Nslavnitski

Крестьянство в пореформенной России

42 сообщения в этой теме

В 1885 г. в Санкт-Петербургских ведомостях печатали письма «Обывателя» о русской деревне. В одном из них был затронут вопрос о кредите.
 
Цитата: Кредит для отдельных лиц крестьянского сословия почти не существует в нашей местности. Землевладельцы изредка выплачивают вперед деньги за условленную работу, но не иначе, как целому обществу и притом с круговою порукою. Еще не так давно, на тех же условиях купцы рисковали иногда вносить за крестьян подати, с тем, чтобы ссуда была возвращаема товаром (пенькою или коноплею) в установленный срок с условленною скидкою на цены. Но теперь подобный вид кредита исчез окончательно: торговцы уже не верят крестьянам ни на грош. Охотно кредитуют своих клиентов только те Колупаевы и Разувеевы, которые раздают земли под посев, обеспеченные этим посевом, который в случае неплатежа целиком поступают в их руки, они, разумеется, легко отсрочивают взнос денег за аренду или даже ссужают своих арендаторов небольшими суммами из трех и до пяти процентов в месяц.

Крестьянин, получив денежную ссуду в руки, очень редко употребляет производительно хотя бы только половину этих денег; многое проматывается более или менее неблагоразумно на такие вещи, которые бесспорно нужны, но без которых однако умели обойтись целые годы; наконец, кое-что, иногда далеко не вздорное, просто пропивается на радостях. Между тем, когда дело доходит до судебного взыскания, то падает оно на корову, на лошадь, на товар, необходимый для оплаты податей, словом — подрывает хозяйственную силу двора...

Личный кредит в селах невозможен не только потому, что наш крестьянин беден, легкомысленен, нерасчетлив или инертен, но прежде и главнее всего потому, что он – поголовно не честен, поголовно воришка. Не разбойник, заметьте, не грабитель на больших дорогах, даже не крупный вор по профессии, а именно маленький, случайный, но тем не менее обязательный воришка.

Одна из наших больших газет (не помню, которая) недавно приходила в ужас, передавая своим читателям, будто на юге России, в каком-то селе сами крестьяне вынуждены были постановить чрезвычайно строгие меры против воровства. Газета ужасалась, а я, читая, завидовал. «Вот, думалось мне, - есть же у нас такие счастливые уголки, где кража вызывает еще энергический отпор и общее осуждение. Ведь то село, в котором жители поголовно воры, – строгих мер придумывать не станет; а наши села именно в таком положении находятся.

Я надеюсь, читатели поверят мне, что решаясь печатно утверждать подобную вещь, я отнюдь не положился только на свои собственные наблюдения и выводы. Даже теперь, в последние минуты, прежде чем отправить настоящую главу «Деревенской правды» в редакцию газеты, я еще раз тщательно проверил все данные в районе нашей волости (которая вовсе не представляет исключительного явления) и несколько сопредельных с нею местностей. Я говорил с помещиками, священнослужителями, местными торговцами, старостами кабатчиками, с некоторыми крестьянами и дворовыми. Я по-возможности собирал и проверял сведения не только относительно каждого особого села или деревни, но каждого отдельного двора. Вышло, что на 15 верст кругом, в большей половине поселков есть по одному или по два крестьянина, которые без малейшего сомнения «ни на какое баловство не согласны». В остальных селах таких людей не имеется вовсе.

К этому остается добавить, что сельский воришка имеет свои характерные особенности. Вы, например, весьма редко услышите, чтобы он забирался в помещичий дом, или даже при другом удобном случае стянул что-либо в роде серебряной ложки, бинокля, «господской» одежды и т.п. Однако воздержание это объясняется единственно тем, что вор, завладевший вещами, никому на селе ненужными, и вместе очень примечательными – просто не знал бы, куда с ними деваться, да и попался бы наверное, в виду чрезвычайно пронырливого любопытства и еще большей болтливости сельских баб. Зато уже вор не отступает перед тем, что только годится в его обычном деревенском обиходе; он даже стены разнесет по бревнышку, если к этому представится хоть какая-нибудь возможность. Еще недавно, ради общей пользы, или почти необходимости, было в обычае щадить хотя некоторые вещи, которые как бы с молчаливого уговора всех обывателей. Не подлежал, например, воровству крестьянский (отнюдь не помещичий) хлеб в поле, оставленная на работе соха (не тащить же ее за пять верст домой, ради короткого перерыва), капуста в огороде и т.п. Но подобные послабления теперь уже не имеют места: воруют все и все, где что и как кому придется. Некоторые хлеба, например, горох и просо, даже вовсе перестали сеять, ради полной невероятности собрать с посева хоть что-нибудь.

Кредита нет, потому что деревенская общественность, эта пресловутая со времен Гакстгаузена русская сельская община, парализованная неравенством своих членов, возможностью для более способного или счастливого создавать себе неизмеримо лучшие условия сравнительно с остальными (в дальние, патриархальные времена этой возможности почти не бывало), – сельская община изнемогает в борьбе своих интересов с эгоизмом личности и с возрастающим народным распутством…
Ужаснее всего в этой «деревенской правде» то, что мы стоим перед нею совершенно безоружными. Сельской полиции не существует, и все способы защититься от вора заключаются в нашей предусмотрительности и осторожности. Долгое время народ держался патриархальностью нравов, отсутствием соблазна и страхом немедленной расправы. Теперь патриархальности нет и в помине, соблазны растут с каждым днем, страх наказания почти отсутствует. Старого воспитания нет, да оно и не годится, а заменить его пока нечем. Но народ нельзя оставлять без воспитания, если не готовить его к близкой гибели.

Чуть позже: Основная причина воровства – обеднение деревни, однако эпидемией воровства вполне состоятельные крестьянские семьи охвачены наравне с беднейшими.

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах


Ермолов А.С. Неурожай и народное бедствие. СПб., 1892. С.179–190

Обыкновенно, эти сельские ростовщики начинают свою деятельность с занятия виноторговлею, которая представляет столько удобных способов для разживы на счёт крестьян. Тут, конечно, тоже со стороны закона есть весьма целесообразные, по мысли, ограничения, — запрещено продавать вино в долг, под залог хлеба или вещей, под будущие работы, — запрещено расплачиваться вином за исполненные работы и т.п. Но едва ли нужно говорить о том, что все эти благодетельные ограничения остаются мёртвою буквою, так как уследить за исполнением их очень трудно, да и некому. Более того, судом же очень часто взыскиваются деньги, которые крестьяне остаются должными кабатчику, — в действительности за вино, — а на бумаге, за разные, будто бы, купленные у него же товары или продукты. Известно, что большею частью кабатчик является в то же время и лавочником, и съёмщиком земли, и ссыпщиком хлеба, и прасолом, т.е. скупщиком скота и разного другого крестьянского товара, — так как одна торговля вином, в особенности правильная, без всех этих так сказать подспорных её отраслей, далеко недостаточна для удовлетворения его стремлений к наживе. Известно также, что многие крупные теперь состояния обязаны своим происхождением именно такой кабацкой торговле, а некоторые именитые впоследствии купцы начинали с того, что были сидельцами или так называемыми подносчиками в кабаке или трактире. В уездных городах и в крупных селениях едва ли не все лучшие дома принадлежат теперь виноторговцам, или лицам, которые положили начало своему состоянию виноторговлею в связи с кулачеством. Для человека, не останавливающегося ни перед какими средствами, не много денег нужно, чтобы начать свою деятельность, но, конечно, нужны известного рода смётка, ловкость, изворотливость, особенно на первых порах, пока положение ещё шатко и кулак не оперился, не забрал силы, не заручился нужными связями. Эти связи всего легче заводятся и эти силы всего более укрепляются тогда, когда такой кулак находит возможным забрать в свои руки власть. От этого многие из них, особенно из числа начинающих, всячески стремятся пробраться на такое место, которое бы давало им силу и влияние, — например, добиться выбора в волостные старшины, что иногда, — особенно в прежнее время, до введения земских начальников, — им и удавалось. А раз попадала в руки власть, крылья развязывались и можно было зайти далеко, поприще впереди раскрывалось широкое. Едва ли нужно останавливаться на том, какое растлевающее влияние на сельскую жизнь вносило появление подобного деятеля в должности начальника и какие результаты могли при этом получиться. За невозможностью попасть в старшины, можно помириться и на другой должности, даже и не сопряжённой с фактической властью, как например, должность церковного старосты, или так называемого ктитора, лишь бы выбраться из общего уровня и стать на более видное место, откуда легче бывает обделывать всякие дела. И надо отдать справедливость некоторым из таких дельцов, — из них выходили иногда старосты очень хорошие, заботливые, которые радели о церкви и способствовали по мере сил её благолепию, не останавливаясь даже перед довольно крупными пожертвованиями из собственных средств. Быть может, тут отчасти влияло желание хотя немного замолить перед Господом те грехи, которые невольно чувствовались на душе, причём, однако, эти пожертвования и эти замаливания иногда отнюдь не останавливали дальнейшей мирской деятельности такого радетеля в прежнем направлении, но это объяснялось ими обыкновенно тем, что силён враг рода человеческого ...
Те же сельские кулаки состоят, как сказано, большею частью и местными торговцами, они же скупают или берут у крестьян за долг их хлеба, табак, шерсть, лён, пеньку и другие продукты. Характер их деятельности в этом отношении также достаточно известен. Не говоря уже про те низкие цены, по которым они принимают от крестьян их произведения, тут пускаются в ход все обычные у таких скупщиков приёмы — обмеривание, обвешивание, заманивание во дворы, с неправильными потом расчётами, покупка на дороге, у въезда в город, у придорожного трактира, с соответственным угощением и т.п. Нередко, крестьянам, приезжающим на базар со своими продуктами, даётся цена, значительно низшая, против существующей — при обычных в подобных случаях стачках между покупщиками; — затем при приёме, — кроме нередкого установления совершенно произвольной единицы меры, вроде четверти в девять мер, берковца в 14 пудов или пуда в пятьдесят фунтов, — самое измерение производится неверными мерами, фальшивыми гирями и т.п. Известно, что нередко даже клеймённые меры весы бывают неверны. В городах, где производится проверка мер, можно заказать себе и представить в городскую управу для наложения клейма специальные меры для покупки и специальные для продажи. А раз на мере или гире имеется установленное клеймо, доказать её неверность почти невозможно и, конечно, ни один крестьянин об этом и не подумает, только недоумевая, отчего при ссыпке хлеба вышла такая большая разница, против его собственного измерения, дома, и нередко, в простоте души, приписывает эту разницу своей же собственной ошибке. Эти приёмы обманывания крестьян при покупке у них хлеба в значительной степени поддерживаются существующим ещё во многих местах России обычаем покупки хлеба не на вес, а на меру. Вероятно, этот обычай и сохраняется ссыпщиками хлеба, особенно при покупках у крестьян, потому что при покупке на меру гораздо легче обмерить продавца так, что он этого и не заметит. Известно, что тут большое значение имеют различные приёмы насыпки, — в одну и ту же меру можно поместить и более, и менее хлеба, смотря по тому, как насыпать, к тому же насыпают иногда не под гребло, а с верхом, горою, сколько может удержаться, да и при сгребании можно греблом вдавить в меру известное количество хлеба. Мера, большею частью, для удобства ссыпки, подвешивается на верёвке и тут, известного рода приёмами постукивания, можно заставить хлеб улечься плотнее. У многих хлеботорговцев есть для ссыпки хлеба у крестьян особые приказчики — настоящие виртуозы по этой части. Замечательно, что приёмы деятельности деревенских скупщиков хлеба бывают чрезвычайно разнообразны и очень часто варьируют, так, чтобы ещё больше запутать и заманить крестьянина. Так, бывают случаи, когда скупщики покупают крестьянский хлеб дороже существующих цен, — дороже, чем они же покупают его у помещиков, — дороже, чем потом сами его продают. Расчёт при этом оказывается различный — иногда это делается для того, чтобы привлечь массу продавцов и потом, когда съедется множество крестьян с хлебом, разом уронить цену вдвое; иногда цель заключается в том, чтобы ещё шире пустить в ход приём обмеривания, рассчитывая на то, что крестьянин, обрадованный высокою ценою, будет менее внимательно следить за приёмкой. Одним словом, различных способов очень много, но все они, конечно, к явной невыгоде крестьянина и к вящей прибыли ссыпщика, который, накупив крестьянского хлеба, потом уже обходит помещичьи партии, прямо заявляя иногда, что хотя у помещиков хлеб качеством и лучше, но ему не сподручно его покупать.

Такие же приёмы обмеривания и обмана крестьян в широких размерах практикуются на мельницах, при размоле крестьянского хлеба. Помимо назначения за размол совершенно произвольного вознаграждения, которое получается обыкновенно натурою — зерном или мукою, хлеб, поступающий в размол, очень часто вовсе не меряется, а прямо с воза пускается под жёрнов, а потом крестьянину сдаётся мукою столько, сколько заблагорассудит хозяин мельницы, да и из этого ещё количества удерживается плата за помол.


Известно, что со времени освобождения крестьян и по мере ослабления, оскудения старо-дворянского элемента, масса помещичьих имений и земель перешла в руки купцов, мещан и вообще всяких разночинцев. Отнюдь не ставя вопроса на сословную почву и не отвергая того, что между этими новыми землевладельцами есть лица, серьёзно принявшиеся за хозяйство, обладающие солидными капиталами и потому могущие поставить дело на самую правильную почву, — нельзя, однако, скрывать от себя и того, что такие лица составляют, к сожалению сравнительно редкое исключение. В большинстве случаев покупщиками или арендаторами помещичьих, или съёмщиками государственных земель являются те же, уже более или менее разжившиеся, кулаки, — имеющие в виду при этом ничто иное, как те же цели спекуляции или дальнейшей наживы на счёт, сперва естественных богатств купленного или арендованного имения, а потом на счёт окрестного сельского населения, которое при этом ещё скорее и ещё вернее поступает к ним в кабалу. Начинает такой землевладелец или арендатор, — если только он не связан слишком строгим контрактом и за ним не следят упорно, — с разорения усадьбы, которая продаётся на снос, — вырубки сада и свода лесов, причём этим способом нередко покрывается вся заплаченная за имение сумма и земля достаётся новому владельцу — даром. Одновременно с этим распродаются скот и хозяйственные орудия, потому что новый владелец обыкновенно или вовсе хозяйства вести не намерен, или имеет в виду производить запашку и уборку наймом, по более дешёвой цене, рассчитывая на подневольный для него труд своих же прежних должников крестьян.

Полностью:
http://metrolog.org.ua/kulak

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Иогель М. Быт подмосковных крестьян // Санкт-Петербургские ведомости. 1896. № 54. 25 февраля. С. 2.

От освобождения крестьян от крепостной зависимости, от первых попыток просветить их, дать им первый толчок к самосознанию и развитию в них чувства человеческого достоинства ожидалось так много счастья для них и для нас, людей, поставленных с ними нашею кормилицею — землею в общие условия одного и того же быта...
И вот прошло уже много лет, даже слишком много для того, чтобы мы почувствовали себя вправе поставить себе вопрос, стал ли наш подмосковный крестьянин человечнее, улучшилось ли его материальное положение, стал ли он счастливее?

Призовем к первому ответу нашу сельскую улицу и посмотрим. Что скажет она нам самым внешним своим видом? За последние тридцать лет эта улица стала совершенно неузнаваемой!

Возьмем, для ближайшего примера улицу одного из зажиточных подмосковных селений, а именно сельца Сукова, находящегося в районе Троицко-Голенищенской волости 3-го стана Московского уезда. Что представляла она из себя тридцать лет тому назад, и что представляет теперь?

Тогда из всех ее изб, напоминающих одна другую, как две капли воды, выделялась только изба сельского старосты. Она одна имела семь окон и была крыта железом.

При самом въезде в деревню, при самом беглом взгляде на нее уже чувствовалось, что тут живут не особенно богатые, но и не бедные крестьяне, живут с равным достатком, как братья, которых кормит и содержит с полным беспристрастием, с идеальною справедливостью наша обща кормилица — земля.

Теперь же эта улица имеет совершенно иной вид и вызывает совсем иные мысли и чувства. Как будто у этой улицы умерла мать, а вместо нее явилась мачеха и, возлюбив своих кровных сыновей много больше пасынков, первым понастроила большие дома, а последних, пасынков, загнала в убогие избенки, полуразвалившиеся, глубоко осунувшиеся в землю и вот-вот готовые пасть совершено.
Та же рознь наблюдается и в огромном казенном имении, селе Орлове, на 18-й версте от Москвы, и в большой деревне Терешкове на 15-й версте, и в Расказовке на 20-й версте, и только деревня Михалково, на 12-й версте и небольшое село Говорово не дают столь резких образцов этой розни по их бедноте, совсем исключительной, и по полному отсутствию в них мало-мальски порядочных изб.
В особенности поражает этою беднотою село Говорово, в котором есть избы, грозящие опасностью для жизни своих обитателей. Что же случилось с нашими селами и деревнями за эти тридцать лет, что их улицы изменили столь резко свой внешний вид?

Причина на лицо — близость Москвы. Москва соблазнила и увлекла нашего крестьянина быстротою и легкостью наживы.

Однако не даром же известно исстари, что трудом праведным не наживешь палат каменных, и вот большая часть этих красавиц изб изукрасилась надписями вроде таких: «Трихтир», «Продажа вина и чаепитие», «Лавочка», с художественно нарисованною на вывеске зеленою сахарною головою.

В деревне Суково на сто душ имеется две таких лавочки, одно «чаепитие» и, по крайней мере, четыре избы в которых продается водка беспатентно, но совершенно беспрепятственно. На эту беспатентную продажу водки давно уже перестали смотреть, как на зло или на явление, воспрещенное законом. Нет, сложилось совсем иное мировоззрение. «Без «эфтова», мол, и быть нельзя, а коли есть, так значит можно.

Однако не всем же крестьянам поголовно можно быть «трухтирщиками», лавочниками, кабатчиками, торговцами водкой и т.д.
Для этого надо, во-первых, иметь запас, во-вторых, очень шустрые глаза и сметливую голову, в-третьих надо быть «дипломатом» - уметь обходиться, знаючи, с кем и как.
И вот у кого шустры глаза, у кого есть сметка, кто «дипломат» - тот богат.

Но не все «дипломаты», не все съели совесть, не всякому легко запускать руку в карман соседа, своего же ближайшего брата, только потому, что он стоит раззия рот. А Москва не дремала, и с каждым новым днем, с каждою новою поездкою в нее все шире разливала свой яд, возбуждая и в бедняках, и в их женах и дочерях те же вкусы и аппетиты, что завелись у богатых. Не дремлют и наши ближайшие цивилизаторы — кабатчики, «трухтирщики», лавочники.
Они дразнят глаз бедняков водкою, картами, красными винами, чаем, сахаром, лимонами... и бедняк тянется - «я, мол, тоже не хуже других».

Но денег у него нет, и он идет в лавку, кабак или «трухтир», как горожанин ходит в ссудную кассу, таща с собой поддевку, суконный халат, женино платье, сапоги, валенки, а ради праздника и оголовок, и шлею, и дугу.
У трактирщиков, у кабатчиков, у лавочников желудки хорошие. Они переваривают все.

Задолженность растет выплачивать не из чего, и батрак готов. Готов вместе с ним и «горлан», подающий свой голос за того именно человека, который пьет его кровь. Он кричит на сходе не только за него, но и за тот распорядок, который полезен и удобен ему, этому новому «заправиле».
В душе он, конечно, проклинает его, а в глаза ему смотрит с умилением, и уже величает его дочерей «барышнями».

К этому не излишне добавить, что водка, продаваемая беспатентно, обыкновенно разбавляется самым бесцеремонным образом водою, деревянное масло — керосином.

Чтобы дать наглядное представление о том, как легко живется ныне нашему бедняку-крестьянину, имеющему одну лошадь или даже вовсе не имеющему ее, достаточно привести цены, по которым разжиревший торгаш сбывает свой товар этому бедняку и всякому, поставленному в несчастную необходимость обращаться к нему: будет ли это священник, землевладелец, учительница или кто иной, заброшенный злым роком в число жертв наших мироедов.

Вот эти цены:
Пуд хлеба кислого в Москве 1895 г. - 55 коп., а в деревенских лавочках — 70 и 75 копю за пуд. Отруди — пуд 60 коп., а в Москве мешок отрубей в три пуда — 90 коп. Значит, в деревенских лавках тот же мешок обходится в один рубль 80 коп.
Выходит, что в данном случае наш лавочник наживает рубль на рубль.

Жить можно и крышу железом можно и амбары строить можно...
О женихах и братьях ответ один: разошлись. Кто ушел на соседний завод красок Гиршберга, кто на кирпичный завод Якунчикова, кто на фабрики и заводы московские. А кто в извоз. А если которые и живут на селе, больше трех дней в неделю проводят в Москве: потому что там веселее...


тут, конечно, необходимо сделать поправку "на регион", то есть на специфику Подмосковья, но тенденция общая.

Часть 2. - Санкт-Петербургские ведомости. 1896. № 61. 3 марта. С. 3.

Как мы уже видели выше, крестьянин-промышленник решительно превмозгает у нас над крестьянином-землевладельцем.
У кого есть сметка, в ком есть молодость и сила, тот в Москве ли в деревне ли — лавочник, трактирщик, кабатчик, щеточник.
При земле же остаются только люди совсем лишенные предприимчивости: старые и малые — причина, по которой земледелие у нас не только не улучшается, но и падает с каждым годом все более.

Нововведений никаких. Единственная роскошь — плуг Лигарта. Но и он — редкое явление, украшающее поля лишь крестьян-промышленников, обрабатывающих землю руками батраков из губерний Тульской и Рязанской. О молотилках и веялках у нас не имеется даже и понятия. Да нет и желания знакомиться с ними.
Этим летом один из соседних частных владельцев предложил крестьянам сельца «Суково» воспользоваться его молотилкой, назначив за обмолот половину соломы из всей обмолоченной массы.
Условие весьма выгодное, если принять во внимание существующую у нас высокую заработную плату, харчи, два раза чай, 45 коп. с четверти овса и 55 копеек с четверти ржи.

Но никто из крестьян и не подумал воспользоваться его молотилкой.
Тогда молотилка была предложена в село Орлово, крестьяне которого владеют более чем тысячью десятин земли, при шести десятинах на душу.

Священник села Орлово поначалу охотно взялся за это дело.
Но и тут никто не пожелал воспользоваться молотилкой, ни даже сам священник:
- Да видите ли, я бы охотно, я сознаю, что это выгодно, но тут надо приноравливаться, а по-прежнему нам все известно, да и привыкли к тому же...

Редко даже у кого есть погреб, в котором мог бы сохраниться картофель, вследствие чего крестьяне вынуждены продавать его за грош в самое дешевое время, а иначе он сгниет.
Когда внимательно приглядываешься к поспешности, с какою крестьяне наши обмолачивают свою рожь и свой овес чужими руками, и выбирают картофель, то невольно представляется, что он не собственники земли на которой сидят, а только временные ее постояльцы, торопящиеся продать все это ненужное, чтобы скорее отбыть куда-то, к какому-то иному роду занятий, более важному, к каким-то новым источникам новой жизни и нового блага.

И этот новый источник все та же Москва.
Из-за нее наш крестьянин разлюбил землю, земля разлюбила его, и тяжело и грустно теперь видеть полузаброшенные им поля, тощий овес и рожь, на полосах которой от колоса до колоса не слыхать девичьего голоса. Редко у кого из наших крестьян теперь хороша рожь настолько, чтобы остановиться и полюбоваться ею. Разве у богатейших, да и то не у всех. Москва же или не дает ничего, или дает лишь настолько, что все это даваемое ею, остается в ней же — съедается и пропивается. Сверх того, хорошо обрабатывать свою землю чужими руками тому, у кого есть залежи, кто богат, но где взять 55 копеек за обмолот четверти, где взять на харчи и на чай бедняку, а он уже тоже не гнет спины под цепом, и вот он кидается к тому же лавочнику, трактирщику, кабатчику, у которых и без того сидит в долгах по маковку, с мольбой о выручке:
Отец родной, выручи!

И отец родной выручает, спешит даже выручить, чтобы не попала его жертва в иные руки, но через несколько же дней в оплату сделанного долга рожь и овес бедняка уплывают с его гумна в амбар благодетеля, а благодетель, в порыве великодушия, пользуясь прежними счетами и настоящими нуждами, предлагает бедняку купить значительную часть всего его умолота, конечно, за полцены, и нет случая, чтобы сделка не состоялась.

Наступает декабрь, нет уже у бедняка ни хлеба, ни овса, и он бросает семью, бежит в Москву добывать где может и чем может, чтобы возвращать свой же хлеб и свой же овес из амбара ростовщика-собрата, платя ему теперь рубль за полтину.

Вот печальная, но верная картина материального быта подмосковных крестьян наших дней. С одной стороны — кабатчики, трактирщики, лавочники, деятельность которых все более и более приближается к деятельности наших городских ростовщиков, хотя по внешней форме это нечто совсем иное, а с другой, - обнищавшая серая масса честных тружеников, людей, лишенных предприимчивости, смиренных нуждой и без ропота покорных своим мнимым благодетелям...

Все по-прежнему они соседи, как были соседями и тридцать лет назад, все по-прежнему они братья и по церкви, и по вскормившей их земле, да неравные...

Нет у нас теперь более Иванов, петров, Максимов, а есть взамен их — Сидоры Карповичи, Михаилы Григорьевичи, а за ними серая, приниженно подавленная толпа — Митюх и Гришух, осужденных оставаться уже до смерти Митюхами и Гришухами.
Так ловкость и пронырливость взяли у нас верх над трудом и честностью.

Раскололась улица, раскололся двор, раскололась изба.
В избе у старика отца всего два сына, да и те неравны. Младший — Никита Федорыч, потому лошадьми на Москве хорошо торгует, весь дом «по тикету» держит, жену по праздникам в шелках и бархатах водит и когда с Москвы наезжает сам, то раскидывается на диване бородой вверх, и никто ему в ту пору не поперечь ни в чем, а старший, что на земле сидит и в поте лица работает — Андрюха, потому ничего не может и жена его в ситцах ходит...

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Еще один фрагмент:

Со слов безвыездно проживающих в Петербурге и Москве помещиков, у нас много говорят и даже кричат о деморализации, проникшей в среду крестьян, - деморализации, при которой наши сельские хозяева подвергаются вопиющей эксплуатации со стороны своих рабочих, не желающих добросовестно выполнять принятые на себя обязательства. В данном случае altera pars молчит, хотя бы уже потому, что по малограмотности писать в газетах не может и четверговых собраний Х. не посещает. Между тем несомненно, что и среда нанимателей, по меньшей мере, состоит не сплошь из рыцарей бескорыстия и долга.

Весьма поучительный в этом отношении процесс рассматривается в тульском окружном суде. Из показаний свидетелей выяснилось, что в голодную зиму 1891 г. Управляющий Дмитриевскою экономиею князя Гагарина Балашовского уезда Саратовской губернии нанял артель рабочих в 150 человек. Артель по условию должна была получать от экономии продовольствие, в размере трех пудов ржаной муки ежемесячно им полфунта мяса ежедневно на человека. Но управляющий Морозов вместо мяса начал давать свиные кишки, а вместо хлеба "чину". Последний продукт начал культивироваться у нас недавно как кормовое средство для скота, и г. Морозову всецело принадлежит инициатива в деле применения его для продовольствия людей.

Вскоре, однако, среди рабочих Дмитриевской экономии начали обнаруживаться специфические заболевания, определение характера которых поставило в тупик массу врачей. Только по доставлении больных в московскую университетскую клинику, профессора определили, что болезнь рабочих представляет собою паралич спинного мозга, развивающийся на почве плохого питания и потребления чины.

Заслуживает внимания, что весь процесс этот имеет характер гражданского иска рабочих, а не уголовного преследования г. Морозова за их отравление. Едва ли можно сомневаться, что случаи "не" вполне добросовестного выполнения обязательств по отношению к нанимающимся так же допустимы, как и случаи обратные. В особенности же они часты вследствие существующей у нас системы ведения хозяйств в экономиях при посредстве управляющих, сплошь и рядом получающих вознаграждение в виде известного процента от чистого дохода. Между тем, взаимные отношения нанимателей и нанимающихся в данной области до сих пор не регулируются каким-либо беспристрастным контрактом, как это уже сделано в области заводско-фабричной промышленности. В самых правилах о найме сельских рабочих вовсе не упоминается ни об их жилищах, ни о способах их продовольствия. Нельзя забывать, что в экономиях, например, южных губерний скопляется иногда по несколько сот рабочих, и естественно, что в виду ожидаемого возобновления холерной эпидемии вопрос о санитарных условиях жизни приобретает весьма существенное значение.

Санкт-Петербургские ведомости. 1893. № 33. 3 февраля.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

О переселенцах.

Санкт-Петербургские ведомости. 1893. № 63. 6 марта. С. 2.

С наступлением весны, когда перейдут сильные морозы, в южной и отчасти средней России, по деревням начинается движение, которое уже много лет называется переселенческим. Обезземеленное крестьянство, сопровождаемое слезами и причитаниями своих родичей, двигается на поиски «землицы». Нескончаемая вереница русских повозок, запряженных лошадьми или волами, тянется по направлению к Оренбургу и через Уральский хребет…
Особенно способствовал процессу обезземеливания неурожайный 1891 год…

Недостаток в земле выработал даже особый тип переселенцев, который называется в Донской области «скопщиками». В сущности это – самый неустойчивый вид переселения, хотя и играет серьезную роль в экономической жизни края.

Тяготение к малонаселенным привольям казачьих и казенных войсковых земель сложилось исторически. На Дон и на Урал бегали еще во времена крепостного права, от барских притеснений и своеволия. Теперь идут туда «кормиться». И вот, из года в год, в безлюдных степях, оставляемых без обработки ленивыми и сытыми казаками, образуются поселки. Вырастают мазанки из сырца-кирпича, устраиваются вагоны для скота и прочно слаживаются деревянные амбары для хлеба. Население поселка очень разнообразно: тут можно встретить крестьян различных губерний и уездов, хотя большинство все-таки состоит из малороссов Воронежской, Харьковской, Екатеринославской и Таврической губерний.

Поселок образуется так. Какой-нибудь искатель легкой наживы берет в аренду часть юртовых казачьих земель и приглашает селиться на них крестьян. Охотников находится много. По условию, в большинстве словесному и нигде не оформленному, поселенец обязан отдавать арендатору третью копну хлеба. Отсюда название – «скопщики». Для избежания недоразумений эта форма арендной платы изменяется: «скопщик» вспахивает, засевает своими семянами и убирает третью десятину земли. Арендатор только обмолачивает хлеб. Кроме того, крестьянин обязан заплатить за усадебное место, приблизительно полдесятины, 5-7 руб., пастбище скота по условию, но не менее 2 руб. 50 коп. с головы крупного скота и 60-70 коп. с мелкого; иногда впрочем поселенцы снимают у того же арендатора отдельный участок степи под выпас скота.

В первые два-три года недоразумений не возникает между арендаторами и скопщиками. Но когда поселяне более менее обживутся, со стороны арендатора начинаются прижимки в виде лишней платы за скотину, увеличения скопщины и т.п. Крестьяне волею неволею подчиняются лишним налогам, лишь бы не переселяться в новое место. Таким образом, арендатор становится в положение лендлорда, а крестьяне – ирландских фермеров, которых он может выгнать каждую минуту, ничем не рискуя, так как на их место являются другие, которые на родине испытали, быть может, большие экономические невзгоды. Нередко случается, что арендатор собирает «скопщину» курами, гусями, поросятами и другим домашним бабьим хозяйством. Для этой цели он берет с собой 2-3 человека, мешки, повозку и странствует из дома в дом по поселку, добровольно не дадут – силой возьмет. Когда дело дошло до подобных притеснений, крестьяне начинают искать новых мест, более выгодных. Если новые места найдены, начинается переселение: снимаются обыкновенно двери, стропила, окном, словом все деревянные и железные части построек, укладываются с домашним скарбом на собственные воловьи подводы, забирается вся скотина, даже куры и гуси, и таким образом переходят на новое место, а на старом месте видны только полуразрушенные глиняные стены хаты, указывающие, что обитатели бывшей невзрачной мазанки отправились искать «где лучше». Приходилось видеть крестьянские семьи, которые в каких-нибудь 20 лет переменили пять мест, и каждый раз перевозили с собой деревянные хаты и амбары. Таких переселенцев опыт научил производить постройки легкого типа, удобно переносимые. Несмотря на тяжелые условия, материальное положение переселенцев постепенно улучшается, что выражается увеличением количества рогатого скота, лошадей, немецких фургонов, плугов и проч. Это объяснятся их трудолюбием, бережливостью и знанием лучших приемов сельского хозяйства, которые они видели у себя на родине.

В сущности, описанная форма переселения не может считаться особенно симпатичною. Покидая родную деревню, где имелась, хотя и плохонькая, но все же собственность, крестьянин взамен приобретает сомнительное право «кормится» и становится в ряды несомненных пролетариев. Впрочем, за неимением лучшего, можно пока помириться и на этом.

В принципе, где-то местные власти, где-то земства старались помочь переселенцам. В основном это ограничивалось тем, что помогали отправить ходоков в ту область, куда крестьяне предполагали переселяться, дабы те могли "разведать обстановку". Но системой это, судя по всему, не стало, все зависело от человеческого фактора.

Жекулин С. Переселение и расселение крестьян в связи с поднятием их экономического благосостояния (Письмо предводителя дворянства) // Санкт-Петербургские ведомости. 1893. № 112. 28 апреля. С. 2.

Сильный недород хлеба в 1891 и 1892 гг. в различных местностях России, вызвавший голодовку существенно отличался от прежних голодовок тем, что население терпело нужду не потому, что не было хлеба в России или его трудно было доставить, или цена его была слишком высока, а потому, что у населения иссяк источник, дающий возможность приобрести этот хлеб. Вспомним, что с 1882 по 1890 год цена хлеба, постепенно понижаясь, дошла до крайне низкого своего уровня: пуд ржи 30-40 коп., пуд пшеницы 60-70 коп. В момент же голодовки она не поднималась выше 1 руб. 20 коп. или 1 руб. 40 коп. за пуд того и другого хлеба, с провозом на место потребления. Вспомним также, что лет 15 назад (до наложения Германией ее боевых пошлин) в течении многих лет обычная цена пуда ржи была 90 коп. – 1 руб. 20 коп., а пуд пшеницы – 1 руб. 30 коп. и 1 руб. 60 коп. И сельское население от этого не только не страдало, наоборот, свободно платило деньги, если нужно было купить хлеба.

Следовательно, цена хлеба, в виду недорода во многих местах, и сообразуясь со степенью нужды и размерами бедствия являлась очень и очень невысокою. Но, повторяю, население не только не имело денег купить этот недорогой хлеб, оно не имело даже возможности у себя дома заработать на покупку хлеба нужные деньги, так как местные землевладельцы одинаково с крестьянами последовательным рядом годов были приведены в столь же нуждающееся положение: должны были сокращать даже необходимые затраты на хозяйство (каковое сокращение, естественно, еще тяжело отзовется в будущем), потому что оборотного капитала на удовлетворение хозяйственных нужд у них не было, а следовательно не было заработка крестьянам. Такое критическое положение землевладельцев и земледельцев явилось результатом не случайных годов, а подготовлялось десятками лет наличностью факторов, от них не зависевших…

Более 30 лет прошло со времени реформы (великой по принципу) освобождения крестьян, и к этому периоду невольно обращаешься, когда приходится рассматривать теперешнее положение сельского населения. Подобно тому, как дворянство, после реформы 1861 г. было оставлено на произвол судьбы, отдано в эксплуататорские руки земельных и иных банков, оставлено без всякой поддержки в тот момент, когда русское землевладение вступало на совершенно новый путь, когда хозяйства, лишенные прежнего оборотного капитала в виде дармового труда, должны были создавать себе новый оборотный капитал, новые формы хозяйства. Подобно тому, и освобожденные земледельцы были предоставлены собственным своим силам…

Естественно, что и крестьянин-земледелец, попал в руки кулака, который эксплуатирует не только его землю, но и его личный труд, кредит для крестьянина оказался еще более тяжелым, чем для дворянина. Отсюда можно ясно видеть, что неминуемое разорение сельских обывателей всех состояний составляло только вопрос времени. Если это разорение затянулось на десятки лет, то благодаря только тому случайному фактору, что с момента освобождения крестьян цена на хлеб стала подниматься. При таких ценах крестьянину при трехпольном севообороте (обычный севооборот Курской губернии), имея в озимом посеве около десятины земли, даже при обычном среднем урожае (примерно 30-40 пуд. ржи) являлась возможность составить себе бюджет (продажею озимого и ярового) около 60 р.с., что и давало ему силы не только погасить лежащие на нем платежи, но и сохранить на свои нужды довольно крупный остаток. Наем же земли у помещика при этих условиях рынка не только очищал арендную плату за землю, но и пополнял нужду в продовольствии… При нынешних ценах землевладелец, после продажи хлеба, за вычетом из этого дохода семена, обработку, удобрение, ремонт, остается практически с нулем…

Именно при таких ценах на хлеб земельный надел уже не давал крестьянину нужного количества денег для уплаты повинностей, наемная же земля при уплате денег за аренду ничего не предоставляла в обеспечения продовольствия семьи. И вот с 1882 г. землевладельцы и земледельцы рука об руку постепенно дошли до того безотрадного положения, что недород хлеба в нескольких губерниях, при сравнительно недорогих ценах на хлеб, вызвал голодовку, вызвал неожиданное и страшное напряжение государственного казначейства для выдачи многомиллионных продовольственных ссуд. И что же? В конце концов положение не изменилось, и явись недород в текущем году – явится еще большая голодовка, так как у крестьян ни денежных, ни хлебных запасов не имеется, и заработков вокруг них также не появится, по причине полного оскудения и дворян-землевладельцев.

В таких условиях стали появляться мысли о переселении – ввиду необходимости на казенные и кабинетные земли Сибири и Забайкалья приобрести нужные рабочие руки. От переселенцев требовалось иметь 700 руб. или не менее 300 руб., чтобы получить разрешение на переселение. А переселяться стремились те, кому жить было уже невмоготу. Лица, заведовавшие переселением, старались привлечь к переселению крестьян зажиточных (ибо 700 руб. – это капитал), предлагали заманчивые условия, и одновременно ставили заслон беднякам. Тем же занимались и административные учреждения.

В результате такого образа действий получилась совершеннейшая смута в умах сельских обывателей. Эта смута еще более усилилась, когда некоторые крестьяне самовольно, под видом заработков, уйдя из губернии, достигли мест, отведенных для переселения, устроились там и через местных чиновников, заведовавших переселением, добились не только того, что их перечислили на новые места жительства (рабочие руки там были нужны – Н.С.), но и выслали к ним их семьи. Устроившись таким образом в противоположность всем циркулярам и распоряжениям, эти крестьяне, с своей стороны, принялись вызывать к себе своих односельцев. Когда переселенческий вопрос вступил в этот фазис своего развития, то он принес уже крайне плачевные результаты. Крестьяне стали подниматься массами, самовольно продавали свое имущество и землю за бесценок и уходили, сами не зная куда. Пространствовав около года, истратив все вырученные деньги, они возвращались обратно… (ложились на шею общества тяжелым балластом. (ибо оно должно было отвечать за недоимки и повинности).

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Сергей Простаков. Сетевое крестьянское восстание в 1902 году

krestyani_vosstali_main.jpg
Нищие крестьяне, начало XX века. Фото: РИА Новости

Сорок лет после отмены крепостного права понадобилось для того, чтобы крестьяне вновь захотели земельного передела.
До 1917 года количество ежегодных крестьянских восстаний было лучшим индикатором политической и социальной обстановки в Российской империи. В начале XIX века ежегодно их происходило в среднем по 26. Под эту категорию попадали одиночные и коллективные выступления. Это время отмечено полной консервацией ситуации в деревне — ни одна попытка большой крестьянской реформы властями не была доведена до конца.

После поражения в Крымской войне, накануне отмены крепостного права, крестьяне бунтовали все чаще: в 1856 году — 66 случаев; в 1857 году — 100; в 1858 году — 378; в 1859 году — 797. Позже историки назовут это главной приметой складывания на тот момент в России революционной ситуации. Отмена крепостного права становилась актом самосохранения имперской власти.

После Великих реформ Александра II количество выступлений пошло на убыль. В 1870-е годы, в пик деятельности народников, крестьяне бунтовали уже с гораздо меньшим желанием, чем в прежние десятилетия — в среднем 36 случаев в год. В 1880-е годы — время контрреформ Александра III — фиксируется в среднем 73 ежегодных выступления, а в 1890-е годы число восстаний возрастает до 57 в год.

Относительно низкий уровень социальных брожений среди крестьян продолжал убеждать монарха и сторонников самодержавия в том, что крестьянство, согласно теории официальной народности, остается опорой трона. При этом никто не мог предложить вариантов главной, с каждым годов увеличивающейся проблемы пореформенного села — крестьянского малоземелья. Фактически, повторялась ситуация первой половины XIX века, когда все понимали необходимость отмены крепостного права, но никто не хотел брать на себя ответственность за это решение. Революционная ситуация в России снова стала созревать именно в деревне.

И целой России мало

В 1861 году в России от крепостной зависимости были освобождены около 23 миллионов человек, из которых 22 миллиона проживали в Европейской части империи на землях нынешней Украины, Белоруссии и России. Это число не включало в себя еще 18 миллионов государственных крестьян, которых окончательно освободили через пять лет, в 1866 году. В конце XIX века крестьянство составляли около 100 миллионов человек по всей Российской империи. За сорок лет, прошедших после крестьянской реформы, сельское население страны выросло более чем в два раза.

krestyani_vosstali_01.jpg
«Освобождение крестьян (Чтение манифеста)» Бориса Кустодиева

Перед государством вставала проблема крестьянского малоземелья. Если сразу после реформы на одну душу сельского населения приходилось в среднем около 3,3 десятины земли, то к началу XX века из-за роста населения один крестьянин иногда довольствовался меньше чем одной десятиной (1 десятина — 1,01 га), что неизбежно вело к снижению и жизненного уровня земледельцев, и темпов модернизации села.

Решение проблемы малоземелья тормозила не только нерешительность власти, но и косность крестьянских общин. Они управлялись сельскими сходами, которые выбирали старосту. Сходы ведали перераспределением земли между членами общины и выплатой налогов государству. Официальная история этого института в начале XX века не насчитывала и ста лет. Общину сделали главным инструментом регулирования крестьянской жизни только во времена Николая I, но за короткий срок она превратилась в одно из важнейших явлений русской жизни. Существующие по принципу круговой поруки (общей ответственности) общинники не были заинтересованы в уходе своих членов, да и государство не способствовало общинной реформе.

При этом крестьяне знали, где взять землю, не выходя из общины, — у помещиков. Несмотря на общий упадок в пореформенной России «дворянских гнезд», помещичье землевладение продолжало оставаться значительным. Хотя в собственности помещиков было сосредоточенно всего 13% пригодных для ведения сельского хозяйства земель, а также какое-то количество лесных и водных угодий.

Кто-то из помещиков смог после 1860-х годов превратить свое поместье в сельскохозяйственное предприятие, пользующееся услугами наемных работников, а кто-то пошел по пути наименьшего сопротивления и сдавал в аренду землю крестьянам, которым приходилось не только оплачивать использование пахотной земли, но и, например, платить за право собирать грибы и ягоды в помещичьих лесах. Некоторых малоземельных крестьян возможность аренды земли очень устраивала: способные ее оплачивать богатели и превращались кулаков. Но было немало и тех, для кого аренда не стала спасением от тяжелого материального положения.

Социально-экономическое расслоение в деревне росло. В публицистику о ситуации в деревне на рубеже XIX—XX веков вошли несуществовавшие ранее термины, отразившие этот процесс: кулак, середняк и бедняк. При этом большинство крестьян оставались солидарны в том, что помещичье землевладение должно быть ликвидировано, землей должен владеть тот, кто ее обрабатывает.

krestyani_vosstali_02.jpg
«Раздача хлеба голодным детям священником Модератовым», 1891—1892 года. Фото: Максим Дмитриев

Государство же с очередным витком крестьянской реформы не спешило. Помещики, особенно освоившиеся в новых капиталистических реалиях, ратовали за сохранение и приумножение крупной собственности на землю. Крестьяне роптали. Пробуждались после нескольких десятилетий народники — русские аграрные социалисты, делавшие ставку на крестьянство как революционный класс.

В начале XX века в пору было перефразировать первого шефа жандармов графа Александра Бенкендорфа, назвавшего в конце 1830-х годов крепостное право пороховой бочкой под государством. Теперь такой «бочкой» было унаследованное от крепостничества малоземелье. И взрыв не заставил себя ждать.

«Нет хлеба! Нет земли! А не дадите — все равно возьмем!»

Первый год XX века в России выдался неурожайным. Его последствия не привели к масштабному голоду, но заставили крестьян в европейской части империи затянуть потуже пояса.
К весне 1902 года немногие продукты, оставшиеся у крестьян, начали заканчиваться — в ход пошли припасенные для посевной семена. Перед многими губерниями серьезно встала угроза массового голода.

Особенно тяжелой ситуация была в Харьковской и Полтавской губерниях. Черноземные богатые земли после прихода сюда Российской империи стали местом активного развития помещичьего землевладения. После 1861 года помещики здесь продолжали сохранять большую часть земель при сокращении крестьянских наделов. В ситуации угрозы голода и обнищания многих семей в начале 1902 года социальное напряжение в деревне стало расти.

Начали вспыхивать волнения. Власти вначале не обращали на них пристального внимания, считая их обычными, случавшимися до того неоднократно. Но на этот раз они ошибались.
Первые беспорядки начались в селе Поповка Константиноградского (ныне Красноград) уезда Полтавской губернии 9 марта по старому стилю. Местные крестьяне напали на экономию (ферму. — РП) герцогов Мекленбург-Стрелицких. Выгнав сторожей, нападавшие вывезли картофель и сено, которых особенно не хватало в округе.

Через несколько недель загорелось имение помещика Роговского. Вновь основной целью восставших крестьян были помещичьи амбары: вывозились продовольствие и корма. К концу марта уже каждый день в Полтавской губернии горели новые усадьбы. Быстро наружу вышел и другой конфликт из-за социального расслоения в селе — теперь наряду с помещиками нападению подвергались и кулаки.

В начале апреля вслед за Полтавской губернией крестьянские мятежи охватили и Харьковскую. Только первого апреля одновременно было совершенно 22 нападения на помещичьи хозяйства. Свидетели восстания с удивлением замечали, что крестьяне стремились тут же засеять захваченные помещичьи земли, надеясь, что потом их не отнимут.

krestyani_vosstali_03.jpg
Украинская деревня, начало XX века

В следственных материалах так описывают причины, побудившие крестьян к восстанию: «Когда потерпевший Фесенко обратился к толпе, пришедшей его грабить, с вопросом, за что они хотят его разорить, обвиняемый Зайцев сказал: "У тебя одного 100 десятин, а у нас по одной десятине на семью. Попробовал бы ты прожить на одну десятину земли..."».

Один из крестьян жаловался следователю: «Позвольте рассказать вам о нашей мужичьей, несчастной жизни. У меня отец и шесть малолетних без матери детей и надо жить с усадьбой в 3/4 десятины и 1/4 десятины полевой земли. За пастьбу коровы мы платим 12 рублей, а за десятину под хлеб надо работать три десятины уборки (то есть отрабатывать у помещика. — РП). Жить нам так нельзя. Мы в петле. Что же нам делать? Обращались мы, мужики, всюду... нигде нас не принимают, нигде нам нет помощи».

Позже следователи отмечали, что восстание проходило под общим лозунгом «Нет хлеба! Нет земли! А не дадите — все равно возьмем!» Всего в нем приняли участие около 40 тысяч крестьян из 337 сел.

Сухие цифры статистики о положении крестьян в Полтавской и Харьковской губерниях говорят следующее. В Константиноградском уезде Полтавской губернии на 250 тысяч проживающих там крестьян приходилось только 225 тысяч десятин земли. В Валковском уезде Харьковской губернии 100 тысяч крестьян довольствовались всего 60 тысячами десятин. Подобная ситуация была и в других уездах, охваченных восстанием.

Только через три недели в Санкт-Петербурге осознали всю тяжесть положения. К этому моменту в Полтавской и Харьковской губерниях были разгромлены 105 дворянских усадеб и экономий. Войска начали ответную карательную операцию. К ней были привлечены девять батальонов пехоты и 10 казачьих сотен.

Полиция и армия обычно окружали восставшие деревни, после чего в них начиналась первичная экзекуция, сводившая к порке кнутом и изъятии награбленного. В селе Ковалевка в Полтавском уезде была расстреляна толпа собравшихся крестьян за оказанное ими сопротивление: были убиты двое и семеро ранено. Надо отметить, что во время Полтавско-Харьковского восстания ни один помещик не погиб от рук крестьян.

Началось следствие. К суду были привлечены около тысячи человек. В декабре к тюремным срокам до четырех с половиной лет приговорили около 800 человек, из которых 761 человек был помилован. Вместо тюремного срока Николай II наложил на крестьян обязанность выплатить пострадавшим помещикам в совокупности 800 тысяч рублей. Полностью оправданы были только 123 человека.

Русская революция началась на Украине

Полтавско-Харьковское восстание украинских крестьян потянуло за собой целую цепочку мятежей. Только в 1902 году они вспыхнули в Киевской, Орловской, Черниговской, Курской, Саратовской, Пензенской, Рязанской губерниях. В этих регионах они развивались по сценарию весеннего восстания: мятеж и разграбление помещичьей экономии в одной деревне приводил к цепной реакции — дворянские усадьбы загорались в соседних населенных пунктах. Общим в указанных регионах было наличие высокой концентрации помещичьего землевладения, а следовательно, и высокого уровня крестьянского малоземелья.

Со времен Пугачевского восстания (1773—1775) имперские власти отвыкли от масштабных бунтов крестьян. В течение всего XIX столетия волнения охватывали только один населенный пункт — соседи редко решались на поддержку. В 1902 году крестьянское восстание и дальнейшие волнения стали происходить по сетевому, вирусному принципу: беспорядки в одной деревне перекидывались на соседние, постепенно захватывая новые территории. Всего же за 1901—1904 годы их произошло в два раза больше, чем за 1897—1900 годы — 577 против 232 случая.

Новый характер крестьянских выступлений означал, что в деревне произошли глубокие социальные перемены. Крестьяне начали постепенно осознавать себя как класс, имеющий общие цели: прежде всего это раздел земли на справедливых, как они их понимали, условиях.
krestyani_vosstali_04.jpg
Полицейский запрещает крестьянину пахать землю своего помещика, 1906 год.

За прошедшие после отмены крепостного права годы у русской интеллигенции успел сложиться образ крестьянина как долготерпца и мученика, который предпочитал страдать, но не бороться за свои права. Поражение народничества в 1870-80-х годах во многом объяснялось невосприимчивостью крестьян к политической пропаганде. Но, как показало время, во времена Александра II в селе еще не сложились необходимые условия для революционной агитации.

В партии неонародников, взявших в начале XX века название социалистов-революционеров (эсеров), долго велись споры о том, что крестьянин ныне не представляет интереса для революционной агитации и необходимо сосредоточиться на рабочем классе и интеллигенции. События первых лет XX века заставили эсеров вновь вернуться к корням — к работе среди крестьян.

В начале декабря 1904 года директор Департамента полиции Алексей Лопухин написал докладную записку императору Николаю II об итогах расследования и анализа причин Полтавско-Харьковского восстания. Лопухин в документе подчеркивал, что в деревне уже все готово для еще больших выступлений. «Беспорядки эти, поистине достойные названия бунта, были до того ужасны, что, оценивая их теперь, почти через три года, нельзя не содрогаться от основанного на наблюдении над ними сознания той неожиданной простоты, с которой может вспыхнуть в России и разрастись народный мятеж. Если наступит минута, когда в значительном количестве губерний империи крестьянам станет жить невмоготу, и если в одной из этих губерний появится какой-либо внешний толчок для беспорядков, они могут разрастись в такое разнузданное движение, волны которого охватят территорию столь обширную, что с ними нельзя будет справиться без кровавой расправы», — писал Лопухин царю.

И минута, и кровавая расправа не заставили себя долго ждать — через месяц в Петербурге случилось «Кровавое воскресение», с которого началась Первая русская революция. За 1905—1907 годы, пока она длилась, в Российской империи произошли 7165 крестьянских выступлений.

Министр земледелия Алексей Ермолов позже специально подчеркивал в письме Николаю II: «Лозунгом восставших служила идея о принадлежности всей земли крестьянам».

http://rusplt.ru/society/setevoe-krestyanskoe-vosstanie-v-1902-godu-12119.html

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Эпизод периода Первой мировой войны.

Кулаки - за передел.
Крестьянами общества с. Красной поляны в Самарской губернии до сих пор не засеяны озимые и не вспахана ни одна из 14 000 десятин общественной земли.
Все это произошло благодаря нескольким кулакам, настаивающим на переделе.
Эти лица в 1911 г. скупили у общества несколько десятин земли и теперь, пользуясь отсутствием большинства крестьян, находящихся на войне, добиваются общего передела, чтобы получить наделы в одном месте с купленной ими землей.
Несколько раз, благодаря их домогательствам, созывался сход.
Но каждый раз большинство отклоняло передел.
Земский начальник также указывал им на необходимость подождать хотя год с переделом, в виду отсутствия большинства крестьян.
И ничего не помогло.
Кулаки не дают обществу приступить к пахоте и посеву, и 14 000 десятин остаются не вспаханными и не засеянными.
Сами кулаки страдают от этого очень мало, так как скупленная ими у общества земля вспахана и засеяна.

Петроградские ведомости. 1915. 3 октября.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Нажим из деревни (письмо из Костромы) // Петроградские ведомости. № 250. 7 ноября. С. 2.

Мужик сообразил, что если его эксплуатируют со всех концов, то самой лучшей мерой борьбы с его стороны будет, если он ответит тем же.

И сейчас не редкость, что крестьяне начали «нажимать». Теперь они уже не везут товара на рынки с целью только продать: наоборот, очень часто бывает, что крестьянин, узнав, что на рынке цены стоят неподходящие, поворачивает оглобли и везет свои продукты обратно, будь то лен, яйца, молоко или хлеб.

Хлеб теперь крестьянин бережет пуще ока.

- Чем ему гнить у скупщиков или банковских спекулянтов, - говорят развитые мужики, деревенские «верховоды» - или идти за границу, так пусть он лучше полежит в наших закромах.

На хлебную бережливость повлияла, разумеется, еще и водка. Раньше, бывало, мужик, едучи в город, «попутно» и тайком от баб насыпал мешок зерном и по приезде в город сбывал это зерно на выпивку. За зиму таких поездок бывает немало. И не один десяток пудов зерна сохраняется теперь в крестьянских амбарах.

Как бы то ни было, а стремление крестьян бороться с городской спекуляцией нажимом из деревни – на лицо. Мужик по своему прав: раз с него дерут втридорога, то и он отвечает тем же, иначе из каких средств он будет покрывать разницу?

Деревня дает самое необходимое. В прошлом году пала цена на скотину. Не хватало корма. И мужик продавал живность за бесценок. Теперь деревня взялась за ум и с лихвой возвращает понесенные ею в минувшую осень и зиму убытки.

Нажим из деревни – явление, безусловно, печальное, но вполне естественное. Как бы там не анализировали мужика кабинетные «народники», а в нем все еще тверда закваска в лучшем случае Лопахина из «Вишневого сада», а в худшем – устремление в область кулачества. И в этом отношении сельские кооперативы два ли оправдают ставку на них наших либералов. Большинство крестьян-кооператоров в основу своей работы кладут исключительно экономические принципы, а остальное для них – пустые звуки. Разве только к делу образования крестьяне теперь стали не глухи, да нужды войны у них на первом плане, а в политических вопросах деревня – это такая консервативная силища, с которой придется гг. радикалам считаться.

А какая теперь в деревне сплоченность! Селение в 60-70 дворов нередко представляет собой такой могучий синдикат, какой не снился и американцам! И не удивительно, что сплотившаяся трезвая деревня молчаливо несет тяготы войны и дороговизны. В последнем же случае деревня отвечает городским спекулянтам дружным «нажимом» в том, чем она богата.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Февраль 1916 г.

Деревня меняется.
Сотрудник "Киевск. Сл." сообшает.
Отправляюсь в один из лучших в уездном городе бакалейно-гастрономических магазинов. Торговец знакомый. И человек основательный. Старый читатель "Русских ведомостей". Почитывает и толстые журналы. Встречает меня приветливо. И без всяких моих просьб и расспросов начинает осведомлять:

- Не успеваю какао и шоколадец из Моквы возить. На деревню вожу. Супонев, Тимоновка, Карачиж, Толмачево, Городище, Полпинка, Коростовка… Является коростовская баба с кузовом: "Дайте банчку какавы". "Чего-с?" Какавы, говорю, или оглох-с?" "А ищще дайкас шоколадный пряник - какой побольше". Шоколад плитками не называет, а пряниками. Понимаете - бабы, коростовские, тимоновские, полпинские. Прямо табунами!
- И шибко берут?
- Говорю вам - возить из Москвы не успеваем. А конфекты идут, как никогда. И все бабы. Деревенские. С кузовами. Для испытания покажешь иной, что попроще. Нос отворачивает. "Ты, говорит, мне тех покаж, что выше рубля фунт". Знаете - фруктовую, дешевую конфекту мы теперь для города держим. Берут чиновники. Мало ее идет. А дорогую хоть возами вози - деревня на нее набросилась. И неудивительно. Возьмите, к примеру, Тимоновку. Как вам известно, ломовые у нас оттуда. А знаете, какой теперь заработок ломового извозчика? Не меньше 10 руб. в день. Муж не меньше 10 руб. в день. Да жена худо-бедно на 2-3 рубля в базарный день продаст в городе - молочко, сметанка, творожек, то да се. Вот и выходит в месяц 300-400 руб. По-прежнему пропил бы. А теперь куда денешь? Ну и давай какавы, щиколатного пряника, конфет не дешевле рубля фунт.

Петроградские ведомости. 1916. 7 февраля.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Еще немного о жизни в деревне в годы Первой мировой войны.

Дороговизна в деревне.
Когда-то люди "двадцатого числа" возбуждали в обывателях, занимающихся личным и "хозяйственным" трудом, большую зависть, особенно у людей деревни.

- Что же им - стонал обыватель - получил 20-го денежки и живи не тужи.
Теперь роли переменились. Стонать приходится уже людям 20-го числа, а деревенский обыватель теперь "разгавливается" над ним. В качестве производителя деревенских ценностей, хотя и низшего порядка, - сравнительно с ценностями "интеллектуальными", но зато жизненно необходимых, крестьянин без всякого милосердия и соображения вздувает цены решительно на все.
Вопросы питания сейчас особенно остро переживаются, хотя бы и деревенскими людьми, но не имеющими своего хозяйства. Такова вся "интеллигенция" деревни: учителя, учительницы, писаря, фельдшеры , почтовые служащие и тому подобная публика, не имеющая возможности заниматься своим хозяйством.

Не имея скота, птицы, нельзя иметь молока, сметаны, масла, творогу, яиц, без шерсти - своих чулок, перчаток, валенок. Дети нашего "начальника" почтового отделения буквально ходят разутыми (спасибо, хотя тепло). И еще в апреле мальчик его, 4-летний, ходил в продранных валенках, откуда торчали пальцы и пятки.
На владельцев коров (лавочников, трактирщиков и др. более обеспеченного люда) крестьяне наложили плату за пастьбу в лето по 10 руб.

Прочие обыватели (коренные жители) платят уже по 2 руб. с "головы". Овцы - по 50 коп. Иметь сейчас 2-3 десятка овец уже трудно, имея в виду плату за их пастьбу в 10-15 руб. за лето.
Причину такой дороговизны крестьяне объясняют дороговизной же скота: "случись, пропадет какая скотина, - что пастуху останется, если он обязан уплатить стоимость коровы или овцы? Вест его летний заработок уйдет за пропавшую скотину".

Кур сейчас по деревням скупают по 1 руб. 20 коп., 1 руб. 40 коп. до 1 1/2 рубля. Цены неслыханные! Почем же они будут продаваться в столицах?
Трудно обстоит с обувью. Стоившие ранее крестьянские тяжелые сапоги 5-6-7 руб. сейчас доходят до 20 руб. Крестьянские рабочие "поршни" (род туфель из мягкой кожи) - раньше 60-70 коп., теперь - 3-4 руб. Даже лапти, стоившие 15-20 коп., сейчас - 70-80 коп., а "пучек" лык для лаптей (ранее 20-30 коп.) теперь - рубль. Ходи - в чем знаешь.

Рыба, обильно ловившаяся в нынешнюю весну (в р. Воронеж) продается по 25 коп. - 30-35 коп. фунт. Почему - спрашивают - так дорого?
- Да потому, что "посуда" (сети, бредни, вентеря) стала дорога; да нынче и соленая вобла 15-20 коп. фунт, а это ведь свежая. Мясо к Святой продавалось по 30 коп., а сейчас в продаже нет. Все виды заработков поднялись необычайно. Мальчишка - погонщик (в пахоте) получает 1 рубль в день. Девочки-поденщицы - 65 коп.
Плотничьи работы - их лучше не затевать. Кладчики (каменщики) также повысили цену втрое, вчетверо. У одного крестьянина развалилась кирпичная изба. Нужно перекладывать. Вместо прежних 12-15 руб. за такую работу с него взяли 50 руб.

В погоне и поисках доходности не отстают и отцы духовные. В некоторых приходах "отцы" объявили стоимость молебнов на Пасху в 1 руб. и выше. Многие из прихожан упорствовали, но многие покорялись и признавали таксу целесообразной, в виду отсутствия свадеб и сокращения крестин.

Петроградские ведомости. 1916. 15 мая.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Немного об уголовной ссылке (Архангельская губерния) в конце XIX в.
 

Прошедши еще до ссылки огонь и воду, большинство ссыльных, попав в Архангельскую губернию, дает полную волю своим разнузданным инстинктам, не встречая отпора ни в населении, простодушном и ловком, ни в полицейской администрации, изо всех сил старающейся с ними ладить из боязни нажить разные неприятности.

Очутившиеся здесь волею Фемиды, ловкие мошенники, аферисты, ростовщики и мелкие экс-чиновники эксплуатируют местную публику в самых широких размерах. Особенно достается крестьянам и инородцам, которых впутывают во всевозможные темные дела, кончающиеся для них, понятно, всегда скверно.

Мы сказали, что администрация бессильна защитить население; бывают случаи, когда она сама нуждается в защите. Боясь мести со стороны уголовных, она по неволе относится к ним снисходительно, ибо бывали случаи, когда исправникам и другим полицейским чиновникам приходилось бросать службу, вследствие постоянных их преследований. А преследования эти далеко не шуточного свойства (так, в начале прошлого года уголовные более недели держали в осаде город Шенкурск и никто не мог без опасения выйти на улицу), притом практика их облегчается малочисленностью полицейских команд. Стоит только исправнику восстановить против себя "уголовного" как в самом скором времени ему перебьют все окна, затем сделают скандал его жене или дочери, если они выйдут на улицу а уучшим удобную минуту, нанесут побои и самому исправнику.

Ссыльному терять нечего: если о его безобразиях составят протокол, и дело пойдет судебным порядком, тогда при ветхозаветных местных судах, решение последует года через два, так как эти дела рассматриваются "по совокупности", а у каждого "уголовного" таких дел весьма много; затем стоит только подать апелляционный отзыв в палату, и исполнение решения отсрочится еще года на два, но затем у ссыльного есть и другие средства оттянуть решение дела.

Здесь, например, практикуется такой прием: когда ссыльный узнает, что его дело назначено уже к слушанию в палате, он подает туда прошение, в котором помещает какие-либо оскорбительные для председателя и членов ее слова или выражения. Палата считает, конечно, своим долгом возбудить новое дело, которое вместе с прежним, "за отводом", передается в олонецкую уголовную палату, где и лежит опять года два, затем наносится оскорбление олонецкой палате, и дело переходит в вологодскую, и так до бесконечности.

 

Тюрьмы, ссылка, преступления и юстиция на Крайнем Севере // Юридический вестник. 1883. № 10. С. 330-331.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

А вот сегодня родился у меня вопрос - сейчас по Москве массово строят церкви. Это госзаказ. Деньги понятно откуда.

 

В конце XIX в. в деревнях тоже массово строили церкви. Это откуда был заказ? Сами общины складывались и нанимали зодчих?

 

Как это происходило? Насколько это было актуально для самого населения?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

С этим совсем весело. Вот на примере Сольвычегодска (тогда Вологодская, нынче Архангельская область) в онце XIX века:

 

Несмотря на подобное убожество, город поражал контрастом - всем вновь прибывающим бросалось в глаза множество церквей и часовен. С какой бы стороны ни посмотреть на город, в первую очередь бросаются в глаза церкви. Их насчитывалось в то время 18 да еще строилось 7, причем все из камня и хорошо отделаны. Некоторые церкви украшались итальянскими художниками. Один монастрь был выстроен в 1604 г., строил его Строганов. Он был расположен на высоком красивом берегу реки Вычегды.

 

Уже значительно позже я ближе познакомился с историей возникновения доброй части храмов. Более предприимчивые местные крестьяне, желая быстро разбогатеть без затрат труда, запрягали лошадку и, снабженные документом от местного иерея, отправлялись в путь-дорогу просить православных построить храм. Лепта сыпалась. Через некоорое время такой сборщик возвращался, нагруженный и хлебом, и вещами, и деньгами. Часть пожертвований отдавалась иерею, а другую часть брал себе, и жила его семья на эти доброхотные подаяния неплохо. К чему было работать, когда сама деньга сыпалась, а вместе с этим и церкви росли как грибы.

 

Норильский К. М. Под надзором полиции. М., 1974. С. 68.

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

С этим совсем весело.

Да уж!

 

А как в селах было?

 

В принципе, почти в каждом - церковь. Многие, судя по архитектуре - второй половины XIX в. Местные кулаки подаяния принимали?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Местные кулаки подаяния принимали?

Да, скорее всего, их стараниями строили. Где-то могли и сами средства выделять, где-то с крестьян собирали, а где и таким же образом кого-нибудь посылали. Тут в каждом конкретном случае и не разберешь.

В Петербурге многие заводчики "собирали" с рабочих. То есть каждый "добровольно" часть заработка отдавал на постройку церкви. В 1920-е часть из них еще продолжали на том же заводе работать и переделали церковь в заводской клуб (это уже, как всем хорошо известно "под дулами пулемтов").

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Тут в каждом конкретном случае и не разберешь.

 

Тема, ИМХО, интересная и дающая представление о возможностях и устройстве общины.

 

но это надо специально кому-то этим заниматься. 

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Тема, ИМХО, интересная и дающая представление о возможностях и устройстве общины. но это надо специально кому-то этим заниматься.

Согласен. И этим действительно нужно серьезно и сосредоточенно заниматься, в том числе копаться по областным архивам. Боюсь, в ближайшем будущем нереально.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Если сравнить структуру русской деревни - какой процент был бедняков/середняков/кулаков и какой процент был батраков?

 

Насколько часто батраки были не сельским пролетариатом, а время от времени продающими свою силу бедняками?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Если сравнить структуру русской деревни - какой процент был бедняков/середняков/кулаков и какой процент был батраков?

Не ведаю. Надо статистику смотреть внимательно, к тому же по областям картина может сильно отличаться.ю

В 1920-е годы кулацкие хозяйства (Урал, хлебные районы) вырщивали около 15 % продукции. То бишь их удельный вес никогда высоким не был.

 

Насколько часто батраки были не сельским пролетариатом, а время от времени продающими свою силу бедняками?

Насколько знаю от специалистов, наиболее распространенный путь в батраки - это разорение хозяйства (неурожай).

Виторой путь (тоже распространенный) это смерть старшего. После чего его вдове и детям приходилось идти в батраки.

То есть, кли попал в батраки - это фактически навсегда.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Я параллельно смотрю структуру китайской деревни. Как говорится, что имеем - кулаки и помещики там были, но их распространение было ограничено определенными зонами.

 

Три зоны - преобладающего крупного землевладения, преобладающего мелкого землевладения и промежуточная.

 

Соответственно, помещиков (на самом деле - землевладельцев, сдающих землю в аренду) никогда более 5%, кулаков примерно столько же (это максимальные цифры для обеих групп в разных зонах), и очень много бедняков (парцельные землевладельцы, полуарендаторы) при очень небольшом количестве чистых батраков. Середняков не более 20% максимум. Бедняк, за счет частичной или полной аренды земли у помещика или кулака, часто использовался как батрак в хозяйстве арендодателя.

 

Вот и стало интересно сравнить.

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Очень интересно, спасибо. С нашей деревней все усложняется тем, что весь пореформенный период - это постоянное переселение в Сибирь и на Дальний Восток (при том, что мы и цифры если и знаем, то очень приблизительные). В такой ситуации удельный вес кулаков - батраков можно только для южных земель и центральной России расситать.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Интересная заметка о кулачестве:

 

В.В.Корнеев. Нужно ли нам возвращать кулака в деревню?

Из истории социально-классовых отношений

В антисоветской пропаганде со времён «перестройки» тема кулаков и кулачества заняла одно из ведущих мест. В многочисленных статьях, теле- и радиопередачах пролито море слёз о загубленном большевиками «трудолюбивом крестьянстве», «справных хозяевах» земли Русской. А некоторые ретивые российские начальники даже предложили реанимировать кулака в российской деревне. Попробуем разобраться, что же представляли собой кулаки? Для этого воспользуемся разнообразной литературой, прежде всего изданной в дореволюционной России.
Когда появились кулаки?

Российский обыватель сегодня в массе своей считает, что кулаки появились в нашей стране в XX столетии. А некоторые школьники и студенты прямо связывают их появление с утверждением Советской власти в 1920—30-е годы. Вероятно, подобное мнение складывается у них после изучения раздела истории СССР о коллективизации, где основной упор ныне делается на политике ликвидации кулачества как класса. На самом же деле кулаки появились в российской общественной жизни задолго до создания большевистской партии. Предшественниками кулаков являлись кулащики, о которых на Руси было известно ещё в XVII столетии. Отечественными лингвистами в издаваемый с 1975 года «Словарь русского языка XI—XVII вв.» был включён отрывок из русской летописи XVII века, в котором впервые в письменном виде зафиксировано слово «кулащик». По всей видимости, на Руси в разговорной речи оно предшествовало слову «кулак». Летописный отрывок датируется 1660 годом.

Кулащик, м. — Перекупщик. «…Хлеб учал быть на Москве и в городах дорог от недородов… от многих закупщиков и кулащиков и вязщиков* и от винных подрядчиков» (см.: Словарь русского языка XI—XVII вв. — М., 1981. Вып. 8. С. 114).

«Кулащики» перечисляются в тексте вместе с другими лицами (закупщики, вязщики, винные подрядчики), из-за которых, вкупе с неурожаем, хлеб в Москве и других городах сильно вздорожал.

В социальном плане первые кулащики, скорее всего, являлись выходцами из посадского населения. Развитие товарно-денежных отношений и постепенное разложение феодально-крепостнического строя обусловило трансформацию кулащиков, но уже под именем «кулаки». Во всяком случае, в вышедшем Словаре Академии Российской, который издавался в С.-Петербурге в период царствования Екатерины II, мы уже находим слово «кулак». Если иметь в виду научно-справочные издания, то это первая по времени письменная привязка слова. Какое же значение тогда в него вкладывали?

Кулак — перекупщик, переторговщик. Кулаки всё скупили (см.: Словарь Академии Российской. — СПб., 1789—1794. Ч. 1—6. Репринт. — М., 2002. Ч. 3. С. 1060).

На этот словарь опирались составители других справочных изданий, вышедших позднее, в начале XIX века. В одном из них, изданном в царствование Александра I, давалось следующее толкование слову «кулак»:

Кулак — перекупщик, переторговщик, перебойщик. Кулаки всё скупили (см.: Словарь Академии Российской по азбучному порядку расположенный. — СПБ.: Императ. акад. наук, 1814. Ч. III. С. 476).

Итак, кулаки как социальная группа появились в конце XVIII века в эпоху начала разложения феодально-крепостнических отношений.

Кулаки в дореформенной России

Из справочных изданий следует, что первоначально кулаки занимались, главным образом, торгово-спекулятивными операциями. Причём, кулак покупал и перепродавал товары, уже выставленные на рынок. Значит, кулак стал новым звеном в цепи продавец — покупатель. Подтверждением этого является следующее. В российских словарях XVIII—XIX веков кулаки не отождествляются с купцами, гостями, лавочниками, торговцами. Последние — совершенно самостоятельные, можно даже сказать исконные элементы русского торгового мира, о которых русскому человеку было известно с незапамятных времён (см.: Перхавко В.Б. Торговый мир русского средневековья в былинах // Отечественная история. 2007. № 6. С. 28—39).

В первой половине XIX столетия объём операций, проворачиваемых кулаками, значительно возрос. Кроме купли и перепродажи зерна, сена, мяса, рыбы, кожи и т. д., кулаки стали предоставлять свои услуги в области извоза, грузоперевозок, организации и содержания питейных заведений, постоялых дворов. В различных регионах России их именовали по-разному (прасол, маклак, сводчик, булынь и др.). Деятельность кулаков в это время выходит за рамки чисто торгово-спекулятивных операций, хотя последние по-прежнему продолжают играть ведущую роль в процессе накопления капитала. В «Записках охотника» И.С.Тургенева крепостной помещика Полутыкина по имени Хорь разбогател, главным образом, от торговли «маслишком да дёгтишком» (рассказ «Хорь и Калиныч»). Активно приторговывал другой главный герой произведения И.С.Тургенева — управляющий помещика Пеночкина (рассказ «Бурмистр»).

В дореформенный период география кулацкого предпринимательства расширялась. Кулаки стали привозить приобретённые ими в городе товары в сельскую местность, одновременно скупая там изделия мелкой крестьянской промышленности. Это свидетельствовало о развитии в стране товарно-денежных отношений, буржуазного рынка, товарооборота. Кулачество проникло в среду государственных крестьян, а также крепостных, в большей части сидящих на оброке. Капиталистические отношения расшатывали феодально-крепостнические устои, ломали традиционную, сословную структуру общества.

В первой половине XIX века кулаки настолько вжились в живую ткань российского общества, что стали предметом изучения со стороны отдельных его просвещённых представителей. Одного из них, Ивана Кокорева, давно волновал вопрос о складывающемся в обществе негативном отношении к кулаку. В своей брошюре «Кулак и барышник» Кокорев пытается защитить кулака от людских наветов. Он пишет, что кулак-предприниматель добывает деньги чаще всего на свой страх и риск. Кулак хорошо знает дело, которым промышляет, но всё же его недолюбливают в обществе. Чем же не угодил русским людям кулак? Почему в обществе нарастало негативное отношение к кулакам и кулачеству?

Как пишет Кокорев, наиболее распространённым способом получения кулаком прибыли являлся прямой обман покупателя. Кулак, например, купив подешевле стог сена, затем с большой выгодой для себя перепродавал его. Каким образом? Он очень искусно набивал сеном телегу, создавая зрительное впечатление о её значительном весе. Иной раз кулак шёл на прямой сговор с дворовыми людьми, которым господа доверяли покупку сена для их имений. Слуга на словах покупал для своих хозяев одно количество сена, но привозил в усадьбу своего господина гораздо меньше. А полученный путём обмана господ навар кулак и слуга делили пополам. Так же, в сговоре, но уже с торговцами, кулак перепродавал представителям самых разных сословий лошадей. Причём очень часто всучивал людям бракованных животных.

В заключительной части своего исследования Кокорев ставит важный вопрос: Откуда же берутся кулаки и их разновидность — барышники? И сам же отвечает на него: «...Кулаки и барышники не родятся, а образуются — в школе жизни. Кулак всегда из породы тех мужиков, которые „летом ходят за сохой, а зимой ездят в извозе”, смышлёный Ярославец, Владимирец, порой и Москвич. Только хлебопашество ему не далось, и ещё сызмаленьку начал он пускаться в разные коммерческие обороты; а как подрос, и отправили его родители в Москву: „пусть, дескать, мальчуга торгует маком жареным или рязанью, коли Бог открыл такой талант”» (Кокорев И. Кулак и барышник. — М., 1848. С. 20). Но талант не пошёл впрок «мальчугану», он не стал заниматься торговлей, а начал выпивать, в люди не вышел и потому стал кулаком. Барышник же, по мнению И. Кокорева, в отличие от кулака, родом из города. «По большей части он мещанин Московский, или гражданчик, как чевствует сам себя», — пишет автор (там же. С. 20—21). Прежде чем стать барышниками, одни промотали состояние отцов, другие вели разгульную жизнь, а третьи — занимались воровством. В конечном итоге, такая жизнь привела их всех к занятию барышничеством (см.: там же. С. 21—22).

Тема кулачества получила освещение в дореформенной русской литературе XIX столетия. Весьма характерный для того времени образ кулака нарисован в произведении И.С.Никитина (1824—1861). В поэме «Кулак» главный герой произведения — некогда разбогатевший на торговле мукой мещанин Карп Лукич со временем разоряется, затем становится кулаком. Лукич промышляет, обманывая людей на рынке, за что становится нелюбим горожанами, а порою даже и бит ими.

«Лукич — кулак!» — кричит весь город.
Кулак… Душа-то не сосед,
Сплутуешь, коли хлеба нет.
Никитин И.С. Поэма «Кулак» //
Соч. — М., 1984. С. 260.

Желая поправить своё материальное положение, Карп Лукич разлучает свою дочь Сашу с любимым человеком, бедным соседом-столяром, и отдаёт её замуж за купца. Но этот брак не приносит счастья ни его дочери, ни ему самому. Лукич по-прежнему вынужден заниматься обманом людей, за что его постоянно ругают окружающие. От такой безысходной жизни умирает его старуха-жена, отдаляется от него дочь. Вот тогда то, потрясённый смертью жены, убитый одиночеством и безразличием окружающих его родственников, Лукич и осознаёт несправедливость окружающей жизни и собственных поступков. Горькое раскаяние приходит к нему у гроба родной жены.

Умру и я, умрёт и Саша,
И ни одна душа потом
Меня не вспомнит… Боже, боже!
А ведь и я трудился тоже,
Весь век и худом и добром
Сбивал копейку. Зной и холод,
Насмешки, брань, укоры, голод,
Побои — всё переносил!
Из-за чего? Ну, что скопил?
Тулуп остался да рубаха,
А крал без совести и страха!
Ох, горе, горе! Ведь метла
Годится в дело! Что же я-то?
Что я-то сделал, кроме зла?
Вот свечи… гроб… где это взято?
Крестьянин, мужичок-бедняк
На пашне потом обливался
И продал рожь… а я, кулак,
Я, пьяница, не побоялся,
Не постыдился никого,
Как вор бессовестный, обмерил,
Ограбил, осмеял его —
И смертной клятвою уверил,
Что я не плут!..
Никитин И.С. Поэма «Кулак» // Соч. С. 346.

Персонажи вроде Карпа Лукича — не редкость в русской литературе дореформенного периода. К примеру, ничего кроме омерзения не вызывает Наум Иванов в произведении И.С.Тургенева «Постоялый двор», которое было основано на реальном событии, произошедшем неподалёку от тургеневского имения Спасское. Наум, соблазнив молодую жену (Авдотья) крепостного Акима Семёнова — хозяина постоялого двора, обманом завладел его имуществом, пустил по миру Акима, а свою бывшую любовницу сразу же бросил, достигнув своей цели. И подобных героев в русской литературе становится всё больше, ибо новые хозяева жизни не гнушались никакими средствами, чтобы добыть себе первоначальный капитал.

В результате в широких слоях русского общества нарастало недовольство кулачеством. В целом можно сказать, что накануне отмены крепостного права среди русского населения сложилось по большей части негативное отношение к кулакам. В обиход вошло слово мироед (буквально «ест мир»), которым обозначались люди, открыто и цинично наживающиеся на крестьянах, сельском обществе. Правда, в среде государственных крестьян «мироедами» также именовались лица, волновавшие мирские сходки. Сведения об этом можно найти у чиновников царской России, об этом, в частности, писал М.Е.Салтыков-Щедрин. Заметим, однако, что подобное антиобщественное поведение некоторых деревенских жителей на севере и северо-западе России, где издавна преобладали не помещичьи, а государственные земли, объяснялось интересами богатой верхушки сельского общества. Кулаки, экономически закабалив часть крестьянских семей, заставляли некоторых из них баламутить сельский сход для того, чтобы исключить принятие на нём невыгодного им решения. А вот у мещан «мироедами» именовались кулаки, которые подстерегали у застав крестьян, везущих в город продукты и почти силой уводивших их в купеческие дворы, где их обсчитывали, обмеривали и обвешивали. Однако по-настоящему кулачество развилось после отмены крепостного права.

Кулаки и кулачество
в пореформенной России

Для характеристики кулаков и кулачества в пореформенную эпоху воспользуемся данными Большой Cоветской Энциклопедии. В 35-м томе БСЭ, изданном в 1937 году, дано, на наш взгляд, наиболее полное значение слова «кулак». Процитируем небольшой отрывок из этой статьи:

«Кулаки являлись в царской России крупными земельными собственниками, эксплуатирующими труд не только батраков, работающих у них по найму, но и маломощное крестьянство, главным образом деревенскую бедноту. Кулаки владели торговыми заведениями и торгово-промышленными предприятиями. Они были владельцами лавок и содержателями трактиров, скупщиками кустарных изделий и хозяевами кустарных мастерских. Грабили народ ростовщическими операциями. Держали ссыпные пункты для зерна и сливные пункты, с помощью которых они не только отделяли сливки от молока, но (как образно говорил Ленин) отделяли молоко от детей крестьянской бедноты. Владели мельницами, крупорушками, сыроварнями и маслодельнями. За бесценок скупали у деревенской бедноты и середняков скот, лён и пеньку. Грязное прозвище булыней, ивашей, шибаев, маяков, щетинщиков, мясников, прасолов, тарханов, ростовщиков, мироедов и живоглотов давала им разоряемая деревня как своим исконным непримиримым врагам и эксплуататорам…» (Большая Советская Энциклопедия. В 65-ти тт. / Гл. ред. О.Ю.Шмидт. — М., 1937. Т. 35. Ст. 445—446).

Здесь кулаки представлены, если можно так выразиться, в «расцвете сил», в период своего наивысшего экономического могущества. Следует только заметить, что крупными земельными собственниками кулаки стали не сразу. Для кулаков земля не являлась единственным и основным источником накопления капитала. Концентрация земельной собственности в руках кулаков началась после отмены крепостного права, а ещё более активно — в ходе столыпинской аграрной реформы. А дала этому толчок реформа 1861 года. В ходе этой реформы крестьяне лишились примерно 20% земли, имевшейся у них в пользовании в дореформенную эпоху. Помещики, пользуясь данным им правительством правом, отрезали (отсюда термин «отрезки») у крестьян самые лучшие наделы, да так, что чересполосица крестьянской земли значительно возросла. В результате, помещичьи земли значительно вклинились в крестьянские угодья, затрудняя земледельцам ведение пахотных работ, доступ к лугам и пастбищам, лесу, водопою для скота. За проход к своим участкам, угодьям помещики нещадно взыскивали с крестьян. Потрава, порча помещичьих земель, угодий, даже если крестьянская курица выскочит на участок помещика-землевладельца, наказывались большим штрафом. Эти-то участки земли и стали постепенно переходить к кулакам. Имея на руках небольшой капитал, кулаки быстро обогащались, скупая «отрезки». Мир (сельское общество) вынужден был брать данные участки у кулаков в аренду, расплачиваясь с мироедами по большей части натуральными отработками. Малоземелье и избыток сельских трудовых ресурсов позволяли кулакам широко эксплуатировать российскую деревню.

В пореформенной русской литературе много говорилось о способах обогащения кулаков. Вот, к примеру, социально-психологический портрет реально жившего кулака по фамилии Утретский, представленный в книге члена Вольного экономического общества Г.П.Сазонова «Ростовщичество-кулачество»: «Это был умный, но жестокий человек, страшно разорявший население. Он первым понял всю прелесть скупки отрезов земель и скупил массы таковых: говорят, у него было до 50 пустошей. Этими отрезками да векселями он ужасно запутал население.

— Бывало, говорят крестьяне, народ съедется со льном кругом двора и улицу запрудят, проехать нельзя, — все должники. День зимний короткий, надо бы спешить вешать, а он, хозяин-то, всё бегает, суетится, и чайник в руках с водкой — каждого угощает. А как вечер придёт, темно станет, начнёт вешать лён, сам-то пьян, да и мужиков споит; ну и вешает, как бог на душу положит, а то прямо без веса свалит в амбар и скажет: столько-то пудов, а там, может быть, вдвое» (Сазонов Г.П. Ростовщичество-кулачество. Наблюдения и исследования. — СПб., 1894. С. 151). Утретский, как рассказывали Сазонову, был настоящим хищником в своей округе и умер, узнав о потери в одном коммерческом предприятии своих «кровных» 15 тыс. рублей.

Как видно, кулаки, даже выбившись в «люди», оставались по-прежнему самыми отъявленными плутами. Но с течением времени формы и методы ограбления крестьян со стороны кулаков стали более изощрёнными. Наиболее эффективным способом наживы стали деньги, в которых крайне нуждались крестьяне. Нехватка финансовых средств заставляла крестьян идти к кулаку, а тот, суживая односельчан рублём, безбожно обманывал его. Типичным, например, был такой способ «обогащения» кулака: Сельский житель, нуждающийся в чём-либо, брал у кулака в долг. Тот сужал его деньгами, либо товаром под 10—25% годовых (в зависимости от местности) и открывал вексель на сумму больше 100 рублей, хотя крестьянин брал товар (денег), как правило, на сумму не более 20 рублей. Вексель кулак оставлял открытым, мотивируя подобный ход фразой: «Ты же опять ко мне придёшь». На руки крестьянину вексель не выдавался, но с течением времени в него записывалось и то, что брал, и то, чего не брал крестьянин. А нередко, старый вексель вроде бы терялся, и тогда кулак заводил новый. Но в любую минуту все векселя, и «потерянные» и настоящие, которые большей частью своей были бессрочными, предъявлялись крестьянину для уплаты.

А некоторые кулаки, как Халуев в селении Дно и зять его Дёмин в имении Общее Поле (Опочецкий уезд Псковской губернии), вообще поступали следующим образом. Приходит крестьянин к ним с просьбой, те открывают на него вексель с определённой суммой, но деньги либо товар не выдают, ссылаясь на что угодно. А через некоторое время этот вексель всплывает для уплаты (см.: там же. С. 196—197). Однако и это ещё не всё. Кулак, одалживая деньги крестьянину, обязывал его везти ему осенью свой урожай (лён, рожь, ячмень и т. д.) либо товар (мёд, пенька, сало, кожи и т. п.). Но покупал он этот крестьянский товар не по рыночной, а по гораздо меньшей цене. Более того, когда крестьянин привозил во двор кулаку свой урожай (товар), то его здесь спаивали, а затем с помощью дворни, многочисленной родни, обсчитывали и обмеривали. Г.П.Сазонов по этому поводу писал: «Чего-чего только они не придумали! И весы неверные, и гири фальшивые, и другие мошеннические приспособления: например, вместо крупных гирь наставляют много мелких, чтобы сбить мужика; взвешивают не разом, а частями, — словом, не пересчесть всех мошенничеств» (там же. С. 111).

Со временем методов закабаления крестьян стало значительно больше; кулаки стали давать ссуды под залог имущества, скота, либо заменяли всё натуральными отработками. Причём между собой все купцы и кулаки делили тот или иной уезд на участки, дабы не конкурировать друг с другом; подобные бизнес-участки сами же крестьяне стали именовать «приходом» (см.: там же. С. 118).

О «трудолюбии» кулаков

Важный аспект проблемы, который постоянно муссируют антисоветские силы — это, якобы, высокая степень «трудолюбия» кулаков. Научных доказательств, кроме обывательских суждений, для подкрепления подобного тезиса не приводится. Некоторые тграждане искренне считают, что раз кулаки являлись богатыми людьми, значит, они были трудолюбивыми крестьянами.

Кулаки для поклонников царской России стали хрестоматийным примером «успешности», «трудолюбия». Кулак — это «справный» российский мужик, как утверждают антисоветчики всех мастей, кормил Россию до революции, но затем был уничтожен «злыми» большевиками в период коллективизации. Так ли это на самом деле?

Обратимся к трудам исследователей дореволюционной России. Вот, к примеру, какую характеристику даёт кулакам замечательный знаток русского языка Владимир Иванович Даль. В «Словарь живого великорусского языка» В.И.Даль включил слово «кулак» и в отношении людей, получивших такое прозвище, дал следующее разъяснение:

«Кулак — скупец, скряга, жидомор, кремень, крепыш. Перекупщик, переторговщик, маклак, прасол, сводчик, особенно в хлебной торговле, на базарах и пристанях, сам безденежный, живёт обманом, обсчётом, обмером. Жаль кулаков, да бьют же дураков!» (Даль В.И. Толковый словарь русского языка: Современное написание. — М., 2004. С. 470).

Знаменитый словарь В.И.Даля увидел свет в 1866 году, а вот что говорилось о кулаках в другом издании — «Настольном энциклопедическом словаре» (1896 г.) товарищества «А.Гранат и Ко»: «Кулак — перекупщик, маклак, особенно в хлебной торговле; в обыденной речи означает вообще человека, старающегося всякими неправдами нажить большие барыши; от этого значения слова кулак происходит слово кулачество или кулачничество, т. е. промысел кулака, перекупля, барышничество» (Настольный энциклопедический словарь. Т. IV. Издание с 4-го тома товарищества А.Гранат и Ко, бывшее Т-ва А.Гарбель и Ко. — М., 1896. С. 2495).

Как видно, характеристика данная кулаку в дореволюционных справочных изданиях далеко не лестная. И всё же. Трудолюбивы ли были кулаки? Ряд дореволюционных исследователей по этому поводу высказывались вполне определённо. Учёный-химик, а по совместительству помещик А.Н.Энгельгардт, долгое время проживший в своём имении Батищево Смоленской губернии и сделавший своё хозяйство образцовым (после Октябрьской революции имение Энгельгардтов было преобразовано в образцово-показательную ферму. — В.К.), наблюдая жизнь крестьян, писал, в частности, об основных арендаторах помещичьих имений — кулаках буквально следующее: «Такие арендаторы сами обыкновенно не работают, да и работать не умеют, живут вроде маленьких панков (от слова «пан», которое было распространено на Смоленщине. — В.К.), капиталов не имеют, а если и имеют, то к хозяйству не прилагают, ни знаний, ни образования не имеют и даже с этой стороны не могут усиливать производительности. Всё их дело заключается в выжимании сока из мужиков. Хозяйство этих арендаторов ведётся самым рутинным образом, обыкновенно соединено с торговлей, разным маклачеством, деревенским ростовщичеством и прочими атрибутами разжившегося простого русского человека. Никакого хозяйственного прогресса в таких хозяйствах не видно, всё старание прилагается к тому, чтобы по возможности вытянуть из имения всё, что можно. Если такие арендаторы имеют больше доходов, чем помещики, то это потому, что они не такие баре, живут проще, сами смотрят за хозяйством, не держат лишних людей, дешевле платят за работу, не делают лишних затрат, никаких прочных улучшений, а главное потому, что всё это кулаки, жилы, бессердечные пиявицы, высасывающие из окрестных деревень всё, что можно, и стремящиеся разорить их вконец» (Энгельгардт А.Н. Из деревни. 12 писем. — М., 1956. С. 309—310). Автор добавляет: «Обыкновенно частные арендаторы вовсе не хозяева, а маклаки, кулаки, народные пиявицы, люди, хозяйства не понимающие, земли не любящие, искры божьей не имеющие» (там же. С. 311).

Доходы кулаков являлись следствием избыточной и дармовой рабочей силы в деревне. А.Н.Энгельгардт неоднократно подчёркивает, что кулаки наживались исключительно на высокой степени эксплуатации крестьян, отсутствии в деревне дешёвого кредита, малоземелье крестьян, сложившейся системе землепользования. Кулаки, как правило, не работали сами, имея всегда должников, которые отрабатывали долги в хозяйстве мироедов.

Любопытно, что кулаки своей «трудовой» деятельностью уничтожали в первую очередь сильные крестьянские хозяйства. Г.П.Сазонов в своей книге приводит хрестоматийные примеры. Так, в деревне Грязново (Псковская губерния) четыре «довольно зажиточные семьи» выкупили свои наделы — около 80 десятин земли. Кулаки сумели всучить необходимые им деньги под залог земли, а уже через некоторое время эта земля была продана ими с аукциона. В итоге зажиточные семьи попали в судебный переплёт, еле сводят концы с концами, деревня обезземелена, разорена, ибо теперь кулак с помощью «приобретённой» земли эксплуатирует остальную деревню. А каково же будущее прежде зажиточных крестьян? Сазонов полагает, что «в близком будущем одни члены семей станут батраками, другие будут питаться христовым именем». Аналогичные случаи исследователь наблюдал в деревнях Глазаново, Александрова Слобода, Мокрово, Васили (Сазонов Г.П. Ростовщичество-кулачество... С. 142—143).

А вот другой красноречивый пример, приводимый автором. Зажиточные селения Манчихино, Котки, Савино, Верхних и Нижних Куртин, Бильдяево, Перепечино и др. (всего 22 деревни) получили от помещицы, графини А.М.Олсуфьевой дарственную на землю и в мае 1880 года вступили во владение. Тогда к ним явился кулак Д.И.Подмошинский, который начал уговаривать их продать ему землю. Крестьяне долго не соглашались, но Подмошинский не оставлял своей затеи. Кого-то он сумел споить, кого-то опутать денежными долгами, на кого-то надавил, в итоге сумел получить землю под закладную. А ещё через некоторое время он предъявил крестьянам иск. И крестьяне этих зажиточных селений пошли по миру, а в деревнях развилось пьянство от безысходности жизни (см.: там же. С. 143—149).

Такие же процессы имели место в городе. Как повествует исследователь XIX века Р.Гвоздев, кулаки, пользуясь тем, что у производителя не было времени на ведение торговых операций, занимались скупкой и продажей кустарных изделий на рынках. Продукцию кустарей они скупали за бесценок, а продавали её втридорога. Но на этом они не останавливались. Кулаки вовсю обманывали производителя (обмеривали и обвешивали его). Часто кулаки выдавали кустарям заработную плату натурой (продуктами и товарами из своей лавки), где цены были намного выше, нежели в других магазинах. И что главное? Такими способами кулаки стремились задавить наиболее сильных кустарей, чтобы овладеть его домом, имуществом, инструментом и «бизнесом». На место же разорённого кустаря, если была необходимость, кулаки сажали других, более зависимых от них и покладистых работников, ибо предложение на рынке труда всегда превосходило спрос на рабочую силу (см.: Гвоздев Р. Кулачество-ростовщичество. Его общественно-экономическое значение. — СПб., 1899. С. 80—85).

Важно отметить, что в дореволюционной России исследователей кулачества серьёзно волновал вопрос о сходстве и различиях между зажиточным мужиком и кулаком-мироедом. Народники, которые много занимались исследованиями крестьянской общины, полагали, что различий между кулаком-мироедом и зажиточным мужиком всё же больше, нежели сходства между ними. Конечно, в подобном подходе имели место определённая идеализация русского крестьянина, сельской общины, стремление закрыть глаза на её усиливающееся разложение и одновременно раскрестьянивание сельского жителя. Тем не менее, народнические взгляды отражали объективное положение вещей и цивилизационное своеобразие русской деревни.

М.Е.Салтыков-Щедрин, воззрения которого были близки народническим, писал, что, на первый взгляд, у мироедов и хозяйственных мужиков много общего, например, зажиточность. Но это только на первый взгляд. Писатель подчёркивал, что для «хозяйственного мужика» смыслом жизни является труд, для мироеда — нажива. Благополучие крестьянина держится, главным образом, на сельскохозяйственном труде, в первую очередь земледелии, а мироеда — на ростовщичестве, кабатчине, кулачестве. Причём мироеды обогащались путём обмана, спаивания («кровопивство») собственных односельчан. Ещё одним существенным отличием мироеда от «хозяйственного мужика», по мысли автора, являлась эксплуатация кулаком наёмной рабочей силы: «Он (мироед. — В.К.) любит и холит землю, как настоящий крестьянин, но уже не работает сам, а предпочитает пользоваться дешёвым или даровым трудом кабальной „гольтепы”» (Салтыков-Щедрин М.Е. Мелочи жизни // Собр. соч. в 10-ти тт. — М., 1988. Т. 9. С. 153).

Итак, между мироедом (кулаком) и «хозяйственным мужичком», несмотря на их внешнее сходство, имелись и большие отличия. Именно в них, как полагал Салтыков-Щедрин, лежал водораздел между «здоровой» и паразитарной частью сельского общества. Что касается русской деревни, то в ней, как считал писатель, верх берут паразиты-мироеды, которых он именовал словом «чумазые». Он констатировал: «Чумазый вторгся в самое сердце деревни и преследует мужика и на деревенской улице, и за околицей. Обставленный кабаком, лавочкой и грошовой кассой ссуд, он обмеривает, обвешивает, обсчитывает, доводит питание мужика до минимума и в заключение взывает к властям об укрощении людей, взволнованных его же неправдами. Поле деревенского кулака не нуждается в наёмных рабочих: мужик обработает его не за деньги, а за процент или в благодарность за „одолжение”. Вот он, дом кулака! вон он высится тесовой крышей над почерневшими хижинами односельцев; издалека видно, куда скрылся паук и откуда он денно и нощно стелет свою паутину» (там же. С. 98). Думается, писатель оставил нам весьма красноречивое описание «трудолюбивого» российского крестьянства, добавить к которому что-либо было бы излишним.

Эксплуататор или будущий предприниматель?

В трудах отдельных дореволюционных исследователей (Р.Гвоздев) высказывалась следующая мысль: Да, кулаки сегодня явление отрицательное, но со временем они могут превратиться в эффективных предпринимателей, занимающихся производством. История, на наш взгляд, показала, что мечты Р.Гвоздева не сбылись. В царской России кулак не стал даже фермером. Кулацкие хозяйства процветали за счёт избыточных трудовых ресурсов в деревне, малоземелья и безземелья крестьян, а также усиливавшегося разорения помещичьих хозяйств. Благодаря кулакам товарно-денежные отношения проникали в деревню крайне медленно, ибо кулаки консервировали самые отсталые формы производственных отношений, предпочитая пользоваться отработками крестьян в своём хозяйстве, то есть, по сути, используя барщинную форму феодальной повинности. Под воздействием Первой русской революции премьер П.А.Столыпин начал аграрную реформу, которая окончательно развязала руки деревенскому кулачеству. Кулаки стали скупать у своих односельчан, главным образом у тех крестьян, кто подолгу жил в городе, земельные участки. В итоге, кулаки сконцентрировали в своих руках большую земельную собственность, выступая на внешнем рынке вместе с помещичьими хозяйствами крупными экспортёрами зерна. Одновременно кулаки освобождались от всех материальных и социальных обязательств перед «миром», формально сохраняя в нём своё участие, для контроля над общественной жизнью деревни.

Много споров сегодня относительно оценок экономического развития дореволюционной России. Апологеты царской России ссылаются на бурный рост промышленного и сельскохозяйственного производства, увеличение экспорта хлеба в другие страны, отмену выкупных платежей, развитие кооперативного движения в начале XX века. Причём всё это, вопреки историческим фактам, ставится в исключительную заслугу царю и правительству Столыпина. При этом забывается о таких интегральных показателях развития общества, как продолжительность жизни (33 года), по которому Россия отставала не только от европейских, но и от азиатских и латиноамериканских стран, высокий уровнь неграмотности населения, качественное различие между жизнью городского и сельского жителя страны. В кормилице России — русской деревне — периодически господствовал голод (1891, 1898, 1901—1903 гг. и т. д.). Причём, если в XIX веке массовые голодовки в стране случались раз в 10—11 лет, то в начале XX века они стали повторяться раз в пять-шесть лет, не обходя и Сибирь , которая в 1911 году испытала страшный голод (см.: Олех Л.Г. История Сибири: учеб. Пособие / 2-е изд., перераб. и доп. — Ростов-на-Дону, Новосибирск, 2005. С. 211).

И ещё. Почему-то «бурное экономическое развитие» в царской России, как утверждает сегодня официальная пропаганда, в начале XX века сопровождалось увеличением крестьянских недоимок. Ежегодно росла задолженность сельских жителей частным и государственным банкам, помещикам и кулакам, от которых крестьян освободила Великая Октябрьская социалистическая революция. Только Крестьянскому банку к октябрю 1917 года сельские труженики должны были почти 1,5 млрд. рублей. Ежегодная уплата аренды за землю (помещикам и кулакам) и расходы на покупку новых земель составляли 700 млн. руб. золотом (см.: История СССР. Учебное пособие / 4-е изд., доп; Под общей ред. проф. Б.Д.Дацюка. Ч. 2. С. 40). Подобное «благосостояние» русской деревни было следствием многих причин, и в том числе хищнической деятельности кулаков, которые нещадно наживались на бедствиях и страданиях народа.

 

Как я понимаю, это фрагмент книги:

Корнеев В. В. Феномен кулачества в дореволюционной России: Опыт историко-художественной реконструкции понятия. М., 2013.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
В такой ситуации удельный вес кулаков - батраков можно только для южных земель и центральной России расситать.

 

Так для Китая получают данные только путем обследований референсных групп при Гоминьдане и КНР.

 

Т.е. тоже для 1920-1050-х гг.

 

Ранее - только отрывочные наблюдения. 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Ранее - только отрывочные наблюдения.

Здесь у нас картина схожая.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Из воспоминаний Е.К. Брешко-Брешковской:

 
В Полтавской губернии, в деревне Лисихе, я встретила студента Алексеева, сына помещика. У него имелись образцы листовок и гектограф; он обучал сельскую молодежь, как печатать и распространять материалы, присланные из Киева. Менее чем через месяц такой работы, весной 1901 г., крестьяне Полтавского и соседних уездов начали выгонять помещиков из их владений и делить между собой землю и сельскохозяйственные орудия. Все происходило таким образом: жители деревни отправлялись к помещику и говорили ему, что издан приказ, чтобы он отдал свою землю крестьянам, а сам уезжал в город и поступил на государственную службу; его дом следует превратить в школу, а все прочее раздать крестьянам. После этого крестьяне запрягали лошадей, забирали ключи от всех построек и предлагали помещику и его семье взять с собой все, что те смогут увезти, уехать в город и не возвращаться. Крестьяне не делали ничего грубого и оскорбительного, поскольку искренне верили, что их поступок абсолютно законен. Все происходило так внезапно и в таких масштабах, что полиция не успевала вмешаться. Крестьяне действовали тихо и последовательно. Они были уверены, что наконец-то пришел тот день, когда в мире восторжествует правосудие.   Крестьяне соседних уездов, ободренные такой спокойной уверенностью, точно так же начали выгонять своих помещиков, не боясь ни запретов, ни наказаний. Они не чувствовали гнева к помещикам, так как считали свои действия совершенно законными и были уверены, что помещики не посмеют вернуться. Таким было это движение, официально известное как «беспорядки в Харьковской и Полтавской губерниях».   К несчастью, власти не оценили откровенности, с которой действовали крестьяне, а напротив, воспользовались их миролюбивым настроением, чтобы обрушиться на них со всей жестокостью, на какую были способны. Князь Оболенский, губернатор Харькова, отправил войска, которые вели себя словно в варварской, покоренной стране. Крестьян пороли до полусмерти, а иногда и до смерти. Мужиков заставили вернуть в двойном размере все, что они взяли в поместьях, и заплатить огромные штрафы за нарушение закона и гигантские суммы помещикам как компенсацию за мнимые убытки. Обе губернии были разорены. Знать кричала: «Победа!», но ее триумф был мнимым. Покушение на князя Оболенского, совершенное эсером, привлекло внимание к тем методам, которыми он подавлял крестьянское движение, и возбудило широкую критику. Кроме того, храбрость крестьян произвела большое впечатление в южной и центральной России.   Эти события и последующие судебные процессы широко освещались в печати. «Вы слышали, что произошло в Харькове и Полтаве?» – такой вопрос часто раздавался в железнодорожных вагонах и на сельских дорогах, в трактирах и на рынках. Народ не считал себя побежденным. Он думал лишь об отваге участников движения, считая их образцом для всего крестьянского мира.   Помещики громко жаловались, что не могут совладать с крестьянами. Подрядчики сетовали на то, что стоимость рабочих рук поднялась вдвое и втрое и что крестьяне не желают идти им навстречу. «Крестьяне расселись на рынках с вытянутыми ногами. На подошвах сапог у них написано мелом: „Три рубля в день!“ До переговоров они не снисходят – цена написана, и говорить больше не о чем». В ответ на оскорбления чиновников крестьяне говорили: «Вы забыли, что случилось в Харькове и Полтаве».   Чиновники отвечали точно так же. Но крестьяне лишь возражали: «Ладно. Посмотрим, чем все кончится в следующий раз». Разговоры крестьян об этих событиях обычно заканчивались выводом: «Было глупо оставлять гнезда нетронутыми. Надо было выжечь их. Мы оставили помещикам дома, и те вернулись. Если бы мы сожгли дома, им бы пришлось оставаться в городе».

 

 

Брешко-Брешковская Е. К. Скрытые корни русской революции. Отречение великой революционерки. 1873-1920. М., 2007.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас

  • Похожие публикации

    • Павел Иванович Ягужинский
      Автор: Saygo
      Серов Д. О. П. И. Ягужинский: грани личности и служебной деятельности // Уральский исторический вестник. - 2012. - №3 (36). - С. 31-41.
    • Серов Д. О. П. И. Ягужинский: грани личности и служебной деятельности
      Автор: Saygo
      Серов Д. О. П. И. Ягужинский: грани личности и служебной деятельности // Уральский исторический вестник. - 2012. - №3 (36). - С. 31-41.
      Среди правительственных деятелей России XVIII в., с их неординарными карьерами и яркими судьбами особое место занимает П. И. Ягужинский. Худородный выходец из Немецкой слободы, достигший высших государственных должностей и графского титула, первый генерал-прокурор России Павел Иванович Ягужинский стал впоследствии одним из символов государственных преобразований Петра I.
      Насколько удалось установить, первым к биографии П. И. Ягужинского обратился немецкий дипломат Г.-А. Гельбиг. В своей книге «Русские избранники», анонимно изданной в 1809 г. в Тюбингене, Георг-Адольф Гельбиг поместил отдельный, хотя и вполне поверхностный, очерк о Павле Ягужинском. Четыре года спустя несравненно более подробная и содержательная статья о П. И. Ягужинском вышла в составе «Деяний полководцев и министров Петра Великого» Д. Н. Бантыш-Каменского1.
      Впоследствии к жизни и деятельности П. И. Ягужинского обращались либо исследователи истории российской прокуратуры, либо авторы, писавшие статьи-персоналии для фундаментальных биографических словарей.
      Крупнейшей работой подобного рода следует признать статью А. А. Гоздаво-Голомбиевского 1901 г. Многолетний сотрудник и знаток фондов Московского архива Министерства юстиции, Алексей Гоздаво-Голомбиевский создал академически точную (хотя местами и спорную в интерпретации событий) и вместе с тем увлекательную по стилю биографию первого генерал-прокурора России2.
      Однако, несмотря на очевидные достижения предшественников, обстоятельства жизни и деятельности П. И. Ягужинского прояснены к настоящему времени отнюдь не систематически. Настоящая статья являет собой попытку представить более целостное и достоверное изложение обстоятельств служебной карьеры и событий частной жизни П. И. Ягужинского как до занятия им должности генерал-прокурора, так и в период руководства российской прокуратурой (до 1726 г.). Источниковой основой статьи послужили главным образом документы, отложившиеся к настоящему времени в Российском государственном архиве древних актов (преимущественно в фондах «Кабинет Петра I» и «Сенат»).

      Павел Иванович Ягужинский

      Ассамблея Петра I

      Авраам Веселовский
      О раннем периоде жизни Павла Ягужинского на сегодня известно немного. С легкой руки Д. Н. Бантыш-Каменского, принято считать, что будущий генерал-прокурор родился в 1683 г. в семье музыканта в Польше, а в 1687 г. был привезен в Россию3.
      Между тем в выявленном автором военно-учетном документе 1720 г. родной брат П. И. Ягужинского Иван наименован «иноземцем стараго выезду»4, как тогда обозначались иностранцы, либо родившиеся в Москве, либо являвшиеся потомками лиц, уже состоявших на русской службе. О рождении Павла Ягужинского в Москве упоминали также его современник датский посланник Ю. Юль и Г.-А. Гельбиг5. В то же время много знающий П. В. Долгоруков отмечал, что отец Павла Ивановича был лифляндец6.
      Таким образом, вопрос о месте рождения П. И. Ягужинского (равно как о его этническом происхождении и о времени переселения его семьи в Москву) необходимо признать открытым. Как бы то ни было, не вызывает сомнений, что отец Павла Ивановича Иоганн Евгузинский (Johan Ewguzinsky) прибыл в Москву в качестве органиста лютеранской церкви. Поселившееся в Немецкой слободе семейство Евгузинских-Ягужинских успешно адаптировалось на новом месте. Игру на органе Иоганн Евгузинский совмещал с руководством детским хором и преподаванием в протестантской школе. Благодаря хлопотам именно Ягужинского-старшего, в 1692 г. в слободской кирхе установили закупленный в Слуцке новый орган7.
      Примечательно, что даже написание фамилии будущего генерал-прокурора установилось далеко не сразу. В первой трети XVIII в. фамилия Павла Ивановича имела несколько вариантов написания. В документах 1700-х — начала 1720-х гг. он фигурировал как«Егузинской», «Ягузинской», «Ягушинской» или — реже — как «Евгушинской». В выявленных автором многочисленных документах, подписанных Павлом Ивановичем в 1710-х — первой половине 1720-х гг., сам он именовал себя неизменно «Ягушинской». Павел Иванович поименован «Ягушинским» и в указе от 18 января 1722 г. о назначении его генерал-прокурором (в собственноручно же написанном Петром I черновом варианте указа — «Ягузинским»)8.
      Примечательно, что и первые биографы П. И. Ягужинского Г.-А. Гельбиг и Д. Н. Бантыш-Каменский называли его «Ягушинским» («Jaguschinski»). Отчего к ХХ в. написание фамилии первого генерал-прокурора России закрепилось как «Ягужинский», совершенно неясно.
      Достоверно известно, что П. И. Ягужинский имел упомянутого уже брата Ивана, сведений о котором сохранилось, впрочем, совсем немного. К настоящему времени удалось лишь установить, что в 1713 г. И. И. Ягужинский, состоявший на тот момент в чине майора в Сибирском пехотном полку, был отпущен из полка «за ранами» в Санкт-Петербург9 (вероятнее всего, к брату Павлу). Скончался Иван Ягужинский (будучи уже полковником) в июле 1722 г.10
      Что же касается будущего генерал-прокурора, то по молодости он вроде бы состоял пажом у боярина и посольского президента Ф. А. Головина11, затем попал в услужение к Петру I. Не получив, судя по всему, никакого систематического образования, Павел Иванович впоследствии, по крайней мере, свободно изъяснялся на немецком12 и на редкость грамотно писал по-русски13.
      Первый документ, проливающий некоторый свет на обстоятельства начальной карьеры генерал-прокурора, относится к 1706 г. Согласно «данной» от 9 июня 1706 г., царь Петр Алексеевич пожаловал во владение «иноземцу Павлу Евгушинскому, которой живет при дворе его, великого государя, за ево верную службу» остров на реке Яузе напротив Немецкой слободы14. Какие-либо подробности «верной службы» в документе, впрочем, не приводились15.
      Насколько можно понять, в первом десятилетии XVIII в. П. И. Ягужинский состоял при непрерывно перемещавшемся и непритязательном в быту Петре I в качестве полупридворного, полуслуги (осведомленный Юст Юль упомянул в 1710 г. о Павле Ивановиче как о «царском камердинере»16). Судя по всему, обладая живым умом, сообразительностью и расторопностью, Павел Ягужинский отличался к тому же компанейским нравом, коммуникабельностью и неотразимым обаянием. Неслучайно Ф.-В. Берхгольц позже упомянул об «императорском фаворите Ягужинском, которого русские обыкновенно называют “Павлом Ивановичем”»17.
      В силу этих своих качеств Павел Ягужинский оказался, вероятно, способен как обеспечивать царю эмоциональный комфорт, так и успешно выполнять разнообразные высочайшие поручения бытового свойства. В итоге Павел Иванович вошел в узкий круг ближайших помощников Петра I, получив возможность, по его собственным словам, пребывать «в постоянном неотлучении от царского величества»18.
      С формальной стороны в положении П. И. Ягужинского в этот период имелась одна странность. Дело в том, что малолюдный, военно-походный по организации и личному составу двор Петра I 1700-х гг. составляли едва не поголовно гвардейцы, а вот Павел Иванович в гвардейских рядах до поры до времени не числился. Данную ситуацию будущий император разрешил, в конце концов, радикальным образом: 26 ноября 1708 г. ни дня не служивший в армии П. И. Ягужинский был произведен сразу в капитаны Преображенского полка19.
      Таких чинопроизводственных щедрот не удостаивался, пожалуй, ни один «птенец гнезда Петрова». Виднейший царский фаворит «первого призыва» — А. Д. Меншиков — и тот многие годы номинально провел в «солдатстве», прежде чем достиг в 1701 г. звания поручика гвардии.
      В качестве помощника Петра I П. И. Ягужинскому довелось принять участие в драматическом Прутском походе, когда вместе со всей армией он оказался в «прутском котле». Однако Павел Ягужинский не ограничился пребыванием близ царя в осажденном русском лагере, а выполнил ряд поручений, связанных с начавшимися 10 июля 1711 г. переговорами с турками. Именно Павла Ивановича («под образом присланного от господина генерала-фелтмаршала графа Шереметева офицера») Петр I направил утром 12 июля 1711 г. в турецкий лагерь с адресованной руководителю российской делегации П. П. Шафирову полномочной грамотой о заключении мира. В тот же день будущий генерал-прокурор (на этот раз вместе с будущим генерал-полицмейстером А. Э. Девиером) был вторично послан к Петру Шафирову с устным распоряжением царя, «чтоб оной договор [о мире] скоряе окончать и розменятца»20. В тогдашней весьма шаткой обстановке эти поездки в глубь расположения турецких войск легко могли обернуться для Павла Ягужинского пленением, а то и гибелью.
      Участие П. И. Ягужинского в событиях на Пруте было по достоинству оценено Петром I. 3 августа 1711 г., вскоре после выхода русской армии из окружения, Павел Ягужинский (одновременно с А. Э. Девиером) получил нововведенный чин генерал-адъютанта21. А незадолго до отправления в Прутский поход произошла и перемена в частной жизни Павла Ивановича: 1 февраля 1711 г. он вступил в брак с А. Ф. Хитрово. Свадьбу — при участии Петра I — отпраздновали в Москве, в хоромах М. П. Гагарина22.
      Ставшая женой П. И. Ягужинского Анна Хитрово происходила из возвысившегося во второй половине XVII в. старинного дворянского рода. Она приходилась внучкой окольничему А. С. Хитрово и троюродной правнучкой боярину Б. М. Хитрово. За супругой Павел Ягужинский получил обширные поместья, располагавшиеся в 12 уездах трех губерний.
      В истории с женитьбой П. И. Ягужинского, думается, проявилась своеобразная линия кадровой политики Петра I — стремление породнить выдвинувшихся на русской службе иностранцев с представительницами старомосковских фамилий. В этом смысле брак Павла Ивановича «предвозвестил» брак А. И. Остермана, которого царь в феврале 1721 г. женил на Марфе Стрешневой, двоюродной правнучке царицы Евдокии Лукьяновны. Правда, в отличие от оказавшегося весьма прочным семейного союза Андрея Ивановича и Марфы Ивановны23, брак П. И. Ягужинского и Анны Хитрово сложился неудачно, завершившись в августе 1723 г. крайне редким для тех времен разводом (с последующим помещением бывшей жены в монастырь).
      Обстоятельствам этого развода оказались специально посвящены целых три статьи — Н. И. Барсова, А. А. Гоздаво-Голомбиевского и А. И. Свирелина24.
      Первые двое авторов — профессиональные историки, признанные знатоки эпохи — сочли, что развод явился со стороны Павла Ягужинского вынужденным шагом, связанным с многообразно неблаговидным поведением супруги. В самом деле, со страниц введенного в научный оборот Николаем Барсовым бракоразводного дела Анна Федоровна представала психически неполноценной, развратной и буйной особой. Полностью приняв (вслед за синодальными чиновниками 1720-х гг.) версию инициатора развода П. И. Ягужинского, Н. И. Барсов и А. А. Гоздаво-Голомбиевский странным образом упустили из виду то обстоятельство, что все без исключения свидетельства о «зазорных» поступках Анны Ягужинской исходили от лиц, непосредственно зависящих от ее мужа, — холопов, крепостных и священнослужителей домовой церкви. В подобных (заведомо односторонних) свидетельствах усомнился лишь провинциальный краевед Алексей Свирелин. Критически рассмотрев представленные Павлом Ягужинским в Синод доказательства «мерзостей» Анны Федоровны, он пришел к убедительному выводу об их глубокой сомнительности.
      Дошедшие до наших дней письма Анны Ягужинской к жене А. Д. Меншикова Дарье Михайловне начала 1720-х гг. сохранили и другие подробности семейной драмы. Умоляя Дарью Меншикову о заступничестве, Анна Федоровна сообщала и о насильственном разлучении ее с детьми, и о запрете распоряжаться собственным имуществом, и о бытовых лишениях25. Тем временем поиски Павлом Ягужинским улик для бракоразводного процесса приняли зловещие формы. По распоряжению известного своим обаянием и легкостью нрава генерал-прокурора, подвергли пыткам служившего у него управляющим дворянина Богдана Тыркова. Истязания имели целью склонить управляющего дать ложные показания об интимной связи с А. Ф. Ягужинской.
      Ситуация получила, однако, непредвиденную огласку, и генерал-рекетмейстер В. К. Павлов попытался добиться рассмотрения челобитной об истязаниях Богдана Тыркова в Правительствующем Сенате. В итоге Павел Иванович разволновался до такой степени, что принялся прямо на заседании Сената 20 декабря 1723 г. вырывать из рук генерал-рекетмейстера неприятный документ («ту челобитную из рук у него отъимал много»), утверждая в свое оправдание, «что де тот Тырков пожалован ему имянным указом, нет де ему, генералу-рекетмейстеру, дела»26.
      Остается добавить, что П. И. Ягужинский пробыл разведенным совсем недолго, уже в ноябре 1723 г. вступив в брак с дочерью канцлера Г. И. Головкина Анной.
      Возвращаясь к обстоятельствам служебной карьеры будущего генерал-прокурора, следует заметить, что в 1710-е гг. П. И. Ягужинский начал все чаще получать от царя задания государственного характера. Первое задание такого рода оказалось дипломатическим: в конце 1713 г. Павел Ягужинский выехал со специальной миссией в Копенгаген. Вместе с послом В. Л. Долгоруковым он должен был добиться заключения российско-датской военной конвенции о совместных действиях против Швеции. Проходившие весьма напряженно переговоры завершились в итоге подписанием 6 марта 1714 г. такой конвенции (не претворенной, правда, в жизнь)27.
      В 1713 г. царь пожаловал Павлу Ягужинскому 33 крестьянских двора (а также земли еще на 50 дворов) в Копорском уезде28.
      В 1716–1717 гг. Павел Иванович сопровождал Петра I и Екатерину Алексеевну в длительной поездке по Западной Европе. Совместное путешествие с царем повлияло на служебный статус Павла Ягужинского самым благоприятным образом: в октябре 1717 г., сразу по возвращении в Россию, он был произведен в генерал-майоры.
      Далее последовало новое высочайшее поручение. 2 июня 1718 г. Петр I возложил на Павла Ивановича контроль за созданием учреждений нового типа — коллегий29. Павлу Ягужинскому предстояло выступить в роли отчасти «понудителя», отчасти — уже тогда — «государева ока». Согласно указу от 2 июня 1718 г., коллежские президенты ставились под надзор П. И. Ягужинского, перед которым они обязывались ежемесячно отчитываться о ходе формирования своих ведомств.
      Не вызывает сомнений, что для выполнения этого поручения при П. И. Ягужинском была сформирована временная канцелярия, хотя, вероятно, с совсем небольшим штатом. По крайней мере, секретарь Юстиц-коллегии Г. С. Колхацкий указал в послужном списке 1737 г., что в 1718 г. он был прикомандирован к Павлу Ягужинскому «и был у дел, бывших тогда в ведомстве ево о учреждении колегиев, и у репортов, подаваемых от него… о том учреждении его императорскому величеству»30.
      Трудно сказать, насколько удалось П. И. Ягужинскому ускорить отечественное государственное строительство конца 1710-х гг. Учитывая дальнейшую карьеру Павла Ивановича, следует полагать, что поручение контролировать создание коллегий он, по крайней мере, не провалил. Как бы то ни было, в 1719 г. П. И. Ягужинского ожидало возвращение на дипломатическое поприще: в мае этого года Петр I направил генерал-майора вторым министром на Аландский конгресс.
      На конгрессе, начавшемся на острове Аланд в Балтийском море в мае 1718 г., велись секретные российско-шведские мирные переговоры. Россию представляли Я. В. Брюс и А. И. Остерман. Завязавшиеся вполне динамично аландские переговоры начали вскоре затягиваться шведской стороной. Особенно ситуация ухудшилась после отъезда в августе 1718 г. одного из шведских уполномоченных — Георга Герца, инициатора конгресса и сторонника скорейшего заключения мира, — а также после последовавшей в ноябре 1718 г. гибели Карла ХII.
      В подобных условиях весной 1719 г. Петр I решил, не прерывая Аландского конгресса, послать Андрея Остермана в Стокгольм для предложения компромиссных условий мира непосредственно королеве Ульрике-Элеоноре31. Для укрепления же российской делегации на конгрессе царь назначил Павла Ягужинского32.
      Прибыв на Аланд только 7 июля 1719 г., Павел Иванович объективно не имел возможности что-либо изменить на безнадежно затухавших переговорах. Ставший очевидным в начале августа 1719 г. неуспех миссии А. И. Остермана окончательно предопределил судьбу Аландского конгресса. 15 сентября 1719 г. российские уполномоченные покинули остров. Вопросами российско-шведских отношений снова занялись военные, обрушившие на Швецию осенью 1719 — весной 1720 гг. череду опустошительных десантов.
      Однако в то время, когда русские отряды громили шведские местечки на побережье Ботнического залива, П. И. Ягужинский оказался далеко от театра военных действий, в мирной Вене33. В столице Австрийской империи Павел Иванович появился в последних числах апреля 1720 г. в ранге чрезвычайного посланника. Продлившееся чуть менее года пребывание Павла Ягужинского в Вене не имело особенного успеха, так и не приведя к предполагавшемуся заключению российско-австрийского союзного договора. Между тем, наряду с исполнением официальных, протокольных обязанностей, посланнику П. И. Ягужинскому довелось руководить одной из крупнейших тайных операций России XVIII в. В преддверии назначения генерал-прокурором перед Павлом Ягужинским была поставлена задача доставить в Россию бывшего резидента в Австрии А. П. Веселовского.
      Не вдаваясь на этих страницах в подробности биографии Авраама Веселовского34, следует лишь отметить, что в мае 1715 г. он возглавил посольство в Вене. В феврале 1719 г. в ответ на высылку из России австрийского резидента Отто Плеера имперские власти обязали А. П. Веселовского в течение восьми суток выехать из Вены. Оставшись без должности, Авраам Веселовский сначала был назначен резидентом ко двору ландграфа гессен-кассельского35. Но очень скоро в Петербурге передумали. Рескриптом от 3 апреля 1719 г. Аврааму Павловичу было предписано возвращаться в Россию. В дороге Авраам Веселовский исчез.
      В марте 1720 г., по указанию царя, канцлер Г. И. Головкин секретно уведомил всех российских послов о бегстве Авраама Веселовского, распорядившись арестовать его при первой возможности «яко изменника». Послам также надлежало сменить употреблявшиеся в переписке с бывшим резидентом шифры36.
      Между тем, резонно не полагаясь в таком деле на дипломатов (равно как не рассчитывая добиться выдачи А. П. Веселовского официальным путем), Петр I запланировал и другие меры. Судя по всему, именно по инициативе и при решающем участии царя была разработана, выражаясь современным языком, специальная операция, имевшая целью принудительно доставить Авраама Веселовского в Россию. Проблема заключалась в том, что требовалось не только установить местонахождение А. П. Веселовского, но и нелегально задержать его, а затем (также нелегально) провезти через несколько государственных границ. Все это грозило как столкновениями с национальными правоохранительными и судебными органами, так и международными осложнениями.
      Таким образом, операция нуждалась, с одной стороны, в надежном дипломатическом прикрытии, с другой — в эффективном руководстве на месте. В итоге задача вернуть беглого резидента образовала негласную часть венской программы П. И. Ягужинского. Выработанный, очевидно, в марте 1720 г. сценарий тайной операции в дальнейшем, естественно, не раз корректировался. Так, 4 апреля 1720 г. Петр I дополнительно предписал еще не доехавшему до места назначения Павлу Ягужинскому попытаться блокировать счет А. П. Веселовского в венском банке. В письме от 13 июня 1720 г. царь указал П. И. Ягужинскому обещать за содействие в поимке Авраама Павловича внушительную премию в двадцать тысяч ефимков37.
      Для непосредственного же проведения розыскных и силовых мероприятий Петр I командировал в распоряжение Павла Ивановича майора Ю. И. Гагарина (получившего на время операции псевдоним Вольский). Под началом майора была сформирована группа, состоявшая, по меньшей мере, из трех человек.
      Уже в конце июня 1720 г. П. И. Ягужинскому удалось получить сведения о том, что беглый резидент пребывает в окрестностях Франкфурта-на-Майне. Не теряя времени, Павел Иванович направил туда Ю. И. Гагарина с его группой. Вероятно, щедро оплаченная из секретных сумм российского посольства информация оказалась верной.
      В середине июля 1720 г. в указанном районе один из членов группы полковник Энслин (псевдоним Бердышевский) вышел на след Авраама Веселовского. В окончательной идентификации А. П. Веселовского, укрывшегося под вымышленным именем, Энслину помог встреченный им на постоялом дворе некий майор Шенк, служивший когда-то в российской армии. В шифрованном донесении Павлу Ягужинскому от 28 июля 1720 г. полковник сообщил, что в проезжем «кавалере Фрелихе» Шенк уверенно опознал «безделного крещеного жида», который «в его время был секретарем у князя Меншикова»38.
      Энслин установил маршрут «кавалера Фрелиха» до местечка Бирген. Оттуда Авраам Павлович переместился в Гессен-Кассель. Кольцо вокруг беглеца сжималось. В августе 1720 г. царские агенты вели за ним уже постоянное наблюдение. Со дня на день капкан должен был захлопнуться. П. И. Ягужинский успел даже санкционировать раздачу участникам захвата бывшего резидента части имевшихся при нем денег39.
      И все-таки Аврааму Веселовскому сопутствовала удача. Предупрежденный кем-то в последний момент о западне, он спешно выехал в Гамбург, где сумел скрыться от преследователей. Тайная операция провалилась. Сложившаяся неудачно не только в секретной части, но и (как уже говорилось) в официальной, венская миссия оказалась последним дипломатическим опытом Павла Ягужинского допрокурорского периода. Вернувшись в Россию в апреле 1721 г., Павел Иванович не получал никакого назначения вплоть до 18 января 1722 г., когда Петр I собственноручно начертал: «В генералы-прокуроры Павла Ягузинского…»40
      22 января 1722 г. П. И. Ягужинский был произведен в генерал-лейтенанты. Бывший царский камердинер окончательно вошел в ряды высшей бюрократии Российской империи.
      Как же складывалась деятельность Павла Ягужинского в должности генерал-прокурора Сената, во главе новоучрежденной прокуратуры России? Осветить этот сюжет с исчерпывающей полнотой на сегодня не представляется возможным по причине утраты основного комплекса документов канцелярии генерал-прокуратуры за 1722–1727 гг. Однако, благодаря образцово сохранившемуся протокольному и указному делопроизводству Правительствующего Сената за 1722–1727 гг., имеется возможность установить все случаи, когда Сенат выносил решения как по представлению непосредственно генерал-прокурора, так и по представлениям прокуроров коллегий и надворных судов. Именно сенатская документация позволила с надлежащей достоверностью и отчетливостью реконструировать направления деятельности генерал-прокуратуры России в первое пятилетие ее существования.
      Не останавливаясь на общей характеристике компетенции генерал-прокуратуры (что было предпринято в рамках иной работы)41, коснемся тех полномочий, в рамках которых наиболее отчетливо проявилась деятельность П. И. Ягужинского. Первой линией компетенции явилось оглашение Павлом Ягужинским Сенату высочайших указов и повелений. Не предусмотренная в законодательстве, эта линия компетенции превращала генерал-прокурора, образно говоря, не только в «око» самодержца, но и в его «уста».
      Согласно указным книгам и протоколам Сената, в 1722 — январе 1725 гг. Павел Ягужинский огласил шесть адресованных сенаторам указов и повелений Петра I: четыре — в 1722 г., и два — в 1723 г.42 В 1724 г. ни один случай оглашения Павлом Ивановичем именных указов и повелений в сенатском делопроизводстве зафиксирован не был. Примечательно, что направленные в Сенат через генерал-прокурора высочайшие повеления носили по содержанию преимущественно узкораспорядительный характер.
      Так, оглашенное П. И. Ягужинским 21 июня 1723 г. императорское указание касалось покупки и последующей реставрации доставленной из Швеции некогда трофейной русской пушки времен Ивана Грозного; оглашенное 22 сентября 1723 г. — покупки таких же привозных мортир литья 1654 г. Уместно заметить, что в первой половине 1720-х гг. зачитывание высочайших указов и повелений отнюдь не являлось исключительной прерогативой Павла Ягужинского. Этим в указанное время занимались и другие лица (наиболее часто А. В. Макаров, А. Д. Меншиков, П. А. Толстой).
      Еще одну линию компетенции генерал-прокуратуры (закрепленную в ст. 10 закона «Должность генерала-прокурора» от 27 апреля 1722 г.43 право законодательной инициативы по вопросам совершенствования устройства и функционирования государственного аппарата и по социально-экономической тематике) П. И. Ягужинский воплотил на практике при жизни Петра I всего дважды. В августе 1722 г. генерал- и обер-прокуроры выступили с идеей осуществить масштабную проверку за истекшее трехлетие финансовой деятельности подьячих, ответственных за различные сборы. Наконец, в октябре 1724 г. П. И. Ягужинский и обер-прокурор И. И. Бибиков подали обширный проект о реорганизации сенатской канцелярии44.
      Нельзя не отметить, что после кончины Петра I Павел Иванович стал использовать право выдвижения инициатив значительно чаще.45 Так, в октябре 1725 г., по инициативе Павла Ягужинского, Сенат подал императрице обширный доклад о необходимости снижения налогового бремени на крестьян46. В наибольшей же мере позиция первого генерал-прокурора по вопросам государственного строительства и социально-экономической политики отразилась в представленной им Екатерине I в 1726 г. «Записке о состоянии России», в которой предлагался комплекс мер по улучшению внутреннего положения страны47.
      Значительно чаще, нежели выдвижением предложений по совершенствованию государственного аппарата и улучшению социально-экономической ситуации, П. И. Ягужинский в первой четверти XVIII в. занимался представлением Сенату доношений нижестоящих прокуроров. В сенатской документации 1722–1724 гг. удалось выявить 13 эпизодов, когда сенаторы принимали связанные с такими представлениями решения48. Кроме того, по меньшей мере, в одном случае, когда генерал-прокуратура представила в Сенат доношение нижестоящей прокуратуры, никакого решения по нему принято не было49 (вероятнее всего, таких эпизодов было больше).
      Весьма примечательно, что Павел Ягужинский целенаправленно пытался уклониться от участия в следственных мероприятиях в период осуществления генерал-прокуратурой предварительного расследования «дела фискалов»50. Не испытывавший, по всей вероятности, ни малейшей склонности к судебно-следственной деятельности, Павел Иванович сумел для начала добиться фактической передачи расследования прокурору Военной коллегии Е. И. Пашкову, а затем поспособствовал передаче дела из генерал-прокуратуры в производство Розыскной конторы Вышнего суда.
      Не менее примечательно, что надзорная линия деятельности генерал-прокуратуры — базисная в ее компетенции — проявлялась на практике в 1722–1725 гг. весьма слабо. В сенатской документации того времени отразилось всего два эпизода, когда руководители прокуратуры протестовали по поводу решений Сената. Оба эпизода имели место в 1722 г., и оба были связаны с обер-прокурором Г. Г. Скорняковым-Писаревым51. Что же касается протестов генерал-прокуратуры на решения Сената, выносимых на рассмотрение императора (что предусматривалось в ст. 2 закона «Должности генерала-прокурора»), то нам не удалось выявить ни одного.
      Отсутствие в сенатском делопроизводстве ноября 1722 — декабря 1725 гг. каких-либо следов «протестаций» генерал-прокуратуры затруднительно интерпретировать с полной определенностью. Нельзя исключить, что после 1722 г. во взаимоотношениях с Сенатом генерал-прокуратура просто сменила тактику. «Обжегшись» на примере Г. Г. Скорнякова-Писарева, угодившего под суд за нарушение порядка на заседаниях Сената, Павел Ягужинский вместе с новым обер-прокурором И. И. Бибиковым сумели выработать эффективный механизм разрешения спорных вопросов еще на стадии подготовки сенатских решений, что и позволило в дальнейшем избегать громогласных формальных протестов.
      Однако более вероятным представляется, что Павел Ягужинский изначально занял в отношении Сената позицию целенаправленной бесконфликтности. В обстановке первой половины 1720-х гг., когда вознесенный на один из высших постов империи П. И. Ягужинский оставался явным «чужаком» в среде правящей элиты, а здоровье Петра I год от года ухудшалось, портить отношения с входившими в состав Сената влиятельнейшими сановниками означало готовить крушение своей карьеры. Вот почему П. И. Ягужинский, исправно передавая на рассмотрение Сената доношения нижестоящих прокуроров, ни разу не взялся обозначить собственную позицию, в чем-либо перечить сенаторам.
      Что хотелось бы сказать в заключение? История возвышения Павла Ягужинского являет собой уникальный для Петровских времен случай, когда вхождение лица в круг высшей бюрократии оказалось обусловлено не его военными, дипломатическими или административными заслугами, не его знатностью или родственными связями, не выдающейся ученостью, а просто его длительным пребыванием в непосредственном окружении главы государства. В этом отношении Павла Ягужинского следует признать первым в обширной череде классических «фаворитов» XVIII в.
      Вместе с тем П. И. Ягужинский не был ни бездарностью, ни ординарной личностью, ни безликим статистом. Неоспоримо то, что Павел Иванович обладал и разносторонним умом, и приемлемой для того времени образованностью, и способностью к государственному мышлению. Немаловажно и то, что он, в отличие от многих иных «птенцов гнезда Петрова», ни разу не обвинялся в преступлениях против интересов службы, никогда не подвергался уголовному преследованию52.
      Разумеется, Павел Ягужинский являлся малоподходящей кандидатурой для должности генерал-прокурора в строгом понимании ее смысла. Не имевший ни юридической подготовки, ни опыта административно-судебной деятельности, совершенно несведущий в практическом законоведении, П. И. Ягужинский заведомо не был способен осуществлять полноценный надзор за законностью ни в стенах Правительствующего Сената, ни тем более во всем государственном аппарате. Однако, будучи облечен неограниченным доверием Петра I, досконально зная его требования к чиновникам и его представления о «государственной пользе», Павел Ягужинский был, несомненно, способен исполнять в Сенате роль «ока государева» в узком смысле, т. е. осуществлять повседневный контроль за работой сенаторов.
      В этом отношении определение П. И. Ягужинского на должность генерал-прокурора можно трактовать как типичное «политическое назначение», когда соответствующему должностному лицу совсем не обязательно обладать специальными знаниями или профильным опытом в порученной ему области деятельности. Что же касается весьма осторожного поведения Павла Ягужинского в Сенате, то оно, вероятнее всего, устраивало Петра I. Как представляется, император направил его в Сенат именно как человека, с одной стороны, лишенного авторитарных наклонностей, а с другой — органически чужеродного для сенаторского круга.
      Что бы там ни было, именно под руководством Павла Ягужинского произошло становление прокуратуры России, превращение ее во влиятельное ведомство. И совсем не случайно в ноябре 1724 г., на самом исходе жизни, Петр I вписал упоминание о прокурорах начальной строкой в свой распорядок занятий государственными делами: «Дни прокурором: поутру пред назначенным днем езды в Сенат зимою, а летом воскресные утра о делах, которые время терпят. А которые не терпят, всегда время»53.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. См.: [Helbig G.-A., von.] Russische Günstlinge. Tübingen, 1809. S. 85–92; Бантыш-Каменский Д. Н. Деяния знаменитых полководцев и министров, служивших в царствование государя императора Петра Великого. М., 1813. Ч. 2. С. 143–170.
      2. См.: Иванов П. И. Опыт биографий генерал-прокуроров и министров юстиции. СПб., 1863. С. 1–12; Гоздаво-Голомбиевский А. А. Граф Павел Иванович Ягужинский // Сборник биографий кавалергардов. 1724–1762. СПб., 1901. С. 1–21 (То же // Русский архив. 1903. Т. 2. №7. С. 371–405); Фурсенко В. В. Ягужинский Павел Иванович // Русский биографический словарь. М., 1913. Т. 25. С. 8–28; Веретенников В. И. Очерки истории генерал-прокуратуры России доекатерининского времени. Харьков, 1915. С. 51–80; Звягинцев А. Г., Орлов Ю. Г. Око государево: российские прокуроры. XVIII век. М., 1994.
      3. См.: Бантыш-Каменский Д. Н. Указ. соч. С. 143.
      4. РГВИА. Ф. 490. Оп. 2. Кн. 29. Л. 2.
      5. См.: Юль Ю. Записки датского посланника при Петре Великом (1709–1711): пер. с дат. М., 1899. С. 210; [Helbig G.-A., von.] Op. cit. S. 85.
      6. См.: Долгоруков П. В. Записки: пер. с фр. СПб., 2007. С. 238.
      7. См.: Ковригина В. А. Немецкая слобода Москвы и ее жители в конце XVII — первой четверти XVIII вв. М., 1998. С. 303, 304.
      Вероятно, в русле семейных традиций П. И. Ягужин ский впоследствии также не чуждался музыкальных занятий. Согласно относящемуся к 1722 г. свидетельству Ф.-В. Берхгольца, генерал-прокурор неплохо играл на клавесине (Берхгольц Ф.-В. Дневник. 1721–1725: пер. с нем. М., 1902. Ч. 2. С. 202).
      8. Законодательные акты Петра I / сост. Н. А. Воскресенский. М.; Л., 1945. Т. 1. С. 248.
      9. РГВИА. Ф. 490. Оп. 2. Кн. 29. Л. 12.
      10. Берхгольц Ф.-В. Указ. соч. Ч. 2. С. 260.
      11. Что касается занятий П. И. Ягужинского до поступления на частную службу к Ф. А. Головину, то этот вопрос затронул, кажется, единственно К. Валишевский. Не приводя ссылок на источник, он упомянул, что будущий генерал-прокурор начал свою карьеру «с должности чистильщика сапог» (Валишевский К. Петр Великий // Собрание сочинений. М., 1993. Т. 2. С. 204, 205).
      12. Знание П. И. Ягужинским немецкого языка можно признать косвенным признаком того, что его семья происходила из Балтии. Показательно, что доныне не удалось встретить сведений о том, что Павел Ягужинский владел польским языком.
      13. Стоит отметить удивительную четкость, а также выраженную в слитном написании букв устойчивую «скорописность» почерка П. И. Ягужинского. Среди высших должностных лиц России конца 1710-х — начала 1720-х гг. подобным «скорописным» почерком (отражавшим привычку автора к регулярному собственноручному писанию) обладали еще только П. А. Толстой и П. П. Шафиров (причем у последнего почерк отличался малоразборчивостью).
      14. РГАДА. Ф. 154. Оп. 2. Д. 38. Л. 2об., 3.
      15. С долей неуверенности можно предположить, что поводом к пожалованию острова явился несомненно имевший место в 1700-е гг. переход П. И. Ягужинского из лютеранства в православие.
      16. Юль Ю. Указ. соч. С. 210.
      17. Берхгольц Ф.-В. Указ. соч. М., 1903. Ч. 3. С. 175.
      18. РГАДА. Ф. 198. Д. 1073. Л. 5.
      19. РГВИА. Ф. 2583. Оп. 1. Д. 47. Л. 8об. С легкой руки все того же Д. Н. Бантыш-Каменского считалось, что П. И. Ягужинский поступил в гвардию еще в 1701 г. и дослуживался до офицерства постепенно. В действительности, как явствует из материалов архива Преображенского полка, на военную службу вообще и в названный полк в частности Павел Иванович попал одновременно с получением капитанского чина (см.: Там же. №84. Л. 6). Что характерно, по Преображенскому полку Павел Ягужинский в звании более не повышался. В течение всего периода номинального пребывания в рядах преображенцев П. И. Ягужинский числился «сверх комплекта» в 7-й роте полка.
      20. РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1711 г. Д. 7а. Л. 10, 13об. Публикацию фрагмента документа см.: Письма и бумаги императора Петра Великого. М., 1962. Т. 11, вып. 1. С. 580, 581.
      21. Письма и бумаги... М., 1964. Т. 11, вып. 2. С. 74.
      22. Походный журнал 1711 года. СПб., 1854. С. 3.
      23. Подробнее об этом см.: Каратыгин П. П. Семейные отношения графа А. И. Остермана // Ист. вестн. 1884. Т. 17, №9. С. 603–606.
      24. См.: Барсов Н. И. Анна Федоровна Ягужинская, жена первого генерал-прокурора Павла Ягужинского. 1722–1725 гг. // Русская старина. 1877. Т. 18. С. 713–722; Гоздаво-Голомбиевский А. А. Первая жена графа П. И. Ягужинского // Русский архив. 1903. Т. 2, №7. С. 406–415; Свирелин А. И. Надгробная надпись на могиле А. Ягужинской (Исторический экскурс по поводу ее) // Тр. Владимир. учен. арх. комис. Владимир, 1902. Кн. 4. С. 29–35. Детальное изложение материалов бракоразводного процесса П. И. Ягужинского см.: Описание документов и дел, хранящихся в архиве Святейшего Правительствующего Синода. СПб., 1878. Т. 2. Ч. 2. Стб. 248–263.
      25. См., в первую очередь: РГАДА. Ф. 198. Д. 1177. Л. 109, 109 об. См. также не менее отчаянное послание Анны Федоровны того же времени, адресованное А. Д. Меншикову: Там же. Д. 1073. Л. 18, 18 об. Никаких следов психической неполноценности А. Ф. Ягужинской ни в содержании, ни в стилистике писем не усматривается.
      26. РГАДА. Ф. 248. Кн. 8155. Л. 154об., 155. В литературе об этом эпизоде см.: Померанцев М. С. Генерал-рекетмейстер и его контора в царствование Петра Великого // Русский архив. 1916. №5–6. С. 220. Для полноты картины стоит добавить, что, говоря о передаче ему Б. Тыркова в зависимость, П. И. Ягужинский изрядно лукавил. По именному указу от 20 января 1716 г., дворянин Богдан Тырков (вместе с Назарием Елагиным) был назначен (и то временно) лишь «для надсмотру» петербургского дома и деревень Павла Ягужинского (РГАДА. Ф. 1451. Кн. 7. Л. 50).
      27. См.: Бантыш-Каменский Н. Н. Обзор внешних сношений России (по1800 год). М., 1894. Ч. 1. С. 252–254.
      28. РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 48. Л. 477.
      29. Законодательные акты Петра I. С. 225.
      30. РГАДА. Ф. 286. Кн. 203. Л. 449, 449 об.
      31. См.: Фейгина С. А. Миссия А. И. Остермана в Швецию в 1719 г. // Вопросы военной истории России. XVIII и первая половина XIX веков. М., 1969. С. 290–299.
      32. См.: Фейгина С. А. Аландский конгресс: внешняя политика России в конце Северной войны. М., 1959. С. 451, 452, 458, 467.
      33. Наиболее подробно о дипломатических аспектах пребывания П. И. Ягужинского в Австрии см.: Никифоров Л. А. Внешняя политика России в последние годы Северной войны: Ништадтский мир. М., 1959. С. 214–250.
      34. Об А. П. Веселовском см.: Серов Д. О. Строители империи: очерки государственной и криминальной деятельности сподвижников Петра I. Новосибирск, 1996. С. 134–149.
      35. РГАДА. Ф. 55. Оп. 1. №55. Л. 2.
      36. Архив князя Ф. А. Куракина. СПб., 1891. Кн. 2. С. 410.
      37. РГАДА. Ф. 9. Отд. 1. Кн. 59. Л. 8, 26.
      38. РГАДА. Ф. 9. Отд. 1. Кн. 59. Л. 64–65 об. При А. Д. Меншикове Авраам Веселовский состоял в1710–1714 гг.
      39. Там же. Л. 87.
      40. Законодательные акты Петра I. С. 248.
      41. См.: Серов Д. О. Прокуратура Петра I (1722–1725 гг.): историко-правовой очерк. Новосибирск, 2002. С. 103, 104.
      42. РГАДА. Ф. 248. Кн. 1888. Л. 428 об, 465, 682 об., 715 об.; Кн. 1915. Л. 94; Кн. 1918. Л. 58.
      43. Cм.: Законодательные акты Петра I. С. 308–311.
      44. РГАДА. Ф. 248. Кн. 1888. Л. 479, 647; Кн. 1932. Л. 43–44. Изложение последнего предложения П. И. Ягужинского см.: Петровский С. А. О Сенате в царствование Петра Великого: историко-юридическое исследование. М., 1875. С. 172, 173.
      45. Об этой стороне деятельности Павла Ягужинского наиболее подробно см.: Веретенников В. И. Указ. соч. С. 96–103.
      46. См.: «О содержании в нынешнее мирное время армии, и каким образом крестьян в лучшее состояние привесть». 1725 г. // ЧОИДР. 1897. Кн. 2. Смесь. С. 29–32.
      47. См.: Ягужинский П. И. Записка о состоянии России // ЧОИДР. 1860. Кн. 4. Смесь. С. 269–273. Рассмотрение финансового раздела Записки см.: Троицкий С. М. Финансовая политика русского абсолютизма в XVIII веке. М., 1966. С. 38, 39.
      48. РГАДА. Ф. 248. Кн. 1888. Л. 345 об., 386об., 688; Кн. 1915. Л. 39, 39об.; Кн. 1916. Л. 62, 62 об., 63; Кн. 1920. Л. 11–12 об., 13, 13 об.; Кн. 1923. Л. 112, 113 об.; Кн. 1934. Л. 9–13; Кн. 1935. Л. 143.
      49. Там же. Кн. 50. Л. 757–758 об.
      50. О «деле фискалов» см.: Серов Д. О. Фискалы на эшафоте // Родина. 2007. №11. С. 75–79.
      51. См.: Серов Д. О. Прокуратура Петра I. С. 105–107.
      52. Подробнее об этом см.: Серов Д. О. Высшие администраторы под судом Петра I. Из истории уголовной юстиции России первой четверти XVIII в. // Изв. Урал. гос. ун-та. 2005. №39. С. 47–63.
      53. Законодательные акты Петра I. С. 265.
    • Буганов В. И. Екатерина I
      Автор: Saygo
      Буганов В. И. Екатерина I // Вопросы истории. - 1994. - № 11. - С. 39-49.
      Минуло почти три года с начала Северной войны. Позади остались Нарвское поражение, столь опечалившее Петра I и всех россиян, первые же, пусть и невеликие еще, победы Б. П. Шереметева, пожалованного за них в фельдмаршалы. Одной из них стало взятие крепости Мариенбург (Алуксне) 25 августа 1702 года. Среди прочих трофеев Борису Петровичу досталась красивая 18-летняя пленница - Марта Скавронская (или Василевская) (родилась 5 апреля 1684 г.). Он взял ее в услужение; потом А. Д. Меншиков, увидев Марту у фельдмаршала, выпросил себе. Наконец, ею пленился сам царь, и она стала его фавориткой, полюбилась так ему, что стала его законной женой.
      О происхождении Марты говорили всякое: одни называли ее дочерью литовских крестьян или лифляндского дворянина и его служанки из крепостных, иные - уроженкой Швеции. Рано лишившись матери, она попадает в дом пастора Глюка в Мариенбурге. Тот воспитывает ее вместе со своими дочерьми; в то же время она в его доме - служанка, делает все, что положено в таком положении; недаром позднее, став уже царицей России, не раз говорила окружающим, что в молодости была портомоей (прачкой). Накануне пленения ее выдали замуж за шведского драгуна, которого сразу после свадьбы затребовали в полк.
      К Петру она попала не без содействия, как будто, того же Меншикова - он не ладил с прежней царской фавориткой Анной Монс; теперь же с помощью новой стремился войти в еще большее доверие к царю.
      Марта некоторое время оставалась лютеранкой. Царь, искренне привязавшийся к ней, приказал перевезти ее к нему во дворец. Произошло это в 1705 году. Вскоре она приняла православие под именем Екатерины Алексеевны; крестным отцом, восприемником выступал царевич Алексей Петрович, отсюда - ее отчество. А в конце декабря 1706 г. Екатерина родила царю дочь, тоже Екатерину. Но девочка через полтора года умерла. В 1708 г. появилась на свет их дочь Анна, а в следующем году - Елизавета.

      Фигура Екатерины I работы Джорджа С. Стюарта

      Екатерина I. Карел де Моор, 1717

      Свадьба Петра и Екатерины в 1712 году. Гравюра А. Ф. Зубова

      Екатерина верхом в сопровождении арапчонка. Георг Гроот

      Прогулка Петра I и Екатерины I по Неве

      Екатерина I. Генрих Бухгольц, 1720-е

      Царь и фактический супруг - постоянно в разъездах, главным образом по военным надобностям. Это были годы, когда дело шло к генеральной баталии со "шведом" - королем Карлом XII. Но, несмотря на крайнее напряжение и всегдашнюю нехватку времени, Петр находит его для кратенького письмеца своей Катерине. В конце января 1705 г., когда ожидалось вторжение шведов в Россию, Петр, еле державшийся на ногах от усталости и бессонных ночей, прибыв из Гродно в Вильно, пишет Екатерине и ее наперснице А. К. Толстой: "Еще ж объявляю свою нужду здешнею: ошить и обмыть некому; а вам ныне вскоре быть, сами знаете, нельзя"1.
      Более радостный тон - в его цидульке к тем же адресаткам с сообщением о победе над шведами в сражении у села Доброго 30 августа того же года: "Правда, что я, как стал служить, такой игрушки не видал. Однако ж сей танец в очах горячего Карлуса изрядно станцевали"2. Под "танцем" царь разумеет блестяще осуществленную князем М. М. Голицыным атаку на корпус К. Г. Рооса, которая закончилась его разгромом. Пишет он Катерине, и о событиях под Лесной. Обращается к ней своеобразно: "Матка, здравствуй!", или "Мудер", то есть Mutter на голландский манер.
      5 января 1709 г. в предвидении генерального сражения и опасностей, с ним связанных, Петр составляет на всякий случай записку: в случае его смерти выдать Катерине Василевской с дочерью три тысячи рублей. Сумма для того времени - немалая, особенно учитывая бережливость, даже скупость царя в личных расходах и стесненные финансовые обстоятельства военного времени. Переезжая из одного места в другое, царь не забывает послать своей Катерине, правда, не очень часто, какую-нибудь безделушку, гостинец, вроде часов "новой моды" (со стеклами - от пыли) или бутылку вина венгерского, чтобы не грустила...
      Привязанность Петра к ней все крепнет. Когда он в столице, то не может обходиться без нее. С Екатериной и дела можно обсудить, и на пиру повеселиться. Она вовремя нужное слово скажет, успокоит; глядишь, и гнев царский остынет, и сам он отойдет от дум тяжких, забудет, хоть на миг, о заботах и невзгодах. Она умела укрощать вспышки его ярости. Нередко после этого повеселеет царь, пошутит с ней или с иным кем-нибудь. А "птенцы гнезда Петрова" пользовались влиянием Катерины, прибегали к ее заступничеству, чтобы выпросить по случаю прощение гневливого монарха. И случаев таких было немало.
      Ее веселость и нежность к фактическому супругу не были притворством, жеманством; все в ней было естественным, исходило от ее натуры жизнерадостной и простой. Современников изумляло подобное поведение подруги Петра, его самого, влияние ее на государя. Простолюдины же нередко осуждали обоих. Так, старый солдат говорил однажды, что Екатерина околдовала царя, а помогал ей в этом деле Меншиков-проныра: "Не подобает монарху, так и ей, Катерине, на царстве быть: она - не природная и не русская; и ведаем мы, как она в полон взята и приведена под знамя в одной рубахе, и отдана была под караул; и караульный наш офицер надел на нее кафтан... Она с князем Меншиковым Его Величество кореньем обвели... И только на ту пору нет солдат, что он всех разослал"3.
      Катерина нередко ездила с царем во время походов. Так случилось, например, в пору Прутского похода летом 1711 года. К землям Молдавии царь отправился два года спустя после Полтавской победы. Эйфория от нее еще не прошла, и ему казалось, что разгромить турецкую армию не составит особого труда. Но судьба распорядилась иначе, и на его долю выпали тяжелейшие испытания - тяготы похода (жара, голод и жажда), окружение в июле его армии турками, во много раз превосходившими ее своей численностью, угроза "шклавства" (рабства, плена). Лишь стойкость и мужество солдат, изворотливость дипломатов, спасли и армию и самого Петра. Сыграла свою роль и Катерина, находившаяся с ним в окруженном лагере: ее драгоценности, как передавали из уст в уста, преподнесли знатным туркам, и это тоже способствовало заключению мира, отнюдь не позорного для России в той, казалось бы, безвыходной ситуации, которая сложилась. Петр, готовый уже поступиться всеми завоеванными в Прибалтике землями, вздохнул с облегчением.
      Эти события еще больше сблизили обоих. Еще до похода, 6 марта 1711 г., Петр тайно обвенчался с Катериной, и возлюбленная превратилась в его законную супругу. Мотаясь в хлопотах по всей стране, он нередко, скучая по ней, зовет ее к себе: "Для Бога, приезжайте скоряй! А ежели за чем невозможно скоро быть, отпишите, поне же не без печали в том, что ни слышу, ни вижу Вас". Тоска, заботы о жене видны во многих письмах царя: "Для Бога, чтоб я не желал Вашей езды сюда, чего сама знаешь, что желаю; и лучше ехать, нежели печалиться. Только не мог удержаться, чтоб не написать. А ведаю, что не утерпишь; и которою дорогою поедешь, - дай знать"; "Хочется с тобою видеться, а тебе, чаю, гораздо больше для того, что я в двадцать семь лет был, а ты в сорок два года не была"4.
      Веселая, обаятельная, находчивая супруга полностью овладела сердцем и душой государя. Она довольно быстро и тонко разобралась в особенностях его характера, его привычках и склонностях, умела угодить и распотешить - на пирушке или в маскараде с князь-папой и его конклавией. Главное же - создать в доме уют, тихую и желанную пристань для отдохновения от трудов и печалей, Всем этим и подкупила Петра, и именно потому он предпочел ее другим женщинам, той же Анне Монс, холодной и расчетливой фаворитке.
      Женщина необразованная, неграмотная, Екатерина, с ее житейским умом, тактом, сердечностью и простотой привлекала окружающих, в том числе и людей, не очень-то к ней расположенных. Подраставший царевич Алексей, ее пасынок, не мог не признать: "Жена его, а моя мачеха - умна!"5.
      Державный супруг в письмах к ней сменяет обращение, и это показывает, как он ее ценит: "Катеринушка, друг мой, здравствуй!", "Катеринушка, друг мой сердешнинькой, здравствуй!" В ответ она диктовала секретарю письма Петру, и он, вполне удовлетворенный, видел, что его жена все понимает, сочувствует ему, радуется его успехам. Однажды он признался ей: "Мы, слава Богу, здоровы, только зело тяжело жить, ибо левшею не умею владеть, а в одной правой руке принужден держать шпагу и перо; а помочников сколько, сама знаешь!"6. И на эту жалобу он получил ее сочувствующий и понимающий отклик. Екатерина делала это в тоне полусерьезном и полушутливом, на манер самого Петра, что ему тоже нравилось, льстило. Он не только любил жену, но и уважал, заботился о дочках, их обучении, будущем.
      Петра не беспокоило "подлое" происхождение его избранницы, он предпочел ее другим, не желая иметь женой знатную особу из русских или иноземных родов. И здесь он, как и во многом другом, смело ломал традиции, рушил старину. Не обращая внимания ни на пересуды, ни на что другое, он сделал ее царицей, ввел в круг придворных, дипломатов. И она естественно, без робости вращалась в этой среде, вела себя непринужденно и весело, с обычным обаянием и благорасположением ко всем.
      Об этом не преминули сообщить своим дворам их представители в Петербурге.
      Судя по описаниям современников, Екатерина Алексеевна отличалась приятной полнотой, имела белый цвет лица с примесью природного яркого румянца; черные, маленькие глаза, черные же и густые волосы, красивые шею и руки; кроткое и приятное выражение лица. Царица отличалась высоким ростом, почти под-стать самому Петру, и крепким здоровьем. Поэтому она сотни верст ездила за своим неугомонным мужем без особого труда. В силе природа ей тоже не отказала. Однажды во время застолья Петр подал Бутурлину, денщику своему, тяжелый маршальский жезл: подними-ка на вытянутой руке! Тот не смог; "тогда Его Величество, - сообщает Ф. В. Берхгольц, - зная, как сильна рука у императрицы, подал ей через стол маршальский жезл. Она привстала и с необыкновенной ловкостью несколько раз подняла его над столом прямою рукою, что всех нас немало удивило"7.
      Еще до Прутского похода, весной 1711 г. в опалу попал Меншиков, любимец царя, уже тогда сильно злоупотреблявший своим положением. Недовольный его жадностью и стяжательством, которые на этот раз грозили испортить отношения Петрас доброжелателями России среди польской знати и жителей Речи Посполитой, царь не согласился с отговорками фаворита - "сии грабежи" суть, мол, "безделица", и пригрозил ему: "Мне, будучи в таких печалех, уже пришло не до себя и не буду жалеть никого". За провинившегося светлейшего заступилась Екатерина. "И доношу Вашей светлости, - сообщала она ему, - дабы Вы не изволили печалиться и верить бездельным словам, ежели с стороны здешней будут происходить, ибо господин шаутбейнахт (то есть Петр I, по чину контр-адмирал. - В. Б.) по-прежнему в своей милости и любви Вас содержит"8.
      А уже полгода спустя, 19 февраля 1712 г. царь публично обвенчался с Екатериной. В их честь салютовали пушки с Петропавловской и Адмиралтейской крепостей. Торжество происходило по морскому чину, и потому Боцис и Корнелий Крюйс, оба контр-адмиралы, корабельные мастера играли на нем главные роли. Посему случаю был устроен обед в Зимнем дворце, танцы, длившиеся почти неделю, пускали ракеты.
      В последующие годы их переписка, все более увеличивающаяся в объеме, говорит о том, что взаимная любовь и привязанность супругов возрастают. Помимо цидулок, они пересылают друг другу презенты: царица мужу - пиво, водку, малосольные огурчики; он ей - украшения, безделушки. Подтрунивают друг над другом по поводу "забав", "метресишек". Петр отшучивается, отнекивается: ему, старику, не до этого, пишет чаще всего о делах, а также о своих болезнях, выздоровлении ("Хотя ты меня и не любишь, однако ж чаю, что тебе сия ведомость не противна...").
      Екатерина отвечает ему ласково, заботливо, шутя: "При сем прошу Вашей милости, дабы позволил уведомить меня своим писанием о состоянии дражайшего своего здравия и счастливом Вашем прибытии к Ревелю, что даждь Боже. За сим, здравие Вашей милости в Божие сохранение предав, остаюсь жена твоя Екатерина. Из Санкт-Питербуха мая 23 1714 г. P. S. Вчерашнего дня была я в Питергофе, где обедали со мною 4 кавалера, которые по 290 лет. А именно Тихон Никитич (Стрешнев. - В. Б.), король самояцкой, Иван Гаврилович Беклемишев, Иван Ржевской. И для того Вашей милости объявляю, чтоб Вы не изволили приревновать". Поздравляет она супруга с Гангутской победой и по другим случаям9.
      Царица хорошо знала, конечно, об увлечениях и слабостях супруга не только в прошлом, до нее. Анну Монс, самую раннюю и неверную фаворитку, она отстранила от молодого царя, будучи еще Мартой. Потом были и другие, и она смотрела на проделки мужа сквозь пальцы; случалось, сама им способствовала. Все это ее не беспокоило - она видела, чувствовала, что прочно владеет сердцем, помыслами царя, который все чаще сетует по поводу своей старости: ведь он был на много лет старше своей супруги. Все эти годы Петр по-прежнему полон внимания к ней, сообщает прежде всего о военных делах.
      Екатерина некоторое время сопровождала царя в путешествии по Европе в 1715 - 1716 годах. К тому времени обострились отношения Петра с сыном от первого брака - Алексеем. Сын и наследник, показавший в глазах отца свою неспособность к делам по управлению государством, в конце октября 1715 г. похоронил жену - принцессу Вольфенбюттельскую Шарлотту-Христину-Софию, успевшую родить сына, будущего императора Петра II. В день похорон сын получил письмо отца от 11 октября. В нем Петр намекал на возможность лишения Алексея прав на наследование престола. В эти дни Екатерина ждала ребенка. 27 октября 1715 г., в день похорон жены Алексея, родился царевич Петр Петрович - "шишечка", как называли его родители. На него-то они и возлагали надежды, как на продолжателя Дела отца. Их разделяли Меншиков и другие вельможи из "новой знати", выдвинутые Петром, ибо возможное воцарение Алексея, склонного к старине и не скрывавшего неприязни к ним, грозило им катастрофой.
      Последующие годы отмечены драматическими событиями в семье царя. В конце 1715 г. Алексей согласился отречься от престола. Но это был обман. Царевич бежал в Вену, под защиту императора Священной Римской империи. Прибыв туда, 10 ноября 1716 г., он пожаловался на отца, который задумал лишить его прав на престол, и на мачеху. Началась эпопея по возвращению царевича на родину. В Москву он вернулся только в феврале 1718 года. В ходе следствия Алексей согласился на отказ от престола, но его подвергли пыткам. 26 июня он скончался, "шишечка" был объявлен наследником.
      Екатерина могла торжествовать. Все эти годы она, как и раньше, была полна заботы по отношению к супругу, посылает ему, все чаще болевшему, лекарства. А он сетует на недомогания (слабость, чечуй, т. е. геморрой), томится вдали от нее ("только без вас скучно"), сообщает о всем виденном в пути, о новых победах над шведами, шлет подарки - попугаев, канареек, саженцы деревьев и цветы. Царь тоже получает от нее презенты - то вино да водку, то клубнику, то рубашки да галстуки, камзолы да шлафроки. Екатерина часто упоминает в своих письмах мужу о маленьком Петре, называя его "санкт-петербургским хозяином". О своем пасынке она умалчивает. Показательно, что во время следствия над царевичем Петр проявляет особую нежность к своей "Катеринушке", заботится о том, чтобы ей удобно и безопасно было ехать из Москвы в Петербург (письмо от 23 марта 1718 г.).
      Позднее цидулок от нее мужу становится меньше, чем его к ней. Однако по-прежнему он читает, конечно, не без удовольствия, ее слова о "скуке" "только то и радости, что Ваши писания"10. Летом 1719 г., когда царь с флотом крейсировал у берегов Швеции, они мечтают в письмах, чтобы впредь быть постоянно вместе: "А что пишешь, - сообщает Петр, - что скучно гулять одной, хотя и огород (Летний сад в Петербурге. - В. Б.) хорош, - верю тому, ибо те же вести и за мною. Только моли Бога, чтобы уже сие лето было последнее в разлучении, а впредь бы быть вместе"; "...Молим Бога, - отвечает Екатерина, - да даст нам, как и по Вашему намерению, чтоб сие лето уже в последнее быть в таком разлучении; и паки просим его Божескую милость, дабы совершил общее желание наше"11.
      Однако осуществить это было трудно и виной тому - стиль жизни царя вечно занятого делами. Конечно, его связывало с женой многое - в том числе дети. Правда, в этом плане они не были счастливы. Уже давно, в 1707 г., умерли сыновья Павел (род. в 1704 г.) и Петр ( род. в 1705 г.), в июле 1708 г. - дочь Екатерина (род. в 1706 г.), в мае 1715 г. - Наталья (род. в 1713 г.), в июне того же года - Маргарита (род. в 1714 г.). Горше всего была потеря "шишечки", умершего 25 апреля 1719 года. За ним последовали еще трое - Павел (в 1717), Петр (в 1723 г.), Наталья (род. в 1718 г. - умерла в 1725 г.)12. Из 11 детей в живых осталось только двое, к тому же старшая из дочерей, Анна, ненадолго пережила родителей - скончалась в 1728 году.
      Триумфально закончилась Северная война. После Ништадского мира 1721 г. Россия закрепила за собой Восточную Прибалтику. Сенат преподнес Петру титул императора всероссийского, Петра Великого, Отца Отечества. В следующем 1722 г. Екатерина сопровождала его в Каспийском походе, который закончился установлением контроля России над западным и южным побережьем Каспийского моря. Тогда же Петр издал "Правду воли монаршей" - закон, согласно которому он самолично мог назначить наследника престола. В письмах той поры он называет Екатерину уже государыней императрицей; повелительный, грубоватый и снисходительно-ласковый тон их давно стал внимательным, нежным, просительным (он просит ее "не гневаться", "не досадовать" на "старика"). Петр, очевидно, все чаще думает о "Катеринушке" как своей преемнице. В манифесте 1723 г. он обосновывал права супруги на титул императрицы, как его помощницы, участвовавшей во всех его делах.
      С конца 1723 г. в первопрестольной начали готовиться к приезду из Петербурга императорского двора - воздвигали триумфальные ворота, в Кремле заново обивали стены в Грановитой, Столовой и других палатах, развешивали украшения, делали новые ливреи прислуге. Делали также корону и всякие уборы для супруги Петра: предстояла ее коронация, как императрицы всероссийской. На портретах той поры она предстает роскошной женщиной: полные лицо и подбородок, алые губы и черные глаза, слегка приподнятый нос и выпуклые ноздри, румяные щеки и белая шея, высокая грудь и прекрасная черная коса.
      Хлопоты и приготовления, которыми заправлял П. А. Толстой, отличившийся в деле царевича Алексея, продолжались до весны 1724 года. А 7 мая состоялось коронование бывшей пленницы и портомои. В торжественном церемониале и празднествах участвовали знатнейшие и влиятельнейшие сановники, светские и духовные, армейские части и толпы простого народа. В Успенском соборе Кремля Петр I возложил корону на голову коленопреклоненной "Катеринушки". Звонили колокола, гремела полковая музыка. Манифест Сената и Синода извещал, что короной и помазанием Екатерина удостоена за "Заслуги перед Российским государством". На парадном обеде слово в честь императрицы произнес Феофан Прокопович. Он воспел ее "неизменную любовь и верность к мужу и государю своему, неусыпное призрение к порфирородным дщерям (Анне и Елизавете. - В. Б.), великому внуку (Петру, сыну покойного Алексея. - В. Б.) и всей высокой фамилии, щедроты к нищим, милосердие к бедным и виноватым, матернее ко всем подданным усердие".
      По случаю столь радостного события последовали награды, в том числе и от императрицы. Толстого Екатерина Алексеевна возвела в графское достоинство. Среди тех, кого она отметила, был и камер-юнкер Виллим Монс, брат той самой Анны Монс, которая за четверть века до этого владела сердцем молодого Петра. Ему был выдан от имени Петра I диплом на звание камергера двора императрицы. В нем содержалось немало похвал этому "доброму и верному человеку", за службу при дворе, участие в морских и сухопутных походах, когда он был "при нашей любезнейшей супруге... неотлучно и во всех ему поверенных делах с такою верностью, радением и прилежанием поступал, что мы тем всемилостивейше довольны были". Эти слова в дипломе, сочиненные, вероятно, в канцелярии императрицы, имели основание. Их причина, о которой знали или догадывались многие, вскоре стала известной и "старику-батюшке"13. Отвергнув в свое время недостойную, изменявшую ему "Монсиху", Петр I по иронии судьбы, приблизил к себе ее брата, ставшего виновником душевных страданий царя в конце его жизни.
      Молодой красавец (род. в 1688 г.), ветреный щеголь и вертопрах приблизился к Петру в 1711 г., во время Померанской кампании. Благодаря исполнительности он входит в доверие к царю. Осенью 1711 г. побывала в Эльбинге Екатерина, и сестра Виллима, жена коменданта этого города Матрена (Модеста) Балк сумела завоевать ее расположение и дружбу. Последовали знаки внимания и от государя. Матрена просит брата поспособствовать переезду ее престарелого мужа в Россию. Виллим уже завязал тогда знакомства с лицами, близкими к царю, в том числе с П. И. Ягужинским, кабинет-секретарем А. В. Макаровым и другими. Сребролюбивый и сутяжный, Виллим жаждет богатства и чинов. Помогают ему генерал-прокурор Ягужинский с братом Иваном и князь-кесарь Ф. Ю. Ромодановский.
      Как генеральс-адъютант Виллим сопровождал царя и царицу во время их поездки за границу в 1716 году. Именно с этого времени, по указу Петра, " Монс употреблен был в дворовой нашей службе при любезнейшей нашей супруге", как говорится об этом в дипломе 1724 года14. Он управляет царицыными селами и деревнями; отчеты ему присылают управляющие и приказчики, а также игумены монастырей, которым покровительствует царица. Он - устроитель празднеств и увеселений, до которых была весьма склонна Екатерина, Монс становится при ней, как в свое время Ф. Лефорт при Петре, министром пиров и увеселений. Он же докладывает ей о делах, о новостях, вел ее корреспонденцию, заведовал ее казной и драгоценностями и находился, как отмечается в том же императорском дипломе, "неотлучно" при "Катеринушке".
      Молодой и статный, обаятельный и веселый, франтоватый и красивый Монс, а ему в ту пору не было еще и 30 лет, сопровождал царицу повсюду, устраивал все ее дела. Ввиду частых отлучек "старика-батюшки", развлекал ее, чем мог, и, как потом оказалось, не только льстивыми словами. Многие, в том числе и самые знатные, из числа "птенцов гнезда Петрова", быстро смекнули, в чем дело, и стали искать его расположения и помощи. Все, кроме царя, видят в нем фаворита царицы, завладевшего ее сердцем. С его помощью добиваются чинов и мест, наград и освобождения от повинностей, заступничества в суде или в случае опалы. За помощь Монс брал ото всех подношения, иногда довольно крупные. Баловень случая, он стал очень богатым и влиятельным человеком, владельцем многих имений, достиг, казалось бы, вершины удачи и счастья.
      Активность Монса, вмешательство его в дела правительствующих мест, судебных учреждений не оставались незамечеными, вызывали толки, бросали тень на царя и его "сердешненькую". Даже самые близкие к царю люди не предупредили его; более того - "оберегали" его от правды, так как им выгодно было пользоваться услугами фаворита царицы. А тот помогал им во всем с помощью "премилосердной государыни". Ментиков, попавший в 1722 - 1723 гг. в немилость из-за превышения власти и неуемной страсти к чужой собственности, спасался только благодаря заступничеству Монса и Екатерины. Светлейшему в тот раз грозила не дубинка царева, а чуть ли не смертная казнь. Уступил император только настойчивой просьбе жены. Меншикову помогли, конечно, старые и добрые отношения с императрицей, но немалую роль сыграли и подарки ее молодому фавориту15.
      Минули майские торжества 1724 г., а дела и заботы, как всегда, захлестывали Петра I, хотя мешала усилившаяся болезнь. Минеральные воды помогали ненадолго. Осенью состояние его здоровья ухудшилось. А в ноябре он испытал страшный удар; ему стало известно об интимной близости Екатерины с Монсом.
      Выдали их клевреты и прихлебатели фаворита императрицы. Чиновник из канцелярии Монса Е. М. Столетов, "канцелярист коррешпонденции Ее Величества", человек болтливый, знал о всех проделках своего патрона. Придворный шут Иван Балакирев помогал Монсу в том числе и в пересылках с императрицей, и тоже не отличался молчаливостью. О царице и Монсе, их любовной переписке заговорили придворные служители. Последовал донос одного из них. В разговорах о доносах упоминался некий "рецепт о составе питья", да "ни про кого, что ни про хозяина", то есть для императора. Но Петру ни об извете, ни о чем другом не сказали; императрицу же кто-то об этом известил.
      Дело происходило в Москве, 26 мая 1724 г. с Екатериной случился сильный припадок, ей пустили кровь, и она заметно ослабла. То же повторилось 31 мая. К середине июня она поправилась, и успокоившийся император уехал в Петербург. С дороги он пишет ей письмо о том, что ждет ее в северной столице, скучает без нее. Екатерина сообщает ему о своем выздоровлении и выезде в Петербург. Но уже в пути ее приближенные шептались о том, что ей было бы весьма неприятно услышать.
      Против Монса продолжалась интрига, но настолько тайная, что имена тех, кто ее начал и разжигал, до сих пор не известны. 8 июля Екатерина прибыла в Петербург. Пиры летом следовали один за другим - по случаю спуска на воду новых кораблей. На свадьбах, которые случались у придворных, "их величества бывали очень веселы". 30 августа в Петербург привезли мощи Александра Невского; их встречала флотилия на реке, гремели пушечные залпы, затем звучали тосты. Празднества продолжались и осенью. Во время одной из пирушек, 25 октября, придворные, когда был провозглашен тост за здоровье императрицы, пали к ее ногам. Все как будто успокоилось, и Екатерину с ее фаворитом покинули тревоги и сомнения. Монс по-прежнему хлопочет за ходатаев, получая от них презенты.
      Но вскоре анонимный изветчик послал подметное письмо государю. Вручил его царскому лакею Ширяеву в начале ноября какой-то незнакомец, тут же скрывшийся. Тогда же, 5 ноября, начался розыск. По повелению Петра вел его в Петропавловской крепости А. И. Ушаков, глава Тайной канцелярии. Допросили служителей; их, в том числе и Балакирева, подняли на дыбу. 8 ноября участвовал в допросах сам император. Вернувшись в Зимний дворец, он застал весело разговаривавших императрицу и придворных, среди которых был и Монс.
      Саксонский посол Лефорт записал потом, что фаворит Екатерины "долго имел честь разговаривать с императором, не подозревая и тени какой-нибудь немилости". Ужин закончился, и Петр ушел к себе. Придворные разъехались. Вернулся домой и Монс. Вдруг явился к нему "инквизитор" Ушаков и объявил о его аресте. Он отобрал у Виллима шпагу, ключи, собрал и запечатал бумаги. Ушаков привез его к себе домой. Здесь уже был император. Тогда же арестовали Столетова.
      На следующий день Петербург узнал об арестах; волнения и страхи охватили многих вельмож. Взятки и презенты, о которых стало известно следователям, Петра не особенно интересовали; их он использовал как предлог, официальную причину для расправы. Его поразило другое - измена самого близкого ему человека, его "свет-Катеринушки". Императрица в это время сидит в своих покоях.
      Царь обеспокоен тем, что еще не сделал распоряжения о наследнике престола, что "не пристроены" дочери. 10 ноября А. И. Остерман от его имени объявляет герцогу Голштинскому, давно пребывающему в Петербурге, о согласии императора на его брак с дочерью - Анной. В тот же день Петр допрашивает Монса, на бумагу ложатся записи о взятках, об остальном - только устно... Можно думать, что Виллим повинился во всем; недаром его, как и привлеченных к розыску придворных служителей, даже не пытали. Допросы арестованных, в том числе Матрены Балк, выявили картину мздоимства, принявшего широкие размеры.
      13 ноября по улицам и площадям Северной Пальмиры прошел кортеж из солдат, чиновник под барабанный бой объявлял о взятках Монса, его сестры Балк и повелевал от имени Петра тем, кто такие взятки давал или знает о них, сообщать властям. Это и сделали многие, в том числе и знатные - заявления об этом прекратились только с кончиной Петра I. "Высший суд" из девяти персон (в их числе - Я. Брюс, И. И. Бутурлин, И. А. Мусин-Пушкин, А. И. Ушаков) обвинил Монса во взятках и приговорил к смертной казни. Петр утвердил его мнение: "Учинить по приговору".
      Утром, в понедельник 16 ноября, на Троицкой площади, что перед Сенатом, палач отрубил Виллиму голову; из приговора, перед тем прочитанного, присутствующие услышали о взятках. Ни о чем другом сказано, конечно, не было - имя Екатерины не упоминалось ни тогда, ни во время следствия. Она все эти дни, неприятные и мучительные для нее, сохраняла выдержку и спокойствие.
      На Петра, если верить некоторым иностранцам, страшно было смотреть, до того он был поражен, гневен, бледен; "блуждающие глаза его сверкали. Его лицо и все тело, казалось, было в конвульсиях. Он раз двадцать вынул и спрятал свой охотничий нож, который обычно носил у пояса... Эта немая сцена длилась около получаса, и все это время он лишь тяжело дышал, стучал ногами и кулаками, бросал на пол свою шляпу и все, что попадалось под руку. Наконец, уходя, он хлопнул дверью с такой силой, что разбил ее"16. По другому рассказу, император, в ответ на просьбу жены помиловать Монса, разбил дорогое венецианское зеркало, намекнув при этом, что и ее может постигнуть та же участь. Екатерина в ответ заметила: "Разве от этого твой дворец стал лучше?"17.
      Со времени казни прошло три недели. То ли возвращаясь с пирушки у Толстого, то ли по настоянию Петра, Екатерина вынуждена была проехать по площади, где казнили Монса. На колесе, на самом верху высокого столба, лежал труп ее фаворита, а с заостренного кола на нее взирали глаза его отрубленной головы18.
      Удар, постигший неизлечимо больного Петра, ускорил его кончину. Произошла она 28 января 1725 года. Во дворце собралось много людей, прежде всего сподвижники царя, высшие чины светского и духовного звания. Естественно, встал вопрос о власти. Царь, умерший в страшных мучениях, не успел назвать или написать имя своего преемника. Его или ее должны были определить ближайшие к покойному лица. Но единства среди них не было.
      Старая знать во главе с Долгорукими и Голицыными склонялась к кандидатуре внука Петра Великого, сына царевича Алексея 10-летнего Петра. Новые вельможи, "выскочки", - Меншиков и иные, высказались за Екатерину. Они и решили дело в ее пользу. Меншиков и Бутурлин, оба - командиры гвардейских полков, вывели их на площадь перед дворцом. Князь А. Н. Репнин, президент Военной коллегии, то есть военный министр, взорвался: "Кто осмелился привести их сюда без моего ведома?" "Я, - услышали он и все присутствующие ответ Бутурлина, - велел прийти им сюда по воле императрицы, которой всякий подданный должен повиноваться, не исключая и тебя. По приказу Меншикова в зал вошли вооруженные офицеры, и вопрос о престолонаследии был решен волей гвардии, совершившей первый в XVIII столетии дворцовый переворот, правительницей империи впервые в истории Российского государства стала Екатерина I19.
      Первым делом она наградила своих клевретов, приближенных. Вернула чины и имущество некоторым из петровых "птенцов", попавшим в свое время в опалу (Шафиров, Скорняков-Писарев и др.). Помиловала она и тех, кто поплатился ссылкой по делу Монса (его сестру, Балакирева и др.). Как при жизни великого супруга, так и после его кончины Екатерина, став уже самодержицей, способностей к правлению государством не проявила. Все дела она перепоручила Меншикову, влияние и значение которого в правительственных сферах пошло резко вверх, и некоторым другим сановникам.
      По инициативе светлейшего, власти попытались уменьшить расходы на аппарат управления, без особого, впрочем, успеха. Мелких чиновников в центре и на местах, лишив их жалованья, посадили на содержание в виде акциденций, попросту говоря, - взяток от просителей. С целью уменьшить роль Правительствующего Сената (его стали именовать "Высоким") был создан указом императрицы 8 февраля 1726 г. Верховный тайный совет. В него помимо Меншикова, вошли Ф. М. Апраксин, Г. И. Головкин, П. А. Толстой, Д. М. Голицын, А. И. Остерман и герцог Голштинский. Надежды Екатерины I и ряда членов Совета на то, что с его помощью можно обуздать честолюбие и надменность светлейшего, не оправдались - государыня на заседания, на которых, как предполагалось, она будет председательствовать, не ходила, так как они ее не интересовали; к тому же она частенько прихварывала. Меншиков же быстро подчинил себе всех других "верховников", не обращая внимания на их недовольство и жалобы.
      Умаление роли Сената, учреждение Верховного тайного совета означало, конечно, отступление от замыслов Петра I. В том же направлении шли и меры по усилению власти воевод и губернаторов - им подчинили городские магистраты, введенные императором; в результате городское самоуправление зачахло.
      Но в целом Екатерина I и ее сотрудники продолжали политику Петра I во внутренних и внешних делах. Россия закрепила за собой приобретения, сделанные на Кавказе, - Персия и Турция подтвердили свое согласие с этим. По замыслам царя-преобразователя была открыта Академия наук, отправлена экспедиция Витуса Беринга на северо-восточную оконечность Азиатского материка и в омывающие его водные просторы. По-прежнему трудились чиновники в коллегиях. Об их работе докладывал императрице всесильный Меншиков, возглавлявший одну из них - Военную. Современники, русские и иноземцы, в один голос отмечают, что светлейший вошел в полное доверие к Екатерине и вершил всеми делами в государстве.
      Императрицу интересовали только балы и машкерады, смотры и прогулки по Неве, пиры и прочие развлечения. Указом 11 января 1727 г. она вместо ассамблей, а при покойном императоре их устраивали по очереди у разных вельмож, ввела куртаги ("курдахи") - и только в своем дворце, в определенный день, по четвергам, еженедельно. Все чаще болевшая, Екатерина, по настоянию Меншикова объявила своим наследником Петра, внука покойного мужа. Предполагалось, что он должен жениться на дочери светлейшего. По проискам Меншикова лишили чинов, имений и сослали тех, кто не хотел допустить подобного развития событий (граф Толстой, петербургский генерал-полицеймейстер Девиер, генерал Бутурлин)20.
      6 мая 1727 г. Екатерина I скончалась, прожив всего 43 года с небольшим. На следующий день ее завещание (тестамент), зачитанное секретарем Верховного тайного совета, сделало известным имя ее наследника - сына ее пасынка, в гибели которого была, вероятно, и ее доля вины. Жизненный путь первой императрицы всероссийской закончился. Судьба бывшей портомои сложилась удачно, даже ярко - для женщины "подлого" происхождения. Как правительница она ничем себя не проявила; да и трудно было от нее этого ожидать. Самое важное в ее жизни и судьбе - близость к великому человеку, преобразователю России.
      Примечания
      1. Цит. по: ПАВЛЕНКО Н. И. Петр Великий. М. 1990, с. 235.
      2. Там же, с. 254.
      3. СЕМЕВСКИЙ М. И. Царица. Екатерина Алексеевна, Анна и Виллим Монс. 1692 - 1724. СПб. 1884, с. 82.
      4. Там же, с. 84.
      5. Там же, с. 85.
      6. Письма и бумаги Петра Великого (ПиБПВ). Т. XII, вып. 2. М. 1977, с. 36.
      7. БЕРХГОЛЬЦ Ф. В. Дневник, Ч. 2. М. 1903, с. 126 - 127.
      8. ПАВЛЕНКО Н. И. Ук. соч., с. 338.
      9. СЕМЕВСКИЙ М. И. Ук. соч., с. 86 - 90.
      10. Там же, с. 130 - 138.
      11. Письма русских государей и других особ царского семейства. Ч. 2. М. 1861, с. 93 - 95, 99.
      12. СЕМЕВСКИЙ М. И. Ук. соч., с. 342 - 343.
      13. ПАВЛЕНКО Н. И. Ук. соч., с. 550 - 551.
      14. Подробнее см.: СЕМЕВСКИЙ М. И. Ук. соч., с. 17 - 80.
      15. Там же, с. 91 - 129, 141 - 143.
      16. НИКИФОРОВ Л. А. Записки Вильбуа. В кн.: Общество и государство феодальной России. М. 1975, с. 225.
      17. БАССЕВИЧ Г. Ф. Записки, М. 1866, с. 169 - 170.
      18. СЕМЕВСКИЙ М. И. Ук. соч., с. 161 - 225.
      19. Русский вестник, 1842, N 2, с. 150; СОЛОВЬЕВ С. М. История России с древнейших времен. Кн. 9. М. 1963, с. 558.
      20. ВЯЗЕМСКИЙ Б. Л. Верховный тайный совет. СПб. 1909, с. 34 - 43; История Правительствующего Сената за двести лет. 1711 - 1911 гг. Т. 1, СПб, 1911, с. 345 и сл.; ПРОЗОРОВСКАЯ Б. Д. А. Д. Меншиков. СПб. 1895, с. 61 - 78; ПАВЛЕНКО Н. Полудержавный властелин. М. 1988. с. 236 - 251.
    • Екатерина I
      Автор: Saygo
      Буганов В. И. Екатерина I // Вопросы истории. - 1994. - № 11. - С. 39-49.
    • Арш Г. Л. Адмирал П. И. Рикорд и его эпопея в Греции (1828-1833 годы)
      Автор: Saygo
      Арш Г. Л. Адмирал П. И. Рикорд и его эпопея в Греции (1828-1833 годы) // Новая и новейшая история. - 2012. - № 3. - C. 92-107.
      Эпоха борьбы Греции за освобождение и независимость неразрывно связана с именами некоторых видных российских адмиралов. Один из них, Петр Иванович Рикорд, внес существенный вклад в успешное завершение греческой национально-освободительной войны. Он принимал активное участие в политической жизни Греции, был связан дружескими узами с ее первым президентом Иоанном Каподистрией. Но в отличие от его предшественников - Г. А. Спиридова, Ф. Ф. Ушакова, Д. Н. Сенявина - военная и политическая деятельность П. И. Рикорда в Греции почти не получила освещения в историографии1. Ликвидировать этот пробел (в определенной мере) призвана данная статья, основанная как на недавно опубликованных документах2, так и на материалах, хранящихся в Архиве внешней политики Российской империи (АВПРИ) и в Российском государственном архиве военно-морского флота (РГА ВМФ).
      Предки будущего российского адмирала были родом из Ниццы. Отец его, Жан Батист (в России его стали звать Иваном Игнатьевичем), поступил на российскую военную службу в 1772 г. и дослужился до майора. Своих детей, если поблизости не было католического священника, Рикорд крестил по православному обряду, поэтому его старший сын Петр, родившийся 29 января (9 февраля) 1776 г. в Торопце Псковской губернии, был православным3. В 1786 г. по просьбе отца он был определен в Морской кадетский корпус в Кронштадте. В 1794 г. его произвели в мичманы, первый офицерский чин. Рикорду повезло - он получил большую морскую практику, участвовал в ряде кампаний, плавал и в северных, и в южных морях. Любознательный юноша, он старался расширить свои познания в морском деле, поэтому не упускал случая для совершенствования в своей профессии. Судьба улыбнулась ему: в 1795 - 1800 гг. его направили служить на российскую эскадру, посланную среди прочих на помощь Англии в ее войне с Францией.
      Эскадра простояла у берегов Англии почти без дела четыре года, и командование разрешило молодому офицеру вместе с несколькими товарищами, как пишет его биограф, жить в Лондоне, что дало ему возможность совершенствоваться в науках, относящихся главным образом к морскому делу4. После завершения операции Рикорд в числе других был командирован в качестве волонтера на английский флот. Под флагом "владычицы морей" он плавал свыше двух лет, с 1803 по 1805 г., благодаря чему приобрел бесценные практические навыки в морском деле.
      Вскоре после возвращения в Россию лейтенант Рикорд отправился в кругосветное путешествие, продолжавшееся пять лет (с 1807 по 1812 г.). Экспедиция эта на шлюпе "Диана" под командованием известного мореплавателя В. М. Головнина имела целью географическое описание северной части Тихого океана, прежде всего Курильских островов. Во время экспедиции, в 1811 г., Головнина захватили в плен японцы. Он был освобожден лишь через два года, во многом благодаря усилиям Рикорда, совершившего для этого три экспедиции к берегам Японии.
      В предприятии по освобождению Головнина проявились выдающиеся способности морского офицера устанавливать официальные и дружеские контакты с самыми разными людьми. Он сумел приобрести преданных друзей даже среди японцев, овладев японским языком. Рикорд был одним из первых русских, побывавших в Стране восходящего солнца, закрытой тогда для иностранцев. В 1816 г. он издал записки о своем путешествии, и они были переведены на основные европейские языки.
      На восточной окраине России Рикорд приобрел и опыт административной деятельности: в 1817 г., уже в чине капитана первого ранга, он был назначен начальником Камчатки и занимал эту должность пять лет. Но самая сложная и ответственная часть его карьеры - участие в освобождении Греции и в очень непростой политической жизни послереволюционной страны - была еще впереди.


      Иоанн Каподистрия

      Андреас Миаулис

      Петробей Мавромихалис

      Константинос Мавромихалис

      Убийство Иоанна Каподистрии

      Деметриос Калергис

      Теодорос Колокотронис
      В 1821 г. греческий народ поднялся на борьбу за свержение тяжкого османского ига. Ведущие европейские державы того времени - Англия, Россия и Франция, - отнесшиеся первоначально к Греческой революции отрицательно, в 1827 г. заключили в Лондоне договор, по которому признавалась автономия Греции и предусматривались принудительные меры для ее достижения. Результатом договора стала Наваринская битва 8(20) октября 1827 г., в которой соединенная эскадра трех держав пустила на дно турецко-египетский флот. Достойный вклад в эту победу внесла русская эскадра под командованием вице-адмирала Л. П. Гейдена.
      После Наварина Россия, единственная из участников тройственного союза, объявила в апреле 1828 г. войну Османской империи. Основные военные операции развернулись на сухопутном театре, в Дунайских княжествах и Болгарии. В Петербурге посчитали, что и российская эскадра в Средиземном море тоже должна быть задействована в боевых действиях против турок. Она совместно с Черноморским флотом могла бы обеспечить полную блокаду Константинополя и тем самым принудить Порту к миру. Исходя из этих соображений, из Кронштадта на подкрепление Гейдена в июне 1828 г. вышла эскадра П. И. Рикорда, произведенному к этому времени в чин контр-адмирала. В депеше вице-канцлера К. В. Нессельроде Л. П. Гейдену от 14(26) августа 1828 г. указывалось, что по прибытии отряда Рикорда на Мальту, российская эскадра прибыла туда в октябре, ему надлежит выделить группу кораблей для блокады Дарданелл, достаточно сильную для борьбы с османским флотом5.
      Решение правительства Николая I о блокаде Дарданелл было объявлено российским представителем 18(30) сентября 1828 г. на конференции трех держав в Лондоне, занимавшейся урегулированием греческого вопроса. Сообщение это вызвало раздражение сент-джемского кабинета, расценившего действия России как нарушение свободы торговли и удар по британской торговле в Средиземном море. Реакция Лондона в отношении предполагаемой российской блокады Дарданелл была столь враждебной, что в российском МИД рассматривалась возможность возникновения войны между Россией и Великобританией6. Для уменьшения напряженности в англо-российских отношениях Николай I должен был смягчить условия блокады. Гейден, получив указания Нессельроде, выделил для блокады Дарданелл отряд из четырех кораблей: 84-пушечного линейного корабля "Фершампенуаз", 64-пушечного линейного корабля "Эммануил" и 44-пушечных фрегатов "Мария" и "Ольга". В инструкции, которую Гейден дал командующему отрядом Рикорду, говорилось, что он должен "блокировать Дарданеллы и Константинополь, дабы воспрепятствовать провозу провианта в сию столицу". В дальнейшем было разъяснено, что понятие "провиант" включает лишь предметы первой необходимости, такие как пшеница, мука, сухари, рис. В инструкции был и специальный пункт о необходимости препятствовать отправке Портой подкреплений и материалов для ее войск, которые вели войну в Греции: "Пропускать свободно из Дарданелл все суда, не имеющие войск и военных снарядов против греков, в противном случае велеть идти обратно и силу отражать силою"7.
      11(23) октября 1828 г. небольшая эскадра Рикорда покинула Мальту и направилась в Архипелаг. 2(14) ноября она подошла к острову Тенедос (Бозджаада) и расположилась на якоре между островом и берегом Анатолии. Этим путем, как правило, следовали все суда, направлявшиеся в Константинополь. В истории русского флота это была не первая попытка блокировать Константинополь со стороны Средиземного моря. Так, во времена Архипелагской экспедиции 1769 - 1774 гг. эскадра контр-адмирала А. В. Елманова пять месяцев (март-июль 1772 г.) крейсировала у Дарданелл, заперев проход к столице Османской империи. В 1807 г., через 35 лет, другой российский адмирал Д. Н. Сенявин в течение нескольких месяцев блокировал Дарданеллы. Тогда Тенедос был взят штурмом русскими моряками.
      В 1828 г. ситуация для операций российского флота у входа в Дарданеллы была иной, но достаточно сложной. Для их проведения Рикорд располагал ограниченными силами: 15(27) декабря 1828 г. он отправил линейный корабль "Фершампенуаз" обратно к Гейдену и остался для зимней блокады Дарданелл только с тремя кораблями. Эта небольшая эскадра должна была полностью контролировать и в определенной степени перекрыть то огромное движение судов к османской столице и из нее, которое не прекращалось во время русско-турецкой войны.
      В статье, опубликованной в 1855 г. в "Морском сборнике", так говорится об условиях, в которых вели русские моряки эту блокаду, составляющую славную и малоизвестную страницу в истории русского флота: "Погода была ненастная, бурная и холодная. Большою частью дул крепкий северо-восточный ветер; суда наши часто бросали два якоря, но при бурных порывах ветра и сильном волнении нередко рвались у них канаты; часто случались также снежные метели, дожди, морозы до двух градусов (Реомюра) днем и до пяти ночью. Но и в такое время не прекращались опросы судов и ночные объезды на шлюпках, при постоянной быстроте течения моря в этом месте, от трех до пяти верст в час, с северо-востока. Суда наши всегда были в состоянии встретить неприятеля и отразить брандеры, которые, как носился слух, готовились в Дарданеллах. Все это показывает, какие труды понесены русскими моряками в продолжение этой достопамятной экспедиции. Славный английский адмирал Коллингвуд8 признавал за невозможное блокаду Дарданелл в зимнее время, но неустрашимый и предприимчивый Рикорд доказал на деле противное... Русские крейсера не давали туркам отдыха; постоянно осматривали все места, прилегающие к ущельям Дарданелл, и прекращены [были] все подвозы в Константинополь морем. В Смирне собралося тогда до полутораста купеческих судов из Египта с хлебом, но они не смели идти далее"9.
      В течение блокады Дарданелл, продолжавшейся десять месяцев, российская эскадра не испытывала каких-либо проблем со снабжением: она получала все необходимое на близлежащих к проливу островах. Жили на этих островах в основном греки, а управляли ими турки - наместники Порты. Рикорд сумел установить с ними деловые и даже дружественные отношения, проявив при этом свои недюжинные дипломатические способности. При появлении русских кораблей у Тенедоса правитель его, турецкий паша, послал своих представителей к Рикорду, чтобы выяснить, с какой целью корабли прибыли к острову. Командующий эскадрой ответил, что "мы должны наносить туркам всевозможный вред, как нашим неприятелям, но если паша дозволит грекам свободно приезжать на суда нашей эскадры и доставлять воду и свежую провизию, в таком случае никаких военных действий против острова предпринято не будет". Паша, которого, судя по всему, перспектива сражения с русскими кораблями не вдохновляла, поспешил принять это предложение. Уже на следующий день русские суда были окружены лодками греков, "выехавшими с разными для продажи припасами, как будто в дружественном порту"10. Однако остров Тенедос в силу недостаточности своих ресурсов не мог обеспечить эскадру всем необходимым. Недостающие припасы адмирал смог найти на острове Тасос, близ побережья Македонии. Рикорд отправился туда на фрегате "Мария" и встретился с правителем острова Хаджи Лемак агой, который согласился исполнять все его требования. В "Историческом журнале 1829 и 1830 годов", в котором описаны действия Рикорда в период блокады Дарданелл, в том числе и этот эпизод, дается высокая и справедливая оценка проявленной адмиралом еще в Японии способности устанавливать человеческие контакты: "Вот та, свыше немногим данная, тайна привлекать к себе простыми и для других непонятными и невозможными средствами сердца самих врагов своих"11.
      В феврале 1829 г. эскадра Рикорда, получив подкрепление, усилила блокаду Дарданелл. Русские крейсеры осматривали все места, принадлежавшие к проливу, препятствуя какому-либо подвозу продовольствия в Константинополь. С апреля 1829 г. началось безостановочное и непрерывное движение судов различных наций и с разными целями в сторону Дарданелл. Однако это не приостановило блокаду, но еще более придвинуло ее к проливу.
      Разумеется, многие купцы пытались обойти блокаду и провезти в Константинополь обходным путем провиант и оружие, цены на которые в городе ежедневно росли. В качестве такого обходного пути они рассматривали порт Энос (Энез) на побережье Румелии12, откуда можно было вдоль берегов и по рекам провозить товары в Константинополь. При этом возможность использования этого порта мотивировалась тем, что официально блокада на него не распространялась. В связи с этим в марте 1829 г. Рикорд просил голландского консула в Смирне (Измир) Ван Лекена сообщить всем купцам и консулам, "что начальствующий при блокаде Дарданелл и Константинополя российскою эскадрою принял необходимо нужным объявить порт Энос и все прочие гавани до самого залива Контесо в блокаде"13. Таким образом, зона блокады распространялась почти на все побережье Македонии. В Лондоне, где внимательно следили за всеми операциями российского адмирала у Дарданелл, предпринятое им расширение блокады вызвало сильное недовольство. В связи с этой реакцией английских правящих кругов на действия Рикорда Нессельроде по поручению Николая I сообщил 20 мая (1 июня) 1829 г. Гейдену, что в зону блокады Дарданелл, помимо самого пролива, входят только "неотделимые от него Саросский и Энейский заливы, включая устье Марицы"14. Тем самым император, не желая обострения отношений с Великобританией, отменил произведенное Рикордом по собственной инициативе расширение зоны блокады Дарданелл.
      Блокада Дарданелл, сочетавшаяся с подобными же действиями Черноморского флота со стороны Босфора, дала свои плоды. Недостаток продовольствия вынудил Порту ввести нормирование его в столице, но мера эта оказалась малоэффективной. Среди бедных слоев населения, наиболее страдавших от нехватки продуктов и их дороговизны, произошли волнения. Ухудшение положения в столице привело также к активизации группировки в Диване, выступавшей за прекращение военного конфликта с Россией15. В общем, давление на Константинополь, важной составной частью которого была блокада Дарданелл, облегчило победу России в войне с Турцией. Существенным результатом блокады было и то, что ни один турецкий корабль с войсками и снаряжением не вошел в Эгейское море, что способствовало успешному завершению борьбы Греции за независимость.
      В ходе блокады проявились высокие профессиональные качества руководившего ею П. И. Рикорда. По словам историка блокады, опубликовавшего свою статью уже после смерти Рикорда, "сам покойный адмирал до конца дней своих с гордостью вспоминал об этой экспедиции как о труднейшем и удачнейшем из всех его подвигов"16.
      По Адрианопольскому договору от 2(14) сентября 1829 г., завершившему русско-турецкую войну, Порта вынуждена была признать автономию Греции. По Лондонскому протоколу от 3 февраля 1830 г. державы-покровительницы признали независимость Греции, но в сильно урезанных территориальных рамках. Тем же протоколом державы определили форму правления Греции как наследственную монархию. Несмотря на видимое дипломатическое урегулирование греческого вопроса, державы не спешили выводить свои эскадры из греческих вод. Оставался на месте и сухопутный корпус, введенный Францией в августе 1828 г. в Морею.
      К долговременному пребыванию в Греции готовились и русские моряки. В мае 1828 г. на небольшом островке Порос, у берегов Пелопоннеса, была учреждена стоянка русской эскадры. На острове было проведено большое строительство, завершенное в 1829 г. Были сооружены долговременные постройки: главный магазин, хлебный двор, кузница, пристань и даже горячая баня, возведенная в соответствии с русскими привычками17.
      Между тем в составе русской эскадры в Греции произошли серьезные изменения. Все большие корабли постепенно выводились из греческих вод. В связи с этим построенная русскими моряками база на острове Порос была передана греческому правительству. Командующим же оставшимися русскими силами на Средиземном море в январе 1830 г. был назначен контр-адмирал Рикорд.
      П. И. Рикорд непосредственно подчинялся начальнику Главного морского штаба князю А. С. Меншикову, но ввиду важного политического характера его миссии он слал свои донесения также вице-канцлеру К. В. Нессельроде и получал от него инструкции. Инструкция от 4(16) января 1830 г. рекомендовала, как вести себя с Каподистрией и с адмиралами союзных держав. Отношения с президентом Греции должны были быть постоянными и конфиденциальными. Адмирал должен был оказывать главе греческого государства самое усердное содействие в случае угрозы для безопасности страны и для ее внутреннего спокойствия. Что же касается отношений с иностранными адмиралами, то они должны были носить "характер примирения и откровенности"18. Рикорд старался придерживаться этих указаний, хотя выполнение последней рекомендации зависело не только от него.
      Сразу же после прибытия в свободную Грецию из-под Дарданелл Рикорд постарался встретиться с Каподистрией и лично ознакомиться с положением в стране. В результате поездки в Пелопоннес он вынес весьма благоприятное впечатление о первых результатах правления Каподистрии: "Я имел случай объехать часть плодоносной Арголии до Коринфского перешейка и везде слышал благословения, возсылаемые Президенту, которого кроткие поселяне, ныне спокойно земледельческими работами занимающиеся, называют Барбо Iани, т.е. дядюшка или дедушка Иван. Сделав токмо шаг в Морею, можно удостовериться, что такое граф Каподистрия для Греции!... Да поможет ему Всемогущий Бог, под покровительством трех высоких держав, совершить великое для человечества дело возведением Греции в достоинство европейских наций"19.
      Между тем перед Грецией и ее правителем после завершения войны за независимость встали новые серьезные проблемы. Прежде всего речь идет о судьбе населения некоторых греческих территорий, оставшихся после освободительной войны за бортом греческого государства. В их числе были самые большие греческие острова Крит и Самос. Жители этих островов боролись и проливали кровь за общее дело, но державы оставили их в пределах Османской империи. Рикорд, руководствуясь полученными инструкциями, старался содействовать Каподистрии в облегчении положения греков, оставшихся под властью Порты. Так, в его письме президенту от 8(20) февраля 1831 г. говорилось, что египтяне, под господство которых султан передал Крит, препятствуют, вопреки положениям Лондонского протокола 1830 г., эмиграции критян в Грецию. Рикорд предлагал Каподистрии для осуществления эмиграции направить к острову несколько судов в сопровождении одного из русских бригов, "дабы они приняли на борт тех жителей, коим происки египтян мешали до сих пор обрести безопасность"20.
      Со своей стороны Каподистрия сделал все возможное, чтобы облегчить эмиграцию критян в освобожденную Грецию. Однако переселенцы были лишены каких-либо ресурсов и находились в крайней нищете. Обращение Каподистрии к народу с призывом оказать помощь эмигрантам пользы не принесло. Тогда на помощь нищенствующим переселенцам пришел Рикорд. Адмирал провел подписку в пользу беженцев из Крита среди офицеров русской эскадры.
      Было собрано 500 испанских талеров21, которые Рикорд отослал Каподистрии вместе со своим письмом. В ответном письме президент просил передать благодарность русским офицерам за этот "благотворительный поступок": "Он увеличивает число добрых дел, совершенных под великодушным покровительством Вашего превосходительства теми, которые дали уже столько доказательств благодетельного участия своего в пользу Греции"22.
      Не все обстояло благополучно и с передачей греческому государству территорий, которые по решению держав должны были войти в его состав, но продолжали удерживаться турками. Имеются в виду Аттика и большой остров у побережья Румелии Негропонт (Эвбея). Турки не только препятствовали воссоединению этих земель с Грецией, но и продолжали притеснять их жителей. Получив сообщение от Каподистрии о притеснениях, которым турки подвергали население Негропонта, Рикорд послал к острову бриг "Улис". Адмирал сообщал Меншикову 1(13) ноября 1830 г. о результатах этой экспедиции: "Г-н капитан-лейтенант Кротов донес мне, что присутствие русского военного брига произвело там желаемое действие и что, кажется, турки впредь удержатся от притеснений"23.
      Греков (да и не только греков) волновала судьба Афин - древней столицы их государства, вывод из которой турецких войск сильно затягивался. Союзные адмиралы смогли сами ознакомиться с лежащими тогда в развалинах Афинами, посетив их инкогнито вместе с президентом в январе 1831 г. Греки с нетерпением ожидали возвращения им Афин и начала возрождения вечного города. И это относилось не только к жителям новорожденного греческого государства. Имеются сведения, что в ожидании этого события многие греческие семейства из Одессы и Таганрога стали переселяться в Грецию24.
      Между тем внутриполитическая ситуация в Греции к середине 1830-х годов серьезно осложнилась. Против Каподистрии в стране сформировалась оппозиция, которую возглавила региональная элита, недовольная централизаторской политикой президента. Один из очагов ее находился на острове Идра. Судовладельческая олигархия Идры добивалась возмещения военных убытков и приобщения к государственной власти. Опору на континенте она нашла в лице семьи Мавромихалисов, боровшейся за сохранение своей полуфеодальной власти на юге Пелопоннеса. О мотивах действий бея Майны (Мани), горной области Пелопоннеса, Рикорд писал 25 июня (7 июля) 1830 г. Нессельроде: "Бей Майны Мавромихалис, поддержанный своей многочисленной семьей, пользующейся большим авторитетом в стране, пытался разжечь мятеж в Маратониси под предлогом всеобщего недовольства против губернатора, которого президент туда назначил, но на самом деле только для того, чтобы попытаться присвоить доходы этой провинции"25.
      Своекорыстные интересы верхов оппозиции прикрывались конституционалистскими лозунгами, призывами к созыву Национального собрания. Оппозиционные настроения охватили более широкие слои населения после Июльской революции во Франции, поднявшей новую революционную волну в Европе. На руку оппозиции было и охватившее широкие круги общества недовольство подбором Каподистрией людей для своей администрации. Как заметил Рикорд в донесении Нессельроде от 15(27) июля 1831 г., "народ изливает свое недовольство, негодуя не против президента, а против его братьев и окружения"26. Речь идет здесь о братьях президента Виаросе и Августиносе, получивших важные назначения. В том же донесении Рикорд подробно рассматривает причины создавшейся в стране ситуации и ее последствия для русско-греческих отношений.
      Оппозицию поддерживали и поощряли Англия и Франция, недовольные независимым внешнеполитическим курсом Каподистрии. О действиях представителей Англии и Франции, усугублявших ситуацию в стране, Рикорд писал: "Английский и французский резиденты, несмотря на инструкции своих министерств, открыто осуждая членов оппозиции, постоянно адресуя им публичные предупреждения, не прекращают тайно их поддерживать и используют любые средства, чтобы раздуть это пламя раздора". Обострение внутренней обстановки в стране Рикорд связывал и с недостаточностью мер, которые предпринимал Каподистрия для ее стабилизации. По мнению Рикорда, Каподистрия должен был ответить на брошенный ему вызов решительными контрмерами; вместо этого он использует корабли русской эскадры для устрашения мятежников. В результате, продолжал Рикорд, "наши действия выглядят самочинными и способны лишь вызвать ненависть к российскому имени".
      Такие настроения в Греции действительно появились. В качестве примера адмирал приводил отношение к русским жителей острова Порос, являвшегося прежде базой русского флота, а потом превратившегося в один из очагов мятежа: "Жители Пороса, осыпанные благодеяниями со стороны офицеров нашей эскадры, имеющие теперь школу, построенную за счет этих офицеров, - эти островитяне и выжили-то лишь благодаря нам, чьи дома были построены на наши деньги, чьи больные бесплатно лечились у наших врачей... именно эти люди выказывают себя самыми ярыми нашими врагами, как только наша эскадра покинула их остров". И Рикорд столкнулся в Греции с тем, с чем его предшественники - русские адмиралы - не сталкивались, хотя и прежде политика России далеко не всегда отвечала политическим стремлениям греков. Тем не менее влияние России в этой единоверной стране оставалось преобладающим, и антирусских настроений не наблюдалось. Более того, в России греки видели единственную надежду на свое освобождение. В этом отношении характерно высказывание российского дипломата Д. В. Дашкова, посетившего Пелопоннес накануне революции 1821 г. Он писал в донесении посланнику России в Константинополе Г. А. Строганову: "Хотя в[ашему] пр[евосходительству] известна чрезвычайная приверженность всей Греции к России, Вам трудно представить себе, насколько она сильна у несчастных жителей Мореи. Чем большему гнету они подвергаются, тем сильнее они уповают на нашу помощь"27.
      Разумеется, причины происшедших изменений в общественных настроениях в Греции были гораздо более глубокими, чем участие российских кораблей в "устрашении" оппозиции. Дело в том, что в Греции за годы революции влияние России значительно упало, а позиции стран Запада весьма усилились. Вначале реакция и России, и западных держав, в частности Великобритании, на Греческую революцию была одинаково враждебной. Однако вскоре Великобритания, руководствуясь практическими соображениями, предприняла благоприятные для революционной Греции шаги: в 1823 г. она признала ее воюющей стороной, а в следующем году ей был предоставлен английский заем. Большой поддержкой для дела греческой свободы стало и филэллинское движение. Сразу после начала революции в Грецию из западных стран, особенно из Англии и Франции, хлынул поток филэллинов - добровольцев, принявших непосредственное участие в освободительной войне. Но при всех происшедших изменениях тяга к России сохранялась у значительной части греческого народа.
      Вернемся, однако, к донесению Рикорда от 15(27) июля 1831 г., содержащему достаточно реалистическую оценку тогдашней ситуации в Греции. "Не станем ли мы, в конце концов, - писал в заключение адмирал, - после всевозможных жертв, которых нам стоила Греция, свидетелями нового провала, увенчанного анархией, порождаемой недоброжелательством, слабостью и невежеством?". Этот пессимистический прогноз оправдался буквально в те же дни.
      В ночь на 14(26) июля 1831 г. группа идриотов в количестве 150 человек под командованием А. Миаулиса, морского военачальника, захватила на острове Порос суда греческого флота: фрегат "Эллас" и корветы "Идра" и "Спеце". Целью этой диверсии было присоединить флот к силам мятежников, распространить мятеж на всю Грецию и свергнуть правительство. Однако благодаря решительным действиям Рикорда мятежникам не удалось вывести корабли национального флота из гавани Пороса. Тогда мятежники взорвали эти корабли. Уничтожение греческого флота в Поросе привлекает внимание современной историографии. Некоторые историки считают виновником этого трагического события Рикорда, который, якобы готовя нападение на захваченные Миаулисом корабли, вынудил того взорвать их28. Однако это утверждение необоснованно. Как опубликованные, так и неопубликованные российские архивные документы позволяют воссоздать более достоверную картину событий на Поросе в конце июля 1831 г., приведших к гибели греческого флота29.
      После захвата кораблей греческого флота Каподистрия немедленно обратился к командирам союзных эскадр с просьбой содействовать возвращению этих кораблей правительству. Сразу же на этот призыв откликнулся только Рикорд. К этому времени численность российской эскадры в Средиземном море значительно сократилась. В ее состав входили 44-пушечный фрегат "Княгиня Лович" (флагманский корабль), 20-пушечные бриги "Улис" и "Телемак" и люгер "Широкий"30. С этой эскадрой из четырех кораблей адмирал 18(30) июля 1831 г. подошел к Поросу и заблокировал все выходы из порта, чтобы помешать мятежникам вывести захваченные корабли в море. Через пять дней к нему присоединились английская и французская эскадры. Их командиры Лайонс и Лаланд предложили Рикорду вступить в совместные переговоры с Миаулисом, однако адмирал отказался, считая, что такие переговоры придали бы видимость легитимности действиям мятежников Идры. Тогда английский и французский командиры сами вступили в переговоры с Миаулисом. Как позднее сообщил сам глава мятежников, позиция английского и французского командиров во время этих переговоров была двуличной. Формально они осудили действия идриотов и призвали их покинуть Порос, однако Миаулису они доверительно сообщили, что не применят силу против оппозиции, и посоветовали мятежникам создать какой-либо временный орган власти, для того чтобы придать их действиям вид законности31. В тот же день, 25 июля (6 августа) 1831 г., Лайонс и Лаланд покинули Порос, утверждая, что вопрос мог быть решен мирно только в случае уступок со стороны Каподистрии.
      Между тем 27 июля (8 августа) на подступах к Поросу произошло сражение между русскими кораблями и кораблями мятежников. Вызвано оно было агрессивными действиями идриотов. В этот день с Идры к Поросу мятежникам на подкрепление прибыл корвет. Он подошел к проходу Монастырской бухты. На острове этот проход блокировали бриг "Телемак" и люгер "Широкий". Командир "Телемака" послал к корвету шлюпку с целью предупредить его, что доступ в бухту закрыт. По шлюпке с корвета было сделано несколько ружейных выстрелов. К обстрелу русских кораблей присоединились и захваченный мятежниками на острове форт, и стоявший у форта корвет. Нападение мятежников не осталось безнаказанным. Как говорится в российском описании завязавшегося сражения: "30 июля (11 августа) контр-адмирал Рикорд подал сигнал атаковать мятежников. В самом начале один греческий корвет был взорван и еще один выведен из строя. Эта атака вызвала такой ужас среди идриотов, что большинство членов экипажа фрегата "Эллас", корвета "Идра", а также паровых судов, находившихся в поросском порту, разбежались в разные стороны"32. Обе стороны понесли в сражении потери; у русских погибло 6 человек, а 13 - оказались тяжело ранеными.
      После этого сражения Рикорд получил сообщение от французского офицера Вайяна, прибывшего к Поросу на бриге "Актеон", чтобы наблюдать за происходящим, что Миаулис собирается уничтожить фрегат "Эллас", если он подвергнется нападению со стороны русских судов. Но Рикорд не собирался нападать на Миаулиса и давать ему тем самым повод для осуществления столь преступного замысла. Однако помешать его осуществлению не смог. По этому поводу в его донесении Меншикову от 2(14) августа 1831 г. говорилось: "Не желая быть причиною совершения мятежниками столь отчаянного намерения лишить греческое правительство всей почти, можно сказать, морской силы, а довольствуясь тем, что привел его (Миаулиса. - Г. А.) в ничтожное положение, хотел спокойно дожидать возвращения гг. Лаланда и Лайонса, чтобы при них все кончить. Утром 1-го августа, находясь на молитве, я услышал сильный треск и, выбежав из шханцы, взоры мои поражены были ужасною картиною взрыва на воздух корвета "Идра" и фрегата "Эллас""33. В результате греческий флот лишился двух наиболее боеспособных и лучше всего оснащенных судов. Это было тяжелое преступление. Кроме того, произошло беспрецедентное в истории русско-греческих отношений сражение греков с русскими.
      Свое глубокое возмущение действиями мятежников выразил командующий греческим флотом К. Канарис. Он писал И. Каподистрии 1(13) августа 1831 г., в половине двенадцатого утра, с Пороса: "Миаулис только что предал огню фрегат "Эллас" и корвет "Идра". Пусть виновник этого чудовищного варварства будет проклят навек"34.
      Акцию Миаулиса резко осудили и некоторые другие греческие моряки. 24 августа (5 сентября) группа моряков обратилась к Каподистрии с просьбой довести до сведения Николая I их возмущение действиями идриотов, "осмелившихся открыть огонь против благодетелей Греции, русских"35. Сам Каподистрия резко осудил действия идриотов и одобрил ответные меры Рикорда. В письме адмиралу от 19(31) августа 1831 г. он выразил ему "признательность Греции за содействие, которое оказано ей императорской эскадрой"36.
      У самого же Рикорда события на Поросе оставили тяжелый осадок не только из-за действий Миаулиса, но и из-за позиции его коллег, фактически поощрявших мятежников. Это поведение командующих английской и французской эскадрами вызвало резкую реакцию Рикорда. В письме, которое он направил им 25 июля (6 августа) 1831 г., содержалось весьма недвусмысленное предупреждение, "что если вы найдете неудобным содействовать мне в усмирении беспорядков, возбужденных в Архипелаге и которые стремятся к ниспровержению правительства, устроенного августейшим вмешательством государей, покровителей Греции, я сочту себя исключенным из союза"37.
      Это высказывание Рикорда вызвало недовольство Нессельроде, считавшего, что оно может осложнить отношения России с другими державами - покровительницами Греции. В этой связи Х. А. Ливену, уполномоченному России на Лондонской конференции по греческому вопросу, поручалось "разъяснить" своим коллегам, что высказывание адмирала есть не что иное, как "язык моряка, чьи поступки стоят больше, чем слова"38. В письме же самому Рикорду от 6(18) сентября 1831 г. вице-канцлер настоятельно рекомендовал соблюдать сдержанность во взаимоотношениях с командующими английской и французской эскадрами39. В то же время император одобрил действия русских моряков у Пороса. На докладе Меншикова об этих событиях Николай I написал: "Кажется, А[дмирал] Рикорд исполнил свой долг, а что наши моряки храбро дерутся, то нам не новое"40. В декабре 1831 г. Рикорд был произведен в чин вице-адмирала, а российская эскадра в Греции была подкреплена еще тремя кораблями.
      После событий на Поросе Рикорд продолжал поддерживать национальное правительство Каподистрии и бороться против идриотов и их союзников. При этом силовым методам он предпочитал переговоры с целью смягчения противоречий между властью и оппозицией. Так, он установил (с согласия Каподистрии) контакты с двумя главными очагами оппозиции: островом Идра и горной областью Майна. Вступить в переговоры с мятежниками Идры Рикорд пытался еще до поросских событий. 12(24) мая 1831 г. он с этой целью отправил на остров генерального консула в Морее И. И. Власопуло на фрегате "Елисавета". Но экспедиция эта не дала каких-либо результатов. Как доносил 1(13) июня Рикорд Меншикову, его представитель, "употребя все средства убеждения, не мог склонить старшин сего острова к покорности греческому правительству и они остаются в том неповиновении"41.
      Более успешными были контакты, которые осуществил сам Рикорд с Петробеем Мавромихалисом, вождем майнотов. 22 сентября (4 октября) 1831 г. он пригласил Петробея, находившегося под арестом в Навплии, на обед на борт своего корабля. По мнению адмирала, глава мятежников Майны был настроен весьма примирительно: "На убеждения мои Петро Бей уверял меня, что все сии беспорядки вскоре кончатся и изъявлял большое желание покориться законному правительству". Со своей стороны, писал Рикорд, "президент намерен был непременно оказать ему милость и отпустить в свое отечество. Сие средство ему казалось надежнейшим к возстановлению спокойствия в Майне". Была достигнута договоренность о встрече предводителя мятежных горцев с президентом Греции: она была намечена на 26 сентября (8 октября) 1831 г. Встреча эта, к организации которой Рикорд приложил большие усилия, если бы она состоялась, могла бы спасти жизнь президенту. Но в последний момент Каподистрия отменил ее, как утверждают, из-за раздражения, которое вызвала у него полученная в тот день с утренней почтой английская газета с грубыми нападками на него и на Грецию. А на следующий день, 27 сентября (9 октября) 1831 г., президент был злодейски убит сыном и братом Петробея.
      Рикорд тяжело переживал гибель этого выдающегося государственного деятеля, с которым его связывали дружеские отношения. В донесении Нессельроде от 8(20) октября он писал о том неподдельном горе, которое вызвала эта весть в сердцах греков: "Убийство президента погрузило Грецию в глубокий траур. Нация чувствует большую потерю, которую она понесла, и слезы, проливаемые греками, являются настолько же доказательствами, опровергающими утверждения о непопулярности графа Каподистрии и о ненависти, которую к нему испытывали"42.
      Гибель Каподистрии была не только большой человеческой трагедией. Она во многом определила те бедствия и тяготы, которые Греция испытала после убийства президента. Если бы не это трагическое событие, то в Греции, весьма вероятно, произошла бы мирная передача власти новому правителю, уже намеченному державами-покровительницами: баварскому принцу Оттону. В действительности же период от убийства Каподистрии до прибытия в страну баварского короля (октябрь 1831 г. - январь 1833 г.) стал для греческого народа периодом тяжелейших испытаний.
      Н. Драгумис, видный политик того времени, ярко описал в воспоминаниях ту пору смуты: "Та мешанина страстей, раздоров, бунтов, отмщений, междоусобиц, незаконных властей, еще более незаконных собраний, иностранного вмешательства, покушений на национальное достоинство, упадка общественных и частных нравов, лишения народа его прав, расхищения государственного имущества - в общем, весь этот беспорядок после смерти Президента, скажу вам, был таким, какого Греция никогда, даже при самых тяжелых обстоятельствах, не видела до этого"43.
      Правда, попытки сохранить политическую стабильность в стране предпринимались и в этот период. Такой попыткой был созыв 5-го Национального собрания 5(17) декабря 1831 г. в Аргосе. Собрание избрало брата Иоанна Каподистрии Августиноса сначала председателем греческого правительства, а затем временным президентом Греции. Российское правительство признало передачу власти А. Каподистрии и обещало новому главе Греции всяческую поддержку.
      Хотя формально Англия и Франция также установили отношения с А. Каподистрией, но фактически они все более неприкрыто поддерживали мятежников Идры. Нессельроде писал 22 декабря 1831 г. (3 января 1832 г.) послу в Лондоне Ливену о позиции дипломатических представителей этих держав в Греции: "Резиденты Франции и Англии упорно продолжают оказывать покровительство зачинщикам мятежа на Идре и в то же время используют любую возможность, чтобы очернить и дискредитировать деятелей и действия администрации, пришедшей на смену той, которую возглавлял покойный президент"44. Здесь следует добавить, что командующие эскадрами Англии и Франции были еще более ярыми защитниками мятежников Идры, чем резиденты. Под их давлением Рикорд должен был отказаться от блокады бунтующего острова. Но он не подписал предложенную ему декларацию, разрешавшую судам идриотов выходить в море без документов, выданных им греческим правительством, и сохранил тем самым за собой право такие суда задерживать45.
      Взвешенная позиция Рикорда в политической борьбе, его уважение к памяти Каподистрии снискали ему большой авторитет в греческом политическом мире. Это нашло отражение в решении 5-го Национального собрания от 4(16) марта 1832 г. предоставить адмиралу греческое гражданство. В решении говорилось: "Г[осподин] адмирал, чувства благосклонности, которые В[аше] П[ревосходительство] постоянно питали к Греции, и отличные и полезные услуги, оказанные Вами ей... снискали Вам, г[осподин] адмирал, признательность означенного собрания, которое для того, чтобы показать Вам, как оно умеет ценить Вашу благородную деятельность, желает считать Вас в числе граждан Греции"46.
      15(27) марта 1832 г. собрание в Аргосе прекратило свою деятельность, а вскоре на политической сцене Греции снова произошла большая перемена. Правление временного правителя Греции А. Каподистрии оказалось действительно временным, оно продолжалось лишь две недели: не будучи в состоянии утвердить свою власть, в ночь на 31 марта (12 апреля) 1832 г. он покинул Навплию и отправился на свою родину Керкиру (Корфу). Среди немногих лиц, которые знали о его отъезде, был Рикорд. Он предоставил в распоряжение А. Каподистрии бриг "Парис", на котором тот вывез прах своего брата и перезахоронил его на Керкире. Так российский адмирал отдал долг памяти первому президенту Греции.
      В начале марта 1832 г. в Греции стало известно об избрании державами баварского принца Оттона греческим королем. Однако политическая нестабильность в стране не только сохранилась, но и усилилась. В этой нестабильной ситуации возросло влияние находившихся в стране представителей держав-покровительниц и особенно влияние командующих их эскадрами. Греческий политический мир разделился в соответствии с его внешнеполитической ориентацией, на "английскую", "российскую" и "французскую" "партии". Сенат - единственный легальный орган, признанный державами, - предпринимал попытки создать в стране какое-то подобие центрального управления. Он создавал одну за другой административные комиссии - то из пяти, то из семи, то из трех членов, - но все они были одинаково неработоспособны из-за разногласий их участников, принадлежавших к разным партиям. Причиной паралича в деятельности этих комиссий было также и полное отсутствие средств в государственной казне. Поэтому 5-е Национальное собрание обратилось к резидентам и адмиралам держав-покровительниц с просьбой предоставить Греции заем в счет будущих субсидий, которые они ждали от держав. Рикорд был единственным из представителей держав, кто откликнулся на эту просьбу. Он решил выделить в качестве займа из средств, выделенных на содержание эскадры, 10 тыс. испанских талеров47.
      В условиях острой политической борьбы между различными группировками их руководители обращались за помощью к представителям держав, чьи военные силы находились в Греции. Помощь эта оказывалась, что, разумеется, было вмешательством во внутренние дела Греции. Обвинения такого рода в некоторых исторических трудах содержатся и в отношении Рикорда. Так, Драгумис характеризовал российского адмирала как "одаренного человека", "честолюбивого, смелого, в высшей степени деятельностного, сверх необходимости вмешивавшегося в дела Греции"48. Вмешательство Рикорда в дела Греции, в пределах необходимого или сверх того, действительно имело место. Это происходило в условиях, когда другие державы тройственного союза весьма активно поддерживали свои "партии" в Греции. Особенно этот относится к Франции. У этой державы в Греции находились не только военные корабли, но и сухопутные войска. Французский контингент был введен в августе 1828 г. в Пелопоннес для ускорения вывода оттуда армии Ибрагим-паши. Хотя египетский полководец и его армия в сентябре того же года покинули Пелопоннес, французы не спешили выводить собственные силы с греческой территории. Более того, французское военное присутствие в Греции было значительно расширено. К концу 1832 г. французы взяли под свой контроль ряд пунктов в стране, в том числе Навплию. Французские военные активно поддерживали "французскую партию" в Греции и преследовали сторонников "русской партии", состоявшей главным образом из приверженцев Каподистрии.
      Рикорд в донесении Нессельроде писал 21 июня (3 июля) 1832 г. о начавшейся в апреле деятельности семичленной административной комиссии, где преобладали приверженцы Запада: "Административная комиссия, которая возвела в принцип увольнение всех служащих прежнего правительства, не перестает проводить против них все виды репрессий. Никто не защищен от преследований правительства, и вожди румелиотов служат для него орудием, для того чтобы подвергать оскорблениям и притеснениям всех тех, кто остался до последнего дня верен своей присяге". Одной из многочисленных жертв этих репрессий стал полковник Д. Каллергис, который при правлении И. Каподистрии командовал корпусом регулярной кавалерии и пользовался особой благосклонностью президента. Чтобы избавить его от преследований, Рикорд дал ему возможность покинуть Навплию и ожидать прибытия баварского короля в более безопасном месте49.
      Рикорд поддерживал и защищал и других сподвижников И. Каподистрии; среди них был и один русский. Как уже говорилось, много филэллинов-добровольцев из разных стран Европы и США приняли непосредственное участие в вооруженной борьбе греков за освобождение. Из русских филэллинов долгое время в литературе фигурировало только одно имя - Н. А. Райко. Новейшие изыскания в российских и греческих архивах позволили значительно пополнить список русских филэллинов50. Но, действительно, только Райко смог занять выдающееся место на греческой военной службе при правлении И. Каподистрии. После убийства президента Райко решил добиваться разрешения на возвращение в Россию, и Рикорд оказал ему поддержку в этом деле. "Г-н Райко, - писал он 8(20) октября 1831 г. Нессельроде, - русский дворянин, бывший поручик гвардейского драгунского полка, а в настоящее время подполковник греческой службы, главный начальник артиллерии и директор Центральной военной школы в Навплии, просит разрешения вернуться в Россию. Г-н Райко пользовался безграничным доверием и большим уважением Президента и больше того, осмелюсь это сказать, его особой дружбой". Адмирал просил вице-канцлера вмешаться в дело на стороне Райко, что, по его словам, "было бы актом справедливости в отношении человека, который столь справедливо пользуется в Греции наилучшей репутацией"51.
      В условиях, когда после смерти Каподистрии в Греции царили беззаконие и произвол, Рикорд пытался защитить ее граждан от насилий и грабежей. Ввиду того, что население Навплии страдало от бесчинств необузданной солдатни, Рикорд обратился к своим английскому и французскому коллегам с предложением ввести в город объединенный контингент для поддержания порядка, но получил отказ. Тогда командующий российской эскадрой решил действовать самостоятельно и высадил 100 человек для охраны наиболее важных пунктов в городе. Как он писал 7(19) апреля 1832 г. Нессельроде, "несмотря на небольшое число матросов, находившихся к настоящему моменту в моем распоряжении, эта мера, осуществленная с тем неустанным рвением, которое отличает русского солдата, имела полный успех. Гражданская гвардия была сформирована горожанами, и попытки нарушения порядка, провоцируемые мятежниками и их агентами, были пресечены в результате присутствия и проявления вооруженной силы"52. Но появление русских солдат на улицах Навплии вызвало неприязненную реакцию союзных адмиралов, по требованию которых Рикорд должен был вскоре солдат оттуда вывести. Как он сообщал Нессельроде 15(27) апреля 1832 г., численность российского контингента была уменьшена до 20 человек и функция его была ограничена охраной дипломатического представительства России53.
      Более успешной была попытка Рикорда спасти остров Спеце от преследований французского адмирала Гюгона. Жители этого острова вызвали гнев адмирала тем, что отказались принять в качестве губернатора Н. Скуфаса, принадлежавшего к "французской партии". Гюгон обвинил специотов в пиратстве и составил соответствующую декларацию от имени командиров союзных держав. Рикорд подписал эту декларацию, но на условии, что она будет опубликована лишь после того, как офицеры, представители трех держав, посетят Спеце и проверят справедливость выдвинутых против островитян обвинений. Офицеры, посетившие остров, не нашли там каких-либо следов пиратства. В результате, согласно донесению Рикорда от 21 июня (3 июля) 1832 г., "декларация была аннулирована и враждебные планы г-на Гюгона не имели каких-либо последствий"54.
      Усилия Рикорда по оказанию поддержки "русской партии" осуществлялись в очень непростой обстановке. Она осложнилась в результате прихода к власти в апреле 1832 г. семичленной административной комиссии. При ней в стране усилилась антирусская пропаганда. Жертвой необоснованных обвинений стал и сам Рикорд. В его донесении Нессельроде от 31 июля (12 августа) 1832 г. говорилось: "Новое правительство со времени вступления в свои обязанности не перестает показывать глубокую ненависть ко всему, что является русским. Газета "Минерва" служит ему орудием для того, чтобы распространять ложь, пригодную для удовлетворения его враждебности. Статьи против меня вставлены в этот листок, но я счел невозможным унизить себя до того, чтобы опровергать измышления, абсурдность которых, впрочем, всем здесь известна"55.
      Рикорд постоянно подвергался нападкам и со стороны командующих английской и французской эскадрами за его сотрудничество с определенными политическими силами Греции. По поручению своего правительства обвинения против Рикорда предъявлял и британский посол в Петербурге У. Хейтсбери. Хотя руководство России и отвергало эти обвинения, но, стремясь не обострять отношения с англо-французским блоком, постоянно призывало адмирала сохранять гармонию в общении с его коллегами. Сам же Рикорд считал нужным поддерживать, нравилось ли это кому-нибудь или нет, "русскую партию" в ее усилиях по прекращению междоусобицы и достижению национального согласия. Это показывает эпизод с приездом в Навплию Т. Колокотрониса.
      Колокотронис, выдающийся полководец войны за независимость и военный правитель Пелопоннеса, выступил с инициативой объединить военных представителей Пелопоннеса и Румелии, для того чтобы положить конец гражданской войне и анархии в стране. Кроме того, в канун прибытия в Грецию иностранного правителя с иностранными солдатами греческие предводители стремились зафиксировать наличие в стране национальной военной силы.
      Рикорд поддерживал эти стремления. Он принял на своем корабле Колокотрониса, прибывшего в Навплию 26 августа (7 сентября) 1832 г. Узнав о его пребывании на флагманском корабле российской эскадры, английский и французский адмиралы потребовали выдворить из столицы главу "русской партии", так как он якобы прибыл туда для того, чтобы свергнуть правительство. Но Рикорд отверг это требование. Как он утверждал в своем донесении Нессельроде от 1(13) сентября 1832 г., целью прибытия Колокотрониса в Навплию было положить конец кровопролитию и примирить враждующие партии.
      Знаменитый полководец и политик пробыл на борту русского военного корабля четыре дня. За это время у него было много встреч с сенаторами, также он договорился о примирении с большей частью румелиотских вождей. Рикорд, предвидя, что его отношения с Колокотронисом могут вызвать новые нападки на него со стороны представителей Англии и Франции, считал свои действия вполне обоснованными и необходимыми. Но, предполагая возможность упреков в свой адрес из Петербурга, он писал Нессельроде в донесении от 1(13) сентября 1832 г., что, "доставляя средства к восстановлению мира, спокойствия и нормального положения, я не думаю, что я вышел за рамки моих обязанностей и без страха представляю мое поведение на суждение Вашего превосходительства"56. В ответ Нессельроде, не давая какой-либо прямой оценки действий адмирала в данном конкретном случае, в очередной раз напомнил ему, насколько важно, "чтобы Вы старались оставаться в соединении с Вашими коллегами и тщательно избегать всякого предмета дискуссий или несогласия с ними"57.
      Попытки Рикорда содействовать национальному согласию и прекращению междоусобиц эффекта не дали. Более того, французы, действуя в интересах главы "французской партии" И. Коллетиса, установили свое господство в Навплии и стали притеснять членов Сената, состоявшего в основном из сторонников "русской партии". В связи с этим сенаторы решили покинуть Навплию и перебраться в более безопасное место. Но осуществить это намерение решились лишь семь сенаторов - меньшинство членов этого органа. В ночь на 28 ноября (10 декабря) 1832 г. они тайно отплыли из Навплии и перебрались на остров Спеце.
      Здесь они образовали временное греческое правительство, которому собирались вручить, до прибытия Оттона, кормило правления. Пост председателя временного правительства был предложен Рикорду. По словам автора исторического очерка о греческой войне за независимость, выбор этот объяснялся тем, "что за все время пребывания своего в водах Греции Петр Иванович Рикорд снискал всеобщее расположение греческого народа, любившего его за дознанные всеми чувства живейшей симпатии к греческому народу, его прямоту и твердость характера и за то, что русский адмирал пользовался более всех других искреннейшею дружбою покойного президента графа И. Каподистрии". Законность этого выбора сенаторы мотивировали тем, что, как уже говорилось, 5-е Национальное собрание предоставило Рикорду право греческого гражданства58. Разумеется, избрание адмирала российского императорского флота главой греческого правительства могло иметь лишь символическое значение, и Рикорд отклонил эту честь.
      Следует сказать, что в Петербурге не получили сколько-нибудь достоверной информации о столь значительном событии, как бегство части греческого сената из Навплии. Рикорд сообщал, что он противился этому отъезду и направил сенату соответствующее письмо59. При этом адмирал не упомянул, что сам переезд сенаторов произошел при помощи российской эскадры. Нессельроде в письме от 31 января (12 февраля) 1833 г. выразил удовлетворение в связи с тем, что Рикорд не был согласен с выездом сената из столицы, но выражал сожаление, что адмирал обратился к сенату сам, а не сделал это через барона П. И. Рикмана, поверенного в делах России в Греции. В подобном случае, продолжал вице-канцлер, это показало бы, что "люди, которые представляют Россию в Греции, действуют всегда на основании тех же самых инструкций и в самом совершенном согласии"60. Здесь вице-канцлер весьма прозрачно намекает, что между адмиралом и поверенным в делах отношения были не лучшими. Рикорд никак не мог согласиться с мнением Рикмана о необходимости смягчить свою позицию в сношениях с английскими и французскими резидентами и адмиралами и идти им на уступки. Когда Рикорд получил это письмо, в Греции произошла коренная смена власти.
      25 января (6 февраля) 1833 г. в Навплию прибыл на английском фрегате "Мадагаскар" баварский король Греции Оттон. Вскоре после начала баварского правления Николай I решил вернуть русские корабли на родину. В июне 1833 г. российские суда, одно за другим, покидали воды Греции. Через Константинополь вернулся в Россию и вице-адмирал. Рикорд мог покинуть Грецию с высоко поднятой головой: русские моряки под его командованием в 1828 - 1829 гг. внесли достойный вклад в освобождение Греции. В последующие годы адмирал в трудной борьбе со своими "коллегами" твердо поддерживал национальные силы Греции, стремившиеся сохранить дружественные русско-греческие отношения.
      По возвращении в Россию Рикорд занимал ряд высших должностей в военно-морском флоте. Одновременно он активно занимался научной и общественной деятельностью, был членом Санкт-Петербургской академии наук, Московского университета, ряда научных и технических обществ. В эти мирные годы Рикорд часто делился с друзьями воспоминаниями о своих походах по разным морям и океанам. Воспоминания его о походе на Средиземное море были смешанными. Как уже говорилось, адмирал до конца своих дней с гордостью вспоминал об осуществленной им зимней блокаде Дарданелл. В то же время, по сообщению его биографа, общавшегося с адмиралом в последние годы его жизни, из Греции "вынес он, вместе со славою, тяжелые воспоминания о смерти Каподистрии и о кознях начальников английской и французской эскадр, которые втайне действовали против Рикорда и несчастного президента Греции"61.
      П. И. Рикорд скончался 16(28) февраля 1855 г. в возрасте 78 лет. Смерть настигла его на боевом посту: после начала Крымской войны он был назначен командующим эскадрой, которая должна была защищать Кронштадт от вошедшего в Балтийское море английского флота.
      О человеческих качествах и достоинствах выдающегося российского адмирала известный журналист Н. И. Греч писал: "Природа одарила его умом ясным, проницательным и твердым. Он умел найтись в самых затруднительных обстоятельствах жизни и службы; ясно понимал свое положение и средства, и действовал по избранному пути неуклонно, безостановочно, внимая только голосу долга и чести"62.
      Пять лет, проведенных этим выдающимся мореплавателем и доблестным военным моряком в Греции, представляют важную страницу в истории традиционных русско-греческих связей. Эта "греческая" страница в биографии Рикорда заслуживает дальнейшего изучения, основанного на привлечении новых источников, в особенности архивных.
      Примечания
      1. Единственным известным нам исключением является книга: Палеолог Г., Сивинис М. Исторический очерк народной войны за независимость Греции и возстановления королевства при вмешательстве великих держав России, Англии и Франции, т. I-II. СПб., 1867. Авторы использовали архив П. И. Рикорда, предоставленный в их распоряжение вдовой адмирала Л. И. Рикорд.
      2. См.: Внешняя политика России XIX и начала XX века, т. 15, 16, 17. М., 1992, 1995, 2005.
      3. Общий морской список, ч. 4. СПб., 1890, с. 666 - 667.
      4. Греч Н. Биография адмирала Петра Ивановича Рикорда. - Морской сборник, т. XIX, N 11. СПб., 1855, с. 3.
      5. Внешняя политика России..., т. XV, с. 721.
      6. Там же, с. 18 - 19.
      7. Блокирование Константинополя эскадрою под начальством г-на контр-адмирала Рикорда. - Записки Ученого комитета Морского штаба Его Императорского величества, ч. VI. СПб., 1830, с. 185.
      8. Коллингвуд Кудберт (1750 - 1810)- адмирал, соратник Нельсона, командовавший британским флотом в Средиземном море.
      9. Мосолов К. Обозрение действий эскадры под начальством контр-адмирала Рикорда в Средиземном море. - Морской сборник, т. XIX, N 11. СПб., 1855, с. 21 - 22.
      10. Блокирование Константинополя..., с. 190 - 191.
      11. РГА ВМФ, ф. 315, оп. 2, д. 66, л. 79.
      12. Румелия - в начале XIX в. значительная часть Европейской Турции, включавшая в себя континентальную Грецию.
      13. РГА ВМФ, ф. 315, оп. 2, д. 66, л. 88. Исторический журнал 1829 и 1830 годов.
      14. Внешняя политика России..., т. XVI, с. 208.
      15. Шеремет В. И. Турция и Адрианопольский мир 1829 г. М., 1975, с. 52 - 53.
      16. Мосолов К. Указ. соч., с. 23.
      17. Полевой В. М. Искусство Греции. Новое время. М., 1975, с. 192 - 193.
      18. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1830, д. 221, л. 42.
      19. См.: Буря и ея действие на фрегат Елисавету под начальством К. Л. Чистякова. - Записки Ученого комитета Морского штаба Его Императорского величества, ч. VI, с. 214 - 215.
      20. Внешняя политика России..., т. XVII, с. 261 - 262.
      21. Испанский талер, широко циркулировавший в те годы в Греции, был равен приблизительно пяти рублям ассигнациями.
      22. РГА ВМФ, ф. 315, оп. 2, 1830 - 1831, д. 67, л. 220 - 221.
      23. Там же, ф. 205, оп. 1, д. 557, л. 18.
      24. Там же, ф. 315, оп. 2, 1830 - 1831, д. 67, л. 180 - 181. Афины были переданы Греции только в апреле 1833 г.
      25. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1830, д. 221, л. 3. Маратониси- населенный пункт на побережье Лаконии (Южный Пелопоннес).
      26. Внешняя политика России..., т. XVII, с. 424.
      27. Международные отношения 1815 - 1830 гг. М., 1983, с. 118.
      28. Woodhouse C.M. Capodistrias: the Founder of Greek Independence. London, 1973, p. 490; Λουκος X. H αντιπολιτευσ& #951; κατα του Κευβρνητη Ιω. Καποδιστρια. Αθηνα, 1988, σ. 338.
      29. Внешняя политика России..., т. XVII, с. 464 - 471; АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1831, д. 222, л. 23 - 49.
      30. Люгер - одномачтовое парусное судно, вооруженное 10 - 16 пушками небольшого калибра.
      31. Λουκος X. О. π., σ. 333.
      32. Внешняя политика России..., т. XVII, с. 464.
      33. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1831, д. 222, л. 36.
      34. Correspondence du Comte J. Capodistrias, President de la Grece, t. IV. Geneve - Paris, 1839, p. 343.
      35. Мосолов К. Указ. соч., с. 36.
      36. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1831, д. 222, л. 23.
      37. Палеолог Г., Сивинис М. Указ. соч., т. II, с. 75 - 76.
      38. Внешняя политика России..., т. XVII, с. 469.
      39. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1831, д. 222, л. 15 - 17.
      40. Мосолов К. Указ. соч., с. 34.
      41. РГА ВМФ, ф. 205, оп. 1, д. 557, л. 45. Несмотря на секретный характер миссии И. И. Власопуло, о ней стало известно французскому резиденту в Греции А. Руэну. Согласно его сведениям, в ходе этой миссии идриотам были сделаны от имени И. Каподистрии более выгодные, чем прежде, предложения для урегулирования их претензий к правительству. - Λουκος X. О. π., σ. 317.
      42. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1831, д. 222, л. 97.
      43. Vacalopoulos A. Histoire de la Grece modeme. Saint-Just-la-Pendue, 1975, p. 130 - 131.
      44. Внешняя политика России..., т. XVII, с. 645.
      45. Там же, с. 646.
      46. Палеолог Г., Сивинис М. Указ. соч., приложения, с. 212.
      47. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1832, д. 238, л. 63.
      48. Iστορια του Eλληνικου 'Eθνους. Aθηναι, 1975, σ. 575.
      49. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1832, д. 238, л. 85 - 86.
      50. См.: Арш Г. Л. Греческая революция 1821 - 1829 гг.: люди и события. - Россия и Греция: история и современность. М., 2008, с. 33 - 34.
      51. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1831, д. 222, л. 104. Николай I разрешил Н. А. Райко вернуться в Россию, и тот прибыл в Одессу в середине 1832 г. См.: Достян И. С. Русский участник греческой революции. - Вопросы истории, 1978, N 4, с. 214.
      52. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1832, д. 238, л. 60.
      53. Там же, л. 65.
      54. Там же, л. 88.
      55. Там же, л. 92.
      56. Там же, л. 113.
      57. Там же, л. 127.
      58. Палеолог Г., Сивинис И. Указ. соч., т. II, с. 244 - 245.
      59. Текст этого письма от 11(23) ноября 1832 г. см.: АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1833, д. 128, л. 3.
      60. Там же, л. 53.
      61. Мельницкий В. Адмирал Петр Иванович Рикорд и его современники. СПб., 1856, с. 220.
      62. Греч Н. Указ. соч., с. 16.