенами. Однако в полной мере реализовать этот замысел не удалось, и часть укреплений продолжала оставаться деревоземляными и во второй половине XIV в. они были усилены.

В 1330 г. на Жеравьей (Журавлиной) горе были возведены каменные укрепления Изборска. Крепость была построена из однородного материала – местного серого (с вкраплениями рыжего и красного) плитняка, кое-где добавлялись валуны. После создания здесь каменной крепости была решена важ­ная проблема прикрытия Пскова со стороны Ливонии. В 1352 г. были возведены каменные укрепления Орешка[6], после того, как деревянные укрепления возведенные в 1323 г., а в 1348 г. захваченные шведами, сгорели в ходе их осады новгородцами. Интересно, что Ореховская крепость стала первой каменной многобашенной крепостью на северо-западе Руси. В 1384 г. новгородцами за 33 дня были возведены каменные укрепления Ямгорода[7], а спустя три года – Порхова[8]. Эти фортификационные укрепления относятся еще к «доогнестрельному» периоду, то есть они строились без учета появления огнестрельного оружия.

В начале XIV в. стали возводить каменные укрепления во Пскове (в 1309 г. «Борис посадник и весь Псков заложиша стену камену от святого Петра и Павла к Великой реце»[9]), и этот процесс шел постоянно, так как данная область практически постоянно находилась в состоянии конфликта с Ливонским орденом. Однако большая часть стен (за исключением Кремля) вплоть до конца XIV столетия оставались деревянными. Большие фортификационные работы были осуществлены в конце XIV (начиная с 1375 г.) и начале XV вв.[10] В дальнейшем псковичи продолжали совершенствовать и развивать укрепления своего города. Скорее всего, принцип организации строительства здесь был таким же, как и в Новгороде – башни и соединявшие их стены возводились не по единому плану, а по обстоятельствам, но в псковских летописях при упоминании о появлении той или иной башни постоянно говорится о централизации такого рода работ. К примеру, в 1396 г. «посадник Ефрем и мужи псковичи поставиша костер на Василиеве горке»[11]; в следующем году «Князь Иван Ондреевич и князь Григорий Остафьевич и посадник Захария, и мужи псковичи поставиша три костры на приступнои стене: первой костер с Великой реки, другии костер на Лужищи, третии на Пскове на оугле»[12]. В 1401 г. «князь Григорий Остафьевич и Захариа посадник и весь Псков заложиша к старои стене новую, тлъще и выше, возле Великою реку, от Бурковых ворот от костара и до Крому»[13] (эти работы были завершены в 1404 г.[14], а в 1407 г. строительство стен было продолжено[15]).

Третий этап связан с появлением огнестрельной артиллерии. Артиллерия, как известно, появилась на Руси в 80-е годы XIV в. С применением артиллерийских орудий при осаде крепостей и результатами их воздействия на фортификационные укрепления русские столкнулись очень скоро. Судя по летописным известиям, впервые это произошло в 1401 г., когда войска литовского князя Витовта осадили Смоленск, хотя никаких ощутимых результатов ему это не принесло[16]. Однако спустя три года ему удалось захватить эти укрепления, причем первая осада (без использования артиллерии), не увенчалась успехом[17]. Однако в войнах Пскова с Ливонским орденом артиллерия стала использоваться далеко не сразу. На северо-западе Руси это впервые произошло в 1428 г., во время похода все того же Витовта на Новгород[18]. Все же, как справедливо отметил В. В. Косточкин, в первые десятилетия XV в. пушки не были «наступательным оружием»[19], и их действие артиллерии на развитие фортификации относится к более позднему времени.

Ливонские же войска впервые применили артиллерийские орудия при осаде Ямгорода в 1445 г., и хотя гарнизон смог отстоять город[20], его укреплениям был нанесен ощутимый урон. Следует отметить, что в это время артиллерия, по сравнению с временами Витовта, уже шагнула вперед. Постепенно к концу XV и началу XVI в. артиллерия стала играть ведущую роль в ходе осадных операций. Развитие артиллерии, естественно, повлекло за собой необходимость серьезной реконструкции и перестройки старых крепостей, что и обусловило начало следующего этапа фортификационного строительства.

Начало третьего этапа относится к середине XV в. Сперва ограничились перестройками небольших крепостей (Ямбург, Порхов), а также обновлением каменных укреплений Ладоги (эти работы, скорее всего, заключались в утолщении старых стен новой кладкой и увеличении их высоты). Кроме того, во второй половине XV в. продолжались фортификационные работы во Пскове. В целом при строительных работах этого периода стремились, в первую очередь, усилить стены и башни таким образом, чтобы они могли противостоять действию огнестрельного артиллерийского оружия. Важно отметить, что в те годы речь шла о пассивной обороне, то есть укрепления не были приспособлены к ведению артиллерийского огня. Это было сделано несколько позже.

После включения Новгородской области в состав централизованного государства начался следующий этап перестройки крепостей на северо-западе России. В 1484 г. начались грандиозные работы по перестройке Кремля в Новгороде, завершившиеся в 1499 г.[21] В этот же период, в конце XV в., был усилены и укрепления Ямгорода[22]. Кроме того, в 1490-е годы перестройкам подверглась ладожская крепость, где были построены три башни (всего их стало пять). В результате этого крепость, сохранив свои первоначальные размеры, получила круговую оборону и была приспособлена для применения огнестрельного оружия[23].

Еще одна важная особенность этого периода – при строительстве крепостей стали использовать кирпич (хотя в источниках крепости по-прежнему назывались «каменными»). Кирпичные крепости требовали меньше трудозатрат по сравнению с каменными[24]. Именно этот материал был использован при возведении стен Новгородского кремля.

В 1492 г. на берегу реки Наровы была возведена квадратная в плане (41,3 х 41,3 метр по обмеру со стороны двора) крепость с четырьмя прямоугольными башнями по углам (их высота 12 метров), которую русские летописи именуют «четвероугольной», развалины ее существуют и по сей день. Эта часть, именуемая в ливонских документах замком, по своему плану весьма напоминала замки, распространенные на протяжении всего средневековья в балтийских странах. По мнению М. Мильчика, данная крепость, созданная за один сезон, была задумана изначально как детинец – защищенная часть и первичный боевой форпост огромного крепостного комплекса[25]. Замок («Четвероугольная крепость площадью около 1680 квадратных метров) и город (Большой Боярший город площадью около 25 200 квадратных метров) в 1492 г. были заложены одновременно, но строительство началось с первой части, меньшей, которая была возведена за один сезон. Затем, в 1493-1495 гг., были сооружены деревянные покрытия стен и башен, а также начались работы по возведению «города»[26].

Продолжением этого этапа, на наш взгляд, можно считать большие фортификационные работы, производившиеся на северо-западе во втором десятилетии XVI в. При этом следует отметить, что тогда впервые были предприняты масштабные работы не только в отдельных крепостях, а во всем регионе. Этот этап получил название «большого фортификационного скачка», поскольку все крепости были перестроены с учетом использования огнестрельного оружия, в первую очередь, артиллерии. К сожалению, конкретных данных об этих работах сохранилось немного (в частности, летописи практически ничего не сообщают об этом). В основном все сведения составлены на основании археологических данных (отметим, что некоторые из этих крепостей сохранились до нашего времени практически без изменений).

Во-первых, были полностью перестроены и укрепления Орешка, причем старые стены были сломаны, а новая крепость, возведенная из известняковой плиты, заняла практически все пространство острова. В плане крепость представляет многоугольник с семью внешними башнями и самостоятельной внутренней трехбашенной цитаделью. Стены тянулись вдоль береговой линии. Въездная Государева башня была прямоугольной и отличалась усиленной защитой. В ней помещались двое ворот и две опускные решетки – герсы. Перед башней находился подъемный мост. Такой же мост и герса укрепляли вход в цитадель, дополнительно окруженную водяным рвом шириной 15 метров. На стене цитадели сохранилась выемка для поднятого моста и щель для пропуска подъемного коромысла. Опускными решетками были снабжены ещё два дополнительных выхода из крепости, находившиеся в пряслах между Королевской и Мельничной, также Мельничной и Флажной башнями. В отличие от выступающих наружу башен башни цитадели своими бойницами были нацелены исключительно внутрь крепостного двора; иными словами, это укрепление мыслилось последним рубежом защитников, второй и последней линией их обороны. Средняя высота стен крепости от подножия равнялась 12 метров (цитадели 13-14 метров), башен 14-16 метров[27]. Стены Орехова имели одну особенность, появившуюся только в XVI веке, — горизонтальную тягу. Это полоска выступающих блоков, которая тянется на уровне нижней трети первоначальной стены[28].

Хотелось бы обратить внимание на то, что Ореховская крепость стала, по сути дела, первой крепостью, при строительстве которой были одновременно возведены и внешние укрепления, и цитадель. Скорее всего, аналогичные работы планировалось проделать в Ивангороде, однако там, как уж отмечалось, первоначально был построен «четвероугольный город», ставший цитаделью, а уже потом – «Большой боярший город» (работы были прерваны шведским набегом). По нашему мнению, такая форма фортификационных укреплений, хотя и стала новой в России, тем не менее продолжала сложившуюся русскую традицию: своеобразными цитаделями стали «детинцы» (кремли) Новгорода и Яма. При этом нельзя отбрасывать и возможность того, что при возведении крепостей в начале XVI в. учитывались и итальянские фортификационные традиции (именно в итальянских крепостях наибольшее распространение получили цитадели).

В марте 1507 г. начались работы по реконструкции и расширению Ивангорода – у излучины реки Наровы были построены две башни. Тогда же было возведено укрепление, получившее название «Передний город». Одновременно с этим были надстроены стены и башни Большого Бояршего города, соответственно на 3 и 12 метров[29].

Кроме того, большие строительные работы были проведены в Копорье, Кореле, а в1530-е годы – в Новгороде (в 1534 г. были перестроены стены на Софийской стороне, а в 1537 г. – на Торговой стороне Новгорода, при этом некоторые обветшавшие каменные башни были заменены деревоземляными). На наш взгляд именно эти годы можно назвать периодом зарождения единой системы обороны Северо-Запада России – впервые столь масштабные работы были осуществлены, скорее всего, по единому правительственному плану, что явилось следствием завершения процесса объединения русских земель.

Следует также отметить, что в это время большие работы велись во Пскове, причем начало их относится к 1500 г.[30] (тогда были завершены работы по возведению каменных укреплений Запсковья), а в 1508 г. была заложена новая стена «около Гремячей горы»[31]. Всего же за первую половину столетия в нем появилось 16 новых каменных башен, а также земляное укрепление – Ляпина горка. Естественно, что столь масштабные работы растянулись на несколько десятилетий (серьезные работы во Пскове отмечены в Первой Псковской летописи в 1535 г.[32] – в это время была построена стена «через Пскову реку ко Гремяцкому костру»).

В этот период повсеместное распространение получили бойницы подошвенного боя; приспособленные в основном для артиллерии, они могли использоваться и для ручного огнестрельного оружия. Эти бойницы делались с камерами (печурами). Для облегчения стрельбы и приближения дул пушек к внешней поверхности стены изнутри стены стали снабжать широкими полуциркульными арками, заглубленными в их толщу с внутренней стороны. Впервые такие арки были применены в Московском кремле Ивана III, а затем получили широкое распространение в оборонительных сооружениях[33], причем формы бойниц Орехова, Копорья и Ивангорода очень схожи[34]. Это стало одной из основных особенностей данного периода.

Следует сказать, что XVI столетие – время «поиска» новых способов строительства укреплений и формирования новых фортификационных систем. В результате этих исканий постепенно стал складываться новый тип долговременных фортификационных укреплений – бастионный[35]. Этот процесс затронул и Россию. Поэтому некоторые башни Пскова, возведенные перед Ливонской войной, имели вид низких приземистых башней-захабов высотой два-три яруса, которые, следовательно, лишь немного возвышались над прилегающими стенами. Это сложные по назначению сооружения – они одновременно выполняли функцию башен, ворот, предмостных укреплений. Их можно сравнить с подковообразными в плане выдвинутыми в предполье околобашенными ронделями. Эти башни по своим формам напоминали полукруглые и подковообразные в плане западноевропейские бастеи[36]. (Правда, Ю. Б. Бирюков считает, что такие башни были построены в период подготовки к Смоленской войне на рубеже 1620-х – 1630-х гг.[37]). В целом, XVI столетие можно выделить в отдельный этап – период поиска новых фортификационных форм, а также начало существования единой системы обороны северо-западных рубежей России.

Еще один момент, на который хотелось бы обратить внимание, – возведение деревоземляных укреплений в Новгороде, о которых уже упоминалось. Этот, на первый взгляд, непонятный факт, на самом деле, объясняется не только спешностью перестройки и дешевизной строительного материала, но также и стремлением противодействия огнестрельному оружию. Дело в том, в ядра «вязли» в таких конструкциях, а не пробивали их, как это было с каменными укреплениями. Поэтому пришедшие в ветхость каменные башни в то время старались не перестраивать, а заменять деревоземляными.

Примечания

1. Раппопорт П. А., Косточкин В. В. К вопросу о периодизации истории древнерусского военного зодчества // КСИИМК. Вып. 59. М., 1955. С. 22-28.

2. Носов К. С. Русские крепости и осадная техника VIII-XVII вв. СПб., 2003.

3. Ласковский Ф. Ф. Материалы для истории инженерного искусства в России. Ч. I. СПб., 1858. С. 2.

4. Полное собрание русских летописей. Т. 4. Ч. 1. М., 2000. С. 249.

5. Новгородская IV летопись // Полное собрание русских летописей. Т. 4. Ч. 1. М., 2000. С. 252.

6. Новгородская IV летопись // Полное собрание русских летописей. Т. 4. Ч. 1. М., 2000. С. 280.

7. Полное собрание русских летописей. Т. 4. Ч. 1. М., 2000. С. 339.

8. Там же. С. 348.

9. Псковская II летопись. М., 1955. С. 23.

10. Псковская I летопись. М.; Л., 1941. С. 25; Псковская III летопись // Псковские летописи. Вып. 2. М., 1955. С. 108; Косточкин В. В. Русское оборонное зодчество конца XIII - начала XVI веков. М., 1962. С. 42.

11. Псковская I летопись. М.; Л., 1941. С. 25.

12. Псковская I летопись. М.; Л., 1941. С. 25; Псковская III летопись // Псковские летописи. Вып. 2. М., 1955. С. 108.

13. Псковская II летопись. М., 1955. С. 30.

14. Там же. С. 31.

15. Псковская III летопись. С. 115.

16. Полное собрание русских летописей. Т. 4. Ч. 1. М., 2000. С. 390.

17. Там же. С. 395-396.

18. Московский летописный свод конца XV в. // Полное собрание русских летописей. Т. 25. М.; Л., 1949. С. 247-248.

19. Косточкин В. В. Русское оборонное зодчество… С. 130.

20. Полное собрание русских летописей. Т. 4. Ч. 1. М., 2000. С. 439.

21. Янин В. Л. О продолжительности строительства новгородского кремля конца XV в. // Советская археология. 1978. № 1. С. 259-260.

22. Дмитриев А. Замки и крепости Санкт-Петербурга и окрестностей. С. 123.

23. Пономарев В. О каменной крепости в Ладоге // Редут. № 1. М., 2006. С. 49-50.

24. Носов К. С. Русские крепости конца XV-XVII вв. Конструктивные особенности // Военно-исторический журнал. 2009. № 4. С. 50.

25. Мильчик М. История Иваногорода в конце XV-XVI вв. и крепостное строительство с участием итальянских мастеров // Крепость Ивангород. Новые открытия. СПб., 1997. С. 23.

26. Там же. С. 25.

27. Кирпичников А. Н. Древний Орешек. Историко-археологические очерки о городе-крепости в устье Невы. Л., 1980. С. 60.

28. Алешковский М. Х. Каменные стражи. С. 38.

29. Мильчик М. История Иваногорода… С. 33.

30. Псковская I летопись. М.; Л., 1941. С. 84.

31. Псковская I летопись. М.; Л., 1941. С. 92; Псковская III летопись. С. 225.

32. Псковская I летопись. М.; Л., 1941. С. 107.

33. Носов К. С. Русские крепости и осадная техника VIII-XVII вв. СПб., 2003. С. 66.

34. Косточкин В. В. К характеристике памятников военного зодчества… С. 133.

35. Подробнее см.: Кирпичников А. Н. Крепости бастионного типа в средневековой России // Памятники культуры. Новые открытия. 1978. Л., 1979. С. 474-488.

36. Кирпичников А. Н. Оборона Пскова в 1581-1582 гг. и его крепостные сооружения в период Ливонской войны // Археологическое изучение Пскова. Вып. 2. Псков, 1994. С. 206-207.

37. Бирюков Ю. Б. Модернизация Псковской крепости в 1620-е – 1630-е годы // Древности Пскова. Археология. История. Архитектура. Псков, 1999. С. 115-126.

1 person likes this

Share this post


Link to post
Share on other sites


В XVII столетии, скорее всего, никаких серьезных достижений в фортификационном строительстве не произошло, более того, в результате Смутного времени система обороны северо-западных рубежей оказалась урезанной – по условиям Столбовского мирного договора к Швеции отошли Орешек, Копорье, Ям и Ивангород. А в составе России, таким образом, остались Новгород, Псков и Ладога (причем последняя сильно разрушалась[1]).

Следующий, пятый, период – это царствование Петра I, когда в годы Северной войны, система обороны северо-западных рубежей России подверглась коренной реконструкции. Основной особенностью этого периода стало строительство укреплений по бастионной системе. Кроме того, система обороны значительно расширилась за счет возвращения Орешка, Ямбурга, строительства Новодвинской и Санкт-Петербургской крепостей, а также взятия русскими войсками ряда крепостей в Прибалтике.

Этот период, на наш взгляд, следует разделить на несколько этапов. Первый этап – это возведение деревоземляных бастионов с куртинами в Новгороде и Пскове в первые годы войны. В Новгороде в первую очередь принялись за исправление старой ограды, на которой доделали бруствер из палисада с бойницами для действия ручным огнестрельным оружием; со стен и башен сняли крыши, а вместо них насыпали слой земли для предохранения от навесных выстрелов[2]. Но в основном работы заключались в насыпке вокруг кремля земляных бастионов. Эта новая земляная ограда состояла из 5[3] или 6[4] бастионных фронтов. 6 декабря 1701 г. Я.В. Брюс доносил Петру: «Городовое дело столь далеко сделано, что огорожено кругом, а куртины и по них бруствер за морозами не успели дёрном выложить. Место, которое было не сделано у реки, от болверка, которой ты, государь, изволил делать, заложено турами»[5].

Примерно также обстояло дело и с псковской крепостью, имевшей в целом исправные, но устаревшие укрепления. В конце 1700 г. притупили к установке палисадов и возведению земляных бастионов силами военнослужащих, посадских и даже монастырских людей.[6] В результате этого в короткое время – к лету 1701 г. было насыпано 9 земляных бастионов, соединенных куртинами, которые были расположены параллельно каменной крепостной стене. Крепостная артиллерия и стрелковая оборона были перенесены на новые укрепления. Так же, как и в Новгороде, верки башен покрыли слоем земли для предохранения от навесных выстрелов[7].

Таким образом, в 1700-1701 гг. была найдена очень удачная и удобная форма усиления обороноспособности старых крепостей – возведение вокруг каменных оград земляных бастионов, что позволяло к невыгоде нападающих, во-первых, выдвинуть вперед узлы артиллерийской обороны и тем самым расширить зону боя вокруг крепости, во-вторых пользуясь изломанными линиями фронта обороны, более эффективно, чем раньше, вести заградительный огонь в нужных направлениях[8]. В дальнейшем этот способ был продолжен. При этом следует напомнить, что возведение земляных бастионов отнюдь не являлось чем-то новым в России – начало экспериментов с укреплениями бастионных форм можно связать с деятельностью Пьетра Антонио Солари, отстроившего в 1490-1492 гг. наиболее опасную напольную сторону Московского Кремля[9], и в дальнейшем такой способ прижился в России и оказался очень и очень жизнеспособным.

Кроме того, в 1701 г. началось строительство каменной Новодвинской крепости, завершившееся в 1705 г. По сути дела, она стала первой каменной крепостью в России, построенной по бастионной системе[10].

В октябре 1702 г. была взята штурмом древняя русская крепость Орешек (Нотебург), переименованная в Шлиссельбург. Почти сразу после этого приступили к исправлению последствий осады (в её стенах было сделано три пролома, а деревянные постройки почти все сгорели). Однако помимо исправлений в каменных стенах на острове было в кратчайшие сроки насыпано шесть бастионов. Таким образом, Шлиссельбург после усиленных в 1700-1701 гг. земляными валами Новгорода и Пскова представлял собой ещё один пример органичного сочетания средневековых каменных укреплений и новой бастионной линии обороны.[11] Кроме того, крепость также усилили артиллерией - в 1703 г. в ней насчитывалось 127 орудий[12], а в январе 1704 г. - 102 пушки и 28 мортир.[13] По мнению В. С. Воинова и Б. М. Кирикова, после взятия Орешка у Петра возникла идея создания крепости на острове, запирающем вход в Неву со стороны её устья. И реконструктивные работы в Орешке явились «генеральной репетицией», предшествовавшей сооружению петербургской крепости[14].

А в следующем году, при строительстве Санкт-Петербургской крепости была использована уже сложившаяся форма строительства деревоземляных укреплений; причем на сей раз мы видим уже не просто усиление старых укреплений, а возведение целой крепости, очень быстро ставшей центральным ядром сложившейся системы обороны северо-западных рубежей. На это мысль нас наталкивает в первую очередь обеспечение новой крепости артиллерией в сравнении с остальными крепостями. Кроме того, этому способствовало и географическое положение Санкт-Петербурга – он оказался в центре, прикрытый практически со всех сторон другими крепостями.

Крепостной вал бастионного очертания обнимал Адмиралтейство с трех сторон с сухопутной стороны. Перед валом был вырыт ров, а в нем установлены палисады. Бастионов было пять: три из них находились по середине и по концам южного фаса, а два других – у самой реки. Снаружи бастионы были обнесены рогатками.

Таким образом, в 1701-1706 гг. начался период строительства крепостей бастионного типа в России. Кроме того, в 1704 г. был построен форт Кроншлот, и этим было положено начало фортовых укреплений в России.

Завершением «бастионного» периода следует считать строительство Аннинских укреплений в Выборге, построенных по проекту военного инженера А. Де Кулона в 1730-е годы. Двухкилометровая линия этих укреплений защищала Выборг с северо-запада. Эта крепость бастионного типа имела четыре бастиона и полубастион, широкий ров и два вала с вертикальными стенками.

Следует отметить и то, что в начале XVIII в. отдельные крепости фактически утратили самостоятельные возможности для обороны – осадные операции конца XVII в. в Западной Европе, а также операции русской армии в годы Северной войны показали, что крепость, предоставленная сама себе долго защищаться только силами гарнизона не в состоянии. Поэтому фортификационные укрепления чаще стали рассматривать как узлы обороны, на которые опиралась полевая армия при защите территории (в частности, именно так и произошло в 1708 г. при наступлении шведского корпуса Г. Либеккера на Санкт-Петербург). Это во многом предопределило переход к возведению крепостей фортового типа. Следует также отметить, что в те годы крепости Северо-Запада России стали использовать и в качестве опорных пунктов для наступательных операций.

Следующий период связан с развитием укреплений фортового типа. На северо-западе России они возводились в районе Кронштадта. В октябре 1723 г. была заложена Центральная крепость, которую стали называть Кронштадтской крепостью. План этого укрепления был составлен императором Петром I, однако после его смерти (1725 г.) фортификационное строительство на Котлине замедлилось (основное внимание стали уделять достройке доков), а в дальнейшем они и вовсе прекратились, лишь в 1740 г. (в преддверии русско-шведской войны) здесь были проведены неотложные ремонтные работы, кроме того, небольшие перестройки отдельных укреплений были осуществлены в 1780-х гг.

К дальнейшему усилению Кронштадтских укреплений приступили лишь в начале XIX в., когда произошел разрыв дипломатических отношений с Англией (до войны, правда, дело не дошло). В 1800 г. на юго-западе от Кронштадта был построен форт Рисбанк – одноярусное деревянное укрепление на ряжах (два бастиона, соединенных куртиной), где было установлено 66 артиллерийских орудий.

В 1807 г. восстановили Александр-шанц, разрушенный в 1801 г., возле него был построен редут «Михаил», а на южном берегу острова возвели Александровскую батарею. Эти батареи обеспечивали сплошную зону огня поперек острова и контролировали мелководные прибрежные участки на случай высадки десанта.

Дальнейшее совершенствование фортификационных укреплений началось в царствование императора Николая I, и к 1840 г. была полностью завершена главная ограда крепости. Она опоясывала город со всех сторон и могла выдержать длительную осаду. Западный фронт крепости состоял из каменных одноярусных полубашен и одноэтажных оборонительных казарм, в которых утолщенные наружные стены вместо окон имели бойницы. Пространство между казармами и побережьем занимали оборонительные валы с эскарпами, облицованными гранитными плитами. Наиболее мощным был северный фронт крепости. Сплошная каменная линия укреплений по северному берегу острова состояла из оборонительной стены, четырех двухэтажных оборонительных казарм и трех одноярусных полубастионов. Стена высотой около 6 метров имела в плане ломаное очертание. Перед оборонительной стеной была возведена земляная плотина. На вооружении северного фронта находилось 71 орудие. Восточный фронт крепости состоял из оборонительной стены, защитной плотины, восточной оборонительной казармы и Петербургских ворот, у которых заканчивалась восточная плотина. В этот период были построены также и новые форты: «Александр I».

В начале Крымской войны был разработан план обороны побережья Финского залива на случай атаки англо-французской эскадра. В этот момент было решено серьезным образом усилить укрепления Кронштадта: на северном фарватере были сооружены новые батареи (см. Морские Северные номерные форты), Александровская батарея подверглась полной перестройке (получила название «форт Константин»), а к концу войны были построены три батареи и для прикрытия южного фарватера (см. Южные номерные форты).

Дальнейшие серьезные преобразования в системе укреплений Кронштадта относятся к концу XIX в. В 1895 г. была образована комиссия под председательством начальника Главного штаба генерала Н.Н. Обручева, которая и разработала предложения по усилению Кронштадтской крепости. По этому плану предусматривалось перевооружение существовавших батарей артиллерийскими орудиями новейших систем, возведение двух новых островных фортов в акватории залива (форты Обручев и Тотлебен), а также упразднение некоторых старых фортов. Устаревшими были признаны форты «Петр I», «Александр I», «Кроншлот» и батарея «Князь Меншиков», а также морские Северные № 3 и 5, малопригодные для установки новых артиллерийских систем и близко расположенные к другим морским батареям.

После русско-японской войны стало ясно, что дальнобойность артиллерийских орудий увеличилась еще больше, и Кронштадтская крепость сильно устарела, и ее орудия не могли предохранить крепость от бомбардировок. Поэтому было принято решение о возведении фортов «Красная горка» и «Ино», которые стали фортами нового типа своеобразными предшественниками укрепленных районов и были расположены на южном и северном берегу Финского залива. Кроме того, в 1909 г. началось строительство форта «Риф».

В годы Первой мировой войны гарнизону Кронштадта и фортов не пришлось принимать участия в боевых действиях. Перед войной перед защитниками Кронштадтской крепости были сформулированы основные задачи: «Кронштадтская крепость имеет назначением «обеспечить флоту, опирающемуся на Кронштадтский порт, как на базу: а) безопасную, спокойную стоянку на рейдах в гаванях и в доках, при приготовлении к выполнению поставленных ему задач; б) свободный выход из порта во всякое время и возможность развернуться перед боем». В случае потери флота, крепость имеет назначением воспрепятствовать прорыву неприятельских судов к столице, а также воспользоваться кронштадтским портом в качестве своей базы для дальнейших операций».

Большие работы в XIX и в начале XX столетия проводились также в Выборге, но там ограничивались сооружением новых батарей. Остальные крепости на Северо-Западе этот период использовались, в большей степени, как склады боеприпасов, а также в качестве тюремных помещений (для чего нередко внутри крепостей возводили новые здания). Серьезным перестройкам подвергалась только Санкт-Петербургская крепость (причем и фортификационные и постройки для гарнизона)[15], которая, кроме того, в годы Крымской войны (1853-1856) была подготовлена для обороны в случае нападения англо-французских войск.

В заключение можно также отметить, что в 1906 г. в Главном крепостном комитете, образованном в 1904 г., были разработаны основания для составления табелей нормального вооружения сухопутных крепостей, причем все соображения и расчеты велись по отношению к некоторой теоретической крепости (также разработанной этим же комитетом). Предполагалось, что эта крепость (фортовая) соответствует большинству крепостей империи, гарнизон этой крепости определялся в 40 батальонов, из которых 16 назначаются для службы охранения и занятия промежуточных между фортами позиций, 8 - образуют частные резервы отделов обороны и 8 – общий резерв. Практического воплощения эта идея не получила, но интересна с точки зрения попытки унификации всех фортификационных сооружений[16].

Подводя итоги, на наш взгляд, следует выделить шесть осиновых этапов фортификационного строительства на северо-западе России:

1) стихийное строительство деревянных укреплений.

2) перестройка существовавших укреплений из деревянных в каменные, башенного типа (начало этого периода - конец XIII и начало XIV в., а завершение - начало XV в. - связано с появлением огнестрельного оружия).

3) перестройка крепостей башенного типа с учетом появления артиллерии (начало - середина XV в.). Этот период, на наш взгляд, следует разделить на два этапа:

- перестройка укреплений силами посадников отдельных городов;

- перестройка крепостей на средства центральной власти и формирование единой системы обороны северо-западных рубежей

4) период поиска новых фортификационных форм, а также начало существования единой системы обороны северо-западных рубежей России (XVI столетие).

5) появление в России «регулярных» крепостей бастионного типа (в годы царствования Петра Великого и Анны Иоанновны). Данный период также следует разделить на два этапа:

- возведение дополнительных построек в уже существовавших укреплениях;

- строительство новых крепостей бастионного типа.

6) возведение укреплений фортового типа.

Следует также отметить, что четкой границы между этими периодами нет (особенно это касается последних). В частности, первые укрепления бастионного типа появились в XVI столетии, а первый форт – Кроншлот – был построен в 1704 г., в период утверждения бастионной системы. Но с такими ситуациями приходится сталкиваться при разработке любой периодизации.


[1] Бранденбург Н.Е. Старая Ладога. СПб., 1896. С. 149-150.

[2] Фриман Л. История крепости в России. Ч. I. СПб., 1895. С. 102.

[3] Там же. С. 102.

[4] Захаренко А. Г. Усиление оборонительных сооружений на северо-западной границе Русского государства в начале Северной войны // Сборник докладов Ленинградского дома учёных им. А. М. Горького. № 3. М.; Л., 1960. С. 74.

[5] Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. I. СПб., 1887. С. 875; Захаренко А. Г. Указ. Соч. С. 77.

[6] Записки И. А. Желябужского // Записки русских людей. События времени Петра Великого. СПб., 1841. С. 81.

[7] Ласковский Ф.Ф. Материалы для истории инженерного искусства в России. Ч. II. Опыт изучения инженерного искусства в царствование императора Петра Великого. СПб., 1861. С. 468.

[8] Кирпичников А. Н. Крепости бастионного типа в средневековой России. С. 473.

[9] Там же. С. 474.

[10] Гостев И.М. Архангельская Новодвинская крепость // Труды Государственного музея истории Санкт-Петербурга. Вып. 15. Крепости-тюрьмы Северо-Запада России и Южной Финляндии. История и современность. Материалы научной конференции. СПб. 2007. С. 33-59.

[11] Кирпичников А.Н. Древний Орешек. С. 116-117.

[12] Там же. С. 118.

[13] Архив ВИМАИВиВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 1. Л. 272.

[14] Воинов В.С., Кириков Б.М. Там, где начинался город // Строительство и архитектура Ленинграда. 1975. № 2. С. 39-40.

[15] Подробнее об этих перестройка см. Степанов С.Д. Санкт-Петербургская (Петропавловская) крепость. История проектирования и строительства. СПб., 2000.

[16] ВИМАИВиВС. Инженерно-документальный фонд. Инв. 22/747.

1 person likes this

Share this post


Link to post
Share on other sites

Старая Ладога.
Ладога является одним из наиболее древних русских городов и самым древним на северо-западе России. Датой ее основания принято считать 753 год, а в 862 г., когда на Русь пришли варяжские князья, старший из них, Рюрик, первоначально появился именно в Ладоге. Каменная крепость здесь впервые была построена в конце IX в., в 997 г. она была разрушена войсками норвежского ярла Эйрика, в начале XI в. построена деревянная крепость, а в 1114 г. была перестроена в камне по инициативе великого князя Мстислава Владимировича. Рядом с крепостью раскинулся город, где за короткий период времени (15 лет) было возведено 6 каменных церквей, а в 1164 г. под стенами крепости появились шведские войска, но были отбиты.
В то время Ладожская крепость являлась новаторским и первоклассным фортификационным сооружением. На берегах Волхова было возведено укрепление с замкнутыми каменными стенами, равновеликими деревянным и предназначенными для активной стрелковой обороны. Крепость неоднократно становилась опорным пунктом для наступательных действий новгородских войск (к примеру, именно здесь в 1348 г. собралось войско, отправившееся отвоевывать Орешек).

Со временем ее укрепления устарели, и в 1446 г., по инициативе новгородского архиепископа Евфимия, начались работы по обновлению каменных укреплений Ладоги. Эти работы, скорее всего, заключались в утолщении старых стен новой кладкой и увеличении их высоты. В 1480-е годы начался новый этап перестройки укреплений, хотя, как и ранее, они не носили всеобъемлющего характера. Основной целью работ, производившихся в XV в., было приспособление стен и башен крепости для размещения огнестрельного оружия.

В 1585-1586 гг., уже после окончания Ливонской войны, в Ладоге был сооружен земляной город – небольшое укрепление бастионного типа, размером 170х170 метров, пристроенное с южной стороны крепости. Эти два указанных земляных укрепления и положили начало развитию бастионной системы укреплений, получившей основное развитие уже в начале XVIII. Кроме того, в те же годы (1584-1585) коренной реконструкции подверглись и каменные стены Ладоги. Фактически в это время была возведена новая крепость на берегу Волхова. Все башни ладожской крепости были трехъярусными, в поперечнике достигали 12,96 – 21,6 метров, немного превышали по высоте смежные участки стен и располагались более или менее равномерно по периметру крепостного мыса на расстоянии 39,96 – 64,8 метров друг от друга. Входы в башни (за исключением Воротной) находились во вторых ярусах, совпадавших по уровню с поверхностью крепостного двора. Сообщение осуществлялось по внутрибашенным лестницам. С юга укрепление ограничивали земляной вал высотой 11,88 метров и ров глубиной в 4,32 метра.

Однако в годы Смутного времени, несмотря на мощь укреплений, когда в августе 1610 г. к стенам крепости подступили шведские отряды, гарнизон Ладоги сдался практически после первого обстрела. Но это объясняется не слабостью укреплений, а деморализованностью гарнизона в тот период. В эту область был отправлен воевода И.М. Салтыков с войском, которому в результате 5-месячой блокады удалось вернуть Ладогу обратно (февраль 1611 г.), однако осенью того же года крепость снова была осаждена шведами под командованием П. Делагарди. Однако шведы не стали удерживать эту область за собой, и в результате Столбовского мира 1617 г. Ладога была возвращена России (причем она находилась в 40 верстах от границы и стала, таким образом, пограничным городом).

В XVII в. общая протяженность фортификационных укреплений Ладоги достигала 154 саженей (332, 64 метра). В эту боевую линию входили три круглые башни – Климентовская (наиболее мощная), Стрелочная Раскатная, полукруглая Тайничная башня (снабженная в первом ярусе колодцем) и прямоугольная Воротная башня. Все башни ладожской крепости были трехъярусными, в поперечнике достигали 6-10 сажен (12,96 - 21,6 метров), немного превышали по высоте смежные участки стен и располагались более или менее равномерно по периметру крепостного мыса на расстоянии 18,5 - 30 сажен (39,96 - 64,8 метров) друг от друга. Входы в башни (за исключением Воротной) находились во вторых ярусах, совпадавших по уровню с поверхностью крепостного двора. Сообщение осуществлялось по внутрибашенным лестницам. С юга укрепление ограничивали земляной вал высотой 5,5 сажен (11,88 метров) и ров глубиной 2 сажени (4,32 метра).
Однако со временем стены и башни ладожской крепости стали приходить в упадок, что вызывало тревогу местных властей. В частности, в 1655 г. в донесении сообщалось: «от немецкого свейского рубежа город Ладога всего 30 верст, и ездят в государеву сторону мимо Ладоги немецкие посланники и гонцы и торговые люди приезжают почасту, и городовое нестроение видят».
В 1699 г., когда Петр затребовал выписку из Новгородских описных книг о состоянии ладожской крепости, ему было доложено: «Город Каменный, а в нем башни и прясла стоят без кровли и без починки многие годы, и на башнях кровлей и в башнях мостов нет, от дождя и снега все сгнило без остатку и провалилось», в Деревянном городе все башни, мосты и ворота также сгнили и «валились врозь».

В первые годы Великой Северной войны Ладожские укрепления оказались в центре внимания русского командования из-за своего пограничного положения. В 1701 г. ладожский воевода И.Д. Чириков должен был подготовить Ладогу к боевым действиям. Каменные укрепления были оснащены новой артиллерией, земляные бастионы были расширены и укреплены, здесь также постепенно были сосредоточены войска, вооружения и боеприпасы. Стрельцы и казаки ладожского гарнизона в составе отряда князя Г. Путятина защищали пограничную Лавуйскую заставу (оставленную, однако, после осады шведами; отряд вернулся в Ладогу под защитою «Осадного креста», с тех пор сохранявшегося в Климентовской церкви). А летом и осенью 1701 г. Ладога стала опорным пунктом для наступления русских войск к Нотебургу (Орешку). Но после взятия Нотебурга и Ниеншанца (об этом подробнее можно посмотреть тут) эта крепость стала терять боевое значение, правда, здесь находился небольшой гарнизон и десяток артиллерийских орудий.
Но через несколько лет по указу Петра Великого большинство жителей Ладоги было переведено на устье Волхова, где в видах проведения Ладожского канала и больших удобств для судоходства была основана Новая Ладога. Концом существования Ладоги, по мнению Н.Е. Бранденбурга, должен быть отмечен 1704 год. Правда, крепость в Новой Ладоге, где было размещено 500 человек гарнизона, а также 40 пушек, была построена лишь летом 1708 г. Это была небольшая земляная крепость, куда были переселены все жители из Старой Ладоги.
С 1971 г. является музеем.
Литература:
Бранденбург Н.Е. Старая Ладога. СПб., 1896.
Власов А.С. Элькин Г.Н. Древнерусские крепости Северо-Запада. СПб., 2007.
Кирпичников А.Н. Каменные крепости Новгородской земли. Л., 1984.
Мильчик М.И., Коляда Н.И. Когда построена Ладожская крепость? // Новгородский исторический сборник. Вып. 6 (16). 1997. С. 175-181.

post-104-0-62184400-1409251700_thumb.jpg

post-104-0-88206200-1409251707_thumb.jpg

post-104-0-55696100-1409251717_thumb.jpg

post-104-0-27431500-1409251726_thumb.jpg

1 person likes this

Share this post


Link to post
Share on other sites

Укрепления Новгорода.

Каменные укрепления в Новгороде были заложены в 1302 г.[1] Следует отметить, что новгородские укрепления складывались постепенно, и никакого заранее продуманного плана их строительства никогда не существовало. В первую очередь был возведен Кремль («детинец»), однако ему так и не довелось стать объектом вражеского нападения. Тем не менее, новгородские власти постоянно совершенствовали его укрепления в соответствии с требованиями инженерного искусства. Но основное внимание уделялось стенам окольного города. Деревянные стены здесь были сооружены в 1262 г. В 1330-е годы стараниями архиепископа Василия была предпринята грандиозная попытка обнести городской посад каменными стенами. Однако в полной мере реализовать этот замысел не удалось, и часть укреплений продолжала оставаться деревоземляными и во второй половине XIV в. они были усилены.

Следует отметить интересную деталь: башни Окольного города возводились не по единому плану, а возле улиц. По справедливому предположению А.Л. Монгайта, это связано с системой организации строительства в Великом Новгороде: улица, построившая башню, должна была и содержать, и защищать ее[2]. Поэтому башни оказались на различном расстоянии друг от друга. Кроме того, дополнительной защитой Новгорода являлись укрепленные монастыри, а также речки.

После включения Новгородской области в состав централизованного государства начался второй этап перестройки крепостей на северо-западе России.

В 1484 г. начались грандиозные работы по перестройке Кремля в Новгороде, завершившиеся в 1499 г.[3] В этот же период, в конце XV в., был усилены и укрепления Ямгорода[4]. Кроме того, в 1490-е годы перестройкам подверглась ладожская крепость, где были построены три башни (всего их стало пять). После этого крепость, сохранив свои первоначальные размеры, получила круговую оборону и была приспособлена для применения огнестрельного оружия[5].

В 1530-е гг. в Новгороде были проделаны большие работы по перестройке Окольного города. В 1534 г. были перестроены стены на Софийской стороне, а в 1537 г. – на Торговой стороне Новгорода, при этом некоторые обветшавшие каменные башни были заменены деревоземляными. Этот, на первый взгляд, непонятный факт, на самом деле, объясняется не только спешностью перестройки и дешевизной строительного материала, но также и стремлением противодействия огнестрельному оружию. Дело в том, в ядра «вязли» в таких конструкциях, а не пробивали их, как это было с каменными укреплениями. Поэтому пришедшие в ветхость каменные башни в то время старались не перестраивать, а заменять деревоземляными.

Таким образом, укрепления Новгорода состояли из трех линий укреплений. Линия укреплений Детинца описывала замкнутую фигуру в виде неправильного эллипса. Вокруг стен Кремля находился ров, соединенный с Волховом и наполненный водой. Длина стен Кремля составляла 576 саженей. Малый (или Средний) город состоял из деревянных стен и 8 деревянных башен, расположенных по земляному валу, и повторял линию кремлевских стен в небольшом от них расстоянии. Малый город также был окружен рвом. Длина его равнялась 984 саженям (около 2 км). Эти укрепления располагали на Софийской стороне, то есть на левом берегу Волхова. Большой (или Окольный) город окружал обе стороны, на которые делился Новгород – Софийскую и Торговую. Деревянные стены и башни Окольного города были расположены по древнему земляному валу. Общая длина Большого города на обеих сторонах Волхова составляла 4532 сажени (около 9 км)[6].

Так называемый Каменный город, расположенный на Софийской стороне, состоял из 11 башен (Пречистенской, Борисоглебской, Спасской, Покровской, Красной, Воскресенской, Владимирской четырех безымянных) и соединявших их стен общей протяженностью 576,5 сажен (1228 метров). Некоторые из башен были снабжены «шатрами». Ворота имелись в Пречистенской, Спасской, Воскресенской и Владимирской башнях[7]. Кроме того, имелся каменный «роскат», расположенный между одной из безымянных и Покровской башней и соединенный с ними каменной стеной[8].

В 1582 г. в Новгороде был сооружен «Малый земляной город», состоявший из рва и земляного вала с двумя проезжими воротами. Он насчитывал семь бастионов с длинными фасами, сходившимися под тупым углом[9]. Система его обороны состояла из рва, шести отводных быков-бастионов и соединяющих их куртин. По периметру всего сооружения, повторяя его изломанные контуры, шел вал с деревянной стеной, рубленой тарасами. Кроме того, на оконечности бастионов в линии стен были возведены башни. Укрепления Малого города представляли геометрическими по плану с равномерным распределением одинаковых бастионов, свойственных новоитальянской фортификационной системе второй половины XVI в. Вынос бастионов (около 50 м) за линию куртинного фронта равнялся половине длины их основания (горжи). Фас бастионов составлял 1/6 часть линии внутреннего полигона. Длина куртин равнялась удвоенному фасу. Бастионы были снабжены боковыми уступами, прикрытыми крыльями или орильонами. Благодаря этому фланки получили двухъярусную пушечную защиту (к этому прибавлялся и «высотный огонь» из башен). Малый земляной город полукольцом охватывал с напольной стороны каменные стены Новгородского детинца, представляя как бы первую линию их обороны[10].

В 1700 г., после поражения под Нарвой, когда ожидали вторжения шведских войск, в Новгороде спешно возвели еще одну линию укреплений, причем нового - бастионного - типа. новая земляная ограда состояла из пяти[11] или шести[12] бастионных фронтов. 6 декабря 1701 г. Я.В. Брюс доносил Петру: «Городовое дело столь далеко сделано, что огорожено кругом, а куртины и по них бруствер за морозами не успели дерном выложить. Место, которое было не сделано у реки, от болверка, которой ты, государь, изволил делать, заложено турами»[13]. Однако принимать участия в боевых действиях гарнизону новгородских укреплений не пришлось. Постепенно эти укрепления стали терять свое оборонительное значение, и в 1720 г. артиллерийское вооружение с них было снято.


[1] Новгородская IV летопись // Полное собрание русских летописей. Т. 4. Ч. 1. М., 2000. С. 252.

[2] Монгайт А.Л. Оборонительные сооружения Новгорода Великого // Материалы и исследования по археологии СССР. Т. 31. М., 1952. С. 28.

[3] Янин В.Л. О продолжительности строительства новгородского кремля конца XV в. // Советская археология. 1978. № 1. С. 259-260.

[4] Дмитриев А. Замки и крепости Санкт-Петербурга и окрестностей. С. 123.

[5] Пономарев В. О каменной крепости в Ладоге // Редут. № 1. М., 2006. С. 49-50.

[6] Захаренко А.Г. Усиление оборонительных сооружений на северо-западе Русского государства в начале Северной войны // Сборник докладов военно-исторической секции Ленинградского дома ученых имени А. М. Горького. № 3. М.; Л., 1960. С. 73.

[7] Новгород Великий в XVII веке. Документы по истории градостроительства / Сост. А.Н. Медушевский. Вып. 2. М., 1986. С. 276-282.

[8] Новгород Великий в XVII веке. С. 278.

[9] Монгайт А.Л. Оборонительные сооружения Новгорода Великого. С. 47.

[10] Кирпичников А.Н. Крепости бастионного типа в средневековой России // Памятники культуры. Новые открытия. 1978. Л., 1979. С. 490-491.

[11] Там же. С. 102.

[12] Захаренко А.Г. Усиление оборонительных сооружений на северо-западной границе Русского государства в начале Северной войны. С. 74.

[13] ПБИПВ. Т. I. СПб., 1887. С. 875; Захаренко А.Г. Усиление оборонительных сооружений на северо-западной границе Русского государства в начале Северной войны. С. 77.

post-104-0-77917200-1409289491_thumb.jpg

post-104-0-30664600-1409289499_thumb.jpg

post-104-0-08858200-1409289508_thumb.jpg

post-104-0-95489000-1409289515_thumb.jpg

post-104-0-13891100-1409289522_thumb.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

Укрепления Пскова.

Каменные укрепления во Пскове стали возводить в начале XIV в. (в 1309 г. «Борис посадник и весь Псков заложиша стену камену от святого Петра и Павла к Великой реце»[1]), и этот процесс шел постоянно, так как данная область практически постоянно находилась в состоянии конфликта с Ливонским орденом. Однако большая часть стен (за исключением Кремля) вплоть до конца XIV столетия оставались деревянными. Большие фортификационные работы были осуществлены в конце XIV (начиная с 1375 г.) и начале XV вв.[2] В дальнейшем псковичи продолжали совершенствовать и развивать укрепления своего города. Скорее всего, принцип организации строительства здесь был таким же, как и в Новгороде – башни и соединявшие их стены возводились не по единому плану, а по обстоятельствам, но в псковских летописях при упоминании о появлении той или иной башни постоянно говорится о централизации такого рода работ. К примеру, в 1396 г. «посадник Ефрем и мужи псковичи поставиша костер на Василиеве горке»[3]; в следующем году «Князь Иван Ондреевич и князь Григорий Остафьевич и посадник Захария, и мужи псковичи поставиша три костры на приступнои стене: первой костер с Великой реки, другии костер на Лужищи, третии на Пскове на оугле»[4]. В 1401 г. «князь Григорий Остафьевич и Захариа посадник и весь Псков заложиша к старои стене новую, тлъще и выше, возле Великою реку, от Бурковых ворот от костара и до Крому»[5] (эти работы были завершены в 1404 г.[6], а в 1407 г. строительство стен было продолжено[7]).

В результате к началу XVI в. Псков обладал уникальной системой оборонительных укреплений, состоящей из четырех укрепленных районов (Кремль, Средний город, Окольный город, Запсковье), насчитывавших в общей сложности 37 башен, а общая протяженность стен достигала 9 километров. При этом толщина внешних стен достигала 4-6 метров, а высота 6,5 метра[8].

С. Герберштейн отмечал, что город Псков единственный во всех владениях московита окружен (каменной) стеной и разделен на четыре отдельные части каждая из которых заключена в своих стенах. Это обстоятельство заставило некоторых ошибочно утверждать, будто он окружен четырехкратной стеной[9].

В 1452 г. псковичи выстроили новую каменную стену «в охаб­ни», «на Крому у персей, от Великих ворот, возле всхода, до Малых ворот» и сделали в ней пять погребов. В 1453 г. они сложили прясло у стены у Лужских ворот. В 1458 г. псковичи усилили старую стену: «надделаша на старую стену новую звыше старых стен, возле Великую реку, на Креому»[10]. Четыре года спустя было сделано прясло стены от реки Великой на Кром[11]. В 1465 г. была заложена деревянная стена «около всего Запсковья»[12]. В известии второй Псковской содержится уточнение, что это было сделано «блюдущися ратнои силе Великого Новагорода»[13] (в 1469-1477 гг. эти укрепления были перестроены в камне[14]). Но, как уже отмечалось, работы по возведению новых башен и стен во Пскове шли постоянно. Во второй половине столетия деревянные укрепления Запсковья были заменены каменными[15].

В XVI в. во Пскове были проделаны большие работы, причем начало их относится к 1500 г.[16] (тогда были завершены работы по возведению каменных укреплений Запсковья), а в 1508 г. была заложена новая стена «около Греимячей горы»[17]. Всего же за первую половину столетия в нем появилось 16 новых каменных башен, а также земляное укрепление – Ляпина горка. Естественно, что столь масштабные работы растянулись на несколько десятилетий (серьезные работы во Пскове отмечены в Первой Псковской летописи в 1535 г.[18] – в это время была построена стена «через Пскову реку ко Гремяцкому костру»).

Таким образом, к началу Северной войны укрепления Пскова состояли из нескольких частей: Кремль-город, Довмонтов-город, Средний город, Крайний или Окольный город и Запсковье. Окольный город назывался также Большим городом. Каждый из этих «городов», составляющих часть Пскова, имел свои укрепления (которыми и отделялся от другого), состоявшие из окружающих эти города каменных стен и башен, сложенных из местного плитняка. В начале XVIII в. оборонное значение сохраняли стены и башни, окружавшие город с внешней стороны, то есть стены и башни Окольного города и Запсковья, а также стены города по реке Великая и левому берегу реки Пскова. Внутренние же стены и башни Среднего и Довмонтова города практически потеряли свое значение как укрепления, хотя на них по-прежнему по традиции продолжали стоять артиллерийские орудия. Высота башен Псковской крепости, число которых достигало 40, достигала в некоторых случаях от 15 до 20 м. В стенах и башнях были «слухи» (подкопы в сторону противника). Длина наружных стен Окольного города вместе с Запсковьем и стенами Среднего города равнялась 3952 саженям (более 8 км). На вооружении крепости имелось более 200 орудий, но в основном это были пищали[19].

В конце 1700 г. притупили к установке палисадов и возведению земляных бастионов силами военнослужащих, посадских и даже монастырских людей[20]. В результате этого в короткое время - к лету 1701 г. было насыпано 9 земляных бастионов, соединенных куртинами, которые были расположены параллельно каменной крепостной стене. Крепостная артиллерия и стрелковая оборона были перенесены на новые укрепления. Также, как и в Новгороде, верки башен покрыли слоем земли для предохранения от навесных выстрелов[21]. Для усиления ее вооружения из Москвы было прислано 40 чугунных и железных пушек[22].

Однако шведские войска не стали наступать, и псковские укрепления стали одним из опорных пунктов при наступлении российских войск в Прибалтике. В начале 1708 г., когда над страной нависла новая угроза шведского вторжения (и были опасения. что основной удар будет нанесен именно через Псков) укрепления снова стали приводить в порядок, а артиллерийское вооружение усилили за счет орудий, доставленных из разрушенного Дерпта. Но после того, как нападение шведов было отбито, Псков стал терять оборонительное значение.


[1] Псковская II летопись. М., 1955. С. 23.

[2] Псковская I летопись. М.; Л., 1941. С. 25; Псковская III летопись // Псковские летописи. Вып. 2. М., 1955. С. 108; Косточкин В.В. Русское оборонное зодчество конца XIII - начала XVI веков. М., 1962. С. 42.

[3] Псковская I летопись. М.; Л., 1941. С. 25.

[4] Псковская I летопись. М.; Л., 1941. С. 25; Псковская III летопись // Псковские летописи. Вып. 2. М., 1955. С. 108.

[5] Псковская II летопись. М., 1955. С. 30.

[6] Там же. С. 31.

[7] Псковская III летопись. С. 115.

[8] Власов А.С., Элькин Г.Н. Древнерусские крепости Северо-Запада. СПб., 2007. С. 207.

[9] Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988. С. 152.

[10] Псковская I летопись. М.; Л., 1941. С. 55.

[11] Там же. С. 62.

[12] Псковская I летопись. М.; Л., 1941. С. 71.

[13] Псковская II летопись. М., 1955. С. 54.

[14] Косточкин В.В. русское оборонное зодчество… С. 50.

[15] Там же. С. 50.

[16] Псковская I летопись. М.; Л., 1941. С. 84.

[17] Псковская I летопись. М.; Л., 1941. С. 92; Псковская III летопись. С. 225.

[18] Псковская I летопись. М.; Л., 1941. С. 107.

[19] Захаренко А.Г. Усиление оборонительных сооружений на северо-западе Русского государства С. 68-69.

[20] Записки И.А. Желябужского // Записки русских людей. События времени Петра Великого. СПб., 1841. С. 81.

[21] Ласковский Ф.Ф. Материалы для истории инженерного искусства в России. Ч. II. Опыт изучения инженерного искусства в царствование императора Петра Великого. СПб., 1861. С. 468.

[22] Захаренко А.Г. Усиление оборонительных сооружений на северо-западной границе Русского государства в начале Северной войны. С. 70.

post-104-0-72447300-1409721494_thumb.jpg

post-104-0-29541400-1409721518_thumb.jpg

post-104-0-09398000-1409721571_thumb.jpg

post-104-0-38693800-1409721594_thumb.jpg

post-104-0-16666900-1409721615_thumb.jpg

post-104-0-78699800-1409721644_thumb.jpg

post-104-0-98246000-1409721674_thumb.jpg

post-104-0-68649200-1409721702_thumb.jpg

post-104-0-43306600-1409721756_thumb.jpg

post-104-0-56492000-1409721788_thumb.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

Укрепления Корелы - Кексгольма.

Поселение на реке Вуоксе, известное с 1294 г., в 1295 г. было захвачено шведами, которые построили здесь небольшое укрепление. В 1310 г. новгородцы вместе с корелами пришли по Ладоге, взяли штурмом шведское строение, спалили его дотла, а затем возвели новое деревянное укрепление. В 1314 г. она снова была захвачена шведами, хотя и ненадолго, затем в 1322 и 1337 гг. шведы предприняли новые, столь же неудачные попытки овладеть укреплением. Все это вынудило новгородцев укрепить Корелу: были возведены новые укрепления на соседнем острове, а в 1364 г. построена еще четырехугольная башня, не дошедшая до нашего времени.

В начале XVI в. укрепления Корелы были модернизированы: возведен новый более мощный земляной вал и новые деревянные башни. Дополнительные укрепления были построены также и на соседнем острове, а острова соединены подъемными мостами.
В ходе Ливонской войны (в 1580 г.) укрепления Корелы были захвачены шведами, которыми командовал П. Делагарди, которые построили здесь каменные стены, а также мощную Круглую (воротную) башню (1582 г.), сохранившуюся до наших дней. Кроме того, чуть позже были построены каменный пороховой погреб и каменное здание Арсенала (эти постройки сохранились до наших дней). Шведами была также возведена лютеранская кирха.

В 1595 г. Корела была возвращена в состав Русского государства, но ненадолго - в 1611 г. эти укрепления вновь были взяты шведами (причем русский гарнизон продержался шесть месяцев). После этого Корела была переименована шведами в Кексгольм (это название сохранялось вплоть до 1948 года). В XVII веке в юго-восточной части крепости был построен еще один бастион (скорее, даже редут). Он сравнительно хорошо сохранился и представляет собой пятистороннее укрепление, одной стороной примыкающее к крепости и обращенное в направлении возможного нападения четырьмя остальными. С крепостью бастион был связан сохранившимся до наших дней подземным ходом, который использовался также и для вылазок осажденных.
Кроме того, шведы перенесли центр обороны на Спаский остров, где было возведено пять бастионов, обращенных фронтом на север, запад и юг, и также два равелина.

А в годы Великой Северной войны, в 1710 г., произошла последняя осада крепости – после взятия Выборга к ее стенам подошел небольшой корпус русских войск под командованием Р.В. Брюса. Сначала Кексгольм был блокирован, а после подвоза артиллерийских орудий началась бомбардировка, вынудившая шведский гарнизон сдаться.
Укрепления были очищены от жилых построек (в период шведского владычества здесь селились богатейшие люди Кексгольма и члены городского управления), и там был расквартирован гарнизон. Бывшая шведская кирха была перестроена в Новый Арсенал. А окончательно военное значение эта крепость потеряла после русско-шведской войны 1808-1809 гг. При этом следует заметить, что еще в конце XVIII в. укрепления Кексгольма стали использоваться в качестве тюрьмы для содержания политических узников – сюда были заключены члены семьи Е. Пугачева, позже – декабристы.

В 1918 г. Кексгольм вошел в состав финского государства и стал называться Кякисальми («Кукушкин пролив»), но после советско-финской войны в 1940 г. оказался в составе СССР, а 1 октября город, разросшийся вокруг крепости, получил название Приозерск.

post-104-0-19665500-1410329139_thumb.jpg

post-104-0-30516100-1410329159_thumb.jpg

post-104-0-34350200-1410329167_thumb.jpg

post-104-0-43815200-1410329175.jpg

post-104-0-13757600-1410329182_thumb.jpg

post-104-0-36867400-1410329191_thumb.jpg

post-104-0-21120700-1410329199_thumb.jpg

1 person likes this

Share this post


Link to post
Share on other sites

Укрепления Нарвы.

Деревянные укрепления на реке Нарове были возведены датчанами в 1256 г. (город же был основан немцами в 1223 г.), а первый каменный замок здесь был построен в конце XIII в. Это было сооружение так называемого кастельного типа. В то время была застроена лишь его северная сторона: с одной стороны расположенных здесь ворот находился донжон – нижняя часть будущей башни Длинного Германа, с другой – рыцарский дом с залом. Западная стена тогдашнего замка шла по линии внутренней стены более позднего. Такая планировка следовала схеме некоторых датских замков, что неудивительно, так как этой территорией продолжали владеть датчане. В русских источниках эту крепость называли Ругодивом.

В 1345 г. датский король Вальдемар III уступил Нарву ливонскому ордену сначала на время, а спустя два года и вовсе отказался от этих владений. С этого момента Нарва на два столетия оказалась под властью Ливонского ордена. Вскоре после этого появился главный замок в виде конвентского дома. Сначала возвели его восточный флигель, а затем западный, причем форма оконных проемов, арок и характерные консоли сводов в нем указывают на начало XV в. В конце того же столетия, после постройки на русской границе крепости Ивангород, была надстроена башня Длинный Герман (Langer Hermann). С этого времени пограничные стычки между гарнизонами двух крепостей (а также и более крупные столкновения) стали регулярными.

А в 1558 г., в самом начале Ливонской войны, Нарва была взята русскими войсками и стала важнейшим пунктом внешней торговли Русского государства на Балтике. Однако война продолжалась, Ливонский орден вскоре был разгромлен, но на остатки его владений претендовали также Швеция и Речь Посполитая (сильная военная держава в то время), и русские войска со временем стали терпеть поражения, а в августе 1581 г. Нарва была осаждена шведскими войсками и флотом под командованием генерала П. Делагарди и адмирала Флеминга и через месяц захвачена. Начался период шведского владычества в этом городе. Комендантом крепости стал К. Горн.

Правда, в 1589 г. русские войска осадили Нарву, но шведский гарнизон отразил штурм. Следующая осада произошла в 1655 г., но также оказалась неудачной, причем на сей раз русские даже не стали штурмовать укрепления.

А в конце XVII столетия нарвские укрепления подверглись коренной перестройке по проекту шведского инженера-фортификатора Э. Дальберга. Новая крепость проектировалась им яйцеобразной формы с обращенной на север широкой частью. В оборонительном поясе предполагалось воздвигнуть 6 крупных бастионов: Виктория, Гонор, Глория, Фама, Триумф и Фортуна. С южной стороны замка и у восточного угла его форбурга предусматривались полубастионы Спес и Юстиция. Ранее построенный бастион Врангель (Пакс) намечалось расширить. Однако начавшаяся Великая Северная война помешала реализовать этот замысел полностью. Были построены 5 бастионов – Виктория, Гонор, Глория, Фама и Триумф. По сравнению с проектом Э. Дальберга несколько по иному был выстроен бастион Фортуна, в связи с чем сохранилась средневековая западная стена большого двора замка, а также не деформировался сооруженный в начале XVII века бастион Кристер. Со стороны реки не был построен полубастион Юстиция, а бастион Врангель сохранился в прежнем виде. Из равелинов был сооружен лишь один, расположенный перед Королевскими воротами между бастионами Гонор и Глория.

Война, как известно, началась именно с осады Нарвы. Ту осаду, которая была не слишком хорошо подготовлена, шведскому гарнизону удалось отбить (кроме того, русские войска были наголову разбиты шведским королем Карлом XII), однако спустя четыре года Петр I с войском снова подошел к крепости, и на сей раз осада оказалась успешной: в результате артиллерийского обстрела были практически полностью разрушены два бастиона, после чего укрепления были взяты штурмом. После этого укрепления Нарвы были приведены в порядок и включены в состав системы обороны северо-западных рубежей Российской империи.

Литература:

Алттоа К. Замки Нарвы и Нейшлота (Сыренска) - пограничные укрепления Ливонского ордена на Нарове // Крепость Ивангород. Новые открытия. СПб., 1997.

Петров А.В. Город Нарва, его прошлое и достопримечательности в связи с историей упрочения русского господства на Балтийском побережьи. СПб., 1901.

post-104-0-54342500-1410617246_thumb.jpg

post-104-0-21929800-1410617268_thumb.jpg

post-104-0-87332200-1410617279_thumb.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

Крепость Копорье

Деревянная крепость на вершине высокой известняковой скалы в долине реки Копорка была возведена в 1279 г. стараниями новгородского князя Дмитрия Александровича, а в следующем году она была перестроена в каменную. Однако вскоре эти укрепления были разрушены новгородцами из-за конфликта с князем. Но стратегическое положение этих укреплений было все же значительным, поэтому в 1297 г. «поставиша Новгородци город камень Копорью». В то время эта каменная крепость была единственным форпостом, прикрывавшим неприятелю подходы к Новгороду с северо-запада. Правда, после постройки в 1334 г. укреплений Ямбурга, Копорская крепость стала терять свое административное значение, но она по-прежнему оставалась одним из важных укрепленных пунктов на этой территории.

В начале XVI века укрепления Копорья подверглись значительной перестройке и модернизации (как и другие крепости северо-запада России), и в таком виде сохранились до наших дней. В ходе Ливонской войны, в 1583 г., Копорье было взято шведскими войсками, а по условиям мира эта территория отошла к Швеции. Правда, в следующем десятилетии русским удалось вернуть эти земли, в том числе и Копорье, однако ненадолго – в годы Смутного времени (1611-1612 гг.) здесь снова появились шведские войска, еще раз захватившие Копорье. Русский гарнизон в Копорье, насчитывавший около 300 стрельцов и казаков, не смог оказать сопротивление шведскому корпусу. На сей раз возвращения русских пришлось ждать 90 лет. Правда, в годы русско-шведской войны в 1656-1657 гг. московские полки появлялись в окрестностях Копорья, но ограничились разорением близлежащих деревень. Шведы не стали заниматься ремонтом укреплений этой крепости, а в 1680-е годы ее даже хотели взорвать, однако данный план не был приведен в исполнение.

Весной 1703 г. под стены крепости подошел корпус российских войск под командованием Б.П. Шереметева и вынудил и шведский гарнизон (а возглавлял его потомок русских дворян, ставших шведскими подданными, Опалев) сдаться после бомбардировки из мортир. После этого Копорье некоторое время находилось в штате российских крепостей, однако уже не играло никакой серьезной роли в системе обороны северо-западных рубежей русского государства (ее гарнизон состоял из одной роты солдат). В начале XIX в. для входа в крепость был построен каменный арочный мост вместо прежнего подъемного.

Правда, в 1919 г., в период Гражданской войны в России, Копорская крепость снова оказалась в эпицентре боевых действий: в ней защищались красноармейцы, удерживавшие этот рубеж в ходе наступления войск Н.Н. Юденича на Петроград. Однако никаких осадных работ белогвардейские войска не осуществляли. После Великой Отечественной войны эта крепость стала музеем.

Литература:

Власов А.С., Элькин Г.Н. Древнерусские крепости Северо-Запада. СПб., 2007.

Косточкин В.В. К характеристике памятников военного зодчества Московской Руси конца XV- начала XVI в. (Копорье. Орехов и Ям) // Материалы и исследования по археологии СССР. Т. 77. М., 1958. С. 104-136.

Овсянников Ю.В. Копорье. Историко-архитектурный очерк. Л., 1976.

post-104-0-29505600-1411487596_thumb.jpg

1 person likes this

Share this post


Link to post
Share on other sites

Ивангород.

Укрепления Ивангорода на реке Нарова были возведены в 1492 г. Первоначально это была небольшая крепость, построенная на самой границе, напротив ливонского замка Нарва: «Тоя же весны повелением великого князя Ивана Васильевича всея Руси заложили град камен на Неметцком рубежи, против Ругодива города Неметцкого, на реце на Нерове, на Девичьи горе на Слуде четвероуголен, и нарече имя ему Ивангород в свое имя». По своему плану она напоминала замки, распространенные на протяжении всего средневековья в балтийских странах. По мнению современных исследователей, данная крепость, созданная за один сезон, была задумана изначально как детинец – защищенная часть и первичный боевой форпост большого крепостного комплекса. Укрепления Ивангорода стали первой русской каменной крепостью с регулярной планировкой.

Правда, спустя три года после постройки крепость была захвачена шведами и разрушена ими, но ненадолго – уже в 1496 г. русские приступили к восстановлению прежних, а также к постройке новых укреплений: помимо первоначальной крепости были построены также более обширные укрепления, получившие наименование «Большой Боярший город» (общей протяженностью 617 метров). В марте 1507 г. была возведена еще одна пристройка возле самой реки, получившая название замка. В результате этого первоначальная крепость оказалась внутри укрепления и стала, по сути дела, цитаделью (называлась также детинцем) сложившегося ансамбля, который и стал называться Ивангородской крепостью. В том же столетии две башни (Верхняя и Новая) были перестроены. Кроме того, в 1610 г. с северо-восточной стороны Большого Бояршего города пристроили так называемый Передний (Малый) город с двумя башнями (Наместника и Длинношеей).

Крепость, построенная на самой границе, естественно, постоянно оказывалась в зоне боевых действий (а уж пограничные стычки с гарнизоном Нарвы являлись обычным делом). В 1502 г. ливонские войска предприняли попытку захватить эту твердыню, однако были отбиты. Со временем, как известно, военное значение Ливонского ордена стало падать, однако на этой территории появились шведские войска, которым в сентябре 1581 г. удалось захватить укрепления Ивангорода. Спустя 9 лет, зимой 1590 г. воеводы царя Федора Ивановича вернули эти укрепления, однако в годы Смутного времени, Швеция, вмешавшись в русско-польское противостояние, снова захватила территорию Ингрии (Ивангород был взят после длительной осады в 1612 г.).

Русские войска вернулись сюда в начале Великой Северной войны, осенью 1700 г., однако первая осада Нарвы и Ивангорода оказалась неудачной (сказалась неподготовленность русской артиллерии и распыление сил при осаде двух крепостей одновременно) и завершилась весьма чувствительным поражением от войск шведского короля Карла XII. В 1704 г. Ивангород уже не подвергался осаде, а его гарнизон сдался после падения Нарвы.

В XVIII столетии Ивангородские укрепления уже утратили военное значение (в марте 1728 г., в ходе осмотра крепости было установлено, что Нарвская и Ивангородская крепости «строением и починкою весьма упущены»), Во второй половине того же столетия в Ивангороде производились лишь мелкие ремонтные работы, а в годы Крымской войны их попытались подготовить к обороне. В 1863 году приказом военного министра было решено: «Древние постройки Ивангорода... оставить как памятники древности на попечении военного ведомства». Со временем крепость (как и многие другие фортификационные укрепления северо-запада России) стали использовать в качестве места заключения, а в годы Великой Отечественной войны она была захвачена немецко-фашистскими войсками, устроившими здесь концлагерь. При отступлении немецкие войска взорвали шесть башен Ивангородской крепости, но часть укреплений все же сохранилась, и с 1970-х годов там действует музей.

С 1991 г. Ивангород является пограничным городом, и для въезда на его территорию требуется специальный пропуск.
Литература:
Дмитриев А. Замки и крепости Санкт-Петербурга и окрестностей. СПб., 2006.
Власов А.С., Элькин Г.Н. Древнерусские крепости Северо-Запада. СПб., 2007.
Косточкин В.В. Крепость Ивангород // Материалы и исследования по археологии СССР № 31
Мильчик М. История Иваногорода в конце XV-XVI вв. и крепостное строительство с участием итальянских мастеров // Крепость Ивангород. Новые открытия. СПб., 1997.
Попов Г.А. Ивангородская крепость как место заключения // Труды Государственного музея истории Санкт-Петербурга. Вып. 15. СПб., 2007.

post-104-0-51698600-1411587082_thumb.jpg

post-104-0-34223200-1411587090_thumb.jpg

post-104-0-35919900-1411587100_thumb.jpg

post-104-0-37970400-1411587108_thumb.jpg

post-104-0-06806700-1411587126_thumb.jpg

post-104-0-02373800-1411587133_thumb.jpg

post-104-0-31504800-1411587142_thumb.jpg

post-104-0-88683700-1411587151_thumb.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

Крепость Мариенталь (замок Бип).

Это довольно любопытное укрепление появилось в конце XVIII века в селе Павловском (в окрестностях столицы Российской империи, недалеко от Царского Села), которое с 1777 г. принадлежало великому князю Павлу Петровичу. Первоначально здесь размещался дворец его супруги Марии Федоровны (отсюда название Мариенталь), в 1797 г., когда он стал императором, повелел построить здесь небольшую крепость.

По проекту неизвестного автора, предположительно В. Бренна, цветники вокруг Мариенталя уступили место архитектурным сооружениям: наполненному водой рву, подъемным мостам, бастионам, кронверкам, капонирам и флешам, при этом дворец Марии трансформировался в сооружение в виде неправильного пятиугольника с внутренним пятиугольным двориком и башнями. Массив крепости арками соединился с прямоугольными Никольскими воротами с въездной аркой. на Никольской надвратной башне установили часы с боем, над ними герб - двуглавый российский орел с изображением регалий Мальтийского ордена, а с Ижорского завода доставили подъемные механизмы к четырем мостам крепости, перекинутым через ров.

И с 1798 г. укрепление было включено в штат российских крепостей, в нем находился небольшой гарнизон и артиллерийская команда с 14 небольшими пушками. Продолжалось это, правда, недолго - уже через год после смерти Павла I, в 1802 г., она была исключена из штата, артиллеристы переведены в Санкт-Петербургскую крепость, а в замке позже размещались учебные заведения.

post-104-0-85844100-1416248872_thumb.jpg

1 person likes this

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now
Sign in to follow this  
Followers 0

  • Similar Content

    • Воспоминания уральцев о восстаниях в Александровской тюрьме в 1919 году // Партийные архивы. Материалы V межрегиональной научно-практической конференции. Нижний Тагил, 14–16 мая 2019 года. Екатеринбург, 2019. C. 136-160.
      By Военкомуезд
      Дмитрий Владимирович Кадочников, начальник отдела научно-справочного аппарата и учета архивных
      документов Центра документации общественных организаций Свердловской области
      г. Екатеринбург

      ВОСПОМИНАНИЯ УРАЛЬЦЕВ О ВОССТАНИЯХ В АЛЕКСАНДРОВСКОЙ ТЮРЬМЕ В 1919 ГОДУ

      Далеко в стране иркутской,
      Между двух огромных скал,
      Обнесен большим забором
      Александровский централ.
      На переднем на фасаде
      Больша вывеска висит,
      А на ей орел двуглавый
      Позолоченный блестит…

      2019 год проходит под знаком 100-летней годовщины Гражданской войны в России. Также можно отметить, что в настоящее время /136/ большой интерес уделяется так называемой истории повседневности, важным источником которой являются мемуары.

      Уральским Истпартом в 1920–1930-е гг. было собрано большое количество воспоминаний участников Гражданской войны. Среди них имеются не только мемуары, касающиеся хода боевых действий на Урале, но и те, что освещают события в других регионах. В частности, одним из событий, характеризующих период крушения власти адмирала А. В. Колчака в Сибири, являлись восстания в Александровской центральной каторжной тюрьме осенью и зимой 1919 года.

      Автором выявлены воспоминания восьмерых заключенных Александровской тюрьмы, бывших свидетелями данных восстаний:



      1. Бороздин Федор Лукич – председатель сельского совета с. Краснояр Первоуральского района, эвакуирован из Екатеринбургской тюрьмы № 1 перед отходом колчаковских войск, прошел по пешему этапу до Ново-Николаевска, оттуда на поезде до Иркутска и вновь пешим этапом до Александровской тюрьмы. Пережил декабрьское восстание. Воспоминания «Поминки Колчака (Белый Террор)» составлены в 1929 году [1].
      2. Бухарин Михаил – накануне чехословацкого восстания был служащим Челябинского отделения Государственного банка, участник челябинского подполья. Из Уфимской тюрьмы был отправлен в Сибирь 29 мая 1919 года в «эшелоне смерти». Прибыл в Александровскую тюрьму 25 июня 1919 года. Был свидетелем сентябрьского и декабрьского восстаний. Его воспоминания, которым он хотел дать заглавие «Выходец с того света», являются самыми ценными из тех, что посвящены восстанию в Александровской тюрьме. Они были составлены «по горячим следам» – осенью 1920 года – и примечательны своей красочностью и подробностью. В них также освещаются события чехословацкого наступления в окрестностях Челябинска, работа и провал Челябинского подполья и расправа над его участниками в Уфимской тюрьме [2].

      3. Вейберт А. был арестован в Екатеринбурге в 1918 г. за сочувствие к Советской власти. Доставлен в Александровскую тюрьму из Екатеринбурга по железной дороге в январе 1919 года. Был свидетелем обоих восстаний. Оставил воспоминания под заголовком «Уральцы в Александровском централе», год написания неизвестен [3].

      4. Давыдовский – челябинский коммунист, принимал участие в восстании в Тобольской тюрьме, оттуда был переведен в Александровскую. Здесь принимал участие в подготовке сентябрьского /137/ восстания, после которого был переведен в Троицко-Савскую тюрьму. Воспоминания Давыдовского «По Колчаковским тюрьмам», согласно записи на имеющемся в ЦДООСО документе, были опубликованы в газете «Советская Правда» (№ 152 за 1920 г.) [4].

      5. Морозов Дмитрий Андрианович – красногвардеец-железнодорожник, был взят в плен на станции Поклевская, не успев эвакуироваться с отступающими частями Красной Армии. Сидел в Ялуторовской тюрьме, откуда по этапу дошел до Омской тюрьмы, где симулировал заболевание тифом, затем по железной дороге был перевезен в Иркутскую тюрьму, а оттуда переведен в Александровскую.

      Принимал участие в декабрьском восстании, оказался в числе тех, кому удалось прорваться к партизанам Н. А. Каландаришвили. Воспоминания «В плену у белых» были написаны им в 1933 году [5].

      6. Панов Михаил Иванович был взят в плен в бою под станцией Кын. Сидел в Челябинской тюрьме, откуда был доставлен в Александровскую по железной дороге. Стал свидетелем сентябрьского восстания, после чего был переведен в лагерь военнопленных в г. Ново-Киевск, откуда был освобожден и участвовал в партизанском движении. Воспоминания «У белогвардейцев в плену» написаны в 1932 г. [6].

      7. Катаев, красноармеец, остался в Екатеринбурге после отступления красных (предположительно, был арестован за уголовное преступление) [7].

      8. Совков, красноармеец, был пленен при взятии войсками генерала Пепеляева г. Перми [8].

      Двое последних содержались в Екатеринбургской тюрьме № 1, откуда были эвакуированы при подходе войск Красной Армии и отправлены по этапу до Александровской тюрьмы, где стали свидетелями декабрьского восстания.

      Воспоминания Катаева и Совкова содержатся в стенограмме вечера воспоминаний при райсовете Верх-Исетского завода 3 июля 1929 года, однако события в Александровской тюрьме ими затрагиваются лишь мельком.

      Первым из упомянутых авторов в Александровском централе оказался Вейберт. Он прибыл в его пересыльную тюрьму в январе 1919 года:

      «8 января 1919 г. была отобрана партия в 105 человек, среди них попал и я, и ночью выведена из тюрьмы.

      Под сильным конвоем пришли мы к станции Екатеринбург І, где в абсолютной темноте нас посадили в какой-то поезд и отправили /138/ в Тюмень. Там оказалось, что Тобольск, вследствие вспыхнувшего в тюрьме тифа, нас не примет. Эшелон был отправлен по железной дороге дальше на восток.

      Мы ехали без особых треволнений около трех недель и были высажены на станции Усолье, не доезжая Иркутска. Здесь нас принял другой конвой и на лошадях доставил в село Александровское, в пересыльную тюрьму централа. Люди были одеты отчасти весьма легко, мороз же стоял около 40°. Некоторые сильно обморозились, но потом в тюрьме поправились.

      В тюрьме мы застали мертвенную тишину. Мы думали, что кроме нас там других арестованных и нет, так как ни в одном из остальных восьми корпусов жизни не было видно. После выяснилось, однако, что в одном корпусе есть заключенные – эвакуированные из Самарской и Сызранской тюрем, – но они лежали поголовно больные, очень многие с начисто отмороженными конечностями. Они гнили, мясо отваливалось, в помещении стоял смрад. А медицинской помощи никакой: ни доктора, ни врача, ни медикаментов.

      Это были остатки в числе, кажется, до 100 человек от большой партии арестованных. Их возили с Волги до Дальнего Востока и оттуда уже привезли наконец сюда. Волосы становились дыбом от рассказов их о претерпенных ими в течении многомесячной поездки страданиях» [9].

      Остальные авторы были доставлены в Александровский централ летом и осенью 1919 года.

      Еще перед отступлением колчаковских войск с Урала руководство мест заключения выражало свою озабоченность тем, что уральские тюрьмы страдают от переполнения, и в качестве меры по их разгрузке указывали на необходимость эвакуации заключенных в Сибирь. Однако данное мероприятие не представлялось возможным осуществить, поскольку дела подследственных (составлявших свыше 90% от числа заключенных) не были разобраны [10]. В результате эвакуация
      пленных красноармейцев и политических заключенных в тыл затягивалась и была произведена уже под угрозой освобождения их Красной Армией. Александровская центральная каторжная тюрьма стала одним из основных пунктов концентрации этих людей.

      При их перемещении, совершавшемся как железнодорожных и водным транспортом, так и пешим ходом, обращение с ними было самым безобразным, переходившим в кровавую расправу.

      Этапирование описывается авторами воспоминаний так:

      Ф. Л. Бороздин:

      «Нельзя обойти молчанием того, как мы были отправлены из Екатеринбурга, из тюрьмы № 1, так как я из наших односельчан по случаю заболевания тифом в Екатеринбурге остался один. И пред самым /139/ приходом Красной армии нас с 2-й партией политзаключенных отправили ровно в 12 часов ночи под строгим конвоем на восток, где мы сразу попали под проливной дождь.

      И с первых же дней нашего этапа начались расстрелы арестованных. Гнусные издевательства чинились белыми над женщинами, которых выводили из этапа в бани и т. п., после чего снова возвращали под конвой.

      Оставшиеся товарищи в живых сейчас помнят, как расстреливали арестованных за то, что не имел кто на себе креста, а про битых прикладами и шомполами нечего было и говорить, так как у нас, у политзаключенных создалась для этого натуральная привычка.

      В г. Ишиме к нам присоединили ишимских заключенных, и всего нас стало 1200 чел. И только за то, что мы просили хлеба, в первом же селе от Ишима, не помню название, 85 чел. выкликали первых по списку и с криком «Ура!» набросились на без защитных, и всех перекололи. И оставшихся арестованных гнали пешком до Ново-Николаевска, где уже захватила нас зима, и там погрузили в вагоны и отправили в Иркутск. И когда догнали до Александровского централа, то нас насчитывалось только около 250 чел., а остальных в пути перекололи» [11].

      Морозов:

      «Погнали из Ялуторовской тюрьмы человек 240 примерно. Впереди шли 4 лошади с пустыми телегами для больных и уставших в пути, сзади обоз местного Ялуторовского гарнизона и конвойной команды. Конвой у нас сильный был, больше 600 человек. О побеге и мечтать не приходилось.

      Вышли в знойный августовский день. Невыносимый жар, пыль забивала глаза, нос, рот, дышать было нечем, а шагать надо. И надо нести на спине свои вещи и хлеб для себя. Ежеминутно слышишь крик конвоиров: «Подтянись!», – ощущаешь шлепанье прикладов, как по своей спине, так и по спине своих товарищей.

      Первой жертвой белых палачей оказался красноармеец китаец, выбившийся из сил на первом километре за рекой Тоболом. Начал выбиваться из строя, стал отставать и, наконец, сел в пыль дороги. Услужливые лакеи буржуазии не замедлили освободиться от него. Вытащили его в сторону из партии и зарубили, труп оставив открыто среди дороги на растерзание воронью. Партия двинулась дальше.

      Шедшие впереди пустые телеги быстро стали наполняться уставшими и заболевшими арестантами. На первый раз насадили человек 20, лошадей свернули в сторону, пропустили мимо их партию и дали команду: «Шагать быстрей без оглядки». Ускорили шаг, и мы шли, не останавливаясь, но любопытство, что будет с теми, которые на телегах, брало свое, и всякий раз старались взглянуть назад. И что же? /140/ Всех, кто был на телегах, ссадили в сторону дороги и изрубили. Не прошло и полчаса, как телеги вновь нас обогнали и шли впереди пустыми, а сзади остались куски мяса борцов за дело свободы.

      […]

      Дошел до Омутинки, там ночевка. Нас загнали в сараи, свалились, как снопы, на пол повалкой, но отдохнуть не дали. Ночью открылась дверь, и в сарай въехал верхом на лошади фельдфебель, начальник Ялуторовской местной конвойной команды, который, не обращая внимания на то, что на полу лежат люди, стал ездить по сараю. На кого наступит лошадь, для него безразлично. Потом выгнали из сарая на улицу группу человек до 10, в том числе рядом лежащий со мной Уфимцев, которой мне сказал: «Если не вернусь, возьми мои вещи». И не вернулся. Их расстреляли, и расстреляли не просто так себе, а не пожалели и своего конвоира Уфимцева, родного брата того, который был выведен из сарая, и заставили его расстреливать своего брата. Конвоир Уфимцев отказался, тогда его тоже поставили и расстреляли обоих.

      Из вещей Уфимцева я взял ботинки, и наутро партия пошла дальше. В ботинках стало лучше, но все же шел на голом мясе, так как кожа с подошв и пальцев слезла, но шел, не садился на телеги, которые вновь стали быстро наполняться людьми, которым все равно надо падать на дорогу от истощения и устали. Выход один, и садились на телеги. Ряды нашей партии стали быстро редеть. Все меньше и меньше нас становилось, и в результате путь от Ялуторовской до Омской тюрьмы был устлан труппами пленных красногвардейцев и уголовников, которым пощады тоже не было.

      […]

      Вот с такими приключениями добрались до Омска. Когда в ограде Омской тюрьмы нас стали принимать, то оказалось, что из 240 человек осталось только 61 человек, а остальные не выдержали и были изрублены дорогой палачом поручиком Андреевым, начальником конвойной команды» [12].

      Совков:

      «В Камышлов мы вышли 11 числа, 13 в 4 часа утра уже были в Камышлове, прошли 135–140 верст. За этот путь положили 130 человек. До Камышлова, главным образом, принимал участие в расстрелах нашего этапа отряд Анненкова, казаки, которые сопровождали до Тюмени и щелкали направо и налево, кто подвернется под руку. Попадали не только люди, идущие за идеи, политические арестованные, но и люди, арестованные за уголовные дела.

      Всего в этапе до Ишима мы потеряли около 200 человек. Из Ишимской тюрьмы в нашу партию мы приняли 440 человек, из которых сейчас же 80 человек выдающихся ребят отделили и увели совершенно /141/ в другую сторону. С ними уехали две подводы, которые потом привезли воз одежды с тех товарищей, которые были уведены. Одним словом, расправлялись с ними, раздевали донага и привозили имущество.

      От Ишима опять продолжались такие же зверства, какие были до Камышлова. Затем дальше на Сибирском тракте был сделан привал около хлебохранилищ. 6 человек товарищей попрятались, чтобы не продолжать дальше путь, но их кто-то выдал, и с ними жестоко расправились штыками.

      […]

      Нам хлеба, кроме крестьян, никто не давал, до Тюмени никто не кормил. Идешь, видишь крестьян с хлебом, если успел схватить кусок, хорошо, а то тебе прикладом, чем угодно в зубы съездят» [13].

      Участь заключенных, перевозимых по железной дороге, была лишь немногим лучше, в связи с чем составы с ними получили кличку «эшелонов смерти». Воспоминания М. Бухарина дают представление о том, что дана она была не напрасно:

      « […] нас привели на вокзал и загнали всех кандальных в один вагон. Нар не было, навоз конский не убран, нам еще наставили один водонос бочек и два судна, так называемые по-тюремному параши. И вот когда нас загнали в этот вагон и приказали закрыть все люки у вагона, а двери уже были закрыты на замках, и вот какая сделалась духота, жара, что прямо никак нельзя выносить, а тут еще и навоз разопрел и поднял свой газ, что и было невыносимо. Мы стали стучать в стенки вагона, чтобы нам открыли хотя два люка или лучше пускай нас расстреляют, а то мы сами все подохнем. Нам позволили открыть два люка, но с условием, если только увидят чью либо голову, хотя и посредине вагона, через люк будут стрелять.

      […]

      На станции Томск мы стояли долго, четверо суток, где не получали не хлеба, ни воды, а жара была порядочная. И вот я как раз был старостой нашего вагона, хотел попросить воды, выглянул или вернее стал к окну и хотел просить у часового, чтобы нам дали воды, а тут как раз ходил начальник конвоя, следил, не глядит ли кто где из арестованных. И вот меня он увидел, тихо подкрался под вагоны и выскочил, взвел курок нагана, который таскал все время под мышкой, и прицелился прямо в меня. Я его сразу не заметил, но когда курок он взвел, я услышал и взглянул в ту сторону, и сразу отскочил, но уже было поздно. Я видел, как вылетел огонь из нагана ствола револьвера и раздался удар.

      […]

      Пуля попала в стенку вагона, проколола ее насквозь и ушла обратно. Сделала дырочку как раз против моей груди. Если бы она не дала /142/ рикошет, тогда могла бы убить. И вот поголодали мы тут четверо суток, повезли нас дальше в Сибирь.

      Долго мы ездили. Было очень неудобно. Я уже говорил, что нар нет, две параши, один водонос. Лежать было очень плохо. Ноги один другому клали на ноги, и вот если бы не было цепей, конечно, было бы не так больно, как с цепями. Они сильно бьют другому ноги» [14]

      Согласно воспоминаниям условия содержания заключенных в Александровской тюрьме были следующими:

      Бухарин:

      «Жили мы пока ничего, получали два фунта хлеба и обед, сваренный из какой-нибудь крупы, и кипяток, а потом с наступлением осени стало все хуже и хуже.

      […]

      Нам стала грозить зима, так как у нас была вся своя одежда снята еще в Уфимской тюрьме, а поэтому мы имеем только одни кальсоны и рубашку и еще некоторые тюремное одеяние, а другие холщовые (парусиновые) простыни. Вот все, что имелось для обороны. Холода зачинаются, октябрь месяц, я простыл и заболел тифом. Лежал я не помню сколько, говорили мои товарищи, что меня не было около четырех недель, я находился в тифозной камере. В этой камере уход был таков: приносили кипятку и обед, какой приносили здоровым, такой и больным, и мы сами не ходили на уборку, а у нас были уборные, вот какое отличие больных от здоровых.

      […]

      Тогда уже хлеба давали мало для всех заключенных, когда одну четверть, а когда и осьмую фунта. Со временем давали только картошки две или полторы штуки, т. е. один фунт или полфунта. Вот какое положение было» [15].

      Вейберт:

      «Особенно тяжело было отсутствие освещения – ни электричества, ни керосина, короткие зимние дни, длиннейшие вечера и ночи. Коротали время песнями…» [16].

      Морозов:

      «Сидеть в бараках было плохо. Охота поглядеть, что делается на улице, а нельзя: окна застыли, но любопытство брало свое. Как-то в полдень сидел я со своим товарищем на нарах и бил в своей шинели вшей механизированным путем по последнему слову тюремной техники. То есть шинель разостлал на гладкую доску нар и водил по ее рубцам донышком бутылки, сильно нажимая на нее, от чего вши трещали, как из пулемета, и гибли тысячами, швы шинели окрашивались в красный цвет. А товарищ сидел рядом со мной (Байдалин Мирон) и починял себе рубашку. Вдруг брызнула кровь мне в лицо, /143/ и обожгло руку в плече. Что такое? Промигался и вижу разорванный рукав у меня. Пощупал руку – ничего. Посмотрел на своего товарища – а он лежит на нарах и мозги рядом. А получилось вот что.

      Один из заключенных вздумал посмотреть в окно, для чего приложил губы на лед стекла и стал дуть. Образовалась дырочка, в которую ему можно было глядеть на улицу, чего заметил наружный часовой с вышки и выстрелил. Попал не в него, а пуля прошла мимо и прямо моему товарищу в правый бок черепа, вышибла кусок кости и мозги и прошла по моему рукаву под нары в пол. Этот инцидент никем из начальства во внимание принят не был, и часовой продолжал караулить, когда еще сделают ему мишень. С тех пор мы установили дежурство у окон и стали строго следить, чтобы кто не вздумал отдувать лед от стекол.

      Вскоре меня перевели в корпус централа и посадили в одиночную камеру номер пять. Кормили никуда не годно. В день давали 3 стакана кипятку и полфунта хлеба, а когда и этого не было. Изредка попадала горошница» [17].

      Тяжелые условия содержания заключенных, активные действия партизан в окрестностях Иркутска, наступление Красной Армии и разложение колчаковского тыла создавали в Александровской тюрьме обстановку, благоприятную для восстания. Политзаключенные, не утратившие воли к борьбе, не преминули ей воспользоваться.

      В Александровской тюрьме в 1919 году произошло два крупных восстания, имевших, однако, лишь частичный успех. В обоих случаях, согласно воспоминаниям, роковую роль в итоговой неудаче сыграло вмешательство чешского отряда, находившегося в составе войск, охранявших тюрьму.

      Первое восстание состоялось в сентябре 1919 г. В ходе него часть заключенных пересыльной тюрьмы при поддержке партизан отряда Н.А. Каландаришвили и сочувствующих солдат гарнизона сумела прорваться на свободу и присоединиться к повстанческому движению.

      По-видимому, Бухарин и Давыдовский принимали участие в подготовке данного восстания.

      Бухарин:

      «Осенью в сентябре месяце, как раз когда бывает праздник Александра Невского, кажется, 30 сентября мы до этого вели переговоры с пересыльной тюрьмой, чтобы сделать восстание и выйти обеим тюрьмам вместе, и идти в толпу [так в тексте; вероятно, имелось в виду – «в тайгу»], и там организовать партизанские отряды. И вот когда у нас было все готово, и мы решили сделать в тюрьмах в обоих сразу восстание, а поэтому назначили день и число, когда выходить, и кто что должен делать во время выхода. И вот наша тюрьма должна выйти первой /144/ и вместе с рабочей командой, которая находилась отдельно от тюрьмы, но и не такое было наблюдение, как раньше. И вот, значит, мы должны с ней выйти первые и разоружить чехов, которые находились в тюремной охране и помещались напротив тюрьмы.

      Но что же получилось? Пересыльная тюрьма не дождалась нашего выступления и выступила сама вперед нашей. И вот когда она выступила, то некоторые солдаты прибежали к нашей тюрьме и сообщили чехам, и у чехов было два пулемета и много патронов и были также бомбы и гранаты ручные. Когда из пересыльной вышли и разоружили гарнизон солдат, в это время чехи узнали и моментально поставили пулеметы на горе, и которая была выше тюрьмы и стали стрелять, когда те подходили к нашей тюрьме. И вот нам уже нельзя никак было выйти, потому что чехи хорошо устроили свою позицию. Их было сорок человек, и вот сколько ни бились наши товарищи, но никак нельзя было нас освободить, и мы остались, а они ушли. Их ушло около пятисот человек, остались только больные и кому лень было уходить. Нам после этого не давали прогулки, и мы сидели под строгим карцерным положении, на оправу выводили по два человека и за обедом тоже два, и вот так продолжалось недели две, а потом все стихло. После этого много поймали из них, которые разбрелись отдельно, и приводили в нашу тюрьму» [18].

      Вейберт:

      «В сентябре 19 года в нашей тюрьме было сделано восстание. Рано утром, чем свет, арестованные из І корпуса, выпущенные по обыкновению для работы в кухне, пекарне и т. д., зашли в надзирательскую как бы за ключами, но бросились на надзирателей, обезоружили их, захватили винтовки. А с улицы распропагандированная военная охрана тюрьмы со своим офицером подала арестованным помощь. Сбили с дверей корпусов замки, и арестованные вышли.

      Помню, я сидел в одиночке, спал. Вдруг страшный удар в дверь. Тяжелый замок спал, дверь кто то извне отворил и крикнул: «Вы свободны, товарищ». Быстро одевшись, выбежал я и другие несколько человек одиночников одиночного корпуса во двор и на улицу. Но уже трещали пулеметы запаса караульной роты, а вдали в горы, покрытые лесом, бежали наши товарищи из первых отворенных корпусов вместе с перешедшей на их сторону частью охраны. Успело уйти, кажется, человек 300, остальные 500–600 не успели…» [19].

      Давыдовский:

      «По прибытии в Александровскую центральную каторжную тюрьму опять стали думать об освобождении.

      Посредством библиотеки связались с товарищами, содержавшимися в Александровской пересыльной тюрьме, затем с местной Александровской, Инокентьевской, Усольской и Иркутской организациями. /145/ Была также связь и с дедушкой Карандашвили, который обещал в случае надобности укрыть бежавших в безопасное место.

      Вопрос о выступлении был решен окончательно, трудно было учесть, кому выступить выгоднее – центральной или пересыльной тюрьме.

      Центральной ночью не было возможности выступить, могли разве только днем, но тогда могла пострадать пересыльная тюрьма, при которой помещался местный батальон.

      В конце концов, товарищи пересыльной тюрьмы уведомили, что они выступят первыми.

      Был дан целый ряд указаний, и выступление должно было быть лишь в том случае, если они смогли бы освободить Централ.

      Ночью пересыльная тюрьма выступила. Восстание прошло бескровно. С рассветом вооруженные товарищи, рассыпавшись в цепь, двинулись на освобождение Централа. Но было уже поздно. Чехи были предупреждены и встретили наступавших товарищей ружейным и пулеметным огнем. Цепь остановилась, постояла на месте, дрогнула и повернула назад. Чехи преследовать их почему-то не решились, а предлагали тюремной администрации впустить их в Централ и позволить им переколоть большевиков.

      На другой день после ухода освободившихся товарищей из Иркутска был послан в погоню конный особый отряд, пехота с пулеметами, но все было напрасно. Товарищи ушли.

      Экстренно была назначена комиссия по расследованию дела, но ей ничего не удалось выяснить, и она только констатировала факт и с тем уехала обратно в Иркутск, переведя только начальника пересыльной тюрьмы на место освободившихся. Нужно отметить и то, что были такие «политические заключенные», которые не только не участвовали в самоосвобождении, но даже отказались уйти из тюрьмы, когда был уже свободный выход. Списки этих «верноподданных» иркутский губернатор Яковлев приказал представить в губернскую инспекцию. Вероятно, предполагалась амнистия или же какая-нибудь награда. Конечно, все это было в проекте, и осуществить не пришлось, так как не пожелавшие уйти просидели в тюрьме до тех пор, пока их не освободили большевики» [20].

      Панов:

      «Тюремная стража чувствовала себя в некоторой тревоге и опасности, имея на своем попечении около 5000 человек заключенных. Военная охрана, состоящая из молодых солдат, недавно прибывших из деревни, большой надежды на себя возлагать вызвала сомнение. Главной и прочной охраной в центре корпусов являлась кучка чехов в количестве 30–40 человек.

      […] /146/

      В конце августа военная часть, вызывавшая сомнение в охране тюрьмы, подтвердила это сомнение на деле. Гарнизон, состоявший из 150 человек солдат, утром рано рассыпался в цепь и повел наступление на тюрьму. Завязалась перестрелка между гарнизоном молодых солдат и остальной тюремной стражей. Затрещали пулеметы и ружейный залповый огонь.

      Вооруженная до зубов, опытная в военном деле кучка чехов отбила наступление. Гарнизон в полном составе, захватив некоторое количество военных припасов, ушел в тайгу.

      Тюремная администрация вся была на ногах. Целый день не открывались камеры. Охрана ходила в пределах тюрьмы с оружием наизготовку. На другой день из Иркутска прибыла новая военная часть для охраны гарнизона» [21].

      Второе восстание, состоявшееся 8–12 декабря 1919 года, оказалось куда менее удачным и имело для узников тяжелые последствия. Хотя части восставших и удалось вырваться на свободу, восстание было жестоко подавлено, в результате погибло не менее 200 его участников.

      Ф. Л. Бороздин:

      «Суровый режим Александровского централа и 1,5 фунта картошки в сутки не мог дальше держать существования заключенных, и лишь оставалось одно: жить или умирать.

      12 декабря 1919 г. заключенные, сговорившись предварительно с караулом, сделали попытку побега, но во время побега караул предательски открыл стрельбу, и заключенным ничего не оставалось, лишь возвратиться в корпус.

      На другой день на горке вблизи тюрьмы появилась прибывшая из Иркутска батарея, а неподалеку на колокольне были поставлены пулеметы.

      В течение 2-х суток била батарея по каменному корпусу, и трещали пулеметы. Каменные стены не выдерживали, и заключенные превращались в груду мяса.

      По истечении 3-х суток белогвардейцы под командованием чешского офицера вошли в корпус и перестреляли всех оставших[ся в] живых от бомбардировки. И в результате было перебито около 400 тов[арищей].

      Однако оставшиеся в живых, находящиеся в других корпусах тов[арищи] не могли рассчитывать на спасение жизни. Но тыл Колчака распался, и рабочие каменноугольных копей г. Черемхова сделали восстание, и благородный Колчак попал в руки пролетарского правосудия. И рано утром 1-го января 1920 г. еще до свету делегация от кр[естья]н с. Александровского объявила нам о переходе власти в руки советов, и жизнь наша была спасена. /147/

      Но к великому сожалению нас в Екатеринбург вернулось из 1200 чел[овек] около 100 тов[арищей]»22.

      М. Бухарин:

      «Когда я лежал в больной камере, то товарищи мне писали: «Скорее выписывайся, скорее, а то у нас есть важное для тебя сообщение, которое я тебе могу передать только устно». И вот я не мог выписаться, потому что меня не выписывали.

      И вот восьмого декабря утром, когда уборщики делали уборку, приходят в камеру и говорят: «Товарищи, второй корпус разоружил надзирателей и ушли все до одного». Мы, недоумевая, в чем дело, как там ушли, не может этого быть, чтобы они так скоро ушли, да они уже все во дворе, это дело другое. Камеры наши надзиратель закрыл и побежал. Вдруг загремел залп из караульного помещения, потом другой и третий. Мы просидели до обеда. К нам в окно прилетело несколько пуль, мы залезли под нары и там лежим, но пули все чаще и чаще стали нас посещать.

      После обеда, так приблизительно часа в три, начинают ходить по коридору и стучать по замкам. Это товарищи срывали замки с дверей камер. И заходит один уголовный с револьвером в руках и говорит:

      – Товарищи, вы и мы все свободны, оружие в наших руках и много патронов.

      Я спросил товарища уголовного:

      – А у кого находятся пулеметы?

      – А пулемет только один, другой сломан, они у них.

      Он ушел дальше. Я вышел в коридор и пошел во второй корпус в свою камеру, где я был здоровый. Тюрьма имела два этажа и два корпуса, эти корпуса соединялись коридорами. Значит, тюрьма такова – кругом здание, посредине двор и внизу подъезд. Когда я пошел туда, я увидел на коридоре своих товарищей, которые ходили с берданами и винтовками «гра».

      Я пришел в камеру, где и увидал остальных товарищей, много оказалось тоже больных. Я спросил, в чем дело. Мне сказал один товарищ, фамилия его Зенчук. Он говорит мне, что:

      – Товарищ, сколько мы ждали тебя и ни как не могли тебя дождаться, тов. Бухарин, советовали долго и пришли к тому заключению, что необходимо выходить, а то мы скоро все передохнем с голода и холода.

      Действительно, что холод и голод. Холод, потому что нет одежды, а главное тюрьма не отапливается.

      – И вот мы задумались выходить, а еще и потому, что Колчак издал приказ, чтобы во время отступления все тюрьмы взрывать. И вот вздумали уходить, пусть хотя из нас выйдет мало, но мы не все будем этой проклятой жертвой. /148/

      – Но так в чем же дело, почему вы не выходите? – спросил я их.

      Он говорит:

      – Мы кругом осаж [д] ены. Я взял у надзирателя ключи, мы стали открывать последнюю дверь к выходу на волю. Главных дверей их же я не мог открыть, потому что ключ не тот. В это время надзиратель, который ходил по ту сторону дверей, в это время получился залп из караульного помещения, но так как ворота были из железной решетки, поэтому и нельзя было оставаться тут, а также и уходить назад.

      Но я спросил:

      – А что вы будете теперь делать, почему Вы [затягиваете] время? Если придет к ним помощь, тогда вам будет плохо, я уже про себя не буду говорить.

      – Нам что будет, то мы увидим впереди, – он мне говорит, – что нам придет на помощь Дедушка, наверное, вечером, он стоит недалеко.

      Дедушка – это был один из [командиров] партизанских отрядов, фамилия его Карандашвили. Они были все наготове, чтобы выйти. Они пробовали товарища Зенчук, [так] как [он] знает военное дело хорошо, потому что он был старой армии офицер, но только не того духа, а духа революционного. И вот он сбил замок у боковых ворот со двора и вперед за ворота. Тогда солдаты [дали] моментально залп, но товарищ Зенчук поднял руку вверх и кричит солдатам: «Товарищи солдаты, вы в кого стреляете, и кто вами командует? Вы посмотрите назад, кто вами командует, вы хотите стрелять в своих братьев, которые вам хотят отвоевать свободу?» Скоро послышался снова залп, и Зенчук был ранен в правую руку, но не очень больно. Он забежал обратно во двор. Солдаты прибежали к воротам и стали бросать через забор ворот ручные гранаты. Тогда товарищам пришлось идти обратно в здание тюрьмы. И вот они дожидаются ночи, если дедушка не придет, то мы не пойдем через огонь, но все-таки пойдем.

      И вот, когда стало стемняться, они разбились по отделениям, и в каждом отделении был назначен отделенный, а тов. Зенчук был организатором и командиром всех. Я тоже попросил товарища Зенчука, чтобы они меня взяли с собой. Он был согласен, но с другой стороны было плохо, потому плохо, что я не мог никак идти без чужой помощи. И вот мне пришлось отказаться, и что лучше будет остаться тут в этих несчастных стенах. Я остался пока в этой камере. Тогда они сделали разведку и собрались уходить, и я с ними со всеми попрощался и пожелал им всего хорошего и счастливой дороги и пошел обратно в свою камеру больных. И вот, как видно, они стали выходить. Затрещал пулемет, и все стихло. Ночь была очень темная, и они ушли, и больше не звука. /149/

      Прошла ночь, стало светать, и тогда зачали снова стрелять по нашим окнам. Окны все постреляны, поднялся в камерах холод, прямо невыносимо терпеть. Кормить уже нас не стали. Камеры были открыты, но выйти нельзя было и в коридор, потому что против коридора как раз стоит церковь, и вот с этой колокольни и стреляли по коридору. Оправляться уже некуда, параши полны и все выливается на пол. Сильно больные стали скоро помирать, потому что за ними некогда было ухаживать, причем был еще сильный холод, и они замерзали и помирали с жажды. Вот какое ихнее было положение, потому что нельзя было принести даже снегу. И вот стало самое критическое положение, нельзя также и выносить мертвых, потому что вместе с ними могут еще другие помереть. Поэтому, товарищи, нам уже приходилось оставлять трупы в камерах до ночи, а уже ночью вытаскивали в коридор. Мы тоже известно какие здоровые, мы тоже ходим около стенки. Вот те и называются здоровыми, которые пять или шесть человек выносят трупы, которые весом не более как полтора пуда каждый, потому что самим можно догадаться, что там когда помирали, то уже не было мяса, а только кости, поэтому он мертвый и был такого веса. Не скажу, что легкий, потому что нам и это очень было тяжело.

      Когда пришел второй день, он был очень плох, но оказалось, что второй день был лучше третьего. Пришла вторая ночь, и что же мы увидели? С начала вечера приехала артиллерия, и начался бой. С кем, это пока еще неизвестно. И вот с того же вечера часов наверно так приблизительно с шести или семи привезли пулеметы, и эти пушки зачали стрелять по направлению от тюрьмы. Началась перестрелка, а потом зачался бой. Прибыло к тюрьме подкрепление, и пошла потасовка. Стреляли очень долго, летели пули и к нам в камеру тоже [нисколько] не меньше. Вот скоро пушку увезли назад и поставили где-то за тюрьмой и забрали пулеметы, и тоже повезли. Я как раз наблюдал в окно, хотя это и было рисково. Когда это все увезли, и скоро все стихло, и в улице не видно никого. Долго я сидел на окне и глядел, не понимая, что это такое бы все значило.

      Прошла вся ночь тихо, нигде ни одного выстрела нет. Тюрьма была кругом, ворота тюрьмы открыты, как ушли наши товарищи в первую ночь, так и они и остались. Читатель сразу поймет, в чем тут дело. Все было тихо, так же как и ночью. Мы просидели третьего дня до обеда. Хотя я пишу про обед, но мы его уже не видели третьи сутки, вот поэтому-то и стали скоро умирать, так что в каждой камере по три и по четыре стали вытаскивать в удобные моменты. И вот этот момент тоже, как на поле битвы после перестрелки убирали убитых, так и мы после этого всего вынесли всех умерших в коридор. После обеда, которого мы не видели, снова зачался бой, снова показались на улице /150/ солдаты и пулеметы. Начали опять с кем-то сражаться. Нам было
      очень плохо, но некоторые думали, что наверно на них наступает какой-нибудь партизанский отряд. И вот они [белые] стали наступать, и поднялся опять бой. Там тоже кто-то [стал] сильно отстреливаться.

      К вечеру картина стала все сильнее разыгрываться, и вот кто-то стал отгонять и теснить. Солдаты и чехи стали понемногу отступать. Издали все сильнее и сильнее стали сыпать пули в окна наших камер. Нам уже не приходится из-под нар и головы высовывать, но некоторые товарищи в камерах говорят, что это нас хотят освободить партизанские отряды. Но я еще спорил, также и спросили некоторые товарищи, что если бы были это партизаны то они и не стали бы стрелять по окнам тюрьмы, но с другой стороны опять не так. В конторе тюрьмы внизу, как раз под нашим или вернее в нашем корпусе, засели солдаты, и там пулемет гремит и гремит все время, как видно, били они по этому пулемету. Если бы мы находились в нижнем этаже, нас бы скоро убили, а то мы лежали под нарами, и нас пули не хватали.

      На третий день осады к вечеру стали уже в первый корпус бросать в окна гранаты, а по коридору тоже, как и по нашему, стреляли с колокольни тюремной церкви, так что оттуда стали все перебегатьв наши камеры, так как у нас еще спасаться было можно, потому что у нас еще гранаты и бомбы не кидали, а там у них уже засыпают ручными снарядами.

      Ночь почти всю также стреляли, дальше не отступали, а утром немножко стало потише, но это скоро прошло, и скоро поднялся уже ураган.

      Я еще скажу немножко про положение в камерах. Там уже известно, как люди мучаются, которые были. Камеры все заполняли тифозно-больными, они уже все умерли во время этой перестрелки, так каку них окна тоже были также выбиты, и они поэтому некоторые замерзли, а некоторые [погибли] с жажды. И вот все оказались смертными, а у нас тоже самая поднялась сильная жажда, потому что не было воды, и больные скоро умирали, потому что был сильный жар в каждом больном, и они умирали очень быстро.

      Четвертый день, товарищи, это самый жестокий день нашего переживания в этой Александровской каторжной тюрьме. Четвертый день это был самый кровавый день. Четвертый день это [т] был днем белого террора в Александровской тюрьме. На четвертый день они стали сильнее и сильнее стрелять по окнам и в третий корпус бросать бомбы и гранаты. Многие не хотели уходить из тех камер, где они были посажены. И вот в средине дня стрельба началась только по тюрьме, и открыли огонь из пушек, начали разбивать тюрьму, начиная со второго корпуса. Выпустили сорок снарядов из трехдюймовой пушки. /151/ Снаряды все пробили стенки и попали в камеры, так что вся тюрьма первого корпуса была пробита в громадные дыры. Я в это самое время как раз вышел в коридор, и уж пришлось забежать в другую камеру. Эта камера как раз была окнами в этот средний двор, камера № 22. И вот в ней ни одного стекла не побито, только и она одна и спаслась своими стеклами, которые дали некоторое тепло. Вот в эту камеру и еще забежало несколько человек. Когда я забежал в нее, в это самое время началась стрельба из пушки. Мы все легли под нары и успокоились, ожидая смерти. Я думал себе: «Вот первый корпус разобьют, а потом и наш возьмутся». И лежим и ждем, что кому прилетит. Бой сразу стих, но, думаю: «Значит, сейчас пушку поставят с другой стороны и зачнут понукать нас», – но случилось совсем не то.

      Солдаты забежали в коридоры тюрьмы и стали бросать гранаты в первый корпус, а затем закатили еще пулеметы со стороны улицы и выставили их в двери камеры и стали по ней стрелять. Когда по приказанию все камеры прошли с одной стороны, с другой стали выводить и выстраивать в коридоре. И вот когда выстроят человек 25 или 30, тогда уже открывают по ним огонь из пулемета и сразу всех уничтожают, а потом к нам в коридор забежали солдаты и моментально стали закрывать все камеры на засовы. «Ну, – думаю, – сейчас и нас зачнут сначала из пушки понужать, а для того, чтобы не убежали в другие камеры, так предварительно закрывали». Но оказалось не то, и почему-то солдат стоит с винтовкой в коридоре, которого видно в волчок двери.

      Потом после всего мы узнали, товарищи, следующее: что начальник, который взялся за это дело, он хотел уничтожить обе тюрьмы – Центральную каторжную и пересыльную, и вместе [с тем] больницу, в которой было около 700 больных тифом. Между прочим, наш первый корпус тоже считался все больные, а здоровые были с месяц тому назад переведены во второй корпус. (Я, кажется, смешал первый корпус, сказал на место второго первый, то прошу вас, товарищи, редакцию поправить, потому что был разбит второй корпус, а не первый). И вот когда этот самый храбрый командир хотел разбить обе тюрьмы и больницу, ему не удалось. Он бросил ручную гранату в окно, ему понравилось. Он взял другую, но оказалось, он взял ее для себя. Когда он хотел ее кинуть, подскользнулся и упал. В это время чешский офицер хотел взять и быстро отбросить ее, но она быстрее оказалась. Когда он ее схватил, то она моментально разарвалась и чешского офицера убила и этому герою откусила его геройские ножки.

      И вот в это время подъехала как раз тюремная комиссия и запретила расстреливать. Мы оказались первый корпус не расстрелян, как видно, по этому поводу, или быть может что-нибудь другое от нас задержало, задержало их. Вот тут начались допросы. Которые были /152/ здоровы, многих посадили в тюрьму в одиночку. В это же время вытаскивали трупы убитых товарищей во втором корпусе и раздетых совершенно наголо, вот какое было расправление на четвертый день этого погрома» [23].

      Вейберт:

      «Месяц-полтора спустя каторжная тюрьма тоже сделала попытку восстания, но неудачно вследствие измены. Никто не успел уйти, и заключенные заперлись в тюрьме и забаррикадировались. Тюрьма была обстреляна и взята, а над несчастными заключенными учинена страшная расправа. Около 200 человек было в тюрьме расстреляно и трупы их в виде поленницы сложены на тюремном дворе. Так они мерзлые и оставались там, еще когда мы в январе 20 г. все были из тюрьмы освобождены» [24].

      Морозов:

      «Числа 24 ноября ночью по коридору централа поднялся крик, шум, стук бегающих ног. «Что, – думаю, – такое? Не избивают ли арестованных белые? Наверно близко наши». Вдруг лязг у моих дверей. Я сел на койку и жду, чего будет, приготовился. Дверь открылась, и мне кричат: «Быстро выходи!» Я вышел, и в мою камеру толкнули коридорного надзирателя и закрыли. Тут я понял, что началось давно подготовляемое восстание арестованных. Настал час расплаты.

      Мы лавиной кинулись к воротам. Только открыли ворота, и вдруг: «Тра-та-та-та-та-та-та», – заработал пулемет фельдъегерьского баталиона, охранявшего централ. Кто-то и тут предупредил белых, и они уже были готовы нас встретить. Пало человек 20 наших. Мы кинулись обратно и закрыли ворота. Что делать? Куда не сунешься, там и пулемет. Закрылись в 1-м корпусе. Фельдъегеря повели наступление на корпус, но взять им не удалось, ибо мы в крепости, а они как на ладони за баркасом. Оружие было и у нас, поотобранное у надзирателей, и в охранном отделении тюрьмы были винтовки, наганы и прочее.

      Бились три дня. На четвертый день утром со стороны пересыльных бараков раздался пушечный выстрел, и снаряд попал в окно первой камеры, за ним второй снаряд в то же окно. И все, кто был в этой камере, были разорваны в куски и задушены газами от химических снарядов. Следующие снаряды полетели в другие камеры, и нам пришлось выбираться в коридор через груды тел и развалины нар и разной утвари, находящейся в камерах. Снаряды полетели в коридор, пришлось первый корпус оставить и выходить в корпус № 2. Чехи тогда направили снаряды в баркас, который пробили, и прежде чем им кинуться в разваленный баркас, мы решили сами вперед выйти и идти напролом. Так и сделали. Нас человек 200 вооруженных кинулись вперед и, невзирая на то, что нас бьют со всех сторон, кинулись бежать в тайгу. /153/

      Много погибло на пути, но все же часть нас ушла в тайгу, а там через ночь напали на след партизанского отряда дедушки Карандашвили, в котором я пробыл до января месяца 1920 года» [25].

      После подавления восстания снабжение тюрьмы было прекращено, и оставшиеся под охраной политические заключенные были обречены на голодную смерть. На уголовниках же, согласно воспоминаниям М. Бухарина, ужесточение режима не сказалось, и они активно торговали имевшимися у них продуктами, отбирая у политических последнее.

      В конце декабря 1919 года в селе Александровском была установлена Советская власть, после чего жители села взяли на себя дело снабжения тюрьмы, а политзаключенные были освобождены.

      Бухарин:

      «Там во втором корпусе еще оставались несколько камер живыми, и вот в этой камере столько было набито товарищей, что только было можно стоять. В этой камере помещалось 18 человек, а их, наверное, 115 человек, вот какая была масса сгружена. Конечно, я думаю, что тут должна быть болезнь, потому что они хотя и были сначала здоровыми, но такое время вести в таком положении, и то же самое – ни воды, ни хлеба, конечно, было нельзя. Затем ихние камеры стали переводить после этого четвертого дня, то есть в понедельник с обеда, которые оказались с отмороженными ногами, а которые ранены, и не было перевязки все время. Вот какое положение было во втором корпусе.

      Теперь я перейду к такому же положению, но только более подробному описанию корпуса. В первом корпусе, я уже говорил, товарищи, что там все сильно больные. И вот когда эта перестрелка и погром шел, окна были все выбиты. Многие больные не могли ворочаться на своей постели, лежали неподвижно. Пули визжали и летели по стенкам, сбивали штукатурку и заваливали больных пылью и кусками этой отбитой штукатурки. В таком положении они находились, и когда мне удалось перебежать в другую камеру, где уже я говорил, что та камера обстрелу не подвергалась, но все же там несчастье было почти одинаково. Там нас всех набралось в одну камеру 89 человек, а в нее всего входило 25 коек. И вот мы заняли все места под нарами, под столами и на столах и весь пол, который уже был покрыт грязью от параши, в которые мы оправлялись, с понедельника и до субботы не выносили из них. Вот какое создавалось положение. Поднялось сильное зловоние, но к этому скоро привыкли, а не привыкли к тому, что стала одолять сильная жажда. И многие товарищи не выносили этого и стали пить свою мочу, но вы уж сами знаете, какая у больного моча, как только он выпьет, так умирает. Тут же очень скоро и тихо [за] каких-нибудь самое большее пять-шесть часов, но и пришел конец, /154/ и мочи не стало. Тогда окна камеры замерзли, вот их и стали употреблять в дело. С них стали скоблить лед и класть на окна разные тряпки, чтобы достать как-нибудь воды. И вот что же вышло с этого льду? И набрали воды тряпкой, и пили воду, и ели лед, а вы тоже, я думаю, прекрасно знаете, что этот лед намерзал от испарения воздуха, и этот воздух мы сами надышали, и поэтому он тоже заразный и тем более холодный и сырой. Вот такое положение создалось у нас. По этому всему видно, сколько нас [должно было] умереть. И вот когда солдаты тюрьму заняли тюрьму, то разрешили выносить мертвых в коридор. И вот мы выносили каждый день по пять-шесть и более человек.

      Когда нам дали в пятницу суп, который был сварен в понедельник, то он такой был кислый, как самый крепкий уксус. Конечно, мы уже не смотрели, что там в нем есть живое существо или нет, мы за этим не смотрели. Получили мы этого супу по одной чайной кружке, а в субботу нам дали хлеба по полфунта, а воды не давали, и вот тут очень и очень было плохо. В воскресенье нам дали ушат воды три ведра и опять ничего

      Только в понедельник нам дали два ушата воды и полфунта хлеба, но воды нам далеко не хватило. Мы ее разом выпивали, а потом опять сутки ждали, когда привезут снова. Воду делили ложкой, чтобы было поровну. Затем наши параши тоже выносили очень редко. И вот в камере была ужасная сырость, все стены были водяные. Поднялась новая на нас армия, эта армия – вошь, которой столько было, что трудно сказать. Взять в руки иглу и ткнуть острым концом в пол, и вы попадете обязательно в спину этой кровожадной твари, вот как было много, разгуливаясь по полу, не говоря уже о своем теле.

      Вот стали нас выпускать во двор опознавать убитых, которых было навалено четыре громадных кучи, а остатки развалены по двору. И вот нас заставили опознавать. Я тоже ходил и смотрел своих товарищей и ни одного не мог узнать. Они так были изуродованы, что их нельзя узнать было, у кого нет черепа, у кого живота, у кого рук или ног. Словом, это было жестокое-ужасное.

      После этого всего нас стали выпускать самих за обедом, конечно, под наблюдением надзирателей. Но ходили очень мало, потому что были все босы и больны. Вот так мы жили после выступления наших товарищей с 8-го декабря и до 29-го декабря в таком несчастье.

      Я снова в это время заболел дизентерией и все время пролежал. Очень было трудно лежать, ухода абсолютно никакого. Каждый сам за собой ухаживал, а иначе никто. Зачем уже стали ухаживать [те], которые были поздоровее, но и тут несчастье. У нас, как я уже говорил, были все вместе уголовные и политические, и вот они драли сколько угодно за свой труд, а драли уже известно это хлебом и горячей пищей. /155/ И когда человек умирал, они его раздевали зачастую и забирали все себе, и вот так ухаживали. Когда надзиратель приходит, они ему продают, и он за это приносит хлеба, и чего они хотели: табаку, молока, рыбы, клюквы, словом, что угодно, а наше положение только давать им. Он за тебя выносит парашку – плати хлеб, которого получает полфунта, и его отдаешь ему.

      Пробыли мы до 29-го декабря в таком положении. А 29-го декабря утром приходит старший надзиратель и ораторствует в нашей камере, называет нас товарищами и говорит: «Товарищи, я хочу Вам сказать радостную весть. Товарищи, в городе Иркутске сделался переворот, там теперь управляет временное правительство, и вот оно хочет вас освободить. От него сюда приехали делегаты, для того чтобы просить крестьян поддерживать это правительство. Это правительство называется, так как оно выбрано исключительно из правых эсеров. И вот у них и правительство называется эсеровское правительство». Затем он говорит, что они скоро будут у вас, потому что крестьяне все, как Усолья, так и Александровского села, все согласны присоединиться к ним и взять тюрьму на себя, снабжать ее продовольствием. Это он нам сказал и ушел. Мы сразу поняли, что это снова ловушка, они хотят поймать этим правительством, и так ему ничего не сказали. Мы хотя знали, что должно быть скоро, мы и сами знали, с часу на час будет переворот, но когда он сказал, то мы ему не поверили. Но он опять пришел вечером и сказал, что к ним пришла комиссия по освобождению и уже ходит по камерам и высказывает речи.

      И вот этот представитель зашел и к нам, он сказал, что: «Иркутск [взят] восставшими рабочими и крестьянами, и что власть сейчас находится в руках самих рабочих крестьян. Я пришел к Вам, сообщить о том нашем положении, и вот теперь крестьяне взяли вас под свое покровительство, они вас хотят снабжать продовольствием продуктами. Пока у нас еще нет никакого правительства, и сейчас выбирайте из своей среды два человека в комиссию для рассматривания ваших дел». Когда он ушел, мы скоро выбрали двух человек и послали и их в канцелярию тюрьмы. Когда они вернулись обратно, рассказали нам, в чем дело, то мы узнали, что мы находится [так в тексте] гражданами села Александровского, а так как наши дела не рассмотрены, то мы пока будем находиться здесь, и мы выбраны в комиссию для рассмотрения этих дел, а крестьяне нас будут снабжать всеми продуктами. Завтра они нам привезут хлеба и других припасов, и мы завтра будем тоже начинать работать. Завтра же будут все камеры открыты, будет свободный ход по всем камерам.

      Вот легли мы спать, но нам не спится, никак не могут забыть, все говорят, никто не молчит. Пришло утро, все на ногах и ждут. Наших /156/ делегатов вызвали в канцелярию и скоро нам открыли камеры, и мы пошли узнавать, кто у нас жив, а кто убит и кто умер от голода и холода. Я узнал, что моих товарищей очень и очень мало осталось. Саковича я уже нашел умершим, это [с] прошлой ночи, а затем Черепова, который с нами ехал из Уфы, тоже сильно больным дизентерией, и который умер в следующую ночь. Очень много умирало, я сам наблюдал. Ляжешь спать с вечера, утром встанешь и видишь – рядом с тобой лежит уже мертвый. Будешь по другую сторону лежащему товарищу [говорить], что, мол, этот товарищ умер, и того так же не добудишься: он тоже, оказывается, умер. Много оказалось товарищей и убитых. Например, Кузнецов убит, который был присужден вместе со мной к смерти, и много тех мужиков крестьян, которые ехали вместе с нами, которые не дали нам убежать из вагона дорогой, и вот они оказались умершими и убитыми.

      Да, я стал говорить о свободном ходе по камерам. Когда я пошел по соседним камерам, и мы увидели в окно камеры, как приезжали крестьяне и привозили нам печеного хлеба, и мы очень были рады, рады были не хлебу, а сочувствию к нам крестьян. Мы видели, как они дают нам хлеба из своих саней, и такие радостные были у них лица, и вот почему и нам тоже стало весело» [26].

      Вейберт:

      «Репрессии увеличивались. Пища стала все хуже и хуже, недостаточней и скудней. Но в то же время чувствовалось, помимо скудно доходивших до нас слухов о неудачах и поражениях белых, что у администрации уже не стало такого гонора, что надзиратели стали к нам как-бы и заискивать… Во второй половине декабря 19 года нас уже почти совсем не кормили и помещения почти не отапливали… Средств у тюремной конторы не стало, так как их из Иркутска не давали.

      Но вот в последние дни декабря в одно прекрасное для нас утро мы увидели, что на караульных вышках не стало часовых… Спросили надзирателей. Говорят, что в эту ночь как охрана, так и полиция покинули Александровское.

      В тот же день новоиспеченный Комитет безопасности села объявил нам, что мы свободны, но просил нас эвакуировать тюрьму в организованном порядке. Так мы и сделали. Образовали Комиссию, которая в течение девяти дней при помощи жителей Александровского разгрузила тюрьму от политических заключенных, оставив в ней уголовных» [27].

      Катаев:

      «Когда в Централе расстреливали, мы стали проситься копать могилы. Я ходил могилы копать с целью попросить милостыню в Александровском селе, а потом оказалось, не пришлось этого сделать. /157/

      В декабре нас освободили, и мы пошли обратно, некоторые вступили в Красную Гвардию. Мы все, как спички, худые были, черные, вышли из Централа неузнаваемы» [28].

      Совков:

      «В декабре месяце сделалось восстание в Централе, в этот момент подоспели юнкера, поставили батарею, пулеметы и давай щелкать товарищей, громили стены, окна, двери и т. д. В результате этого погрома было убито 220 человек. После этого нас держали в пересыльной тюрьме рядом с Централом и совершенно не кормили. Товарищ Катаев немножко неправ, что мы были худы, как скелеты. Наоборот, мы были, как пузыри, от голода. Нас освободили не в декабре, а в январе. Тов. Катаев немножко забыл об этом [29].

      В заключение следует также отметить, что помимо вышеуказанных воспоминаний в документах Уралистпарта имеется список погибших во время восстания 8–11 декабря 1919 г. в Александровской центральной каторжной тюрьме, составленный упомянутой в воспоминаниях Комиссией по освобождению политических заключенных. В нем содержатся 82 фамилии и запись о 119 неопознанных трупах [30] (см. фото).

      1. ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 188. ЛЛ. 7–8 об.
      2. Там же. Д. 64. ЛЛ. 1–24.
      3. Там же. Д. 190. ЛЛ. 12–16.
      4. Там же. ЛЛ. 17–25.
      5. Там же. Д. 175. ЛЛ. 11–15 об.
      6. Там же. Д. 186. ЛЛ. 6–34.
      7. Там же. Д. 31. ЛЛ. 33–37.
      8. Там же. ЛЛ. 40–48.
      9. Там же. Д. 190. ЛЛ. 12–13.
      10. Там же. Оп. 1. Д. 122. ЛЛ. 234 об. – 236 об.
      11. Там же. Оп. 2. Д. 188. ЛЛ. 7 об. – 8.
      12. Там же. Д. 175. ЛЛ. 13–14.
      13. Там же. Д. 31. ЛЛ. 44–45.
      14. Там же. Д. 64. ЛЛ. 14–16.
      15. Там же. ЛЛ. 16–17.
      16. Там же. Д. 190. Л. 14.
      17. Там же. Д. 175. ЛЛ. 14 об. – 15.
      18. Там же. Д. 64. ЛЛ. 16–17.
      19. Там же. Д. 190. ЛЛ. 14–15.
      20. Там же. ЛЛ. 21–23.
      21. Там же. Д. 186. ЛЛ. 12–13.
      22. Там же. Д. 188. ЛЛ. 7–8 об. /158/



      23. Там же. Д. 64. ЛЛ. 17–21.
      24. Там же. Д. 190. Л. 15.
      25. Там же. Д. 175. Л. 15.
      26. Там же. Д. 64. ЛЛ. 21–23.
      27. Там же. Д. 190. ЛЛ. 15–16.
      28. Там же. Д. 31. Л. 36.
      29. Там же. Л. 47.
      30. Там же. Д. 13. ЛЛ. 50–50 об. /160/
      Партийные архивы. Проблемы и перспективы развития: Материалы V межрегиональной научно-практической конференции. Нижний Тагил, 14–16 мая 2019 года. – Екатеринбург: ООО Универсальная Типография Альфа-Принт, 2019. C. 136-160.
    • Мусульманские армии Средних веков
      By hoplit
      Maged S. A. Mikhail. Notes on the "Ahl al-Dīwān": The Arab-Egyptian Army of the Seventh through the Ninth Centuries C.E. // Journal of the American Oriental Society,  Vol. 128, No. 2 (Apr. - Jun., 2008), pp. 273-284
      David Ayalon. Studies on the Structure of the Mamluk Army // Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London
      David Ayalon. Aspects of the Mamlūk Phenomenon // Journal of the History and Culture of the Middle East
      Bethany J. Walker. Militarization to Nomadization: The Middle and Late Islamic Periods // Near Eastern Archaeology,  Vol. 62, No. 4 (Dec., 1999), pp. 202-232
      David Ayalon. The Mamlūks of the Seljuks: Islam's Military Might at the Crossroads //  Journal of the Royal Asiatic Society, Third Series, Vol. 6, No. 3 (Nov., 1996), pp. 305-333
      David Ayalon. The Auxiliary Forces of the Mamluk Sultanate // Journal of the History and Culture of the Middle East. Volume 65, Issue 1 (Jan 1988)
      C. E. Bosworth. The Armies of the Ṣaffārids // Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London,  Vol. 31, No. 3 (1968), pp. 534-554
      C. E. Bosworth. Military Organisation under the Būyids of Persia and Iraq // Oriens,  Vol. 18/19 (1965/1966), pp. 143-167
      R. Stephen Humphreys. The Emergence of the Mamluk Army //  Studia Islamica,  No. 45 (1977), pp. 67-99
      R. Stephen Humphreys. The Emergence of the Mamluk Army (Conclusion) // Studia Islamica,  No. 46 (1977), pp. 147-182
      Nicolle, D. The military technology of classical Islam. PhD Doctor of Philosophy. University of Edinburgh. 1982
      Patricia Crone. The ‘Abbāsid Abnā’ and Sāsānid Cavalrymen // Journal of the Royal Asiatic Society of Great Britain & Ireland, 8 (1998), pp 1­19
      D.G. Tor. The Mamluks in the military of the pre-Seljuq Persianate dynasties // Iran,  Vol. 46 (2008), pp. 213-225
      J. W. Jandora. Developments in Islamic Warfare: The Early Conquests // Studia Islamica,  No. 64 (1986), pp. 101-113
      B. J. Beshir. Fatimid Military Organization // Der Islam. Volume 55, Issue 1, Pages 37–56
      Andrew C. S. Peacock. Nomadic Society and the Seljūq Campaigns in Caucasia // Iran & the Caucasus,  Vol. 9, No. 2 (2005), pp. 205-230
      Jere L. Bacharach. African Military Slaves in the Medieval Middle East: The Cases of Iraq (869-955) and Egypt (868-1171) //  International Journal of Middle East Studies,  Vol. 13, No. 4 (Nov., 1981), pp. 471-495
      Deborah Tor. Privatized Jihad and public order in the pre-Seljuq period: The role of the Mutatawwi‘a // Iranian Studies, 38:4, 555-573
      Гуринов Е.А. , Нечитайлов М.В. Фатимидская армия в крестовых походах 1096 - 1171 гг. // "Воин" (Новый) №10. 2010. Сс. 9-19
      Нечитайлов М.В. Мусульманское завоевание Испании. Армии мусульман // Крылов С.В., Нечитайлов М.В. Мусульманское завоевание Испании. Saarbrücken: LAMBERT Academic Publishing, 2015.
      Нечитайлов М.В., Гуринов Е.А. Армия Саладина (1171-1193 гг.) (1) // Воин № 15. 2011. Сс. 13-25.
      Нечитайлов М.В., Шестаков Е.В. Андалусские армии: от Амиридов до Альморавидов (1009-1090 гг.) (1) // Воин №12. 2010. 
       
      Kennedy, Hugh. The Armies of the Caliphs : Military and Society in the Early Islamic State Warfare and History. 2001
      Blankinship, Khalid Yahya. The End of the Jihâd State : The Reign of Hisham Ibn Àbd Al-Malik and the Collapse of the Umayyads. 1994.
    • Биляд ас-Судан - его военное дело и войска
      By hoplit
      Если я правильно понимаю - конница в армиях Сахеля в принципе довольно немногочисленна. И не вся поголовно доспешна. В принципе - несколько десятков конных англичане в ходе атаки отметили. Насколько понимаю - почти все их противники это вооруженная холодняком пехота. Ружей почти не было. Конных - мизер (возможно какие-то вожди).
    • 21-й уланский атакует при Омдурмане
      By Чжан Гэда
      Интересно, что баггара были конными копейщиками, сражались копьями и мечами, носили стеганные и кольчужные доспехи. Т.е. к бою врукопашную были готовы.
      В битве при Омдурмане совершенно легендарным считается атака 21-го уланского полка - 350 улан с копьями атаковали 700 воинов Халифы, которые заманили улан в засаду, где находилось около 2000 всадников и пехотинцев, с ружьями и холодным оружием.
      Потеряв 70 человек убитыми и раненными (и 113 коней), уланы пробились холодным оружием через засаду и залегли на холме среди камней, отстреливаясь из винтовок. Так они продержались до подхода подкреплений.
      Следует учесть, что полк был сформирован в 1858 г. в Индии для подавления восстания сипаев и в серьезных боях не участвовал. В 1862 г. был направлен в Англию. В 1896 г. переброшен в Африку. Был единственным полным полком, принявшим участие в битве при Омдурмане. Атака улан с копьями считается последней в истории английской армии - больше такой эпики не случалось.
      Вопрос - как неопытные, в общем-то, уланы смогли справиться с баггара?
      Вот как изображается этот эпизод художниками тех лет - например:





      Вот как выглядели уланы:

      Или количество дервишей в засаде Черчилль и прочие определили произвольно?
    • "Примитивная война".
      By hoplit
      Небольшая подборка литературы по "примитивному" военному делу.
       
      - Multidisciplinary Approaches to the Study of Stone Age Weaponry. Edited by Eric Delson, Eric J. Sargis.
      - Л. Б. Вишняцкий. Вооруженное насилие в палеолите.
      - J. Christensen. Warfare in the European Neolithic.
      - DETLEF GRONENBORN. CLIMATE CHANGE AND SOCIO-POLITICAL CRISES: SOME CASES FROM NEOLITHIC CENTRAL EUROPE.
      - William A. Parkinson and Paul R. Duffy. Fortifications and Enclosures in European Prehistory: A Cross-Cultural Perspective.
      - Clare, L., Rohling, E.J., Weninger, B. and Hilpert, J. Warfare in Late Neolithic\Early Chalcolithic Pisidia, southwestern Turkey. Climate induced social unrest in the late 7th millennium calBC.
      - ПЕРШИЦ А. И., СЕМЕНОВ Ю. И., ШНИРЕЛЬМАН В. А. Война и мир в ранней истории человечества.
      - Алексеев А.Н., Жирков Э.К., Степанов А.Д., Шараборин А.К., Алексеева Л.Л. Погребение ымыяхтахского воина в местности Кёрдюген.
      -  José María Gómez, Miguel Verdú, Adela González-Megías & Marcos Méndez. The phylogenetic roots of human lethal violence //  Nature 538, 233–237
       
       
      - Иванчик А.И. Воины-псы. Мужские союзы и скифские вторжения в Переднюю Азию.
      - Α.Κ. Нефёдкин. ТАКТИКА СЛАВЯН В VI в. (ПО СВИДЕТЕЛЬСТВАМ РАННЕВИЗАНТИЙСКИХ АВТОРОВ).
      - Цыбикдоржиев Д.В. Мужской союз, дружина и гвардия у монголов: преемственность и
      конфликты.
      - Вдовченков E.B. Происхождение дружины и мужские союзы: сравнительно-исторический анализ и проблемы политогенеза в древних обществах.
       
       
      - Зуев А.С. О БОЕВОЙ ТАКТИКЕ И ВОЕННОМ МЕНТАЛИТЕТЕ КОРЯКОВ, ЧУКЧЕЙ И ЭСКИМОСОВ.
      - Зуев А.С. Диалог культур на поле боя (о военном менталитете народов северо-востока Сибири в XVII–XVIII вв.).
      - О. А. Митько. ЛЮДИ И ОРУЖИЕ (воинская культура русских первопроходцев и коренного населения Сибири в эпоху позднего средневековья).
      - К. Г. Карачаров, Д. И. Ражев. ОБЫЧАЙ СКАЛЬПИРОВАНИЯ НА СЕВЕРЕ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ В СРЕДНИЕ ВЕКА.
      - Нефёдкин А. К. Военное дело чукчей (середина XVII—начало XX в.).
      - Зуев А.С. Русско-аборигенные отношения на крайнем Северо-Востоке Сибири во второй половине  XVII – первой четверти  XVIII  вв.
      - Антропова В.В. Вопросы военной организации и военного дела у народов крайнего Северо-Востока Сибири.
      - Головнев А.В. Говорящие культуры. Традиции самодийцев и угров.
      - Laufer В. Chinese Clay Figures. Pt. I. Prolegomena on the History of Defensive Armor // Field Museum of Natural History Publication 177. Anthropological Series. Vol. 13. Chicago. 1914. № 2. P. 73-315.
      - Защитное вооружение тунгусов в XVII – XVIII вв. [Tungus' armour] // Воинские традиции в археологическом контексте: от позднего латена до позднего средневековья / Составитель И. Г. Бурцев. Тула: Государственный военно-исторический и природный музей-заповедник «Куликово поле», 2014. С. 221-225.
       
      - N. W. Simmonds. Archery in South East Asia s the Pacific.
      - Inez de Beauclair. Fightings and Weapons of the Yami of Botel Tobago.
      - Adria Holmes Katz. Corselets of Fiber: Robert Louis Stevenson's Gilbertese Armor.
      - Laura Lee Junker. WARRIOR BURIALS AND THE NATURE OF WARFARE IN PREHISPANIC PHILIPPINE CHIEFDOMS.
      - Andrew  P.  Vayda. WAR  IN ECOLOGICAL PERSPECTIVE PERSISTENCE,  CHANGE,  AND  ADAPTIVE PROCESSES IN  THREE  OCEANIAN  SOCIETIES.
      - D. U. Urlich. THE INTRODUCTION AND DIFFUSION OF FIREARMS IN NEW ZEALAND 1800-1840.
      - Alphonse Riesenfeld. Rattan Cuirasses and Gourd Penis-Cases in New Guinea.
      - W. Lloyd Warner. Murngin Warfare.
      - E. W. Gudger. Helmets from Skins of the Porcupine-Fish.
      - K. R. HOWE. Firearms and Indigenous Warfare: a Case Study.
      - Paul  D'Arcy. FIREARMS  ON  MALAITA  - 1870-1900. 
      - William Churchill. Club Types of Nuclear Polynesia.
      - Henry Reynolds. Forgotten war. 
      - Henry Reynolds. THE OTHER SIDE OF THE FRONTIER. Aboriginal Resistance to the European Invasion of Australia.
      -  Ronald M. Berndt. Warfare in the New Guinea Highlands.
      - Pamela J. Stewart and Andrew Strathern. Feasting on My Enemy: Images of Violence and Change in the New Guinea Highlands.
      - Thomas M. Kiefer. Modes of Social Action in Armed Combat: Affect, Tradition and Reason in Tausug Private Warfare // Man New Series, Vol. 5, No. 4 (Dec., 1970), pp. 586-596
      - Thomas M. Kiefer. Reciprocity and Revenge in the Philippines: Some Preliminary Remarks about the Tausug of Jolo // Philippine Sociological Review. Vol. 16, No. 3/4 (JULY-OCTOBER, 1968), pp. 124-131
      - Thomas M. Kiefer. Parrang Sabbil: Ritual suicide among the Tausug of Jolo // Bijdragen tot de Taal-, Land- en Volkenkunde. Deel 129, 1ste Afl., ANTHROPOLOGICA XV (1973), pp. 108-123
      - Thomas M. Kiefer. Institutionalized Friendship and Warfare among the Tausug of Jolo // Ethnology. Vol. 7, No. 3 (Jul., 1968), pp. 225-244
      - Thomas M. Kiefer. Power, Politics and Guns in Jolo: The Influence of Modern Weapons on Tao-Sug Legal and Economic Institutions // Philippine Sociological Review. Vol. 15, No. 1/2, Proceedings of the Fifth Visayas-Mindanao Convention: Philippine Sociological Society May 1-2, 1967 (JANUARY-APRIL, 1967), pp. 21-29
      - Armando L. Tan. Shame, Reciprocity and Revenge: Some Reflections on the Ideological Basis of Tausug Conflict // Philippine Quarterly of Culture and Society. Vol. 9, No. 4 (December 1981), pp. 294-300.
      - Karl G. Heider, Robert Gardner. Gardens of War: Life and Death in the New Guinea Stone Age. 1968.
      - P. D'Arcy. Maori and Muskets from a Pan-Polynesian Perspective // The New Zealand journal of history 34(1):117-132. April 2000. 
      - Andrew P. Vayda. Maoris and Muskets in New Zealand: Disruption of a War System // Political Science Quarterly. Vol. 85, No. 4 (Dec., 1970), pp. 560-584
      - D. U. Urlich. The Introduction and Diffusion of Firearms in New Zealand 1800–1840 // The Journal of the Polynesian Society. Vol. 79, No. 4 (DECEMBER 1970), pp. 399-41
       
       
      - Keith F. Otterbein. Higi Armed Combat.
      - Keith F. Otterbein. THE EVOLUTION OF ZULU WARFARE.
      - Myron J. Echenberg. Late nineteenth-century military technology in Upper Volta // The Journal of African History, 12, pp 241-254. 1971.
      - E. E. Evans-Pritchard. Zande Warfare // Anthropos, Bd. 52, H. 1./2. (1957), pp. 239-262
       
      - Elizabeth Arkush and Charles Stanish. Interpreting Conflict in the Ancient Andes: Implications for the Archaeology of Warfare.
      - Elizabeth Arkush. War, Chronology, and Causality in the Titicaca Basin.
      - R.B. Ferguson. Blood of the Leviathan: Western Contact and Warfare in Amazonia.
      - J. Lizot. Population, Resources and Warfare Among the Yanomami.
      - Bruce Albert. On Yanomami Warfare: Rejoinder.
      - R. Brian Ferguson. Game Wars? Ecology and Conflict in Amazonia. 
      - R. Brian Ferguson. Ecological Consequences of Amazonian Warfare.
      - Marvin Harris. Animal Capture and Yanomamo Warfare: Retrospect and New Evidence.
       
       
      - Lydia T. Black. Warriors of Kodiak: Military Traditions of Kodiak Islanders.
      - Herbert D. G. Maschner and Katherine L. Reedy-Maschner. Raid, Retreat, Defend (Repeat): The Archaeology and Ethnohistory of Warfare on the North Pacific Rim.
      - Bruce Graham Trigger. Trade and Tribal Warfare on the St. Lawrence in the Sixteenth Century.
      - T. M. Hamilton. The Eskimo Bow and the Asiatic Composite.
      - Owen K. Mason. The Contest between the Ipiutak, Old Bering Sea, and Birnirk Polities and
      the Origin of Whaling during the First Millennium A.D. along Bering Strait.
      - Caroline Funk. The Bow and Arrow War Days on the Yukon-Kuskokwim Delta of Alaska.
      - HERBERT MASCHNER AND OWEN K. MASON. The Bow and Arrow in Northern North America. 
      - NATHAN S. LOWREY. AN ETHNOARCHAEOLOGICAL INQUIRY INTO THE FUNCTIONAL RELATIONSHIP BETWEEN PROJECTILE POINT AND ARMOR TECHNOLOGIES OF THE NORTHWEST COAST.
      - F. A. Golder. Primitive Warfare among the Natives of Western Alaska. 
      - Donald Mitchell. Predatory Warfare, Social Status, and the North Pacific Slave Trade. 
      - H. Kory Cooper and Gabriel J. Bowen. Metal Armor from St. Lawrence Island. 
      - Katherine L. Reedy-Maschner and Herbert D. G. Maschner. Marauding Middlemen: Western Expansion and Violent Conflict in the Subarctic.
      - Madonna L. Moss and Jon M. Erlandson. Forts, Refuge Rocks, and Defensive Sites: The Antiquity of Warfare along the North Pacific Coast of North America.
      - Owen K. Mason. Flight from the Bering Strait: Did Siberian Punuk/Thule Military Cadres Conquer Northwest Alaska?
      - Joan B. Townsend. Firearms against Native Arms: A Study in Comparative Efficiencies with an Alaskan Example. 
      - Jerry Melbye and Scott I. Fairgrieve. A Massacre and Possible Cannibalism in the Canadian Arctic: New Evidence from the Saunaktuk Site (NgTn-1).
       
       
      - ФРЭНК СЕКОЙ. ВОЕННЫЕ НАВЫКИ ИНДЕЙЦЕВ ВЕЛИКИХ РАВНИН.
      - Hoig, Stan. Tribal Wars of the Southern Plains.
      - D. E. Worcester. Spanish Horses among the Plains Tribes.
      - DANIEL J. GELO AND LAWRENCE T. JONES III. Photographic Evidence for Southern
      Plains Armor.
      - Heinz W. Pyszczyk. Historic Period Metal Projectile Points and Arrows, Alberta, Canada: A Theory for Aboriginal Arrow Design on the Great Plains.
      - Waldo R. Wedel. CHAIN MAIL IN PLAINS ARCHEOLOGY.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored Horses in Northwestern Plains Rock Art.
      - James D. Keyser, Mavis Greer and John Greer. Arminto Petroglyphs: Rock Art Damage Assessment and Management Considerations in Central Wyoming.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored
 Horses 
in 
the 
Musselshell
 Rock 
Art
 of Central
 Montana.
      - Thomas Frank Schilz and Donald E. Worcester. The Spread of Firearms among the Indian Tribes on the Northern Frontier of New Spain.
      - Стукалин Ю. Военное дело индейцев Дикого Запада. Энциклопедия.
      - James D. Keyser and Michael A. Klassen. Plains Indian rock art.
       
      - D. Bruce Dickson. The Yanomamo of the Mississippi Valley? Some Reflections on Larson (1972), Gibson (1974), and Mississippian Period Warfare in the Southeastern United States.
      - Steve A. Tomka. THE ADOPTION OF THE BOW AND ARROW: A MODEL BASED ON EXPERIMENTAL
      PERFORMANCE CHARACTERISTICS.
      - Wayne  William  Van  Horne. The  Warclub: Weapon  and  symbol  in  Southeastern  Indian  Societies.
      - W.  KARL  HUTCHINGS s  LORENZ  W.  BRUCHER. Spearthrower performance: ethnographic
      and  experimental research.
      - DOUGLAS J. KENNETT, PATRICIA M. LAMBERT, JOHN R. JOHNSON, AND BRENDAN J. CULLETON. Sociopolitical Effects of Bow and Arrow Technology in Prehistoric Coastal California.
      - The Ethics of Anthropology and Amerindian Research Reporting on Environmental Degradation
      and Warfare. Editors Richard J. Chacon, Rubén G. Mendoza.
      - Walter Hough. Primitive American Armor. 
      - George R. Milner. Nineteenth-Century Arrow Wounds and Perceptions of Prehistoric Warfare.
      - Patricia M. Lambert. The Archaeology of War: A North American Perspective.
      - David E. Jonesэ Native North American Armor, Shields, and Fortifications.
      - Laubin, Reginald. Laubin, Gladys. American Indian Archery.
      - Karl T. Steinen. AMBUSHES, RAIDS, AND PALISADES: MISSISSIPPIAN WARFARE IN THE INTERIOR SOUTHEAST.
      - Jon L. Gibson. Aboriginal Warfare in the Protohistoric Southeast: An Alternative Perspective. 
      - Barbara A. Purdy. Weapons, Strategies, and Tactics of the Europeans and the Indians in Sixteenth- and Seventeenth-Century Florida.
      - Charles Hudson. A Spanish-Coosa Alliance in Sixteenth-Century North Georgia.
      - Keith F. Otterbein. Why the Iroquois Won: An Analysis of Iroquois Military Tactics.
      - George R. Milner. Warfare in Prehistoric and Early Historic Eastern North America.
      - Daniel K. Richter. War and Culture: The Iroquois Experience. 
      - Jeffrey P. Blick. The Iroquois practice of genocidal warfare (1534‐1787).
      - Michael S. Nassaney and Kendra Pyle. The Adoption of the Bow and Arrow in Eastern North America: A View from Central Arkansas.
      - J. Ned Woodall. MISSISSIPPIAN EXPANSION ON THE EASTERN FRONTIER: ONE STRATEGY IN THE NORTH CAROLINA PIEDMONT.
      - Roger Carpenter. Making War More Lethal: Iroquois vs. Huron in the Great Lakes Region, 1609 to 1650.
      - Craig S. Keener. An Ethnohistorical Analysis of Iroquois Assault Tactics Used against Fortified Settlements of the Northeast in the Seventeenth Century.
      - Leroy V. Eid. A Kind of : Running Fight: Indian Battlefield Tactics in the Late Eighteenth Century.
      - Keith F. Otterbein. Huron vs. Iroquois: A Case Study in Inter-Tribal Warfare.
      - William J. Hunt, Jr. Ethnicity and Firearms in the Upper Missouri Bison-Robe Trade: An Examination of Weapon Preference and Utilization at Fort Union Trading Post N.H.S., North Dakota.
      - Patrick M. Malone. Changing Military Technology Among the Indians of Southern New England, 1600-1677.
      - David H. Dye. War Paths, Peace Paths An Archaeology of Cooperation and Conflict in Native Eastern North America.
      - Wayne Van Horne. Warfare in Mississippian Chiefdoms.
      - Wayne E. Lee. The Military Revolution of Native North America: Firearms, Forts, and Polities // Empires and indigenes: intercultural alliance, imperial expansion, and warfare in the early modern world. Edited by Wayne E. Lee. 2011
      - Steven LeBlanc. Prehistoric Warfare in the American Southwest. 1999.
       
       
      - A. Gat. War in Human Civilization.
      - Keith F. Otterbein. Killing of Captured Enemies: A Cross‐cultural Study.
      - Azar Gat. The Causes and Origins of "Primitive Warfare": Reply to Ferguson.
      - Azar Gat. The Pattern of Fighting in Simple, Small-Scale, Prestate Societies.
      - Lawrence H. Keeley. War Before Civilization: the Myth of the Peaceful Savage.
      - Keith F. Otterbein. Warfare and Its Relationship to the Origins of Agriculture.
      - Jonathan Haas. Warfare and the Evolution of Culture.
      - М. Дэйви. Эволюция войн.
      - War in the Tribal Zone Expanding States and Indigenous Warfare Edited by R. Brian Ferguson and Neil L. Whitehead.
      - I. J. N. Thorpe. Anthropology, Archaeology, and the Origin of Warfare.
      - Антропология насилия. Новосибирск. 2010.
      - Jean Guilaine and Jean Zammit. The origins of war : violence in prehistory. 2005. Французское издание было в 2001 году - le Sentier de la Guerre: Visages de la violence préhistorique.