Чжан Гэда

Татаро-монгольское нашествие

29 posts in this topic

Очень печально, что из новых школьных учебников по истории хотят исключить термины "татаро-монгольское нашествие" и "татаро-монгольское иго". Делается это из соображений политкорректности, но выдает дремучую безграмотность авторов идеи - современные татары Сибири и Казани - это иной народ, к татаро-монголам не имеющий прямого отношения (с крымскими сложнее - они, в основном, происходят от тех самых, начавших знакомство с Русью на Калке в 1223 г.).

 

Кроме того, сильно популяризуется евразийская блажь о том, что "был союз Руси с Ордой" и это было великим благом для русских. О всяких фриках молчу вообще - в пристойном месте говорить о них - моветон.

 

Предлагаю тут поднять этот вопрос, чтобы было понятно, ЧТО же было в те годы на самом деле?

2 people like this

Share this post


Link to post
Share on other sites


532057_original.jpg

Это череп русского воина, найденный недавно во Владимире при вскрытии санитарного захоронения времен монгольского нашествия. На черепе видны три травмы, две не смертельные, первая от стрелы, вторая от сабли и лишь последняя, смертельная в висок от булавы. Воин, истекая кровью, бился до последнего...

Однако, данные последних археологических открытий вряд ли попадут в путинский "единый учебник по истории", в котором сами понятия "татаро-монгольское иго" и "татаро-монгольское нашествие" стыдливо заменены безобидной травоядной "системой зависимости русских земель от ордынских ханов". И это несмотря на то, что словосочетание "татарское иго" впервые появилось аж в 1660 году (в "Сказании о Мамаевом побоище"). Однако идеологическая целесообразность в очередной раз взяла верх над здравым смыслом и исторической правдой. Уж очень не хочется власти и ее евразийским приспешникам признавать, что русские дрались с татарами, превосходящими русских числом, по сути один на один, без союзников. Вот видимо и решили современных татар (потомков волжских булгар) и среднеазиатских гастарбайтеров не обижать. Евразийцы и Фоменко рукоплещут.

Наконец-то их фантасмагории о союзе Руси и Орды, отрицания факта нашествия и последующего за ним татаро-монгольского ига приняты в качестве официальной исторической доктрины. А что до истины - им плевать.

Что ж. Вернемся однако в реальность. А реальность такова: в последние несколько лет были обнаружены несколько так называемый санитарных захоронений времен "Западного" похода Батыя на Русь, которые красочно демонстрируют какой это был "союз". Но сначала, для затравки, цитата из Льва Николаевича Гумилева ("В какое время мы живем"):

Углич не сопротивлялся татарам. Все население попряталось в лесу, за исключением купцов, которым жалко было бросать свое имущество и которые заключали соглашение с татарами о выплате небольшой контрибуции лошадьми и продуктами в обмен на пайдзу - охранную грамоту от татар. Так уцелел Углич, и не он один, уцелела Кострома, Тверь, Ярославль - все города по Волге уцелели именно потому, что они заключили мир с татарами и монголами. Какое там завоевание! Какое там иго - не было его!

К Ярославлю мы еще вернемся. Итак,

Владимир
539163_original.jpg

Летом 2011 г. сотрудниками «Владимирского областного центра археологии при ВлГУ» были проведены исследования на участке строительства по ул. Златовратского д.1. Впервые было обнаружено массовое захоронение большого количества людей, с огромной долей вероятности, погибших в результате осады города монголо-татарами в феврале 1238 г.
Захоронение было осуществлено в хозяйственной яме внутреннего двора древнерусской усадьбы, сожженной во время взятия города. Об этом свидетельствует большое количество элементов сгоревших деревянных конструкций и зерна, также найденных в этой яме.

Общее число погребенных – не менее 50 человек. Из них не менее 36 – взрослые, возраст которых 20-25 – 40-50 лет. 13 – дети и подростки (28% от общего числа погребенных), от новорожденных (до 3 месяцев) до детей 11-12 лет. 1 – подросток возрастом от 12-15 лет. Травмы у детей сравнимы по характеру с травмами взрослых, но единственным типом травм являются переломы костей черепа. Практически все детские черепа находятся во фрагментированном состоянии.

Обращает на себя внимание половой состав: количество мужчин чуть больше (53%), чем количество женщин (47%), что косвенно подтверждает отсутствие врагов в захоронении, поскольку примерно соответствует обычной пропорции полов русского горда. Особенностью данного захоронения является практически полное отсутствие людей пожилого возраста, что отличает данное захоронение от захоронений так называемых "палеонтологических" (курганных). Анализ полученных данных позволяет заключить, что в представленной выборке также довольно обычное для Владимира тех времен соотношение взрослого и детского компонента.

532745_original.jpg

Череп женщины-славянки 30-40 лет, настигнутой и убитой всадником сзади (рубленная рана).

Следует отметить, что данное захоронение характеризуется очень высоким процентом травм, несовместимых с жизнью. Характер травм позволяет однозначно интерпретировать их как полученные в результате нападения отряда вооруженных всадников.

Все травмы могут быть разделены на 2 большие группы рубленые и колотые, нанесенные острыми предметами, и переломы костей черепа при действии тяжелого тупого предмета. У мужчин преобладают рубленые, у женщин и детей раны тяжелым тупым предметом. Травмирующий предмет был небольшого диаметра (около 5-6 см), но большой разрушительной силы, по-видимому, тяжелый, что вызывало сквозной пролом костей черепа (предположительно, булава или палица).

Обнаружены останки воина славянского антропологического типа, у которого помимо рубленого удара (саблей), не ставшего смертельным, отмечена не смертельная рана, нанесенная небольшим заостренным предметом (стрелой), а также смертельный перелом костей черепа в височной области, череп в результате удара был разрушен до глазного яблока (см. фото сверху и снизу). Количество и характер травм воина доказывает отчаянную стойкость, упорство и героизм защитников города. Жители похоже понимали, что обречены, но не сдались, спасая свою жизнь.

539407_original.jpg

У многих погребенных на черепах отмечены сразу 2 травмы, каждая из которых могла быть смертельной. Такая ситуация возможна, если практиковалось «добивание» жертвы.
У детей единственным типом травм во владимирском захоронении являются переломы костей черепа.


539808_original.jpg

Таким образом, можно провести реконструкцию трагических событий, следствием которых стало появление массового единомоментного захоронения в санитарных целях. Очевидно, что имело место нападение хорошо вооруженного отряда всадников (рубленные раны нанесены сверху), в задачу которого входило тотальное истребление населения.
Все останки относятся к славянскому антропологическому типу, свойственному городскому населению Владимира.

По всей видимости, часть захоронения пострадала и была случайно уничтожена в ходе строительства жилого дома в 60-е годы.

Монгольская версия нападения подтверждается (в том числе) находками большого количества уникальных наконечников стрел (стрела-вилка), используемых только степняками. А также появлением признаков присутствия татар в более позднем по хронологии культурном слое (см. ниже, усадьба на ул.Гагарина)

533212_original.jpg

Монгольская стрела-"вилка"

533372_original.jpg

Русские стрелы

540110_original.jpg

Город отчаянно сопротивлялся, но был обречен, поскольку основные силы (дружина) были стянуты Владимирским князем Юрием Всеволодовичем к реке Сить для решающего сражения, которое состоялось 4 марта 1238 года и было русскими проиграно.

Татарское присутствие на завоеванных землях (Владимир)

540489_original.jpg

В 2005 году во Владимире в районе ул.Гагарина, д.2 вышеуказанной группой владимирских археологов была обнаружена сгоревшая татарская усадьба, свидетельствующая о присутствии богатой татарской семьи (по всей видимости, наместника). Усадьба построена в самом "престижном" для того времени районе Владимира (в данном районе найдено самое большое количество кладов). По словам археологов это "владимирская рублевка XIV века". По характеру находок с огромной долей уверенности можно утверждать, что в усадьбе проживал ордынский татарин, поскольку найденные предметы никогда не использовались русскими и русские ими не торговали.

К найденным предметам относятся:
1) фрагмент стеклянного кубка, изготовленного в Сирии (г.Алеппо, XIII-XIV век) в стиле "мамлюк"

541121_original.jpg

2) фрагмент фляги с тисненным орнаментом в форме "калыпе", изготовленный в Хорезме (XIV век), распространенной в Средней Азии и странах Востока

541355_original.jpg

3) чаша или блюдо из керамики "Цзюнь-яо", Китай XII-XIII (первые находки подобной посуды на территории Восточной Европы)

541567_original.jpg

4) фаянсы (кашинная керамика с непрозрачной поливой) типа "Минаи" (Иран, XIII-XIV век) с арабской вязью и полуфаянсы (кашинная керамика с прозрачной поливой), производство - Ближний Восток (XIII-XIV век), люстровые полуфаянсы с росписью кашином (XIII-XIV век).

541774_original.jpg

Кашинная керамика является уникальным "маркером" ордынцев (татаро-монгол), поскольку она всегда сопутствует их (и только их) присутствию. Данный тип керамики очень ценился в исследуемый период в Орде и богатые татары привозили/увозили ее с собой на всей протяженности всей своей миграции и расселения.

Ярославль

Теперь вернемся к Ярославлю, в котором по словам евразийца Л.Н. Гумилева не было ни ига, ни завоевания

540225_original.jpg


Экспедиция Института Архиологии РАН под руководством А.В. Энговатовой в 2004-2005 году раскрыла ряд санитарных захоронений в историческом центре Ярославля. На исследуемой площади (1200 кв.м.) было выявлено 25 жилых и хозяйственных построек различной степени сохранности, зафиксировано более сотни хозяйственных и строительных ям. Выявлена смена планировки и застройки данного квартала, а также следы мощных пожаров, в том числе упомянутых в письменных источниках под 1501 и 1658 гг.
Первое захоронение (всего было открыто девять) было обнаружено под фундаментом Успенского собора в сооружении более раннего периода, углубленном в материк на 80-90 см (предположительно подклет жилого дома, фото сверху) сооружении, имеющем деревянные бревенчатые стены. Судя по хаотичному расположению костяков погребенных (на боку, на спине, плашмя, некоторые были сброшены в котлован вниз головой) захоронение было произведено в спешном порядке.

542631_original.jpg

Среди человеческих костей были обнаружены кости животных. Среди останков также были найдены женские украшения, крест-тельник, кусочки ткани, виртажное стекло, фрагменты плинфы, обломки круговой керамики. По заключению специалистов по керамике погребение следует относить к первой половине XIII века. В первом захоронении были обнаружено останки 97 индивидуумов славянского (вятичского) антропологического типа (общее число найденных костяков в 9 захоронениях около 500). Число детей в группе - приблизительно треть. Исследуемая серия представляла собой одномоментный хронологический срез, что приближало ее к традиционной биологической группе (в отличие от палеоантропологических захоронений). По фрагментам тканей и других находок (шерсть, войлок, мех) с большой степенью вероятности можно утверждать, что люди погибли в холодное время. Что соответствует датировке нашествия Батыя (зима 1247-48 гг.).

Вторым стал колодец в котором было обнаружено останки не менее 77 человек. По сохранившейся древесине стен колодца установлено, что колодец был возведен не ранее 1228 года. Среди вещей были обнаружены предметы, попавшие в колодец во время его использования по прямому назначению (ковши, чаши, туеса).

542376_original.jpg

Датировка археологического материала позволяет утверждать, что все девять захоронений были совершены синхронно - не ранее конца 1220-х годов и не позднее середины XIII века.
Исследование ярославских захоронений показало, что ближе к городским стенам и оборонительным валам (возле границ детинца) преобладают костяки мужчин среднего возраста 25-35 лет со смертельными травмами в лицевой части.

543108_original.jpg

Ближе к центру города с преобладанием женских и детских скелетов (мужчин в два раза меньше) с травмами с области спины, причем женщин всех возрастов. В колодце где похоронены воины обнаружены останки (по всей видимости) ополченца - а именно в колодце обнаружен хорошо сохранившийся утепленный лапоть с зимней стелькой, в котором находились фаланги пальцев ног.

542172_original.jpg

Патологоанатомы считают, что с момента смерти до момента погребения прошло несколько месяцев - в черепных коробках наличествуют личинки мух, а тела повреждены грызунами. Судя по всему, оставшиеся в живых жители спешно покинули город, что мертвые тела оставались лежать не погребенными до июня. Так же в пользу этой версии говорит, то обстоятельство, что в колодце обнаружены останки (скелет) коровы с признаками дистрофического истощения и веревкой на шее. Люди оставили город и привязанная корова издохла от голода. Найдены также отсеченные овечьи головы. По всей видимости татары отрубали баранам головы и обезглавленные туши крепили к седлу, продвигаясь дальше в глубь территории Руси.

По всей видимости погибшие были похоронены в непосредственной близости к месту, где их настигла смерть.

К числу причин смерти эксперты-криминалисты из Бюро судебной медицины Московского департамента здравоохранения, привлеченные к раскопкам, практически во всех случаях установили смерть в результате причинения травм, не совместимых с жизнью. К их числу можно отнести три характерные группы:
1) рубленные раны
2) колотые ранения
3) дырчатые переломы (см. фото)

542773_original.jpg

Пробитая насквозь лопаточная кость ребенка (дырчатый перелом)

Травмы не имели признаков заживления, то есть были смертельными. Повреждения детских скелетов привело специалистов к однозначному выводу, что детей не просто убивали, но и поднимали на копьях (обнаружены характерные зазубрины на позвоночнике и грудной клетке). Женщины и дети в основном погибли от ранений стрелами в грудь, спину и живот. У одного ребенка обнаружено ранение стелой в пяточную кость, что возможно только в случае, если ребенок убегал от пустившего в него стрелу.

В результате город был подожжен и сгорел дотла. Среди погибших также есть заживо сгоревшие.

Старая Рязань, Изяславль, Козельск, Москва, Киев

Аналогичные захоронения были найдены:

  • в Старой Рязани в траншеях восточной части Северного городища (47 массовых захоронений), обнаружены в 1926 году. На костяках следы от рубящего оружия
  • деревня Фатьяновка возле Оки, 1979 год. Убитых со следами насильственной смерти (проломы черепа, застрявшие в костях наконечники стрел) клали в три яруса без гробов. Некоторые признаки указывали, что хоронили смерзшиеся трупы
  • Изяславль (близ села Городище Шепетовского района Хмельницкой области) - более 250 человек (включая женщин, стариков и детей) с травмами аналогичными Ярославлю и Владимиру (то есть, типичными). Многие трупы были сильно фрагментированы (изрублены на куски), большинство травм небоевому населению было нанесено сбоку, сзади и лежащим на земле. Группа М.К. Каргера
  • Киев, 1892 год, погребения возле Великокняжеского двора, Десятинной церкви, Золотых ворот, Подола
  • Козельск, Москва - летописи

Вот такой был прекрасный у нас союз русских и тюрок. Браво, евразийцы!

4 people like this

Share this post


Link to post
Share on other sites

Тайные монгольские захоронения

545516_original.jpg

От монахов-францисканцев, персидского хрониста Рашид-ад-Дина и др. современников монгольского нашествия дошли описания организации монгольских похорон. Погребение в монгольской традиции окутано тайнами и мистицизмом. В отличие от других степняков, монголы времен нашествия никогда не создавали погребальных курганов. Место захоронения являлось сакральным, поэтому монголы хоронили своих соплеменников в большом секрете, в глубоких ямах. По свидетельствам современников, труп умершего или убитого монгола мог месяцами возится с собой. Часто над могилой снимался дерн, а после похорон возвращался на место. Чтобы не осталось могильного холма, места захоронения вытаптывалось лошадьми. Во время похорон Чингиз-хана по легенде был использован табун в 10.000 лошадей. Создавались мнимые могилы (для отвода глаз врагов и злых духов). Вместе со знатным монголом хоронили его боевого коня с седлом, в могилу клалось оружие, золото, серебро и все то, что могло пригодится усопшему на другом свете. Часто вместе с умершим хоронили его любимого раба, слуг и жен. Ритуальный конь съедался соплеменниками, кости коня сжигались, а его шкура набивалась соломой и выставлялась на возвышенном месте. По свидетельствам францисканцев-мессионеров, своих умерших монголы старались отвезти в Монголию и на Алтай и тайно захоронить в степи в месте их рождения. В последствии, когда монголы стали считать оккупированную землю своей стали появляться захоронения на занятой территории (например, захоронение знатного монгольского нойона близ села Олень-Колодезь Воронежской области). Монголы верили, что осквернение могилы означает победу врага над всем родом, которое лишает потомков силы его предков. Приближающегося к могиле чужака убивали

546019_original.jpg


Антропология

543778_original.jpg

Проведенные в Ярославле, старой Рязани и Владимире антропологические исследования показали, что все погибшие принадлежат к славянскому антропологическому типу из числа местных жителей. Что интересно, заселение славянами Северо-восточной Руси осуществлялось видимо двумя волнами (кривичей и вятичей). Поскольку по антропологическим факторам славяне, жители села, отличаются от славян, жителей города. Причем жители городов антропологически ближе к западным славянам, например, Смоленским. Данная картина не являлась общей на Руси, поскольку жители Киева и прилегающих к Киеву земель, например, относились к одному антропологическому типу - полянам. Находясь в зоне межэтнического и межплеменного контакта с финно-уграми (чудь, меря, мордва), северо-восточные и восточные славяне, однако, легко сегментируются и локализуются от финно-угров и уж тем более от монголоидов. Финно-угорское население региона отличается узкой и относительно длинной черепной коробкой и слабо выступающим переносьем, более высокой в сравнении со славянами уплощенностью лица на уровне скул, большим значением указателя изгиба скуловой кости.

544125_original.jpg

Помимо славян двух типов и финно-угров (тоже нескольких типов) в регионе в небольшом количестве присутствовали буртасы (по всей видимости) - мало изученный этнос со слабыми чертами монголоидности по антропологическим признакам. Однако среди погибших во Владимире и Ярославле ни финнов, ни монголоидов нет. Вообще. Во-первых это свидетельствует, что города обороняли исключительно русские (славяне) и жили в городах только они. А во-вторых, что монголы тела своих погибших соплеменников сразу забирали и хоронили где-то в других местах (по крайней мере, их могилы еще не найдены). Однако, исходя из вышеназванных причин (безусловное временное присутствие татар в более поздний период), а также согласно многочисленным русским, европейским, персидским, арабским, китайским письменным источникам и прочим вещественным доказательствам не указывающим ни на какие усобицы и иные военные кампании, можно однозначно утверждать реальность нашествия степняков и их крайнюю жестокость в отношении покоряемого населения, оказывавшего сопротивление.

543707_original.jpg

Дополнительно почитать на тему:
http://nat-geo.ru/article/698-yaroslavskoe-poboische/
http://www.rg.ru/2006/06/16/nahodka.html
http://www.arheolog-ck.ru/KSIA_224_10.pdf
http://www.6tv.ru/news/view/16563/
http://historic.ru/news/item/f00/s18/n0001828/
http://archive.nbuv.gov.ua/portal/Soc_Gum/Seves/2008_6/08agyfmg.pdf

http://www.vladtv.ru/search/index.php?q=%E7%E0%F5%EE%F0%EE%ED%E5%ED%E8%FF&s=+#/society/22239/%3Fsphrase_id%3D98068

В статье использованы работы:

  1. "Археология древнего Ярославля. Загадки и открытия" (глава 7) А.Н. Бужилова, Н.Н. Гончарова, М.В. Добровольская
  2. "Массовое средневековое захоронение в Ярославле" А.В. Энголатова, Д.О. Осипов, Н.Н. Гончарова, А.П. Бужилова
  3. "Антропологическое исследования памятника археологии "Культурный слой, валы и рвы древнего Владимира XII-XVII веков" (краниология, демография)" Н.Н. Гончарова
  4. "Новые данные к проблеме славяно-финского взаимодействия в бассейне Верхней Волги и Оки" Д.С. Конопелькин

Отдельное спасибо за предоставленный материал и комментарии:

  • Гальчук Ларисе (руководителю «Владимирского областного центра археологии при Владимирском государственном университете»)
  • Кабаеву Даниле Андреевичу (ведущему археологу «Владимирского областного центра археологии при Владимирском государственном университете»)
  • Гончаровой Наталии Николаевне (к.б.н., Институт археологии РАН)

Резюме

А евразийство, ну что евразийство? Евразийство это в некотором роде социальная квазирелигия. Вопрос не разума, но веры. Переубеждать евразийцев бесполезно, поскольку это любовь. Любое решение подгоняется под ответ в конце учебника. И, кстати, я заметил, что труды классиков евразийства наполнены таким евразийским эротизмом, что делает любовь страстью... болезнью, поражающей мозг

1 person likes this

Share this post


Link to post
Share on other sites

Очень печально, что из новых школьных учебников по истории хотят исключить термины "татаро-монгольское нашествие" и "татаро-монгольское иго".

Иго и нашествие вроде никто не отменяет, заменяют "татаро-монгольское" на "золотоордынское" (мне так сказал один преподаватель).

Кроме того, сильно популяризуется евразийская блажь о том, что "был союз Руси с Ордой" и это было великим благом для русских.

Для русских не было никакого союза - был союз для некоторых князей, и для кое-кого из них он был благом, а кому-то не помог. Вообще у меня руки опускаются при виде неувядающего кретинизма людей, ищущих национальный интерес и сами нации в средневековье. О евразийцах - отдельный разговор, я давно для них отдельный вольер создал.

Share this post


Link to post
Share on other sites
Вообще у меня руки опускаются при виде неувядающего кретинизма людей, ищущих национальный интерес и сами нации в средневековье

эти изменения принимаются с расчетам на масы которым не охота вникать в суть вещей . для них татарин в крыму в сибири и в тринадцатом веке одно и тоже слова та одинаковые а люди заинтересованные и так узнают что за люди числились в золотой орде . для истории плохо а вот для государства наверное все таки хорошо . с турцией же вроде отношения налаживаются надо русско- турецкие войны в русско османские переименовать .

Share this post


Link to post
Share on other sites

Так уцелел Углич, и не он один, уцелела Кострома, Тверь, Ярославль - все города по Волге уцелели именно потому, что они заключили мир с татарами и монголами. Какое там завоевание! Какое там иго - не было его!

Откуда "дровишки" про Тверь? :blink:

Очень печально, что из новых школьных учебников по истории хотят исключить термины "татаро-монгольское нашествие" и "татаро-монгольское иго".

Термин "монголо-татарское нашествие" никто не отменял (монгольское нашествие), а вот иго будет "Золотоордынским" (просто "Ордынским") :)

(Сайго правильно написал)

Share this post


Link to post
Share on other sites

Вроде бы теперь предпочитают использовать термин "вассалитет" вместо "иго". Или я что-то пропустил?

"Золотоордынское" - ну, в принципе, нормальный термин. Но многие будут по-старинке использовать прежний.

Share this post


Link to post
Share on other sites
Откуда "дровишки" про Тверь?

Все претензии к покойному Гумиляйнену - его текст, его фантазии.

А что, кто-то ведь мне не верил, что ни единому слову Гумиляйнена (это я так его называю, чтобы с отцом - поэтом Гумилевым - не путать) доверять нельзя?

Вот и подтверждения. У него "мысь зегзицею по древу растеклась".

Share this post


Link to post
Share on other sites

Уж в чем в чем, но в вопросе "Иго", ИМХО, советской науки стоит больше доверять, чем всяким современным "гумилевцам"...

Share this post


Link to post
Share on other sites

Наука, построенная на доверии, кончается кровью.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Верить или нет - вопрос не стоит.

Вопрос в том, что многого мы не знали, хотя догадывались. Случай с Ярославлем это подтверждает - погром был страшный. И, если в летописи указано на разгром всего 14 городов, то это не значит, что пострадали всего 14 городов (Ярославль как раз не был указан, как разоренный).

А многие города так и остались безымянными (Райковецкое городище - как пример), или же их не могут найти - Пронск, Дедославль и т.д. Т.е. в летописях про них говорится, но где они расположены - найти так и не удалось.

В результате "союза с Ордой", так сказать, утратили эти города.

2 people like this

Share this post


Link to post
Share on other sites

Кстати, один из главных вопросов - выходили ли рязанские князья в чисто поле биться с монголами или сражались только со стен Рязани?

Греков и Шахмагонов считают, что это - вымысел, причем основой были несколько иные события. По позднейшим топонимам они предположительно реконструировали бой между сел Иконниково и Кравотынь, но убедительностью эта реконструкция, ИМХО, не отличается.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Верить или нет - вопрос не стоит.

Вопрос в том, что многого мы не знали, хотя догадывались. Случай с Ярославлем это подтверждает - погром был страшный. И, если в летописи указано на разгром всего 14 городов, то это не значит, что пострадали всего 14 городов (Ярославль как раз не был указан, как разоренный).

А многие города так и остались безымянными (Райковецкое городище - как пример), или же их не могут найти - Пронск, Дедославль и т.д. Т.е. в летописях про них говорится, но где они расположены - найти так и не удалось.

В результате "союза с Ордой", так сказать, утратили эти города.

Конечно - и пусть учтут это те, которые ратуют за мизерную численность монгольской армии.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Конечно - и пусть учтут это те, которые ратуют за мизерную численность монгольской армии.

1. Численность войск определяется сложностью их задачи. А ситуация в удельной Руси была настолько неутешительной, что хватило бы и тридцатитысячного войска с небольшим количеством осадных орудий, чтобы решить задачу принуждения удельных князей к покорности. Миллионные рати монголов вероятнее всего появились в источниках с подачи самих монголов, которые распространяли повсюду слухи о своей огромной численности, чтобы вызвать панику у противников.

2. Термин "армия" к монголам едва ли применим, хотя педивикия им бросается. Армия - это профессиональные, находящиеся на казарменном положении вооруженные силы регулярного государства, а орде не нужна армия, потому что сама по себе орда - это уже войско.

Share this post


Link to post
Share on other sites
Конечно - и пусть учтут это те, которые ратуют за мизерную численность монгольской армии.

Был такой Чэнь Гуй. Неоднократно защищал крепости от врагов. Так вот - то, что умели монголы, было как раз на его уровне. А то, что было на его уровне - было, к сожалению, совершенно неизвестно на Руси.

Так, на Руси не применяли массово метательных машин, крепостная ограда обычно была или округлой в плане, или вписывалась в рельеф (самый примитивный случай в организации обороны), башен не было.

Такие "крепости" вынести обычными натяжными камнеметами было на 1-2-3...

Поэтому абсолютное число воинов не важно - важно качественное соотношение. Именно потому яростно дравшиеся защитники Владимира "не доспеша ничтоже" - их храбрость была перемолота камнеметами и добита монгольскими саблями и стрелами.

Читайте тему про Эфиопию - страна заплатила 27 воинами (не считая партизан и мирных жителей) за 1 убитого итальянца. Но их копья, мечи и винтовки не могли справиться с зажигательными бомбами и ипритовым аэрозолем. Хотя в рукопашной итальянцы не держались и дрались только с помощью танков и авиации.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Кто еще не читал - рекомендую:

http://www.livelib.ru/book/1000518383

Ищите, читайте. Много спорного, неадекватного (на мой взгляд), но дающего очень позитивный старт дискуссии.

Дискуссия только тогда позитивна, когда позитивны позиции участников.

Если один в негативе, а второй в позитиве - будут проблемы.

Share this post


Link to post
Share on other sites
орде не нужна армия, потому что сама по себе орда - это уже войско

Тут не совсем так.

Монголы имели именно армию - люди надолго отрывались от хозяйства, жили годами в походах, получали значительную долю добычи в качестве оплаты, имели четкую организацию и иерархию.

Для обучения проводились массовые облавные охоты, много военных навыков тренировалось на спортивных состязаниях в ходе праздников (о том, что многие монгольские праздники появились еще в XIII в., есть упоминания в источниках).

Ситуация, кстати, сильно изменилась к XVI в. - вновь появилось деление на цагаан цэрэг (профессиональные дружины) и хар цэрэг (ополчение). И тогда численность войск монголов реально упала с десятков тысяч до тысяч.

А на XIII в. - имеем туменную организацию, пусть и не настолько абсолютную, что там до единицы высчитывали народ в строю, но все же на голову превосходившую организацию противника на всех фронтах, единое командование и жесткую иерархию, чего в Европе и Азии практически нельзя было встретить.

Share this post


Link to post
Share on other sites
Монголы имели именно армию - люди надолго отрывались от хозяйства, жили годами в походах, получали значительную долю добычи в качестве оплаты, имели четкую организацию и иерархию.
Исходя из этих признаков и самурайскую дружину какого-нибудь японского дайме можно назвать армией. Службу они несли в отрыве от хозяйства, иерархию имели вполне строгую, всю жизнь занимались воинскими упражнениями и даже получали фиксированное жалование в виде определенного количества коку риса.

Share this post


Link to post
Share on other sites

А к 1600-м годам действительно де-факто зафиксировалось создание ряда самостоятельных княжеств с полноценными (уже не дружинного уровня) вооружеными силами. Т.е. каждый даймё обзавелся вполне полноценной армией, способной в одиночку даже какую-нибудь Корею или Рюкю серьезно обидеть.

Share this post


Link to post
Share on other sites
А к 1600-м годам действительно де-факто зафиксировалось создание ряда самостоятельных княжеств с полноценными (уже не дружинного уровня) вооружеными силами
Логично, но это были не самурайские дружины, а наемные армии. Дело в том, что к XVI веку в Японии сумели существенно увеличить урожайность и производительность сельхозтруда, что позволило впредь значительное число земледельцев отвлекать от полевых работ. Из них стали формироваться довольно значительные армии, которые к тому же начали перенимать передовую тактику и вооружение у португальцев.

Share this post


Link to post
Share on other sites
Логично, но это были не самурайские дружины, а наемные армии.

Монголам при создании централизованного государства при Чингисхане также удалось создать армию, в которую призывали (в "Юань ши" говорится даже, сколько призывалось и т.д.) определенное количество тех, кто военнообязанный.

Они отрывались от хозяйства, вели полноценную жизнь профессионального воина, включая постоянную военную подготовку.

Потом, при разрушении централизованного государства монголы опять скатились в довольно унылое состояние с дружиной и племенным ополчением.

А на XIII в. - это очень серьезная организованная сила, не чета дружинным войскам Восточной Европы. Бороться с ней механическим выставлением всего, что умело ходить, в поле было бессмысленно.

Share this post


Link to post
Share on other sites
Монголам при создании централизованного государства при Чингисхане также удалось создать армию, в которую призывали (в "Юань ши" говорится даже, сколько призывалось и т.д.) определенное количество тех, кто военнообязанный. Они отрывались от хозяйства, вели полноценную жизнь профессионального воина, включая постоянную военную подготовку. Потом, при разрушении централизованного государства монголы опять скатились в довольно унылое состояние с дружиной и племенным ополчением.
Сословие военнообязанных служилых людей вообще нестабильно и подвержено резкому росту и резкому же сокращению в зависимости от перемен в экономике и политике. Например в период "великолепного" XVI века в Османской империи сипахи насчитывали порядка 250 000 во всей империи, а ко времени русско-турецких войн XVIII века их численность сократилась в пять раз. В Японии в начале периода Муромати численность самураев была невелика, а к его окончанию - возросла на порядок, если не на два. Видимо в монгольской империи тоже произошел резкий упадок военно-служилого сословия, обусловленный экономическими причинами, например, самим фактом прекращения масштабных завоеваний - а значит и прекращением поступления военной добычи.

Share this post


Link to post
Share on other sites
В лѣто 6746 [1238]. Створи манастырь у святого Павла Семеновая Борисовича. В то лѣто придоша иноплеменьници, глаголемии Татарове, на землю Рязаньскую, множьство бещисла, акы прузи; и первое пришедше и сташа о Нузлѣ, и взяша ю, и сташа станомь ту. И оттолѣ послаша послы своя, жену чародѣицю и два мужа с нею, къ княземъ рязаньскымъ, просяче у нихъ десятины во всемь: и в людехъ, и въ князехъ, и въ конихъ, во всякомь десятое. Князи же Рязаньстии Гюрги, Инъгворовъ братъ, Олегъ, Романъ Инъгоровичь, и Муромьскы /л.121об./ и Проньскыи, не въпустяче къ градомъ, выѣхаша противу имъ на Воронажь. И рекоша имъ князи: «олна насъ всѣхъ не будеть, тоже все то ваше будеть». И оттолѣ пустиша ихъ къ Юрью въ Володимирь, и оттолѣ пустиша о Нухлѣ Татары въ Воронажи. Послаша же рязаньстии князи къ Юрью Володимирьскому, просяче помочи, или самому поити. Юрьи же самъ не поиде, ни послуша князии рязаньскыхъ молбы, но самъ хотѣ особь брань створити. Но уже бяше божию гнѣву не противитися, яко речено бысть дрѣвле Исусу Наугину богомь; егда веде я на землю обѣтованую, тогда рече: азъ послю на ня пре/л.122./же васъ недоумѣние, и грозу, и страхъ, и трепетъ. Такоже и преже сихъ отъя господь у насъ силу, а недоумѣние, и грозу, и страхъ, и трепетъ вложи в нас за грѣхы наша. Тогда же иноплеменьници погании оступиша Рязань и острогомь оградиша и; князь же Рязаньскыи Юрьи затворися въ градѣ с людми; князь же Романъ Инъгоровичь ста битися противу ихъ съ своими людьми.

http://www.krotov.info/acts/12/pvl/novg07.htm

Что за Нузла? И из текста непонятно - было сражение на Воронеже или нет?

Конкретно о сражении князя Юрия Рязанского говорится только в "Повести о разорении Рязани Батыем", причем и расхождение с Н1Л первого извода налицо по датам, и художественный характер произведения виден:

И плакал много перед образом пречистой Богородицы, и молился великому чудотворцу Николе и сродникам своим Борису и Глебу. И дал последнее целование великой княгине Агриппине Ростиславовне, и принял благословение от епископа и всех священнослужителей. И пошел против нечестивого царя Батыя, и встретили его около границ рязанских. И напали на него, и стали биться с ним крепко и мужественно, и была сеча зла и ужасна. Много сильных полков Батыевых пало. И увидел царь Батый, что сила рязанская бьется крепко и мужественно, и испугался. Но против гнева божия кто постоит! Батыевы же силы велики были и непреоборимы; один ря занец бился с тысячей, а два - с десятью тысячами. И видел князь великий, что убит брат его, князь Давыд Ингваревич, и воскликнул: "О братия моя милая! Князь Давыд, брат наш, наперед нас чашу испил, а мы ли сей чаши не изопьем!" И пересели с коня на конь и начали биться упорно. Через многие сильные полки Батыевы проезжали насквозь, храбро и мужественно сражаясь, так что все полки татарские подивились крепости и мужеству рязанского воинства. И едва одолели их сильные полки татарские. Здесь убит был благоверный великий князь Юрий Ингваревич, брат его князь Давыд Ингваревич Муромский, брат его князь Глеб Ингваревич Коломенский, брат их Всеволод Пронский и многие князья местные, и воеводы крепкие, и воинство: удальцы и резвецы рязанские. Все равно умерли и единую чашу смертную испили. Ни один из них не повернул назад, но все вместе полегли мертвые. Все это навел бог грехов ради наших.

http://www.bibliotekar.ru/rus/7.htm

Share this post


Link to post
Share on other sites
  1. Почему ни в одном языке монгольской группы нет имён «Бату» или «Батый». Зато «Бату» имеется в башкирском, а «Бастый» в половецком?
  2. Древние источники рисуют Чингиза высоким, длиннобородым, с «рысьими», зелено-жёлтыми глазами. Персидский историк Рашид ад-Дин (современник «монгольских» войн) пишет, что в роду Чингисхана дети «рождались большей частью с серыми глазами и белокурые»
  3. Зачем монголы пошли за пять тысяч километров от Родины на завоевание стран Запада, причём в отличие от прочих кочевников (половцев, печенегов) воевать предпочитали не осенью, а зимой. Очень умело действуя в лесах?
  4. Личная стража хана Батыя состояла исключительно из русских воинов. Очень странное обстоятельство для холуев-вассалов великих монгольских завоевателей, тем более, для только что покоренного народа.
  5. «Скифийская история» третье изд. Москва 1990 г. Автор Лызлов – служивый дворянин (1655 – 1697?)  утверждает «Скифия состоит из двух частей: одна европейская, в которой живём мы, то есть москва, россияне, литва, волохи и татары европейские», о монголах речи нет.
  6.  « Уже давно является доказанным медицинским фактом, что группа крови отдельного человеческого индивидуума передается по наследству от родителей. То есть, если у вашего папы III (B) группа крови, а у вашей мамы I (0) группа крови – то у вас должна быть или III (B) группа крови, или I (0) группа крови. Если же выяснится, что у вас оказалась II (A) группа крови, то ваш биологический отец является совершенно иным индивидуумом, чем ваш отец юридический.

При этом выяснено, что у различных народов определенные группы крови являются преобладающими. К примеру, у русских и белорусов более 90% численности популяции имеют I (0) группу крови. Впрочем, как у подавляющего большинства европейских народов. Исключения встречаются крайне редко.

Одним из этих исключений являются этнические украинцы, у которых до 40% популяции имеют III (В) группу крови. Но и это еще не все.

III (B) группа крови является отличительным признаком народов, недавние предки которых вели кочевой образ жизни – арабы, узбеки, казахи, монголы и те же татары. У всех вышеперечисленных народов частота наличия III (B) группы крови вообще приближается к 100%.

Теперь припомним одно из самых повторяющихся мест мифа о «татаро-монгольском иге».  250 лет было ордынское иго. Иными словами, учитывая,  традиции захватчиков и поработителей «монголо-татар» ,то половина детей, родившихся в результате смешанных браков, должна была иметь III (B) группу крови.

Так вот, именно группа крови, этот нерукотворный маркер, показывает, что более 90% русских и белорусов имеют первую группу крови, как и всех остальных европейцев, кстати. И если бы страшные рассказы  о «татаро-монгольском иге» имели бы под собой реальную основу, то процент индивидуумов с третьей группой крови был бы гораздо выше. Как на Украине, например. А пока медицинская статистика показывает, что у русских и белорусов доля III (B) группы крови в общей сумме всех четырех групп крови не превышает 3-4%.»

Я к тому, что сражения были, а монголов не было, как в учебниках истории.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Иными словами, учитывая,

воевать предпочитали не осенью, а зимой. Очень умело действуя в лесах?

Почему тогда монголо-татарское войско повернуло от Игнач-креста прочь и не стало брать Новгород?

 http://svitoc.ru/topic/1246-ignach-krest/

Иными словами, учитывая, традиции захватчиков и поработителей «монголо-татар» ,то половина детей, родившихся в результате смешанных браков, должна была иметь III (B) группу крови.

У жителей захваченных русских городов не осталось потомков вообще - захватчики вырезали всех. Потомство дали те русские земли до которых захватчики по каким-либо причинам не добрались. (Внимательно см. начиная с первого поста.)
1 person likes this

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now

  • Similar Content

    • Алексеев А. И., Мелихов Г. В. Открытие и первоначальное освоение русскими людьми Приамурья и Приморья
      By Saygo
      Алексеев А. И., Мелихов Г. В. Открытие и первоначальное освоение русскими людьми Приамурья и Приморья // Вопросы истории. - 1984. - № 3. - С. 57-71.
      К настоящему времени советская историческая наука накопила огромный материал по истории открытия и хозяйственного освоения русскими людьми Сибири и Дальнего Востока. В вышедших в свет за последние годы трудах советских историков1 на основе марксистско-ленинской методологии освещены многие не изученные ранее вопросы истории и экономического развития Сибири и Дальнего Востока в XVII-XIX веках. Издана "История Сибири"2, в которой обобщены достижения отечественной историографии в данной области. В этих трудах на огромном фактическом материале, главным образом русских и китайских источников, показаны героизм русских землепроходцев, открывших земли Дальнего Востока и присоединивших их к Русскому государству, история заселения Восточной Сибири и Дальнего Востока и их хозяйственного освоения, вскрыта безосновательность притязаний Китая на эти земли.
      Однако в КНР продолжаются попытки "обоснования" того самого "счета по реестру" территориальных притязаний к СССР, который выдвинул в 1964 г. Мао Цзэдун в беседе с японскими социалистами и который включает советские земли к востоку от Байкала, Приамурье, Приморье и Камчатку. Говорится о насильственном "захвате" этих земель русскими землепроходцами, извращается процесс открытия и присоединения этих территорий к России. В 1974 г. опубликована серия подобных статей, одна из которых - "Открыватели новых земель" или грабители, вторгшиеся в Китай?"3 - носила установочный характер.
      Сегодня китайские историки стараются "подкрепить" ее положения новыми работами4. В попытках "обосновать" территориальные претензии к СССР китайские историки стремятся всеми силами найти какие-либо доказательства несуществовавшей "принадлежности" этих земель Китаю, что приводит их к ошибочной интерпретации источников, а нередко и к прямым фальсификациям. В этой связи возникает необходимость вновь рассмотреть исторические обстоятельства, характер вхождения во второй половине XVII в. земель Приамурья и Приморья в состав Русского государства в соотношении с таким принципом международного права, особенно важным с интересующей нас точки зрения, каким является открытие и первоосвоение указанных земель в качестве государственной территории России.

      Осада Албазина. Китайское изображение
      Последняя четверть XVI в. ознаменовалась рядом важных русских географических открытий. Огромную роль в этом сыграли походы Ермака (1581 - 1585 гг.), которые открыли эпоху интенсивного продвижения русских на восток Сибири, что позволило им менее чем за столетие не только укрепиться на северо-востоке Азии, но и выйти к Тихому океану, а на юго-востоке - к Амуру. Сразу же вслед за Ермаком в Сибирь отправилось множество русских людей, стремившихся освоить и обжить новые земли. Здесь появляются первые русские поселения, крепости, остроги и зимовья, на месте которых со временем выросли большие города. Из Западной Сибири русские шли дальше, за Байкал, к Амуру. "Появление русских на берегах Амура, Зеи, Сунгари и Уссури, - пишет В. С. Мясников, - не было случайным. Тобольск, Мангазея и Томск давно перестали быть восточными форпостами Русского государства"5.
      31 января 1636 г. из Томска на Лену вышел небольшой, в 50 человек, отряд томских казаков во главе с атаманом Дмитрием Копыловым. Добравшись через Енисейск, Верхнюю Тунгуску, р. Куту до Лены, он отправился далее на Алдан. В 1638 г. недалеко от впадения в Алдан р. Май Копылов основал Бутальское зимовье. Целью похода было отыскание пути к р. Ламе (под нею, видимо, подразумевался Амур), по которой, по слухам, можно было дойти до Китая. Летом 1639 г. Д. Копылов послал отыскивать Ламу отряд во главе с Иваном Москвитиным6. Обосновавшись в устье Ульи и построив тут острог, москвитинцы совершили плавания - на север до р. Охоты, а на юг - до р. Уды. Пробыли они тут два года, получив обширные сведения о р. Мамур, протекающей южнее7. Отряд Москвитина первым в истории открытия Дальнего Востока вышел к Тихому океану и плавал по его водам.
      Совершенный ранее поход С. И. Дежнева, поход И. Ю. Москвитина открыли русским путь к Тихому океану и убедили в правдивости слухов о существовании р. Амура, вызвав естественное желание завязать отношения с местными народностями. Первый якутский воевода П. П. Головин, назначенный в 1638 г., поощрял стремление землепроходцев идти на юг. Многие казаки (Иван Квашнин, Максим Перфильев, Еналей Бехтеяров, Семен Косой и др.) пытались попасть на Амур8.
      Но к Амуру русские стремились пробиться не только северным путем, через Якутск; в верховья Амура, на Шилку и Аргунь гораздо короче и удобнее было пройти южным путем - через бурятские земли. Уже в самом начале 40-х годов XVII в. была написана "Роспись рек", впадающих в Лену, была известна и Шилка; казачий сотник Курбат Иванов, который первым достиг Байкала, писал про тунгусов и Китайское государство. В Забайкалье были осуществлены успешные походы отрядов Ивана Похабова, Ивана Галкина; были основаны Верхне-Ангарский (1646 г.), Баргузинский (1648 г.), Иргенский (1653 г.), Нерчинский (1654 г.), Селенгинокий, Удинский и другие остроги. Интересы дальнейшего хозяйственного освоения Восточной Сибири заставляли администрацию Якутского края расширять базу русского земледелия в Приамурье и Приморье.
      Русское продвижение в Приамурье было, таким образом, закономерным процессом и шло по двум направлениям: в среднее и нижнее Приамурье по северным путям из Якутии; в Забайкалье, т. е. в верховья Амура, - южными путями, через Байкал. Забайкалье, как показал В. А. Александров, начало входить в состав России с середины 40-х годов, а Восточное Забайкалье, фактически верхнее Приамурье, - с конца 40-х годов XVII в., так что уже с 1650 - 1651 гг. в Москву стал поступать ясак с тунгусского населения на Шилке, которое приняло русское подданство9. Для всего Приамурского края настало время больших перемен, связанных в первую очередь с походами и открытиями В. Д. Пояркова и Е. П. Хабарова. Не случайно и советская и зарубежная наука относит их к числу крупнейших географических открытий.
      Воевода П. Головин организовал поход якутских служилых и "гулящих" людей "на Зию и Шилку реку, для государева ясачного сбору и прииску вновь неясачных людей, и для серебряной и медной и свинцовой руды, и хлеба"10. Эту экспедицию он поручил якутскому письменному голове Василию Пояркову (ум. не ранее 1668 г.). Высокий чин его как бы подчеркивал важность данных ему полномочий. Поход Пояркова тщательно готовился как в отношении подбора его участников и материального обеспечения, так и в смысле изучения всех имевшихся к тому времени в Якутске сведений о Даурской земле и Амуре11. Эти сведения приведены в "наказной памяти", данной Головиным Пояркову. Отряд был составлен из 112 служилых людей, 15 гулящих охотников, двух целовальников, двух толмачей, кузнеца и проводника - всего 133 человека. Походы по просторам Восточной Сибири были невозможны без содействия местного населения, которое предоставляло русским приют, помогало продовольствием, обеспечивало их безопасность, давало им проводников. Экспедицию Пояркова сопровождал в качестве проводника витимский тунгус Лавага.
      Конкретной целью, поставленной перед экспедицией, было открытие "новых землиц" по Амуру, ознакомление с их населением и наложение ясака, прием местных жителей в русское подданство, т. е. выполнение государственного поручения - присоединение Приамурья и прилегающих районов к Русскому государству с целью установить его суверенитет над этой территорией. Таким образом, речь шла о государственном акте, осуществляемом центральными властями.
      15 июля 1643 г. отряд Пояркова выступил из Якутского острога. Не Успев подняться "до заморозку" к истокам Гонама, казаки построили зимовье в шести днях пути от места впадения в него р. Нюёмки. Часть отряда под начальством пятидесятника Патрикея Минина осталась сторожить запасы, Поярков же, взяв 90 человек, отправился "межу дву ветр, полуденного и обедника" (т. е. на юго-запад), по долине Нюёмки, поднялся на перевал и через него вышел на южный, амурский, склон Станового хребта (в XVII в. он еще не носил этого названия) в районе истоков Брянты - правого притока Зеи. Через несколько дней пути, уже в долине Зеи, не доходя Гилюя, т. е. у подножия хребта Тукурингра, казаки встретили первых жителей Приамурья - оленных эвенков, которых Поярков назвал уиллагирами12. Они рассказали Пояркову и его спутникам о даурах. По их словам, это были многочисленные оседлые племена, населявшие среднее течение Зеи. Путь на юг до первых "пашенных" дауров, живших около устья Умлекана, правого притока Зеи, занял еще три дня. Здесь казаки остановились на зимовку. Это был зимний умлеканский период экспедиции Пояркова, который был самым тяжелым, но в то же время и самым плодотворным.
      Местный даурский князец Доптыул Кенчюлаев, глава рода численностью около 60 человек, а также другие даурские князцы, приезжавшие в русский лагерь на Умлекане, в беседах с Поярковым сообщали ценные сведения об обстановке на Амуре и образе жизни местного даурского населения на Зее и Амуре. Собеседники Пояркова - Доптыул, шамагирский тунгус Топкуни, принесший ясак, даурский князец Боканской волости Бебра, дючерский князец Чинега, отвечая на его расспросы, сказали, что "на Зие реке, и Шилке и по сторонним речкам, кои пали в Зию и в Шилку, серебро не родится, и камок и кумачей не делают, и медные и свинцовые руды нет, и синие краски, чем кумачи красят, нет же". Топкуни же особо показал, что он бывал у князя Лавкая на Шилке, "а того что .у него серебро родится не видал и не слыхал"13. Все это, видимо, явилось главной причиной того, что, достигнув устья Зеи, Поярков поплыл не вверх по Амуру, во владения князя Лавкая, как предписывалось ему инструкцией, а вниз по течению. О населении бассейна Селемджи ценные сведения дал Бебра. Он назвал "лутчего человека" Шелогонского рода Досия, имевшего 1200 подданных, и город Молдыкидич (Молдакичит) в устье этой реки, рассказал о своей Боканской волости (население 400 человек), о группе "Турчан" (Гурган, 160 человек) и Ежегунском роде, о дуланцах-тунгусах пашенных. Все это были новые данные.
      Весной 1644 г. на Умлекан прибыли люди П. Минина, зимовавшие на Нюёмке. Объединившийся вновь отряд двинулся вниз по Зее. Через трое суток пути от Селемджи землепроходцы доплыли до левого притока Зеи р. Гогулкургу и ознакомились с местным населением. Еще одни сутки занял путь до другого крупного притока Зеи - Томи. Поярков показал, что "по ней живут дауры и тунгусы пашенные многие"14. Большое впечатление на русских, судя по записям Пояркова и тому, что его спутники доложили в Якутске15, произвели многочисленное население, богатые хлеба, огромные пастбища и обилие скота. Наблюдения землепроходцев имели важное значение, т. к. обилие в Даурии хлеба создавало реальную заинтересованность в освоении этого края как будущей продовольственной базы Восточной Сибири. Поярков не забывал скрупулезно записывать расстояния (по времени) пройденного пути и, видимо, составил карту - "чертеж" Зеи, Амура и их притоков. К сожалению, этот документ не дошел до нас, но, несомненно, им или его копией пользовался известный сибирский картограф С. У. Ремезов, а через него географические сведения Пояркова стали достоянием и европейской науки.
      "Ради государевой пользы и лучшего добытку" Поярков решил спуститься по Амуру до Ламского (Охотского) моря. Как отмечает Л. Г. Каманин, со слов Москвитина "Поярков знал, что, обосновавшись в у. Ульи, тот ходил далеко на юг, к устью Амура... Поэтому он решил попытаться пройти из Амура до построенного на устье Ульи Москвитиным зимовья и, таким образом, сомкнуть свой маршрут с маршрутом Москвитина"16. Вблизи устья Зеи Поярков встретил и описал народ дючеров. Это были тоже оседлые роды, имевшие свой, отличный от даурского, язык, которого землепроходцы не понимали. Независимые и воинственные, дючеры-хурха уже длительное время оказывали стойкое сопротивление проникновению на их земли маньчжуров 17.
      Поярков первым обратил внимание на тот факт, отмеченный им и в его записках, что по Сунгари живут "пашенные сидячие люди" (он назвал их шунгалами), а "в вершине той реки живут Мугалы кочевные скотные". Действительно, в XVII в. две трети территории сегодняшнего Северо-Восточного Китая, включая все среднее течение Сунгари, было занято монгольскими племенами. В отряде Пояркова осталось 70 человек, но он не возвратился, а поплыл по Амуру до устья Уссури и ниже. Через шесть суток пути экспедиция обнаружила многочисленные селения "сидячих" дючеров, а в "вершине" Уссури - тунгусов, т. е. орочей и удэгейцев; ниже по Амуру начинались земли натков. Последним амурским народом, описанным Поярковым, были нивхи (гиляки), землями которых до Амурского лимана поярковцы плыли две недели. "Гиляки сидячие, - сообщил Поярков, - живут по обе стороны Амура и до моря улусами, да и на море по островам и губам живут многие ж Гиляцкие люди сидячие улусами, а кормятся рыбою, ясаку они гиляки хану не дают"18.
      Здесь, в устье Амура, в земле гиляков, поярковцы провели зиму 1644/45 г., продолжая собирать сведения о крае и его населении, прежде всего о нивхах. Князцы Сельдюга, Келема и Котюга (Кетюга) Доскина заплатили ему ясак с себя и своих людей, дали сведения о численности подданных в своих улусах: Мингалском (100 человек) и Гогудинском (150 человек) у Сельдюги, Ончинском (200 жителей) у Келемы и в пяти Калгуйских улусах Кетюги Доскина (250 человек), а также сообщили о поселениях своих соседей: чагодальцах (четыре улуса Чеготата Сенбурака), улусах Кулца-первом и Кулца-втором, Такинском и о князьях Муготелле, Рыгане и Узиму. Поярков и его спутники достигли о-ва Сахалин, собрали сведения о местных гиляках и узнали, что устье Амура и Сахалин не посещают никакие иноземные корабли, "а от усть Амура реки до острова до гиляцково мерзнет, лед ставает вовсе. А на острову де рыбы много и соболи де на острове у гиляков есть ж. А промышляют де они гиляки соболей на острову мало потому что де они гиляки ни с кем не торгуют"19. Есть все основания говорить, что приоритет отряда Пояркова в открытии о. Сахалина в XVII в. получил признание авторитетнейших специалистов по истории географических открытий на Дальнем Востоке, в том числе американских и японских20.
      С местного населения в устье Амура и на Сахалине Поярков собрал ясак в размере 12 сороков (480 штук) соболей и 6 собольих шуб (в шубе в среднем по 20 соболей), всего с 1170 нивхов - глав семей, плательщиков ясака, т. е. с 4680 человек из 5700 (численность нивхов в середине XVII в.). Собирая ясак с зейского и амурского населения, Поярков вел ясачные книги. Спутники его утверждали, что "соболей у нево, Василия, ясашных и десятинных и перекупочных и покупочных и всяких 18 сороков, да 15 сороков пластин"21. Ясачные книги XVII в. свидетельствуют о приоритете обложения ясаком населения Амура именно со стороны Российского государства, т. е. о включении этого населения в состав русских подданных. Цинское обложение, о котором пишут китайские авторы22, было вторичным и, кроме того, осуществлялось беззаконно, в прямое нарушение Нерчинского (1689 г.) и Кяхтинского (1727 г.) договоров, оставивших Удское пространство неразграниченным.
      Поярковцы получили первые сведения и об айнах: "Да гиляки де сказывали им служилым людям: есть де подле моря черные люди. А называют их де куями. А живут де они подле моря по правую сторону. А какой де у них товар есть и тово де они не ведают"23. С наступлением лета 1645 г., приготовив на дорогу большие запасы кеты, землепроходцы вышли в море и, строго следуя береговой линии, отправились на север. Через 12 недель после ухода из Амура ("поэтому де долго шли, что де всякую губу обходили") Поярков и его спутники добрались до устья Ульи, где нашли хорошо сохранившееся зимовье, поставленное в 1639 г. Москвитиным. Путь Пояркова сомкнулся таким образом с маршрутом, проложенным Москвитиным. На р. Улье землепроходцы обложили ясаком местное население. Здесь был оставлен постоянный гарнизон в 20 служилых и промышленных людей24.
      Шестеро служилых людей во главе с М. Тимофеевым были отправлены Поярковым в Якутск с отписками и первыми в мире "чертежами" Зеи и Амура, а также морского побережья, опередившими первые маньчжуро-цинские карты этого района (1711 г.) более чем на 65 лет. Остатки экспедиции (к тому времени погибло две трети отряда Пояркова) перезимовали на Улье. В 1646 г. "вешним последним путем" отряд двинулся в Якутск, куда и прибыл 12 июня 1646 года.
      Выдающееся значение экспедиции Пояркова заключается в том, что землепроходцы первыми в труднейших условиях прошли по рекам системы Лены в верховья Зеи, пересекли весь этот край, достигли Амура ниже впадения в него Зеи, проплыли морем от Амурского лимана до Ульи и отсюда вернулись в Якутск, проделав путь около 8 тыс. км по неизведанной местности. Они, таким образом, изучили Амур и систему его левых и правых притоков, дали описание всех этих рек. Полученные ими данные были новым словом в европейской науке. Поярковцы собрали подробные сведения о населении бассейнов Зеи и Амура, его занятиях и образе жизни, доставили новые известия о Сахалине и практическим путем доказали возможность плавания морем от Амура на север до мест на побережье Охотского моря, уже ранее разведанных русскими первопроходцами. В результате была открыта принципиально новая система путей сообщения по русскому Дальнему Востоку. Труднейшее, первое в истории плавание по Амуру ставит имя В. Д. Пояркова в один ряд с именами крупнейших путешественников, украшает эпоху русских географических открытий.
      Разнообразные сведения о Даурской земле, принесенные экспедицией Пояркова, являются весомым вкладом в историю географического изучения Дальнего Востока. Большую ценность представляли данные о сравнительно развитой системе земледелия в бассейнах Зеи и Амура, об изобилии здесь хлеба, недостаток которого ощущался по всей Восточной Сибири. Важное значение имели и сведения о независимости основной массы амурского населения. Поярков собирал ясак с даурского населения Зеи и нижнеамурских нивхов, частично привел эти группы населения Приамурья в русское подданство. Однако в результате похода Пояркова присоединение Приамурья к Русскому государству еще не было завершено. Он собрал подробные сведения о политическом статусе народностей Приамурья и Приморья.
      Если и можно было говорить о какой-либо зависимости верхних дауров, то только от эвенкийского князя Гантимура. Последний показывал: "Жил де он, Гантимур, преж сего в Даурской земле по великой реке Шилке, а владел де он многими даурскими пашенными людьми, а ясак де платили и пашню пахали те даурские люди на него, Гантимура". Лавкаевы дауры населяли верховья Амура, и слова Гантимура о подчинении ему местного даурского населения могли относиться только к ним. Сам же Гантимур вступил в русское подданство сразу, как только в Приамурье появились первые русские отряды, и начал платить ясак с 1651 г., а до того времени никому ясака не платил25. Ни в какой "шатости" Гантимур никогда замечен не был.
      По возвращении в Якутск Поярков предлагал присоединить открытые им и независимые ни от одного из соседних государств земли на Дальнем Востоке к Русскому государству и включить их население в число его ясачных подданных. Сведения Пояркова о независимом положении населения Амура опрокидывают утверждение Люй Гуаньтяня о якобы зависимом положении амурских жителей от маньчжуров (не говоря уж о китайцах). Границы маньчжурских владений на северо-востоке лежали более чем в 800 км к югу от Амура и ограничивались линией построенного между 1653 и 1684 гг. Ивового палисада26, и Россия, присоединяя Приамурье и Приморье, вовсе не осуществляла территориальных захватов ни у Цинской империи, ни у какого-либо другого государства. Отсюда совершенно очевиден ложный характер утверждений также авторов "Ша э циньлюе кочжан ши", пытающихся доказывать положение о непрерывной агрессии России против ее соседей27.
      Поярков считал, что для присоединения земель по Зее и Амуру достаточно послать туда 300 служилых людей "и теми де людми тое землю подвесть под твою государеву царскую высокую руку мочно, и прибыль де тебе государю будет многая, что другая Лена Якуцкая земля". При этом главное внимание он обращал на обеспечение участников будущего похода хлебными припасами на месте. "Хотя на волоку и зимовать, - писал он, - и на другое лето те служилые люди будут в хлебных и скотных местех, и твоим государевым служилым людем в хлебных запасах скудости никакой не будет". Землепроходец подробно указал и путь на Зею к даурским городкам. Другое предложение Пояркова касалось организации еще одной экспедиции на нижний Амур. При этом любопытно отметить, что для этого похода воеводы предлагали царю, со слов Пояркова, следовать уже не по Зее и Амуру до его низовьев, а указали принципиально новый путь - тот, который Поярков лично разведал: от побережья Охотского моря на юг до устья Амура28. Предложения Пояркова якутские власти передали правительству. Практическим результатом его похода была санкция Москвы на присоединение Приамурья и Приморья к Русскому государству.
      Инициативу Пояркова, который после подачи проекта о новой экспедиции серьезно заболел, перехватил предприимчивый промышленный человек Ерофей Павлович Хабаров, прекрасно осведомленный о походах своих предшественников. Ему был открыт широкий кредит из государственной казны, выданы казенное оружие, товары для обменной торговли с местным населением, сельскохозяйственный инвентарь для организации в крае русских земледельческих поселений. Якутский воевода Д. А. Францбеков позднее утверждал, что "стала де ему та Даурская служба в 30000 рублев слишком"29. Охотников принять участие в экспедиции Хабарова нашлось 70 человек. Францбеков предписывал Хабарову привести в русское подданство даурских князей Лавкая и других, собирать по всему Амуру ясак и разведывать серебряную и прочие руды. Средства для достижения всех этих целей указывались мирные, подчеркивалось, что казаки посылались "не для бою"30.
      Отряд Хабарова вышел из Якутска осенью 1649 г. и двинулся по более короткому пути на Амур, открытому И. Квашниным. Казаки спустились по Лене до устья Олекмы и затем поднялись по этой реке до ее правого притока Тугира (Тунгира). Далее отряд двигался уже на нартах и лыжах вверх по долине Тугира на Тугирский волок. Здесь землепроходцы перебрались через отроги хребта Олекминский Становик и по реке Урке (современному Уркану) вышли на Шилку, где находились владения даурского князя Лавкая и стоял его укрепленный городок, оказавшийся пустым, покинутым жителями. Независимые верхнеамурские дауры настороженно отнеслись к появлению на Амуре отрядов русских землепроходцев. Пустыми оказались и четыре других городка, также принадлежавших племени Лавкая. Хабаров описал Лавкаев городок и его очень сильные укрепления. Сообщая о занятии этих укрепленных городков и края без боя, Хабаров писал: "И только б на них страх божий напал ино было и подумать нельзя и не такими людми такие крепости имать, и то, государь... бог объявил и поручил под твою царскую высокую руку новую землю"31 Лавкаева городка казаки вернулись в третий городок князя Албазы и остановились здесь лагерем.
      26 мая 1650 г. Хабаров, вернувшись в Якутск, представил воеводе составленный им "князь Лавкаевых городов и земли чертеж"32, образцы местных хлебов и расспросные речи жителей, свидетельствующие о богатстве их края. Все эти сведения были немедленно отосланы в Сибирский приказ в Москву. В сопроводительной отписке Францбекова подчеркивалось значение новой приобретенной "землицы" как житницы Восточной Сибири. В этой связи указывалось и на близость Даурии к Якутску и удобство сообщения между ними - к этому времени русские хорошо изучили пути сообщения в Приамурье.
      Узнав о существовании где-то за пределами уже присоединенной и осваиваемой территории еще и "князя Богдоя", Францбеков распорядился, чтобы Хабаров направил к нему посланцев с призывом "с родом своим и племенем и со всеми улусными людьми" перейти в русское подданство, о чем была составлена специальная грамота33.
      После 9 июля 1650 г. Хабаров, назначенный уже приказным человеком новой Даурской "землицы", на которую он распространил власть русской администрации, с отрядом в 138 человек снова отправился на Амур, под городок князя Албазы. В конце ноября отряд двигался вниз по Амуру. Зимовать было решено в устье р. Комары (Кумары), где был построен Кумарский острог. Зимой же 1650/51 г. отряд ходил вверх по Амуру до места слияния Шилки и Аргуни, и там, "в угожем крепком месте под волоком, где... с Олекмы переходить будет русским людем пешею ногою, сухим путем, токмо два дни", был основан еще один острог - Усть-Стрелочный. Оставленному в нем отряду в 30 служилых людей было указано собирать ясак с местного населения. Дополнительно на средства Хабарова были посажены "для пашни" 20 крестьян. Еще четверых своих кабальных людей он послал заниматься хлебопашеством на р. Урке (Уркане)34. Основная же масса казаков отправилась в Албазин, ставший с того времени главным укрепленным пунктом русских землепроходцев на Амуре. "Эти первые попытки заведения на Амуре русского земледелия не пропали даром, - пишет Ф. Г. Сафронов. - ...Уже в 60 - 80-х годах XVII века русские крестьяне и промышленники распахивали в районе Албазина многие сотни десятин земли"35.
      В течение зимы 1650/51 г. отдельные роды дауров добровольно приняли русское подданство и регулярно приносили в Албазин ясак. В счет его были собраны 166 соболей и одна шуба. 25 марта 1651 г. этот ясак с донесением ("отпиской") был отправлен в Якутск. Хабаров сообщал, что князья Лавкай, Шилгиней и Албаза обещали быть в русском подданстве, что ему на Амуре нужны боеприпасы и подкрепления.
      2 июня 1651 г., "поделав суды болшие и малые", Хабаров вновь двинулся по Амуру. Казаки проплыли Дасаулов городок и достигли Гуйгударова городка - "тройного", т. е. состоявшего из трех городков-крепостей. Через толмачей Хабаров призвал местных дауров к послушанию и покорности русскому царю, потребовал сдаться без боя и платить ясак "по своей мочи", за что обещал "вас оберегать от иных орд, кто вам силен". Однако даурские феодалы стремились вообще уклониться от уплаты ясака кому бы то ни было.
      В этот момент в Гуйгударовом городке произошла первая встреча русских землепроходцев с "богдоевыми людьми", приехавшими сюда "с товары", и это заставляет предположить, что здесь могла оказаться какая-то партия китайских и маньчжурских купцов, действительно иногда появлявшихся на Амуре. Данный вопрос ранее уже подробно рассмотрен36. Маньчжуро-цинские источники не содержат никаких упоминаний о факте какого-либо постоянного пребывания маньчжуров в даурских городках или вообще где-либо на Амуре. Несмотря на это, в китайской и японской литературе была предпринята несостоятельная попытка выдать этих людей не больше и не меньше как за "маньчжурскую администрацию" и "постоянный маньчжурский гарнизон" на Амуре37. Эти утверждения основываются на неправильном переводе и интерпретации указанными авторами выражения "бинцзян люшоу", которое следует переводить как "воины и офицеры, оставленные для охраны (арьергарда уходившего маньчжурского войска)"38.
      "Я тому богдойскому мужику честь воздал, - доносил Хабаров, - и подарки государевы давал и отпустил ево, богдойсково мужика, честно в свою Богдойскую землю". От взятых "языков" стало известно, что ниже четырех улусов по Амуру "стоит город крепкой и укреплен накрепко, а крепили де тот город всею нашею Даурскою землею"39. Это был городок Толгин на левом берегу Амура, в одном дне пути (30 - 35 км) ниже устья Зеи. Князцами в нем были Толга, его брат Омутей и зять Балдачи - Туронча. Отряд Хабарова проплыл мимо устья Зеи и достиг указанного городка. Местные даурские князцы заявили, что "за ясак де нам что стоять, либо бы де было постоянно, мы де ясак дадим", "осенью де дадим вам полный ясак". О себе князцы сообщили, что они - дауры, все одного роду и имеют подданных "луков с тысячу и болши, и мы де топере вашему государю все послушны будем и покорны и ясак с себя станем давать по вся годы". Это была, подчеркнем, основная группировка даурского населения на Амуре.
      "И они князья, - сообщал Хабаров, - князь Туронча и князь Толга велели им князю Омутею и всем лутчим людем быть к нам, и они тотчас к нам приехали человек ста с три; и яз приказной человек, по государеву указу, того Турончу и с братьями, и Толгу,, и Омутея с братьями, их князей и лутчих людей Балуню, и Аная, и Евлогия и всех улусных их людей и весь род их к шерти привели на том, что быть им под государя нашего царя и великого князя Алексея Михайловича всеа Руси высокою рукою в вечном ясачном холопстве на веки, и ясак себя (платить) по вся годы безпереводно". Для "постоянья и утвержденья" вновь приобретенных земель и новых ясачных подданных землепроходцы приняли решение освободить захваченных даурцев без какого-либо выкупа "и велели им жить без боязни, и они жили в тех своих улусах у города с нами за един человек, и корм нам привозили и они к нам в город ходили безпрестанно, и мы к ним тож ходили"40.
      Эти и многие другие факты о взаимоотношениях казаков и местных жителей игнорирует современная китайская историография присоединения Приамурья и Приморья к Русскому государству. Китайские историки пытаются их скрыть, искусственно выпячивая насильственный аспект этого процесса.
      7 сентября 1651 г. Хабаров оставил городок и поплыл вниз по Амуру. Землепроходцы четыре дня плыли "до Каменю" (хребта Малый Хинган, пересекающего в этом месте Амур). Население этого района составляли уже верхние дючеры, которых Поярков называл "гогулями", как людей, живущих вверх по течению Амура, по отношению к основной массе дючеров, живших ниже "Каменя". Через два дня пути Малым Хинганом "с правую сторону выпала река зов ей Шингал; и на усть той реки сказывают, что живут многие люди, да и городы де у них; и на усть той реки Шингала стоят на той же стране два улуса великие, в тех улусах юрт шестдесят и болши". Это были улусы дючеров-хурха. Землями этих племен казаки плыли по Амуру семь дней, "а все то место пахотное и скотное", - сообщили они41. Дючерские селения были большие - по 70 - 80 юрт. "И в осмой день, - сообщает источник, - поплыли... стоит на правой стороне на Каменю улус велик горазно, и с того места люди пошли имя Ачаны, и с того места и до моря место не пашено и скота нет, и живут все рыбою". Эти "ачаны" и "натки", о которых сообщал еще Поярков, являлись предками современных нанайцев и ульчей42.
      "29 сентября, - писал Хабаров, - наплыли улус на левой стороне, улус велик, и яз приказной Ярофейко и служилые и волные казаки посоветовали, и в том улусе усоветовали зимовать, и тут город поставили и с судов выбрались в город"43. Так был поставлен Ачанский острог. Ачаны привезли казакам ясак в семь сороков соболей. Затем Ачанский городок был дополнительно укреплен, и казаки остались в нем зимовать. В течение зимы из городка совершались походы для приведения в российское подданство окрестного населения. Обилие в Амуре рыбы, обеспечивало отряд продовольствием.
      Весна 1652 г. принесла неожиданные осложнения. "И марта в 24 день на утренней заре сверх Амура-реки славные ударила сила и ис прикрыта на город Ачанской, на нас, казаков, сила богдойская, все люди конные и куячные", - доносил впоследствии Хабаров44. Это было двухтысячное маньчжурское войско, которое совершило дальний трехмесячный переход, чтобы добраться до Амура, с 6 пушками, 30 скорострельными пищалями (по три и четыре ствола вместе) и 30 "пинартами" для подрыва городских стен с целью напасть на русский Ачанский городок. Стремясь застать казаков врасплох, маньчжуры подступили к городу скрытно. Нападение было совершено так неожиданно, что защитники выскочили на городскую стену "в единых рубашках". Красочное описание боя дано в опубликованных русских исторических документах.
      В результате полного разгрома маньчжуро-цинов казаки захватили пленных и богатые трофеи: восемь знамен богдойских, две железные пушки, огненное оружие, в том числе 17 пищалей скорострельных, 830 вьючных лошадей с хлебными запасами. Коварное нападение на русских дорого обошлось маньчжурским агрессорам. Они потеряли убитыми 676 человек. Еще более важными были политические последствия этого поражения "непобедимых" прежде маньчжуров, применявших при своих набегах на приамурские народы огнестрельное оружие. На этот раз они встретили на Амуре достойное сопротивление и получили отпор. Можно вполне обоснованно предположить, что это поражение маньчжуров, понесенное от русских казаков, произвело сильное впечатление на местное население. Теперь на Амуре впервые появилась сила, способная защитить малые народности Дальнего Востока от агрессии их южных соседей.
      Поражение маньчжурского воинства запечатлелось и в хрониках богдыхана Канси 1685 - 1687 годов. Непосредственные же последствия поражения описывает маньчжурский источник, относящийся к 16 октября 1652 г.: "Чжанцзин Хайсэ, поставленный на охрану Нингуты, послал бушэн ичжана Сифу и других, которые во главе войска отправились на Хэйлунцзян и имели сражение с русскими, но потерпели поражение. Хайсэ приговорен к смертной казни и казнен, а. Сифу - лишен своих чинов и сечен 100 ударами плети. Однако ему было по-прежнему приказано оставаться в Нингуте"45. В этом бою с маньчжурами погибло 10 казаков, а 78 человек было ранено, "и те от ран оздоровили".
      От пленных удалось получить ценную информацию о Богдойском (Маньчжурском) государстве и его взаимоотношениях с Китаем. Они сообщили также сведения о расстояниях между отдельными населенными пунктами этих государств и от них до Амура и пр. Пленные также показали, что путь от форпостов маньчжуров на территории современного Северо-Восточного Китая до Амура занимал три месяца: "А ехали де мы, - сообщил один из пленных, - из Нюлгуцкого города до ся мест 3 месяца на конех, а коней было у нас, имая с собою на 2-х человек 3 лошади"46. 22 апреля 1652 г. землепроходцы оставили Аяанский городок и на шести дощаниках пустились в обратный путь вверх по Амуру.
      После прибытия в Якутск посланцев Хабарова, доставивших упомянутую выше отписку, Попов был сразу же отправлен с нею в Москву (подана в Сибирском приказе 25 августа 1651 г.), а в Якутске набрано 110 охотников для службы на Амуре, к которым добавились еще 27 служилых людей, посланных Францбековым. Отряд этот, во главе которого был поставлен Т. Е. Чечигин, "поспешно наскоре" ушел на Амур. Он вез новые поручения Хабарову от якутского воеводы. Подтверждалась первоочередная задача - привести в русское подданство местное приамурское население.. Этому отряду пришлось зазимовать в Банбулаевом городке на Амуре. Сюда к казакам приезжали амурские даурские князья и их улусные люди, приносили ясак и заявляли русским, что "мы де с вами дратца не хотим", т. е. об отказе от дальнейшего сопротивления русским отрядам в Приамурье. Они просили у русских "сроку": "Дайте де нам даурским князьям подумать всем"47.
      К этому времени, т. е. к зиме 1651/52 гг., четко обозначилась тенденция к добровольному подчинению местного даурского населения на Амуре Русскому государству. Маньчжуры, терпя здесь одну неудачу за другой, прибегали к такой мере, пагубной для. всей культуры даурского и дючерского земледелия на Амуре, как насильственные угоны части дауров и дючеров в Маньчжурию. При этом маньчжуры ставили целью как опустошение района Приамурья, так и лишение Русского государства части его новых ясачных подданных. Дальнейшая судьба этих перемещенных маньчжурами с "породных мест" амурских дауров была, как правило, трагичной. Факты, свидетельствующие об этом, замалчиваются современной китайской историографией48.
      3 мая 1652 г. казаки отряда Чечигина устроили совет, на котором было решено отправить вниз по Амуру на поиски Хабарова 27 казаков под командой И. А. Нагибы. В случае если бы не удалось найти Хабарова в течение 10 дней, отряд должен был вернуться к основным силам. 4 мая отряд Нагибы выступил в путь. Однако где-то в амурских протоках или среди островов дельты Сунгари отряды Нагибы и Хабарова разминулись. Так и не встретив Хабарова, который в это время поднимался по Амуру, Нагиба продолжал свой путь, пока не вышел к устью. Достигнув Амурского лимана, он решил уйти отсюда морем на север, к устью Ульи и вернуться в Якутск по маршруту Пояркова. Но землепроходцы потерпели кораблекрушение, им пришлось перенести многие лишения, и только 15 сентября 1653 г. Нагиба с пятью товарищами, оставив других казаков в землях тунгусов в поставленном здесь Тугурском остроге, прибыл в Якутск.
      Поход отряда Нагибы еще раз доказал, что, продвигаясь от устья Амура в северном направлении, можно достигнуть рек, впадающих в Охотское море, и, поднявшись по их долинам на перевалы, выйти на систему притоков Лены, либо по сухопутью - непосредственно на Алдан. Поход отряда Нагибы был вторым путешествием русских людей от устья Амура морским путем вдоль побережья Охотского мори и отсюда в Якутск, отделенным от такого же прохода Пояркова весьма коротким сроком.
      Чечигин, спускаясь по Амуру, скоро встретился с отрядом Хабарова. Людей, приведенных Чечигиным Хабаров влил в свой отряд. Местное население предупреждало землепроходцев о подготовке маньчжурами новых нападений, о маньчжурской засаде в устье Сунгари и пр. Поднимаясь по Амуру, отряд Хабарова вновь достиг Турончина и Толгина городков. Отсюда, по имевшимся у землепроходцев данным, вела кратчайшая дорога в "Богдоеву землю". Отсюда и направилось к маньчжурам посольство Чечигина. В той смутной обстановке, которая еще сохранялась в Приамурье, в условиях новых военных приготовлений маньчжуров, отважный русский землепроходец - дипломат и большинство сопровождавших его людей погибли.
      1 августа 1652 г. отряд Хабарова остановился в устье реки Зеи. Было принято решение основать здесь, в месте слияния двух могучих рек Дальнего Востока, город. Здесь же группа казаков отделилась от основного отряда и на трех судах, во главе с С. Поляковым, Л. Васильевым и К. Ивановым, всего 136 человек, ушла вниз по Амуру. Отряд Степана Полякова, проплывая через земли дючеров, по пути собирал с них ясак. Он достиг гиляцкой земли, составив одно из точнейших описаний Амура. Здесь, в низовьях реки, казаками был поставлен хорошо укрепленный Косогольский острог. Именно эта группа спутников Хабарова собрала первые известия о народе чижем (японцах), о его землях, о народе куви (айнах) и других.
      Спустившись 30 сентября в низовья Амура, Хабаров присоединил к себе эту отколовшуюся группу казаков. К тому времени гиляцкое население массами добровольно приносило ясак Полякову. 1 октября. 1652 г. на пяти стругах явились к острогу приморские гиляки, привезшие ясак; 9 октября ясачные гиляки и дючеры приплыли на 40 стругах49. Зиму 1652/53 г. отряд землепроходцев провел в земле гиляков. Все ее население было приведено в российское подданство.
      В конце мая 1653 г. Хабаров вновь отправился вверх по Амуру. Московское правительство, получив известие о присоединении Приамурья и Приморья к России, решило наградить Хабарова и служилых людей и послало в помощь им трехтысячное войско. Для выдачи наград и подготовки на месте всего необходимого для этого войска был послан фактически с воеводскими полномочиями Д. И. Зиновьев. Ему поручалось лично собрать сведения о Даурии и обстановке на местах. Встретившись с Хабаровым близ устья Зеи в августе 1653 г., Зиновьев раздал землепроходцам царские награды (Хабарову - золотую медаль, служилым людям - 200 новгородок, охочим людям - 700 московок; все 320 участников походов Хабарова были награждены) и потребовал от них полного подчинения себе как представителю центральной власти. Казакам он приказал заниматься земледелием, для чего и привез на Амур сельскохозяйственные орудия иставить в крае остроги. Строительство одного из таких острогов Зиновьев наметил в устье Урки, на месте Лавкаева городка, другого - в устье Зеи. Прибывшему на Амур в начале 1654 г. отряду Михаила Кашинцева было велено заложить Туркинский острог в устье Турки. Возвращаясь в Москву весной того же года, Зиновьев забрал с собой Полякова, Иванова и Хабарова50.
      Новым приказным человеком на Амур был назначен О. Степанов. В 1654 г., основываясь на данных, сообщенных в Москве Хабаровым и Зиновьевым, правительство приняло решение о создании Даурского воеводства с центром в Нерчинске, под управление которого были поставлены все русские остроги в Приамурье и Приморье (Кумарский, Усть-Стрелочный, Албазинский, Ачанский, Тугирский, Туркинский и др.). Очень точно отметил роль таких русских острогов В. И. Шунков: они"не были лишь военными и административными укрепленными пунктами. Значительная часть их становилась земледельческими очагами"51. Под началом Степанова на Амуре оставался и в последующий период активно действовал отряд казаков численностью более 500 человек. Это означает, что после отъезда Хабарова в Даурии была оставлена достаточная по численности группа людей, основаны поселения и созданы органы власти для упрочения принадлежности Приамурского и Приморского краев Русскому государству.
      В советской литературе обосновано мнение о том, что в результате похода Хабарова Амур до самого устья был присоединен к Русскому государству. Обобщая взгляды советских историков, А. Л. Нарочницкий пишет, что весь Амур до Татарского пролива и земли к востоку от р. Аргуни до Большого Хингана вошли в российские владения, а ясак взимался до самого моря52. Источники подтверждают этот вывод. Сам Хабаров, упоминая о своих заслугах, с полным основанием заявлял: "Я, холоп твой, тебе, государь, служил и кровь за тебя... проливал и иноземцев под твою царскую высокую руку подводил, и ясачный сбор сбирал, и тебе... казну собрали и прибыль учинили и четыре земли привели: Даурскую, Дюгерскую, Натцкую да Гиляцкую под твою государеву высокую руку"53. Эти события означали осуществление Русским государством юридического акта овладения Приамурьем и Приморьем и установления здесь такой действенной системы управления этой территорией от имени государства, какой являлась организация систематического ясачного сбора в царскую казну. Эти земли были присоединены к России в основном мирными средствами.
      Историческое значение походов нескольких казачьих партий по Амуру в 1649 - 1653 гг. под общим начальством Хабарова заключается также и в том, что в этот период был дважды преодолен путь по всей длине этой крупнейшей реки Дальнего Востока, открытой и описанной впервые русскими землепроходцами. Отрядом Нагибы было повторено морское плавание Пояркова от Амурского лимана вдоль побережья Охотского моря в Якутск и закреплен морской путь между устьями Амура и Ульи.
      В результате плаваний Хабарова по Амуру были составлены описание вновь открытого края, присоединенного к Русскому государству, его природных условий, системы речных путей, населения, первые карты Приамурья. Данные Хабаровым в его "отписках" описания условий жизни и быта приамурских народов - дауров, ачанов, натков и нивхов (гиляков) - являются вплоть до настоящего времени основным источником наших сведений о населении Приамурья XVII века. Хабаров привел все это население в российское подданство. Вхождение малых народов этого края в состав такого крупного многонационального государства, каким уже являлось тогда Русское государство, имело огромное прогрессивное значение.
      Хабаров положил начало хозяйственному освоению берегов Амура, где русские люди закладывали городки и остроги, размещали в них постоянные гарнизоны, возделывали землю, сеяли и выращивали хлеб, вели поиски и приступали к добыче полезных ископаемых. К 1682 г., когда началась открытая маньчжурская агрессия на Амуре, территория Приамурья уже была покрыта сетью русских острогов и зимовий. Владения России распространялись от верховьев Шилки и Амура до низовьев Амура и его лимана и острова Сахалин. Центрами деятельности русских поселенцев в Приамурье и Приморье стали города Нерчинск и Албазин с прилегающими многочисленными селениями, посадами и зимовьями в окрестностях. В дополнение к имевшимся ранее на устье Амура был поставлен Косой острог, появились остроги и зимовья на Бурее и Амгуни, Верхозейский, Селемджинский и Долонский остроги, а также остроги в устьях рек, впадающих в Охотское море, Удский и Тугурский.
      Освоение и развитие производительных сил края сделалось возможным именно в результате его присоединения к России. Приамурье в широком значении этого слова - от слияния Шилки и Аргуни до устья р. Уды на севере и включая Сахалин на востоке - было начато русскими землепроходцами, получившими о нем первые надежные сведения, которые стали вскоре известными в Европе и обогатили мировую науку. Русские землепроходцы дали отпор чужеземным военным набегам на Амур, нанеся явившимся туда маньчжурским войскам первое сокрушительное поражение под Ачанским и Комарским острогами и защитив тем самым малые народности Приамурья и Приморья от маньчжурской агрессии. Россия не замедлила превратить свое первичное правооснование на Приамурье и Приморье в реальное. В значительной степени именно в результате деятельности Пояркова и Хабарова, а также сотен и тысяч Других русских землепроходцев - казаков, промышленных людей и крестьян - эти земли на Дальнем Востоке навсегда вошли в состав Российского государства.
      После Великого Октября, высказавшись за Советскую власть, население Приамурья и Приморья отстояло свое право на выбор исторической судьбы и с оружием в руках защитило родной край от интервентов (в том числе китайских) и белогвардейцев. Это было практической реализацией принципа самоопределения народов, ранее населявших дальневосточную окраину России.
      Примечания
      1. Нарочницкий А. Л. Международные отношения на Дальнем Востоке. Кн. I. С конца XVI в. до 1917 г. М. 1973; Тихвинский С. Л. Великоханьский гегемонизм и публикации на исторические темы в КНР. - Вопросы истории, 1975, N 11; его же. История Китая и современность. М. 1976; его же. Некоторые вопросы формирования северо-восточной границы Цинской империи. В кн.: Международные отношения и внешняя политика СССР. История и современность. М. 1977; Сладковский М. И. История торгово-экономических отношений народов России с Китаем (до 1917 г.). М. 1974; его же. Китай. Основные проблемы истории, экономики, идеологии. М. 1978; Александров В. А. Россия на дальневосточных рубежах (вторая половина XVII в.). М. 1969; Мясников В. С. Империя Цин и Русское государство в XVII в. М. 1980; его же. Вторжение маньчжуров в Приамурье и Нерчинский договор 1689 г. В кн.: Русско-китайские отношения в XVIII в. Т. 2. М. 1972; Полевой Б. П. Первооткрыватели Курильских островов. Южно-Сахалинск. 1982; его же. Новое об амурском походе В. Д. Пояркова (1643 - 1646 гг.). В кн.: Вопросы истории Сибири досоветского периода (Бахрушинские чтения, 1969). Новосибирск. 1973; Алексеев А. И. Освоение русскими людьми Дальнего Востока и Русской Америки. М. 1982; Мелихов Г. В. Маньчжуры на Северо-Востоке (XVII век). М. 1974.
      2. История Сибири. Тт. I - V. Л. 1968 - 1969.
      3. Ее авторы Тань Цисян и Тянь Жукан. - Лиши яньцзю, 1974, N 1, с. 129 - 141 (на кит. яз.). Обоснованная научная критика этих статей была тогда же дана в указанных выше работах акад. С. Л. Тихвинского. См. также сб.: Документы опровергают. Против фальсификации истории русско-китайских отношений. М. 1982.
      4. Количество подобных материалов велико. Назовем лишь некоторые: История распространения агрессии царской России. Т. I. Пекин. 1979 (на кит. яз.); Люй Гуаньтянь. О зависимом статусе различных народностей бассейна верхнего и среднего Амура от Минской и Цинской династий. - Шэнхуэй кэсюе чжаньсянь, 1981, N 2, (на кит. яз.); Сюй Цзинсюе. Исследование об ясаке в Сибири. - Сюеси юй таньсо, 1982,N 6 (на кит. яз.); Ян Юйлянь, Гуань Кэсяо. Управление цинским двором районами пограничных национальных меньшинств Гирина. - Лиши яньцзю 1982, N 6 (на кит. яз.).
      5. Мясников В. С. Империя Цин и Русское государство, с. 70.
      6. Русские мореходы на Ледовитом и Тихом океанах. Сб. док. Л. - М. 1952, с. 51.
      7. Подробнее см.: Алексеев А. И. Охотск - колыбель русского Тихоокеанского флота. Хабаровск. 1958, с. 10 - 12; Степанов Н. Н. Первые русские сведения об Амуре и гольдах. - Советская этнография, 1950, N 1, с. 181.
      8. Алексеев А. И. Сыны отважные России. Магадан. 1970, с. 15 - 16.
      9. Александров В. А. Ук. соч., с. 6 - 7.
      10. Шестаков М. Инструкция письмянному голове Пояркову (из Якутского областного архива). - ЧОИДР, 1861, кн. I, отд. 5, с. 1.
      11. Дополнения к актам историческим (ДАИ). Т. III. СПб. 1848, с. 31.
      12. Б. О. Долгих считает местом проживания тунгусов-оленеводов уиллагиров бассейн верховьев Зеи, выше устья Гилюя (см. Долгих Б. О. Родовой и племенной состав народов Сибири в XVII в. М. 1960, с. 607).
      13. ДАИ Т. III, с. 52 - 53.
      14. Там же, с. 54.
      15. Там же, с. 55; ЦГАДА, ф. Якутская Приказная изба (ЯПИ), оп. 1, стб. 43, л. 360.
      16. История открытия и исследования Советской Азии. М. 1969, с. 278 - 279.
      17. Подробнее см.: Мелихов Г. В. Ук. соч.; ЦГАДА, ф. ЯПИ, оп. 1, стб. 43, л. 360.
      18. ДАИ Т. III, с. 55.
      19. Цит. по: Долгих Б. О. Ук. соч., с. 601.
      20. Полевой Б. П. Забытые сведения спутников В. Д. Пояркова о Сахалине (1644 - 1645 гг.). - Известия Всесоюзного Географического общества, 1958, т. 90, вып. 6; его же. Первооткрыватели Сахалина. Южно-Сахалинск. 1959.
      21. Долгих Б. О. Ук. соч., с. 600, 601; ЦГАДА, ф. ЯПИ, оп. 1, стб. 43, л. 361; см. также: Полевой Б. П. Новое об Амурском походе В. Д. Пояркова, с. 124 - 125. Пластина - специально обработанная шкурка.
      22. Ян Юйлянь, Гуань Кэсяо. Ук. соч., с. 63.
      23. Долгих Б. О. Ук. соч., с. 601.
      24. ДАИ. III, с. 56.
      25. Александров В. А. Ук. соч., с. 50; см. рец. А. Н. Копылов а и В. С. Мясникова на кн. П. Т. Яковлевой "Первый русско-китайский договор 1689 г." - История СССР, 1959, N 4, с. 179.
      26. Подробнее см.: Мелихов Г. В. Ивовый палисад - граница Цинской империи. -Вопросы истории, 1981, N 8, с. 115 - 123; его же. О северной границе вотчинных владений маньчжурских (цинских) феодалов в период завоевания ими Китая (40 - 80-е годы XVII в.). В кн.: Документы опровергают, с. 18 - 70.
      27. См. Люй Гуаньтянь. Ук. соч., с. 191; История распространения агрессии царской России. Т. I.
      28. ДАИ Т. III, с. 57 - 58.
      29. Чулков Н. П. Ерофей Павлович Хабаров - добытчик и прибылыцик XVII века. - усский архив, 1898, кн. I, вып. 2, с. 179; Сафронов Ф. Ерофей Хабаров. Хабаровск. 1983.
      30. Акты исторические. Т. IV. СПб. 1842, с. 68.
      31. ДАИ Т. III, с. 258.
      32. ДАИ Т. III, с. 261.
      33. Беспрозванных Е. Л. Приамурье в системе русско-китайских отношений. М. 1983, с. 25.
      34. Акты исторические. Т. IV, с. 75; Русский архив, 1898, кн. I, вып. 2, с. 182.
      35. Сафронов Ф. Г Ук. соч., с. 62. .
      36. См. Мелихов Г. В. О северной границе вотчинных владений маньчжурских (цинских) феодалов, с. 20 - 28.
      37. См.: Юй Шэнъу и др. История агрессии царской России в Китае. Пекин. 1978. Т. I, с. 57; Люй Гуаньтянь. Ук. соч., .с. 194; Есида К. "О солдатах и офицерах охраны", оставленных цинской армией в [селениях] племени солонов. - То хо гаку, Токио, 1978, N 55, с. 49 - 61 (на яп. яз.).
      38. См. Мелихов Г. В. О северной границе, с. 20 - 28.
      39. ДАИ Т. III, с, 361 - 362; Русско-китайские отношения в XVII веке. Т. I, с. 135.
      40. ДАИ Т. III, с. 362 - 363.
      41. Долгих Б. О. Ук. соч., с. 590 - 591; ДАИ Т. III, с. 364.
      42. Долгих Б. О. Ук. соч., с. 591.
      43. ДАИ Т. III, с. 364.
      44. Там же, с. 365; Русско-китайские отношения в XVII веке. Т. I, с. 135.
      45. Правдивые записи о правлении Величественного императора Шицзу великой Цин, гл. 68, с. 24а.
      46. ДАИ Т. III, с. 366 - 367; Русско-китайские отношения в XVII веке. Т. I, с. 136 - 137.
      47. ДАИ Т. III, с. 346, 357.
      48. См., напр.: История агрессии царской России. Т. I, с. 60 сл. Ср. Первоначальные наброски Описания Хэйлунцзяна. Б. м., б. г., гл. 60 (Биография Балдачи), с. 12а; Мелихов Г. В. Маньчжуры на Северо-Востоке, с. 58 - 72, 81.
      49. Чулков Н. П. Ук. соч., с. 186 - 187; Полевой Б. П. Первые сведения сибирских казаков о японцах (1652 - 1653 гг.). - Вопросы истории, 1958, N 12.
      50. В Москве Хабаров был пожалован в дети боярские и назначен управителем приленских деревень от Усть- Кути до Чечуйского волока.
      51. Шунков В. И. Очерки по истории земледелия Сибири (XVII в.). М. 1956, с. 200.
      52. Нарочницкий А. Л. Международные отношения на Дальнем Востоке, с. 17 - 18.
      53. Цит. по: Чулков Н. П. Ук. соч., с. 189.
    • Базылев Л. Загадка 1 сентября 1911 года
      By Saygo
      Базылев Л. Загадка 1 сентября 1911 года. [Об обстоятельствах убийства П. А. Столыпина.] // Вопросы истории. - 1975. - № 7. - С. 115-129.
      Десятилетие после подавления революции 1905 - 1907 гг. стало последним в истории царского режима. Ни правительственная камарилья, ни самодержец, конечно, не предполагали, что победа над первой в России революцией - всего лишь короткая передышка на их пути к концу. Внешне послереволюционное десятилетие могло показаться даже стабильным. Правящие круги, и прежде всего двор, также были в этом убеждены и уже менее опасались за прочность всей системы в будущем. Но еще совсем недавно было все иначе. Эти круги, пытаясь противостоять революционному натиску рабочих и крестьян, прибегали к различного рода средствам: от теоретических обещаний свобод в октябрьском манифесте 1905 г. до самых жестоких репрессий. Примеров тому столь много, что нет необходимости перечислять их; достаточно напомнить лишь о расправе после Декабрьского вооруженного восстания в Москве.
      И все же царизму нужны были люди, которые могли бы стать его опорой в широком смысле, а не только как инициаторы и исполнители репрессивных мер. Однако большого выбора таких деятелей не было. Специфика расстановки внутренних сил в России, преобладание в политической жизни представителей крупного землевладения не давали с этой точки зрения каких-либо особых возможностей. Особенно ярко это выявилось весной 1906 г., когда еще в атмосфере революционных событий должна была приступить к деятельности I Государственная дума. В то время вынуждены были удалиться с политической арены деятели, прямо или косвенно ответственные за события предыдущего периода, и неизбежной стала смена лиц на высших государственных постах - председателя совета министров и министра внутренних дел. 67-летний И. Л. Горемыкин, занимавший и ранее высокие посты, возглавил совет министров, а ведомство внутренних дел получил "новый человек" среди высшей бюрократии - П. А. Столыпин, саратовский губернатор. В начале июля 1906 г. после роспуска I Думы не смог удержаться в своем кресле и Горемыкин. Главой правительства стал Столыпин.
      В то время он, как никто другой, подходил для этой должности. Правда, назначение его было встречено в правительственных кругах без восторга, поскольку он не принадлежал к высшей аристократии, хотя и происходил из старой русской дворянской семьи. Это был весьма решительный человек, безоговорочно преданный идее монархии. В то же время новый премьер не исключал возможности реформ при реализации своей политической линии, но всегда при условии: "Прежде всего успокоение". Он сумел стать проводником политики без уступок, выразившейся в репрессиях, иногда более жестоких, чем прежде; смог преодолеть всевозможные трудности на пути к одной из важнейших своих целей - уничтожению сельской общины - и ввести земства в западных губерниях России. В течение нескольких лет Столыпин пользовался полным доверием царя и претворял в жизнь свои намерения. Однако в правительственных сферах у него не было сторонников, а консервативные и черносотенные круги видели в нем опасного либерала. Положение премьера становилось все более трудным. Недовольство его действиями выражал и Николай II. Стали поговаривать об отставке премьера. Но, прежде чем это произошло, он был смертельно ранен в Киеве в первый день сентября 1911 года.
      Смерть человека, на которого в течение нескольких лет опирался царский режим, не прошла бесследно, тем более что обстоятельства покушения были весьма неясны. Их не прояснили ни скоропалительное и анонимное следствие, ни многочисленные статьи в тогдашней прессе, ни публикации, появившиеся позднее. Поэтому обстоятельства смерти Столыпина и поныне привлекают внимание историков.
      В конце августа - начале сентября 1911 г. в Киеве намечалось устроить большие торжества в связи с введением земств в шести западных губерниях империи. Центральным их пунктом должно было стать открытие памятника "создателю" земств Александру II, а затем военный парад и другие торжества. В связи с этим Киев ждал всех членов правительства и высших сановников. Начиная с июля газеты все чаще писали о "киевских днях". О предстоящем празднестве говорила вся Россия. По мере приближения торжеств активизировалась деятельность министерства внутренних дел и подчиненного ему полицейского аппарата по охране высоких гостей. На высшем уровне это мероприятие координировал товарищ министра П. Г. Курлов1. Он дважды выезжал в Киев, а на время празднества подобрал себе ближайших помощников. Среди них оказались вице-директор департамента полиции М. Веригин, чиновник по особым поручениям в министерстве внутренних дел А. Курлов (двоюродный брат П. Г. Курлова), другой чиновник такого же ранга, исполнявший функции секретаря при товарище министра Курлове, Л. Сенько-Поповский. Кроме того, дворцовый комендант В. Дедюлин направил в Киев А. Спиридовича, начальника дворцовой охраны2. Туда же прибыло около 2 тыс. агентов полиции. Мобилизовал свое ведомство и шеф Киевского охранного отделения Н. Кулябко, шурин Спиридовича. Но при этом было, правда, забыто одно очень важное лицо - киевский, волынский и подольский генерал-губернатор Ф. Ф. Трепов, брат умершего в 1906 г. Д. Ф. Трепова и устраненного, по настоянию Столыпина, из Государственного совета В. Ф. Трепова. Несмотря на это, Ф. Ф. Трепов не питал никакой неприязни (во всяком случае, никогда не проявлял этого) к Столыпину и именно в период киевских торжеств оказал ему, может быть, максимум содействия и симпатии. Однако Трепов почувствовал себя глубоко оскорбленным, узнав, что он не упомянут в распоряжениях, касающихся безопасности высоких гостей. Это фактически означало подчинение генерал-губернатора товарищу министра и не могло оставить безучастным гордого Трепова. Столыпин постарался сгладить неприятный инцидент. Трепов во время торжеств держался сдержанно, исполняя все обязанности, связанные с его должностью, и помогая Столыпину. Кроме Трепова, никто Столыпиным не занимался. В Киеве премьер России последние дни своей жизни проводил в атмосфере явной немилости.
      Столыпин приехал в Киев в ночь с пятницы на субботу (с 26 на 27 августа). На вокзале его встречали Трепов и П. Г. Курлов. Премьер остановился в доме генерал-губернатора и 28 августа присутствовал на торжественном богослужении в честь благополучного прибытия царя, принял также несколько делегаций. Киев заполняли высокопоставленные чиновники, титулованные особы и заграничные гости, среди них - молодой болгарский престолонаследник Борис, ставший позднее царем Болгарии (с 1918 г.). 30 августа был открыт памятник Александру II. 31 августа, в 50 км от Киева, должны были начаться и продолжаться до 2 сентября военные маневры. Вечером 1 сентября всех гостей ждало представление в опере, а вечером 2 сентября царь должен был выехать в Овруч на торжества по случаю восстановления собора XII века. Эти мероприятия не исчерпывали всей программы, в которую входили различного рода приемы, беседы, ужины.
      Первые два-три дня пребывания Столыпина в Киеве свидетельствовали как будто о том, что не произошло ничего особенного. На самом деле все было несколько иначе, чем раньше, причем премьер отдавал себе в этом полный отчет, видимо, уже 28 августа, ибо на следующий день поделился своей тревогой с Коковцовым3. Столыпина явно игнорировали. Ему не дали придворного экипажа, "забыли" предоставить место на пароходе, на котором 4 сентября царь намеревался выехать в Чернигов. В связи с этим Столыпин заявил 31 августа Курлову, что поедет поездом, и только после этого получил приглашение на пароход. Недоброжелательное или равнодушное отношение к некогда могущественному премьеру стало заметным еще с весны 1911 года. В некоторых кругах его не любили и до этого. Но после введения новых земств в марте начинают проявляться уже первые признаки царской немилости, хотя вначале Николай II не афишировал ее. Через несколько месяцев царь уже перестал скрывать свое отношение к Столыпину. Особенно это выявилось во время киевских торжеств. Не будет большой ошибкой утверждать, что Николай II должен был каким-то образом дать понять окружающим, по крайней мере отдельным лицам, как он относится к премьеру. Именно поэтому весной и летом активную деятельность при дворе развернули враги Столыпина, распространяя о нем компрометирующие слухи4.
      С приближением сентября Столыпин уже перестал быть тем "сильным человеком", который, не колеблясь, вступал в Государственном совете в борьбу с такими тузами, как П. Дурново и В. Трепов. Поговаривали о близком конце его карьеры. Эти слухи доходили и до премьера. Поэтому он не мог приехать в Киев в радостном настроении, хотя еще и надеялся на что-то.
      В такой ситуации возможное покушение на главу правительства представлялось более легким, чем если бы были предприняты соответствующие меры предосторожности и постоянно контролировалась их исполнение. При ознакомлении с деталями покушения возникает вопрос, не преследовалось ли намерение облегчить задачу убийце? Однако если бы охранка действительно хотела способствовать убийству, она действовала бы скорее наоборот и хотя бы для вида обеспечивала безопасность Столыпина. Но, с другой стороны, если охранка не имела отношения к убийству и сознательно не оказала никакой поддержки убийце, то почему тот не воспользовался ранее благоприятными обстоятельствами и выбрал для осуществления своего плана именно театральный зал, лишая себя тем самым любой возможности скрыться? Особенно удобным был бы вечер в Купеческом саду 31 августа - что-то вроде народного гулянья с симфоническим концертом, выступлениями хора и фейерверком, на который собралось 6 тыс. киевлян5. Там был царь с двумя дочерьми, был там и Столыпин, а также, как позднее выяснилось, и его убийца Богров. Безлунная ночь, слабое освещение (это отмечала пресса) парка, возможность скрыться (сразу же за парком начинались поросшие кустами склоны берега Днепра)... Целая шайка воров-карманников орудовала в тот вечер в парке. Мог в этой обстановке осуществить свое намерение и Богров, но Столыпин вернулся из сада невредимым.
      1 сентября 1911 г. в первой половине дня царь выехал в сопровождении Трепова на маневры. Перед этим Трепов беседовал со Столыпиным и просил его соблюдать максимальную осторожность, ибо полиции стало известно о подготавливаемом покушении. Сам убийца распространял эти слухи, сознательно наводя охранку на фальшивый след. Но в действительности было трудно соблюсти осторожность, так как премьер не мог избежать появления в публичных местах. В тот день Столыпин должен был явиться в 5 час. вечера на ипподром, где в присутствии царя предполагался смотр военных частей. Премьер выглядел уставшим и не проявлял особой разговорчивости, несколько оживившись лишь в беседе с киевским губернатором Гирсом. Беседа продолжалась довольно долго (царь опоздал на час) и касалась различных вопросов6.
      После военного смотра, около 9 час. вечера, гости стали съезжаться в городской театр на представление оперы Римского-Корсакова "Сказка о царе Салтане". Столыпин занял одно из кресел в первом ряду, где сели также другие министры, дворцовый комендант Дедюлин, генерал-губернатор Трепов, комендант Киевского военного округа генерал Н. Иванов и товарищ министра Курлов7. В отдельной ложе находились царь с дочерьми и болгарский престолонаследник; царица из-за недомогания не приехала. В театре присутствовали члены царской свиты, высокопоставленные губернские и городские чины, представители местной аристократии. По всему залу были рассеяны также агенты Курлова и Кулябко. Все входные билеты распространяла специальная комиссия, а 36 билетов было передано охранке8.
      После второго акта, около 23 час. 30 мин., значительная часть публики вышла из зала в фойе и коридор. Временно опустела и царская ложа, но Столыпин остался. Встав с кресла и стоя спиной к сцене, опершись о рампу, он беседовал с министром двора бароном Фредериксом и военным министром Сухомлиновым, а возможно, и с графом Ю. Потоцким, который находился тут же. В этот момент Богров встал со своего места в 18-м ряду; держа правую руку с браунингом в кармане, подошел к Столыпину на расстояние трех шагов и, вынув оружие, дважды выстрелил, затем повернулся и быстрым шагом пошел к выходу. Присутствовавшие были настолько ошеломлены, что убийца успел дойти до дверей в коридор, но там был схвачен, избит и отведен в отдельное помещение. Одна из пуль попала Столыпину в правое запястье, другая в грудь, пробив орден св. Владимира, прикрепленный к кителю с помощью петельки. Столыпин еще какое-то время стоял, стараясь автоматическими движениями вытереть все сильнее выступавшую кровь, затем начал оседать на паркет. Сразу же подбежали люди из окружения, раненому оказали возможную в этих условиях помощь, и было решено отправить его в частную лечебницу доктора Маковского. В зал вернулись все зрители, в ложе вновь появился царь, спели "Боже, царя храни", и лишь затем Столыпин почти в бессознательном состоянии был отвезен в лечебницу.
      Таковы детали этого события, причем они передавались свидетелями по-разному. Противоречия в описании касаются главным образом момента выстрелов, и в этом нет ничего удивительного, поскольку зрители были в коридоре. Из авторов пространных воспоминаний в тот момент в зале отсутствовал доктор Г. Рейн, хирург, профессор Военно-медицинской академии и председатель Врачебного совета в министерстве внутренних дел; по возвращении в зал Рейн принимал участие в оказании первой помощи Столыпину и даже обмолвился с ним несколькими словами9. В момент выстрелов не было в зале и А. С. Панкратова, автора заметки, помещенной на страницах "Исторического вестника". Он, как и многие другие, вернулся в зал после того, как раздались два выстрела, увидел сцену расправы с Богровым и слышал истерические крики женщин: "Убить! Убить!". Панкратов пишет, что Столыпина стали выносить перед пением гимна, но выйти с носилками не успели. Представление, разумеется, окончено не было, царь оставил театр после гимна10. Николай II так и не подошел к раненому Столыпину.
      После первого консилиума в лечебнице состояние Столыпина оценивалось оптимистически. Было установлено, что от немедленной смерти премьера спас орден, так как пуля, пробившая его и шедшая в сердце, изменила направление, прошла через грудную клетку, плевру, диафрагму и печень11. От операции решено было временно отказаться. Основные кровеносные сосуды и кишечник не были повреждены, а состояние печени, по мнению медиков, не требовало немедленного хирургического вмешательства. Пуля, застрявшая под кожей у спины пока не представляла опасности для организма12. Около полуночи у здания лечебницы собралась толпа людей, желавших знать о состоянии здоровья больного. Вскоре туда прибыли Коковцов и генерал-губернатор Трепов. Коковцов, бывший заместителем председателя совета министров, автоматически стал исполнять функции премьера. Поэтому он попросил Трепова, чтобы тот дал указания по сохранению порядка на улицах города и обеспечению полицейской охраны в здании лечебницы13. В 2 час. ночи Коковцов вновь встретился с Треповым, который был серьезно обеспокоен: несмотря на позднюю ночь, в городе царило необычайное возбуждение.
      Об убийце Столыпина Д. Богрове написано много статей, заметок и даже объемистых книг. Но, к сожалению, все позитивное, сказанное о нем, - ненадежный источник: в весьма пространных рассуждениях имеются лишь общие фразы и декларативные утверждения, что Богров много работал, организовывал и действовал. И все это без каких-либо убедительных доказательств. Речь идет главным образом о двух публикациях. Одна из них (235 стр.) принадлежит А. Мушину, вторая, более короткая (138 стр.), вышла из-под пера В. Богрова, брата Дмитрия. Можно было бы добавить еще статью эсера Е. Лазарева (1926 г.)14. Она производит более серьезное впечатление, но автору тоже трудно верить, так как даже поверхностный анализ выявляет различные противоречия в его описании. Одно лишь не вызывает удивления: брат Богрова пытается сделать из него героя (остальные тоже).
      Дмитрий Богров родился 29 января 1887 г. в обеспеченной еврейской семье. Состояние отца, известного киевского адвоката, оценивалось в полмиллиона рублей. Он сумел дать сыну хорошее образование (гимназия, изучение иностранных языков на дому, своя библиотека, поездки за границу). После окончания гимназии в 1905 г. Богров поступил на юридический факультет Киевского университета, но вскоре выехал в Мюнхен, где пробыл свыше года и в основном занимался там самообразованием15. В конце 1906 г. он вернулся в Россию, а еще через год у него был произведен первый обыск. Мушин сообщает, что Д. Богров уже в 1905 г. был "вполне сформировавшимся социалистом-революционером", затем начал колебаться, перешел к анархистам и до конца остался анархистом. И все те же стандартные фразы, что Богров постоянно действовал (только не известно как), работал буквально не покладая рук16. Видимо, нет смысла придавать какое-либо значение такого рода беспочвенным рассуждениям.
      В сентябре 1908 г. Богров был арестован, через три недели выпущен. В феврале 1910 г. Богров закончил университет, затем на несколько месяцев уехал в Петербург. Вновь возвращение в Киев, опять заграница и снова Киев. Лето 1911 г. (с 22 июня до 5 августа) он провел с родителями на даче, а затем остался в Киеве один, родители же выехали за границу. Одновременно, как пишет его брат, Богров "вел борьбу и на совершенно ином фронте", явившись в середине 1907 г. к Кулябко и предложив ему свои услуги. Став агентом охранки под кличкой Аленский, он, сын богача, начал получать от нее 100 руб. в виде месячного вознаграждения. Ни один из авторов, писавших о нем, свидетельствует В. Богров, не мог понять причины сотрудничества Д. Богрова с охранкой. Оказывается, это лишь один из путей, избранных им для достижения тех же "революционных" целей17. И вновь такие же странные высказывания, не имеющие какого-либо конкретного обоснования. Достаточно указать лишь на мысль, выраженную неясно и неумело (то же и у Мушина), что Богров стал сотрудничать с охранкой, чтобы получить возможность убить Столыпина или даже царя. Все это не объясняет ни его несколько странной, ненормальной жизни, ни его доносов, из-за которых, как известно, пострадало множество людей. Оба названных автора, не жалея усилий, обеляют его, не располагая для этого ни фактами, ни талантом. Внимательное чтение их работ скорее убеждает нас в том, что Д. Богров недаром получал деньги от охранки.
      Статья (мемуарного характера) Е. Лазарева также является попыткой канонизации убийцы Столыпина, хотя и с некоторыми дополнительными размышлениями, свидетельствующими, во всяком случае, о понимании автором того, что у читателя могут возникнуть какие-то сомнения. В первой половине 1910 г. Лазарева посетил Д. Богров, и после представления каких-то писем и необходимых по этому поводу объяснений он заявил, что у него "конфиденциальное" дело, но он не знает, вызовет ли доверие. И, наконец, он бросил: "Я решил убить Столыпина"18. Если понимать текст Лазарева дословно (нет причин делать иначе), то можно прийти лишь к одному из двух заключений: либо автор сознательно подает читателю какую-то мистификацию, либо Богров был не совсем нормальным. Первое представляется мало правдоподобным, второе отбрасывать не следовало бы. Жаль лишь, что Лазарев не предусмотрел, насколько искусственно это будет выглядеть в напечатанном виде. Статья, разумеется, содержит всю "исповедь" Богрова, который (он говорил это Лазареву) никогда не видел Столыпина, но считал его самым вредным политическим деятелем России и главой правите лье таенной реакции. Нужны действия, а не слова, и он, Богров, готов к этому. Но он хотел бы это сделать с согласия и при поддержке партии (эсеров), лишь тогда убийство приобретет политическое значение. "Частное" убийство ничего не дает, с таким же успехом Столыпина случайно мот убить пьяный хулиган.
      Лазарев получил некоторую информацию о Д. Богрове, после чего состоялась вторая беседа19, хотя Богров и узнал, что партия не примет его предложения. Был еще третий и последний визит. О сотрудничестве Богрова с охранкой Лазарев узнал позже. Но, несмотря на это, он был глубоко убежден, что Богров приходил к нему не как провокатор, что он был искренен и лишь переживал страшный "психологический момент".
      Имеется еще много других статей о Д. Богрове, однако, за исключением отдельных биографических деталей, они не дают ничего нового20. Встречаются штрихи, с виду не существенные, а на самом деле важные. Сюда следует причислить тягу, даже страсть к карточной игре, которая отличала и отца, и сына. Известно, что однажды Богров-старший проиграл сразу 100 тыс. руб.21, а его сын-"революционер" играл иногда напролет дни и ночи. Курлов пишет, что Богрову всегда нужны были деньги и что он продавал охранке данные о революционных организациях, чтобы получить деньги на заграничные путешествия; когда его материальное положение улучшилось, он отошел одновременно и от эсеров, и от охранки22.
      Трудно принять на веру рассказ Лазарева о том, что Д. Богров предложил свои услуги охранке в 1907 г., с тем чтобы убить Столыпина. И поэтому ответить на вопрос, почему Богров начал сотрудничать с охранкой, труднее, чем на вопрос, почему он убил Столыпина. Даже из его биографии можно убедиться, что психическое состояние Богрова колебалось на самой грани между нормальной реакцией на явления и психопатией. Предавал, чтобы предавать; выдавал полиции своих знакомых и брал за это деньги; увлекался карточной игрой; постоянно чего-то искал по всей Европе и в разъездах между Киевом и Петербургом. Искал, так как ничего не делал даже тогда, когда пытался играть роль помощника адвоката. И ни один из его защитников и почитателей не сумел показать, чем же на самом деле занимался Богров. В некоторых новейших публикациях подчеркивается специфический "романтизм" Богрова-"революционера", что толкало его к своеобразным выходкам23.
      Каким же образом Д. Богров вечером 11 сентября 1911 г. оказался в Киевском городском театре? В течение продолжительного времени, примерно с ноября 1910 г. до августа 1911 г., он не поддерживал контактов с киевской охранкой. Лишь 26 августа он вновь явился туда, заявив одному из сотрудников (Кулябко в то время не было), что во время своего пребывания в Петербурге познакомился с Лазаревым и другими видными деятелями партии эсеров. Один из них, некий Николай Яковлевич, предупредил о своем приезде в Киев и просил Богрова поместить его у себя. Его приезд, внушал охранке Богров, был связан с планировавшимися в период торжеств покушениями на Столыпина и министра просвещения Л. Кассо.
      В полдень 26 августа в охранку прибыли Кулябко и Слиридович. Богров повторил им то же самое. Возникла проблема, как обезопасить членов правительства, на которых готовится покушение. То, что словам Богрова поверили, не удивительно. Странно, почему ни разу не была спрошена фамилия "Николая Яковлевича" (о ней никто не упоминает), который вполне мог оказаться мифической личностью. Почему ложная информация Богрова была принята за абсолютно достоверную - вот первая из нескончаемого числа тайн, которыми буквально окружено то, что произошло в Киеве 1 сентября. После заявления Богрова началась дискуссия, в которой принял участие также Веригин. В ходе ее Кулябко заверил Богрова, что обеспечит ему доступ на все торжества. По замыслу этих полицейских асов вырисовывались следующие перспективы: "Николай Яковлевич" опасен, а ведь только Богров знает его лично и сможет указать его полиции. Почему Кулябко, Опиридович и Веригин ставили знак равенства между особой Богрова и безопасностью Столыпина - еще одна загадка в том же ряду тайн.
      Вечером обо всем проинформировали Курлова, у которого были некоторые возражения относительно входных билетов, связанные с опасением, что революционеры (не существующие, но он не знал об этом) заподозрят Богрова в предательстве, увидев его во всех официальных местах. Однако Кулябко рассеял сомнения, заявив, что тот всегда сумеет дать коллегам вразумительное объяснение. На следующий день были мобилизованы агенты охранки, и дом, где жил Богров, был взят под постоянное наблюдение. Ждали "Николая Яковлевича", подробный портрет которого описал Богров (высокий, 34 года, острая бородка, английское пальто, темные перчатки). Кроме того, филеры выехали и в провинцию (Богров вспомнил об одной из своих предыдущих встреч с "Николаем Яковлевичем" в Кременчуге), а в Петербургское охранное отделение 28 августа было послано четыре телеграммы с просьбой о выяснении некоторых деталей. Ответы были малоконкретными (они и не могли быть иными), но из этого не сделали выводов и это не вызвало никаких подозрений.
      Прошло три дня. 31 августа Богров дважды звонил Кулябко, прося билет в Купеческий сад. Кроме того, он сообщил ему сенсационную новость о приезде "Николая Яковлевича", а с ним еще некоей "Нины Александровны", которые предложили Богрову принять активное участие в покушении, но тот отказался. Однако в Купеческом саду он должен быть; в противнем случае его заподозрят. Богров получил билет и явился на гулянье. Видимо, у него было намерение там и убить Столыпина, но он его якобы "не заметил"24. 1 сентября Кулябко позвонил утром Трепову и сообщил о готовящемся покушении и приезде террористов. Предупрежденный об опасности, генерал-губернатор сказал об этом Столыпину и просил его быть по возможности осторожным. Те же предостережения Столыпин, а также Кассо получили от Курлова.
      После полудня Богров был на ипподроме (эти факты в воспоминаниях освещены не совсем ясно) и лишь потом, в 7 час. вечера, позвонил Кулябко насчет билета в театр. Получив его, он переоделся во фрак и оказался в театральном зале. Филеры все так же кружились вокруг его дома, высматривая "Николая Яковлевича"25.
      Так развивались события вплоть до перерыва между первым и вторым актами...
      Столыпин умирал четверо суток. Уже в первую ночь у него начал пропадать пульс. Его поддерживали уколами камфоры. Опасность временно миновала, и утром 2 сентября врачи и те, кто был допущен к нему (Коковцов в том числе), отмечали вполне удовлетворительное самочувствие (аппетит, приведение в порядок усов перед зеркалом). Однако временами силы оставляли Столыпина. Ему не разрешили увидеться с Курловым, хотя он этого и хотел. 3 сентября приехали его жена и оба ее брата, Алексей и Дмитрий Нейдгардты. Вечером того же дня, после возвращения из Овруча, в лечебницу прибыл Николай II и разговаривал с женой Столыпина. Раненый начинал терять сознание, и поэтому царь не зашел к нему26. Врачи беспрерывно дежурили у постели Столыпина. Вызванный по телеграфу из столицы профессор Г. Зейдлер изъял пулю, пытаясь таким образом предотвратить усиливавшуюся горячку, но все было напрасно. Утром 5 сентября Столыпин окончательно потерял сознание и до самой смерти, которая наступила поздно вечером, уже не приходил в себя.
      Смерть Столыпина погрузила официальную Россию в траур. Газеты, выходившие в траурных рамках, помещали некрологи и статьи, посвященные его памяти. По всей стране происходили заупокойные богослужения. В Киев приходили многочисленные соболезнования, в том числе и из-за границы. В лечебницу прибывали отдать последнюю дань покойному высокопоставленные лица. Перед смертью Столыпин выразил пожелание, чтобы его похоронили в Киеве. С согласия Николая II останки премьера были погребены во дворе Киево-Печерской лавры.
      Все русские газеты и журналы, еженедельники и ежемесячники занимала лишь одна тема: как произошло убийство? Это было главным предметом бесед и дискуссий, сугубо индивидуальных и закрытых, салонных и партийных. Подробности выглядели неправдоподобно. Нельзя было поверить, что так действовали опытные полицейские чины. На этом фоне сразу родились известные подозрения. Обвинялась охранка: непосредственно ее упрекали в безучастности, легкомыслии и заслуживающей наказания небрежности. Не так прямо, но часто и в достаточной степени явно обвинялось в сознательном соучастии в убийстве руководство соответствующих органов; депутаты Думы и члены Государственного совета не побоятся потом выдвинуть эти обвинения на своих заседаниях.
      В течение первых нескольких дней после смерти Столыпина публика ожидала, что следствие и судебное разбирательство все выяснят, виновные (не только один Д. Богров) получат по заслугам, а пользующиеся дурной славой институты подвергнутся ликвидации или будут основательно реорганизованы. Но иллюзии длились недолго. Правда, была создана комиссия для обстоятельного изучения дела. Но пока она приступила к делу, Богров был осужден и казнен. Материалы следствия и судебного процесса не сохранились. Вероятнее всего, их преднамеренно уничтожили. Такой поворот дел объяснялся обычно желанием выгородить любой ценой каких-то высокопоставленных лиц.
      Первый раз Богров был допрошен сразу же, в театре. Допрашивал его прокурор киевского трибунала Г. Чаплинский. При этом трудно поверить, что в комнату, где производился допрос, осмелился явиться по поручению Кулябко полицейский пристав, заявив, что он обязан доставить Богрова в охранное отделение для допроса. Прокурор отказал ему, подчеркнув одновременно, что не сделает этого даже по приказу Курлова. Пристав явился вторично, но был просто выставлен Чаплинским. Несмотря на это, Кулябко не унялся и сам явился в театр с просьбой позволить ему поговорить с Богровым, однако разрешения такого не получил. В коротком разговоре с Чаплинским Кулябко заявил, что не чувствует себя виновным, поскольку Богров был допущен в театр с ведома Курлова27.
      Трудно сказать что-нибудь определенное о самом следствии. 9 сентября, в день похорон своей жертвы (но в 4 час. утра), Богров предстал перед Киевским окружным военным судом. Суд проходил под председательством генерала Б. Ренгартена, с обвинением выступал генерал М. Костенко. В зале заседания присутствовало около 20 человек, среди них министр юстиции Щегловитов, генерал-губернатор Ф. Трепов, губернатор Гире, командующий военным округом Иванов и гражданский прокурор Чаплинский. Чтение обвинительного акта заняло 30 минут. Само судебное разбирательство длилось в течение 3 час, совещание суда - 20 минут. Из 12 вызванных свидетелей явилось семеро, от защиты Богров отказался. Суд вынес смертный приговор, утвержденный в течение суток командующим военным округом. В ночь с 11 на 12 сентября 1911 г. (точнее, 12 сентября ранним утром) Богров был повешен28.
      Показания Богрова во время следствия и показания свидетелей не известны. Отказ от защиты и отказ обратиться с просьбой о помиловании могли свидетельствовать либо о большом мужестве, либо по крайней мере о каком-то отупении, хотя существует мнение, что Богров был уверен в освобождении или помиловании, надеясь на помощь влиятельных покровителей. На суде Богров отрицал контакты с какими-либо соучастниками29. Выступавший в качестве свидетеля Кулябко вел себя несколько вызывающе, как будто он хотел дать понять, что за ним стоят влиятельные силы30. Однако это шло вразрез с поведением Кулябко сразу после убийства и несколько позже. Когда Курлов непосредственно после выстрелов наткнулся в зале на Кулябко, тот был бледен и бормотал что-то о самоубийстве31. На следующий день весь город обвинял Кулябко в халатности, и на улицах раздавались угрозы в его адрес, так что он вынужден был прикинуться больным и на несколько дней оставить дела32.
      Пресса не стеснялась выражать свое мнение. Везде (или почти везде) писалось о связях убийцы с охранкой. Несмотря на поспешность вынесения судебного приговора и его исполнения, игнорировать далее встревоженное общественное мнение стало невозможным. Сразу же после приведения приговора в исполнение было объявлено, что царь приказал произвести тщательную и всестороннюю ревизию деятельности киевской охранки. Комиссию, созданную с этой целью, возглавил бывший директор департамента полиции и начальник Курлова сенатор М. Трусевич. Появилась надежда, что комиссия выяснит все, выявив границу "между мрачной действительностью и многочисленными легендами, которыми она уже успела обрасти"33. Курлов воспринял факт создания комиссии как атаку против себя и своих подчиненных. Он утверждал, что комиссия получила задание от Коковцова во что бы то ни стало найти основания для их обвинения в несуществующем преступлении. Для этого специально во главе комиссии был поставлен Трусевич - враг Курлова34. Комиссия определила расходы киевского охранного отделения слишком большими. Но, несмотря на это, Кулябко не имел сотрудников, с помощью которых можно было собирать необходимую информацию о деятельности местных революционных организаций. Этим в свое время интересовался даже Петербург, однако Кулябко игнорировал требования департамента полиции и на ряд вопросов вообще не ответил. По мнению комиссии, вице-директор департамента Веригин, пользуясь поддержкой Курлова, слишком быстро миновал отдельные этапы служебной карьеры, был высокомерен, и сослуживцы его боялись. Было установлено также, что перешагнула всякие границы приличия протекция Кулябко со стороны Курлова. Главная вина за обстановку, в которой Богров мог совершить убийство, пала на четверых: Курлова, Веригина, Спиридовича и Кулябко35. Был еще и Дедюлин, но не обнаружили достаточных фактов его ответственности.
      Комиссия закончила свою работу в начале 1912 г., передав материалы в 1-й департамент Государственного совета, откуда они, в свою очередь, были направлены в Сенат с целью расследования, но уже не на уровне комиссии. Это расследование проводилось под руководством сенатора Н. Шульгина, который потребовал привезти из Киева все материалы. Все это продолжалось очень долго, так что работа началась лишь в июне и была закончена в декабре. Дело вновь вернулось в Государственный совет, где 12 декабря 1912 г. состоялось его обсуждение, после чего было вынесено заключение: следует считать установленным, что генерал Курлов, государственный советник Веригин, полковник Спиридович и подполковник Кулябко проявили небрежность и бездействие при исполнении своих обязанностей, повлекшие за собой особо важные последствия36. Вопрос был согласован с аппаратом исполнительной власти. Министры, в особенности министр юстиции И. Щегловитов, высказались без колебаний за предание всей четверки суду. Однако точку поставил Николай II, приказав прекратить дело37.
      На этом кончаются все сведения, которые можно было тогда извлечь из материалов по данному вопросу. Броме домыслов и упорного повторения одного и того же, ничего нового не появилось и в последующие годы. Ничего нового не дали и допросы, проводившиеся в 1917 г. Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства. Показания ей давали Коковцов, Курлов, Спиридович и Трусевич. Курлов. настойчиво повторял, что Богров оказался в театре без его ведома, что это был результат самовольного поступка Кулябко38. Не проясняют дела даже показания Трусевича и Коковцова. Уклончивые и малоконкретные ответы давал Спиридович, ссылаясь на то, что он "не помнит", что "его не "было", что его полномочия "имели специфический характер", и т. д.39.
      О том, что симпатии Николая II и двора в целом к Столыпину бесследно исчезли уже раньше, свидетельствуют беседы царя с новым председателем совета министров. Еще Коковцов не стал им, еще он только начинал исполнять эти функции как заместитель Столыпина, когда состоялась первая такая беседа. На перроне киевского вокзала министры провожали царя, уезжавшего в Крым, и тогда именно Николай II в первый раз предложил Коковцову пост премьера, получив (не сразу) его согласие. Царь, благодаря его за это, выразил пожелание, чтобы новый премьер не шел по стопам своего предшественника, который постоянно хотел заслонить собою монарха40.
      Месяцем позднее Коковцов недолго был в Ливадии. 5 октября 1911 г., после завтрака у царя, он был принят на аудиенции царицей. И снова то же самое: супруга Николая И, все активнее втягивавшаяся в то время в политику, сказала буквально следующее: "Мы надеемся, что вы никогда не вступите на путь этих ужасных политических партий, которые только и мечтают о том, чтобы захватить власть или поставить правительство в роль подчиненного их воле". В ответ Коковцов подчеркнул, что его положение намного труднее положения Столыпина, которого поддерживали октябристы, а потом "националисты". Тогда царица заметила, что Коковцов придает слишком большое значение личности и деятельности Столыпина. Не надо так жалеть тех, кого не стало, тех, роль которых окончилась. "Жизнь всегда получает новые формы, и Вы не должны стараться слепо продолжать то, что делал Ваш предшественник... Я уверена, что Столыпин умер, чтобы уступить Вам место и что это - для блага России"41.
      Газеты и журналы по-разному оценивали киевские события и возникшую затем политическую ситуацию. "Современный мир" в довольно путаной статье подчеркивал, что неожиданная смерть Столыпина в зените его карьеры взволновала как его многочисленных сторонников, так и еще более многочисленных противников: первые "сознавали всю слабость и неспособность созданной ими организации власти, вторые встревожились новой волной терроризма"42. Один из авторов "Современника" утверждал, что Столыпин как правительственный деятель долгое время выполнял исключительно негативные функции, выраженные в первой части его любимого изречения: "Сначала успокоение, потом реформы". Но затягивание этого "-успокоения" было равнозначно признанию собственного бессилия в реализация соответствующих реформаторских замыслов. И поэтому чем более прочной казалась его победа, тем скорее его кабинет терял почву под ногами. Другие авторы писали, что Столыпин никогда не имел политического компаса, который указал бы ему путь к достижимому и широко задуманному государственному идеалу. Управляемый им государственный корабль плыл всегда на волнах дворянского движения. Чем сильнее были эти волны, тем энергичнее Столыпин выбрасывал за борт предполагаемые реформы43. Более оригинален был "Вестник Европы", утверждавший, что либо система, которой служил Столыпин, полностью изжила себя, либо она сохраняет еще какую-то силу. В первом случае, рано или поздно, эта система неизбежно должна пасть сама, во втором - может найти продолжателей. Далее в статье обвинялась в случившемся охранка и делалась небезуспешная попытка объяснить, почему Кулябко совершил столько ошибок. "Ведь очевидно, - гласил ответ, - он не хотел предотвратить покушение в таких условиях, при которых никто не прокричал бы о его заслугах. Ему нужно было покушение, предотвращенное в последний момент"44.
      В восторженных тонах выдержан обширный некролог в "Историческом вестнике"45. Разумеется, совершенно иначе выражало свои взгляды эсеровское "Знамя труда", припоминая "боевые способности" Столыпина: "умиротворение" деревни, экзекуции, преследование иноверцев и инородцев, провокации и подражание "великому авантюристу всех времен и народов" Наполеону III. Окончательный вывод статьи: "Он должен был кончить насильственной смертью. И можно только удивляться и сожалеть, что он встретил ее так поздно"46.
      Для одних Столыпин был героем, для других - преступником. Некоторые хвалили его политический ум, другие полностью его отрицали. Многие обвиняли его в необузданном самоуправстве, но были и такие, которые подчеркивали, что даже вопреки интересам России он всегда слепо исполнял волю царя, отдавая себе отчет в том, что это будет пагубно для самой монархии47.
      Почему же Д. Богров убил Столыпина? Действительно ли Курлов и Кулябко были организаторами этого акта? Этот вопрос нельзя решить однозначно, ибо не осталось никаких доказательств. В поисках причин убийства можно столкнуться с различными мнениями. Некоторые из них надо решительно отбросить. Трудно, например, взять за основу анализа лживое утверждение, что Столыпин своими реформами "способствовал повышению жизненного уровня крестьян и рабочих", так что в связи с этим социалисты могли утратить всякую возможность ведения пропаганды. Якобы поэтому надо было убрать Столыпина, чтобы и далее вести успешно социалистическую пропаганду48. Неоднократно выражалось убеждение, что Богров убил Столыпина по приказу партии эсеров или анархистов (скорее эсеров, так как в их среде такие действия не были редкостью). Однако, с другой стороны, контакты Богрова с социалистами-революционерами были, видимо, весьма слабыми, и сами эсеры дали позднее понять, что не имеют с убийством ничего общего. Если же выстрелы в киевском театре действительно сделаны по приказу эсеров, то необходимо объяснить мотив, под влиянием которого Богров ему подчинился. Страх доносчика, работающего на охранку, перед эсерами?49 Получается, что, действуя под влиянием страха, Богров стрелял в премьера, не имея никаких шансов избежать виселицы. Такое сочетание трусости и мужества маловероятно.
      Чаще всего приводимая причина: убийство Столыпина совершено не по приказу каких-то партий, а с ведома и согласия неких высокопоставленных лиц, которые будто бы поручили охранке организацию покушения, и та задание выполнила. Что за лица? Почему охранка рабски слушала их, соглашаясь на убийство не кого-нибудь, а премьера? На эти вопросы ответа не дается. Кроме того, при таком стечении обстоятельств следовало бы подумать и о покушавшемся. Почему именно он дал себя использовать в качестве орудия в игре- сильных мира сего? До сих пор никто не представил сколько-нибудь осмысленной концепции на этот счет.
      Лишь имея в виду эти сомнения, можно приступить к рассмотрению точек зрения, которые устоялись в литературе, правда, не без редких исключений. Легче всего понять тех, кто писал по горячим следам. Атмосфера в то время была очень напряженной, и в поисках виновных постоянно указывали на охранку. Поэтому уже А. Изгоев (а его брошюра о Столыпине появилась в 1912 г.) высказал предположение, что роль охранки в убийстве может выйти даже за пределы небрежности и граничить с сознательным действием50. Из лиц, которые непосредственно участвовали в событиях 1 сентября, больше всех написал Курлов. Он допускает возможность, что убийство совершено по требованию какой-то партии. Но в таком случае эта партия позднее призналась бы в нем, как это случалось не раз. Курлов исключает личные мотивы, считая, что главную роль в преступлении сыграла некая "неведомая сила"51. То есть снова высказывается концепция, основанная на загадке более удивительной, нежели предыдущая, так как, по мнению Курлова, охранка, конечно, не имела ничего общего с убийством Столыпина. Виноваты не партия и не охранка, а некая невыясненная "сила", которой почему-то подчинился Богров.
      После смерти Столыпина в Думе были сделаны запросы, требующие расследования убийства, и звучали страстные обвинительные речи. Среди обвинителей охранки оказался и А. Гучков, который через несколько лет в своих воспоминаниях, опубликованных на страницах милюковских парижских "Последних новостей", вернулся к этому делу. Он ссылается на беседу с киевским генерал-губернатором Ф. Треповым, который, не высказывая конкретных подозрений, был уверен, что, если тайная полиция даже и не организовала убийство, в любом случае она не пыталась воспрепятствовать ему. Такими же впечатлениями делился с Гучковым Трусевич. Гучков разделял эту точку зрения52. О "высокопоставленных" лицах вспоминает А. Керенский, одновременно соглашаясь с теми, кто считал виновником Курлова53.
      Примерно так же выглядят точки зрения на обстоятельства убийства Столыпина в современной литературе. Следует отметить большую, чем прежде, осторожность и тенденцию к рассмотрению уже ранее высказанных суждений и выдвижению некоторых предположений54. Нельзя отказать в правоте таким тенденциям из-за отсутствия новых архивных материалов55. Более того, напрашивается предположение, что сенсаций не будет. Если даже и обнаружились бы стенограммы показаний Богрова, им нельзя верить, ибо вряд ли можно верить человеку, лгавшему всю жизнь.
      Есть авторы, в том числе эмигрантские, по-прежнему решительно обвиняющие в убийстве охранку. К ним принадлежит, например, Маевский. Он (впрочем, как и другие) высказывает недоумение, как могли опытные агенты тайной полиции поверить фантастическим показаниям Богрова56. Вероятно, этого никто никогда не сумеет объяснить. Но этот факт трудно все же связать с активной ролью охранки в убийстве. Тогда надо бы предположить, что Кулябко и другие прибегли к неправдолодобным вымыслам для убийства Столыпина. Какова же тогда польза от рассказов Богрова, которые в этом случае должны были выдумываться общими силами? Почему они не скрывались? Почему охранка хотя бы для видимости не окружала опекой Столыпина? Почему решено было убить его в театре? Можно поставить еще множество вопросов. Несмотря на такое количество улик, никакой ответ, кроме одного, что Багров действовал самостоятельно, не прояснит дела.
      История провокаций в российском революционном движении изобилует разнообразнейшими ситуациями и фамилиями людей, жизнь которых сложилась самым неправдоподобным образом. Достаточно припомнить Дегаева, Азефа и Стародворского. Однако ранее ничего подобного случаю с Богровым не было. Ведь Дегаев не предупреждал Судейкина или Петров Карпова в 1909 г. о грозящей им опасности. Наоборот, заметались следы, создавалась видимость дружбы, совместно снимались квартиры. Никто никогда не поступал так, как Богров. Вера в его сведения может удивлять. Но, доверяя Богрову, Кулябко и Курлов поступили согласно своему многолетнему опыту. Они только не учли, какие попытки может совершить болезненная натура их осведомителя, и поплатились за это своими должностями. Лишь благодаря вмешательству Николая II это не кончилось для них еще хуже. Царь прекратил расследование по нескольким причинам: во-первых, он ненавидел Столыпина и был доволен, что не будет больше иметь с ним дела.; во-вторых, здесь сыграли роль и личные симпатии: царь очень благоволил к Спиридовичу; и, в-третьих, возможно, раскрытие действительного облика полицейской системы расходилось с интересами царизма.
      Загадку убийства Столыпина в некоторой степени могут приоткрыть гипотезы. Только надо отказаться от тех из них, которые после самой простой проверки обнаруживают отсутствие какого-либо реализма. Более глубокий анализ неизбежно приводит к выводу, что главные причины убийства следовало бы искать в индивидуальных побуждениях террориста. Каковы были эти побуждения, сказать нелегко, так же, как нелегко сказать, окупятся ли их поиски. Столыпин был личностью, которая легко могла вызвать концентрацию таких намерений, а Богров наверняка не был полностью нормальным человеком, и для него могло быть достаточно даже небольшой ассоциации. Исключение сознательной деятельности охранки и поиски причин убийства в области индивидуальных побуждений тоже не являются чем-то совершенно новым. Уже перед Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства в таком духе давали показания Коковцов и Трусевич. Огромное значение имеют показания последнего, не принадлежавшего к друзьям Курлова. Трусевич стоял во главе комиссии, которая изучала обстоятельства убийства, он знал дело лучше других и высказывался за предание суду нескольких лиц, виновных в должностной небрежности, но не в самом убийстве. Трусевич в своих показаниях совершенно верно подчеркнул, что, если бы охранка хотела смерти Столыпина, она действовала бы "как-нибудь иначе"57, и, кроме того, должен был быть какой-то мотив. Таким мотивом мог быть только один: Курлов хотел стать министром внутренних дел. Независимо от Трусевича следует подчеркнуть, что об этом известно немногое, и даже трудно допустить, что Курлов рассчитывал на это, а если и рассчитывал, то проще было немного подождать. Организуя убийство, Курлов подрывал бы свои шансы, поскольку он не справился с заданием, порученным ему. На последний аргумент обращал внимание и Трусевич. Аналогичные показания давал в 1917 г. Коковцов, также не принадлежавший к друзьям Курлова58.
      В эмигрантской литературе загадочность киевского убийства подчеркивает прежде всего Г. Аронсон, ограничивая с разными оговорками круг причин поступками самого Богрова59. Можно также встретить предположение, что убийство Столыпина связано с масонством60. Поступок Богрова связывали не только с масонством, но и с Распутиным, однако это скорее в целях сенсации, так как для этого нет никаких доказательств. Во всяком случае, авторы более серьезных исследований не имеют на этот счет сомнений61.
      И, наконец, еще одна концепция, своего рода равнодействующая двух точек зрения: об участии охранки в убийстве и о том, что в этом кто-то был заинтересован. Двор и камарилья мечтали избавиться от Столыпина, но только "мечтали", а Курлов и его компания "учуяли" это и, используя ситуацию, предприняли соответствующие действия62. Между тем дворцовой камарилье было бы удобнее - это следует повторить еще раз - просто дать отставку Столыпину.
      "Умерщвление обер-вешателя Столыпина совпало с тем моментом, когда целый ряд признаков стал свидетельствовать ой окончании первой полосы в истории русской контрреволюции. Поэтому событие 1-го сентября, очень маловажное само по себе, вновь ставит на очередь вопрос первой важности о содержании и значении нашей контрреволюции". Так писал через несколько недель после выстрелов Богрова В. И. Ленин в статье "Столыпин и революция", напечатанной в газете "Социал-Демократ". Касаясь биографии бывшего премьера, Владимир Ильич подчеркивал, что "биография главы контрреволюционного правительства есть в то же время биография того класса, который проделал нашу контрреволюцию и у которого Столыпин был не более, как уполномоченным или приказчиком. Этот класс - русское благородное дворянство"63. Помещики, дворянство осуществляли фактическую диктатуру в стране. В руках помещиков находилась монополия на все важнейшие политические позиции, и в этом отношении они обладали огромным преимуществом перед буржуазией. При этом имелась платформа для соглашения этих двух сил, поскольку в период правительства Столыпина буржуазия все решительнее отворачивалась от демократических сил. В. И. Ленин писал: "Столыпинский период русской контрреволюции тем и характеризуется, что либеральная буржуазия отворачивалась от демократии, что Столыпин мог поэтому обращаться за содействием, за сочувствием, за советом то к одному, то к другому представителю этой буржуазии. Не будь такого положения вещей, Столыпин не мог бы осуществлять гегемонию Совета объединенного дворянства над буржуазией, настроенной контрреволюционно"64.
      Именно в этом заключались элементы союза между помещиками и буржуазией (и в какой-то степени бюрократией), составляющего существеннейшую черту так называемого столыпинского бонапартизма. Не разделение власти, не широкое привлечение буржуазии к совместному правлению, а лишь содействие и советы в определенных ситуациях. Иначе и быть не могло, поскольку представители разных направлений буржуазии были настроены контрреволюционно. Естественность такого содействия не могут поставить под сомнение даже оппозиционные выступления кадетов в Думе. В конце концов и столыпинская аграрная реформа имела буржуазный характер: ее реализация в деревне открывала ворота новой системе. Столыпин отдавал себе отчет в том, что восстановление прежнего самодержавия невозможно, что необходимы какие-то реформы. "Помещичья монархия Николая II после революции пыталась опираться на контрреволюционное настроение буржуазии и на буржуазную аграрную политику, проводимую теми же помещиками; крах этих попыток... есть крах последней возможной для царизма политики"65.
      Столыпин пал и должен был пасть в борьбе с силами, которые противились реализации его "бонапартистских" намерений. Что касается рассмотрения этих более общих вопросов, то и прежняя и современная литература не достигли особых успехов, во всяком случае, когда речь идет о" ясности и конкретном содержании соответствующих суждений.
      С подобными конструкциями мы встречаемся как в работах сводного характера, так и в отдельных монографиях66. Между тем история жизни Столыпина свидетельствует о том, что проблема намного сложнее, если его путь был последним возможным путем такого российского государственного деятеля на службе у царизма, который по крайней мере подходил для претворения в жизнь этой политики. А как "бонапартизм" определяли политику Столыпина еще его современники67.
      В. И. Ленин в конце цитированной выше статьи писал: "Столыпин дал русскому народу хороший урок: идти к свободе через свержение царской монархии, под руководством пролетариата, или - идти в рабство к Пуришкевичам, Марковым, Толмачевым, под идейным и политическим руководством Милюковых и Гучковых"68. Русский народ избрал первый путь, свергнув самодержавие.
      Примечания
      1. См. П. Г. Курлов. Гибель императорской России. Берлин. 1923, стр. 118.
      2. Л. Ган. Убийство П. А. Столыпина. "Исторический вестник", 1914, т. 135, N 3, стр. 961. В отношении названных лиц не были определены ни их компетенция, ни сфера деятельности. Это должен был решать Курлов.
      3. "У меня сложилось за вчерашний день впечатление, что мы с вами здесь совершенно лишние люди" (В. Н. Коковцов. Из моего прошлого. Воспоминания 1903 - 1909 гг. Т. I. Париж. 1933, стр. 474).
      4. Г. Е. Рейн. Из пережитого. 1907 - 1918 гг. Т. I. Берлин [после 1935 г.], стр. 127.
      5. "Правительственный вестник", N 189 от 2(15.).IX.1911, стр. 1; А. С. Панкратов 1 сентября 1911 года. "Исторический вестник", т. 126, 1911, N 11, стр. 615.
      6. А. Столыпин. П. А. Столыпин. 1862 - 1911 гг. Париж.. 1927, стр. 90.
      7. Л. Ган. Указ. соч., стр. 983.
      8. A. Stolypine. L'homme du dernier tsar. Stolypine. Souvenirs. P. 1931, p. 138. Дочь Столыпина имеет в виду лишь светил "тайной полиции", например Веригина или Кулябко; агентов низшего ранга в театре было значительно больше
      9. Г. Е. Рейн. Указ. соч., стр. 139.
      10. А. С. Панкратов. Указ. соч., стр. 620.
      11. "Государственная деятельность председателя совета министров статс-секретаря Петра Аркадьевича Столыпина". Т. III. СПБ. 1911, стр. 4.
      12. Г. Е. Рейн. Указ. соч., стр. 143.
      13. В. Н. Коковцов. Указ. соч., стр. 477.
      14. А. Мушин. Дмитрий Богров и убийство Столыпина. Париж. 1914; В. Богров. Дмитрий Богров и убийство Столыпина. Разоблачения "действительных и мнимых тайн". Берлин. 1931; Е. Лазарев. Дмитрий Богров и убийство Столыпина. "Воля России", Прага, 1926, NN 6 - 7, 8 - 9.
      15. В. Богров. Указ. соч., стр. 29. Трудно понять, почему для самообразования Богрову необходим был именно Мюнхен. Далее в этой брошюре можно прочитать, как Богров "не мог примириться с той мыслью, что покинул Россию в особо тяжелое время, в минуту напряженной политической борьбы... Он рвется всеми силами обратно в Россию и уже в декабре 1906 г. (15 месяцев продолжались эти "революционные" порывы. - Л. Б.) окончательно возвращается в Киев" (стр. 30).
      16. А. Мушин. Указ. соч., стр. 105, 113.
      17. В. Богров. Указ. соч., стр. 55; С. С. Ольденбург. Царствование императора Николая II. Т. II. Мюнхен. 1949, стр. 81.
      18. Е. Лазарев. Указ. соч., NN 8 - 9, стр. 43.
      19. Там же, стр. 57.
      20. См., например, И. Книжник. Воспоминания о Богрове, убийце Столыпина. "Красная летопись", 1922, N 5, стр. 287 - 294. Б. Майский в очерке "Столыпинщина и конец Столыпина" ("Вопросы истории", 1966, NN 1 - 2) собрал много сведений о Богрове и еще раз подробно осветил его биографию. Из очерка следует далеко не новый вывод, что Богров никогда не сотрудничал с лагерем пролетарской революции.
      21. А. С. Панкратов. Указ. соч., стр. 622.
      22. Л. Ган. Указ. соч., стр. 964. Предложив свои услуги киевской охранке, Богров, между прочим, сказал, что проиграл за границей 1500 руб., а отец его скуп. Там же содержатся сведения, что он поставлял охранке обычно подробную информацию об анархистах и максималистах. Вследствие этого жандармам удалось предотвратить несколько экспроприации, произвести аресты в Киеве, Воронеже и Борисоглебске и обнаружить лабораторию, в которой изготовлялись взрывчатые материалы.
      23. G. Tokmakoff. Stolypin's Assassin. "Slavic Review", vol. 24, 1965, N 2, p. 321.
      24. См. Л. Ган. Указ. соч., стр. 975.
      25. П. Г. Курлов. Указ. соч., стр. 129; В. Маевский. Борец за благо РОССИИ. (К столетию со дня рождения.) Мадрид. 1962, стр. 141. Множество подробностей имелось и в тогдашней прессе.
      26. Знаменательно, что писал царь в письме к матери 10 сентября: "Вернулся в Киев 3 сентября вечером, заехал в лечебницу, где лежал Столыпин, видел его жену, которая меня к нему не пустила" ("Николай Романов об убийстве П. А. Столыпина". "Красный архив", 1929, т. IV (35), стр. 210). Это, однако, весьма сомнительно; видимо, царь написал так преднамеренно, чтобы как-то оправдаться. Конечно же, жена Столыпина не могла "не пустить" царя. Сохранилось также ее письмо к Николаю II (от 9 сентября 1911 г.) с выражениями глубокой преданности (ЦГАОР СССР, ф. 601, оп. 1, д. 1352, л. 15), а также официальное сообщение о прибытии царя в лечебницу ("Правительственный вестник", N 191, 4 (17). IX. 1911, стр. 1),
      27. В. Маевский. Указ. соч., стр. 135.
      28. А. Мушин. Указ. соч., стр. 175.
      29. Л. Ган. Указ. соч., стр. 987 - 992; Г. Е. Рейн. Указ. соч., стр. 147.
      30. В. Маевский. Указ. соч., стр. 137.
      31. П. Г. Курлов. Указ. соч., стр. 131.
      32. А. С. Панкратов. Указ. соч., стр. 625, 631.
      33. "Государственная деятельность... Столыпина". Т. III, стр. 223.
      34. П. Г. Курлов. Указ. соч., стр. 133.
      35. "Всеподданнейший доклад сенатора Трусевича о произведенном им по высочайшему повелению расследовании деятельности должностных лиц, принимавших участие в осуществлении охраны во время пребывания его императорского величества в Киеве в 1911 году" (ЦГИА СССР, ф. 1276, оп. 7, д. 31, лл. 21 - 62).
      36. См. переписку министров по этому вопросу, протоколы заседаний совета министров, записки канцелярии Государственного совета и письменные объяснения Курлова, Веригина, Кулябко и Спиридовича (ЦГИА СССР, ф. 1276, оп. 7, д. 31, лл. 190 - 215).
      37. В. Н. Коковцов. Указ. соч., стр. 116. Автор пишет о своей беседе с царем в Спале 19 октября 1912 года. Николай II заявил ему тогда об этом своем намерении. Официально дело было прекращено 8 января 1913 года.
      38. "Падение царского режима". Т. III. Л. 1925, стр. 194 - 195.
      39. Там же, стр. 39 - 44.
      40. "Пожалуйста, не следуйте примеру Петра Аркадьевича, который как-то старался все меня заслонять, все он и он, а меня из-за него и не видно было" (С. И. Шидловский. Воспоминания. Т. II. Берлин. 1923, стр. 198).
      41. В. Н. Коковцов. Указ. соч. Т. II, стр. 8.
      42. "Современный мир", 1911, N 9, стр. 291, политический обзор Николая Иорданского.
      43. "Новая жизнь", 1911, N 10, стр. 241.
      44. "Вестник Европы", 1911, N 10, стр. 358, 412.
      45. "Исторический вестник", т. 126, 1911, N 10, стр. 1 - 23 (отдельная пагинация в начале книги).
      46. "Л. А. Столыпин (вместо некролога)". "Знамя труда", 1911, N 38, октябрь, стр. 5.
      47. С. Л. Франк. Биография П. Б. Струве. Нью-Йорк. 1956, стр. 97.
      48. А. В. Зеньковский. Правда о Столыпине. Нью-Йорк. 1956, стр. 224.
      49. См., например, переведенную с русского языка работу А. Т. Wassiljev. Ochrana. Zurich. 1930, S. 67.
      50. "До сих пор убийство остается неразъясненным. Богров был казнен с чрезвычайной поспешностью, процесс его происходил при наглухо закрытых дверях... Какова в нем (убийстве) роль охраны? Была ли тут просто огромная небрежность или нечто иное, граничащее с умыслом? Общественное мнение как будто склоняется ко второму предположению" (А. Изгоев. П. А. Столыпин. Очерк жизни и деятельности. М. 1912, стр. 105).
      51. "Личных счетов с покойным министром у Богрова, конечно, быть не могло, а потому у него не могло быть и инициативы совершить это убийство с риском своей жизни. Приходится, таким образом, прийти к убеждению, что этим преступлением руководила какая-либо иная, неведомая нам сила" (П. Г. Курлов. Указ. соч., стр. 132).
      52. Соответствующие извлечения из "Последних новостей" (от 26 и 30 августа 1936 г.) опубликованы также на английском языке в приложении к воспоминаниям Гурко (V. I. Gurko. Features and Figures of the Past. Government and Opinion in the Reign of Nicholas II. Stanford. Vol. 1939, p. 724).
      53. A. Kerenskij. La Russie au tournant de l'histoire. P. 1967, p. 144.
      54. H. Seton-Watson. The Decline of Imperial Russia 1855 - 1914. N. Y. 1958, p. 268; M. С Wren. The Course of Russian History. N. J. 1958, p. 506.
      55. Высказываются, правда, предположения, что они еще могут обнаружиться (R. Hare. Portraits of Russian Personalities between Reform and Revolution. L. 1959, p. 341).
      56. В. Маевский. Указ. соч., стр. 107.
      57. "Падение царского режима". Т. III, стр. 232.
      58. А. П. Департамент полиции в 1892 - 1908 гг. (из воспоминаний чиновника). "Былое", 1917, NN 5 - 6 (27 - 28), стр. 23.
      59. Г. Аронсон. Россия накануне революции. Нью-Йорк. 1962, стр. 22: "Эти мотивы вернее всего лежали в потребности Богрова, в течение ряда лет обслуживавшего охранку, рано или поздно "реабилитировать" себя в глазах порядочных людей... Но совершенно очевидно, что и тут мы стоим перед загадкой, для решения которой у нас нет исчерпывающих данных". Автор ссылается также на сходство своей точки зрения с точкой зрения старшей дочери Столыпина, которая написала в письме к нему (25 ноября 1956 г.): "Вы правы, говоря (Аронсон выражал тогда свои взгляды в статьях. - Л. Б.), что тайна убийства останется, очевидно, неразгаданной... Я думаю, и для будущих историков тоже". То же самое - во многих воспоминаниях, в том числе и в относительно ранних, например:, R.. Ullrich. Erinnerungen aus dem Russland der Vorkriegszeit. "Berliner Monatshefte", Hf. XV, 1937, Neue Folge, Januar, S. 10: "Туман по поводу этого убийства не рассеялся".
      60. Так писал, между прочим, Н. Пушкарский в статье под названием "Кто стоял за спиной убийцы П. А. Столыпина". Статья была опубликована в выходящей в Сан- Франциско русской газете "Русская жизнь", 23.IX.1961; см. также Г. Аронсон. Указ. соч., стр. 20.
      61. G.Tokmakoff. Op. cit, p. 314: "Нет реальных свидетельств, что Богров имел какие-либо контакты с Распутиным". (Илиодор. Святой черт. (Записки о Распутине.) М. 1917, стр. 103).
      62. А. Я. Аврех. Столыпин и III Дума. М. 1968, стр. 406.
      63. В. И. Ленин. ПСС. Т. 20, стр. 325.
      64. Там же, стр. 328.
      65. Там же, стр. 329.
      66. "История СССР". Т. II: 1861 - 1917. М. 1965, стр. 466 - 473; "История СССР с древнейших времен до наших дней". Т. VI. М. 1968, стр. 344 - 348; см. также соответствующие части в работах А. Я. Авреха "Царизм и третьеиюньская система" (М. 1966) и "Столыпин и III Дума".
      67. Л. Герасимов. В кулуарах второй Государственной Думы. "Современный мир", 1907, N 3, ч. 2, стр. 1; А. Петрищев. Кризис возле господина Столыпина. "Русское богатство", 1911, N 3, ч. 2, стр. 44 - 51; "Крах Третьеиюньской системы". "Знамя труда", 1911, N 37.
      68. В. И. Ленин. ПСС. Т. 20, стр. 333.
    • Буганов В. И. "Враждотворное" местничество
      By Saygo
      Буганов В. И. "Враждотворное" местничество // Вопросы истории. - 1974. - № 11 - С. 118-133.
      24 ноября 1681 г., за пять с лишним месяцев до своей кончины, царь Федор Алексеевич, один из многочисленных детей Алексея Михайловича и братьев будущего императора Петра I, приказал комиссии из выборных людей и военных заняться рассмотрением "ратных дел". Ее возглавил князь В. В. Голицын. Цель работы комиссии состояла в том, чтобы добиться "лучшего... государевых ратей устроения и управления". Инициатива реформаторского начинания, предпринятого в правление Федора, принадлежала не этому слабовольному и болезненному монарху, а тем деятелям из правящих кругов, которые, учитывая требования времени, выдвигали и проводили в жизнь во второй половине XVII в. новые идеи и мероприятия, предвосхитившие более широкие преобразования конца XVII и первой четверти XVIII века. О комиссии В. В. Голицына "с товарищи" и ее задачах говорится в постановлении земского собора от 12 января 1682 г. обуничтожении местничества1. Оно справедливо отметило, что в ходе войн России с другими государствами, "в мимошедших воинских бранех (имеются в виду воины с Польшей из-за Украины и с Швецией в 1650-е и 1660-е годы. - В. Б.)... государевы неприятели показали новые в ратных делах вымыслы". "Чтобы прежде бывшее воинское устроение, которое показалося на боях неприбыльно, пременить на лучшее", необходимо было, по мысли составителей соборного "деяния", "лучшее устроение" военного дела. Провозглашалась, таким образом, программа военной реформы, предпринятой в начале 1680-х годов. Одним из ее звеньев и стала отмена местничества.
      Участники земского собора ("выборные люди") обратились к царю с челобитьем, в котором поставили вопрос об отмене местничества: "И для совершенной в его государских ратных и в посольских и во всяких делех прибыли и лучшего устроения указал бы великий государь всем боярам и окольничим, и думным и ближним людям, и всем чинам быти на Москве в приказех и в полкех у ратных и у посольских и у всяких дел и в городех меж себя без мест, где кому великий государь укажет; и никому ни с кем впредь розрядом и месты не считаться; и розрядные случаи и места отставить и искоренить, чтобы впредь от тех случаев... во всяких делех помешки не было..."2. 12 января 1682 г. в царские палаты по велению Федора Алексеевича явились патриарх Иоаким и архиереи, бояре и другие думные чины. Сначала они выслушали челобитные "выборных". Затем сам царь говорил о славных победах бояр и воевод из "честных родов" над неприятелями. Одержаны они были, по его словам, "при давних убо предках наших". Однако сердца ратоборцев возлюбили "местные случаи", от которых в делах "чинилася великая пагуба и ратным людям от неприятелей великое умаление". Поскольку "сие местничество делу благословенной любви вредительно, мира и братского соединения искоренительно, противу неприятелей общего и пристойного промышления, усердия разрушительно..., желаем, да (бог. - В. Б.) своим всесильным повелением оные разрушающие любовь местничества разрушити изволит"3. Пожелания монарха поддержали патриарх Иоаким и все священные чины, к которым он обратился с вопросом: "По нынешнему ли выборных людей челобитью всем розрядам и чинам быти без мест или по-прежнему быть с месты?". Согласием ответили и думные люди.
      По указанию царя принесли в царские палаты разрядные книги, составленные при первых Романовых и их предшественниках и содержавшие "бывшие случаи с месты", то есть описания местнических споров. В торжественном заседании Боярской думы Федор Алексеевич провозгласил государственный акт об отмене местничества, а разрядные книги указал предать огню, чтобы местничество "было в вечном забвении". Все присутствующие единодушно заявили: "Да погибнет во огни оное, богом ненавистное, враждотворное, братоненавистное и любовь отгоняющее местничество, и впредь да не воспомянется вовеки"4. В печах около царской "передней палаты" запылал огонь, в котором сгорели разрядные книги.
      Соборное "деяние" было подписано всеми участниками "высокого" собрания. Подчеркивая огромную важность обнародованного акта, первым подписался (что было делом дотоле неслыханным) сам царь: "Божиею милостию царь и великий князь Федор Алексеевич вся Великия и Малыя и Белыя России самодержец во утверждение сего соборного деяния и в совершенное гордости и проклятых мест в вечное искоренение моею рукою подписал". За ним последовали подписи патриарха, митрополитов, архиепископов, бояр и других лиц5. Акт 12 января 1682 г. обозначил собой один из рубежей в истории государственного управления России и в положении господствующего класса феодалов. Он подвел черту под целой полосой в жизни страны, связанной с существованием сложной системы отношений, корни которой уходили в далекое прошлое.
      Местничество - система феодальной иерархии, существовавшая в Русском государстве в XV-XVII веках. Служебно-родовое местничество, по определению исследователя, - "это институт, регулировавший служебные отношения между членами служилых фамилий на военной и административной службе и при дворе"; его название идет от обычая считаться "местами" за столом во время различных служб6. С. О. Шмидт справедливо отмечает односторонность оценок, согласно которым местничество играло только реакционную роль и препятствовало государственной централизации в России XVI-XVII веков. "Вряд ли случаен тот факт, что местничество сопутствовало процессу превращения Российского централизованного государства в абсолютистское. Не было ли местничество само отражением этого процесса?"7. В продолжение этой мысли можно сказать, что формирование местничества отражало важные процессы, происходившие в русском обществе еще до образования единого Русского государства.
      Во времена Киевской Руси понятие о старшинстве было присуще не только семейным отношениям (отец почтеннее и "выше" за столом своего сына, дед - отца, старший брат - младшего, тесть - зятя и т. д.), но и, что гораздо важнее, явлениям более широкого общественного характера. Например, на пиру или на сходке-вече первые места занимали старцы (старцы градские) как люди наиболее опытные, облеченные доверием и почетом, наконец, богатые и знатные. Правда, отношения старшинства не сложились еще в стройную систему (градация почета в зависимости от старшинства касалась сравнительно узкого круга лиц, отличаясь неопределенностью по отношению к большинству других). По исстари соблюдавшемуся обычаю считалось, что места наверху или впереди, а также правая сторона почетнее мест внизу или сзади и левой стороны8. Так было во время пира за столом и во время какой-либо церемонии при княжеском дворе. Князья правящей на Руси династии тоже различались между собой по старшинству: старейшим считался великий князь Киевский; ему уступали по чести, старшинству другие князья, подчинявшиеся своему сюзерену и сидевшие на других "столах" - в Чернигове и Переяславле Русском, Новгороде Великом и Суздале и т. д. Точно так же боярин-огнищанин, согласно "Русской Правде" стоял выше отроков, "детскых", не говоря о смердах и холопах, и шкала наказаний за убийство, разработанная в этом кодексе, дает достаточно ясное представление о существенной социальной разнице в их положении. Местничество с самого начала имело социальную, классовую основу.
      Великокняжеский престол в то время переходил от отца к сыновьям по их старшинству, начиная от старшего, потом к детям старшего, второго и т. д. сына, тоже по их старшинству. Существовала градация "столов", городов, одни из которых считались старшими, более важными, другие - младшими, подчиненными первым. Сообразно этому на те или иные "столы" попадали князья в соответствии со старшинством, местом каждого среди родственников правящего дома Рюриковичей9. Период феодальной раздробленности привел к появлению многих новых великокняжеских династий, внутри которых отношения определялись принципами родового старшинства, счетом поколений (князья великие и удельные). Процесс объединения русских земель вызвал "собирание" при дворе московских правителей многочисленных князей, великих и удельных, их бояр. В Москве же обосновывались представители иноземных владетельных и знатных родов. Всем им выделялись земельные владения и доходы на прокормление, а они нередко теснили старомосковских бояр, что не могло не осложнять взаимоотношений в правящей верхушке.
      К концу XIV - началу XV в. относятся первые упоминания о местничестве, которое позднее сложилось в систему служебно-родовых отношений, и о местнических спорах, доставлявших столько хлопот властям. Дружинные традиции Киевской Руси и межкняжеские отношения более позднего времени, воздействие церкви с ее иерархией, влияние византийских, восточных и польско-литовских придворных обычаев - все это сказалось на формировании местничества, по словам Петра I, "зело жестокого и вредительного обычая, который как закон почитали"10. Уже в XV в. при московском великокняжеском дворе, проявлялся интерес к тому, в каком порядке располагались в старину бояре, служившие московским правителям. Материал для этого давали некоторые акты, например, духовные грамоты великих князей, заверенные приближенными к ним боярами, которые перечислялись по старшинству. Таковы списки бояр- душеприказчиков в завещаниях Дмитрия Ивановича Донского (1389 г.) и его сына Василия I (1406 - 1407 гг., 1417 г. и 1423 г.)11. Тогда же между московскими боярами возникают споры из-за "мест" при московском великом князе. Для их рассмотрения "старые бояре" приносили "памяти" - перечни своих собратьев, служивших в конце XIV-XV веке. Составляли они их действительно по памяти. Необходимые письменные документы подобного рода до этого, очевидно, не велись.
      В 60-е годы XV в. заместничались В. Ф. Сабуров и Г. В. Заболоцкий. Последний во время пира у великого князя не дал место первому. Сабуров бил челом на Заболоцкого. Обосновывая свои претензии, обе стороны ссылались не на письменные документы о службах своих родичей, а на "память" "старых бояр". Заболоцкий обращается к Ивану III: "Обыщи, государь князь великий, сам своими бояры того, как будут сидели отцы наши". В роли "старых бояр" выступали Г. И. Бутурлин (в монашестве Геннадий), М. Б. Плещеев и П. К. Добрынский. Первые двое в составленной ими "памяти" перечислили московских бояр (Константин Дмитриевич Сабуров Шея и др.), которых "заехал" (то есть сел местом выше них) прибывший к московскому великому князю Василию I на службу князь Юрий Патрикеевич. Последний был прямым потомком великого князя Литовского Гедимина и предком боярина кн. В. В. Голицына, сыгравшего столь активную роль в уничтожении той самой системы, у колыбели которой стояли среди прочих основатель московских фамилий Патрикеевых и Щенятевых, а также его сородичи Голицыны, Куракины, Булгаковы и Хованские. Четверо судей и дьяк, разбиравшие дело, удовлетворили просьбу Сабурова и выдали ему правую грамоту на Заболоцкого. В "памяти" П. К. Добрынского были перечислены жены московских бояр в том порядке, в каком они сидели на свадьбе Василия II Темного в 1433 году. Первой в списке стоит жена все того же Юрия Патрикеевича княгиня Анна Васильевна, родная сестра жениха и дочь Василия I. Женитьба на ней и способствовала возвышению князя Юрия, бывшего к тому же "литовским выходцем", и оттеснению им знатных московских бояр на той местнической лестнице, возведение которой тогда началось12.
      С конца XIV в. (с Куликовской битвы 1380 г.), затем во время походов XV в. появляются первые списки воевод по полкам - разряды, производимые в устной, потом в письменной форме. Сначала они фиксировались летописями, а с конца XV в. началось ведение собственно разрядов. Документы свидетельствуют, что эти назначения на службу дают основание для споров среди бояр и воевод из-за мест. Правда, имеются данные о местнических распрях еще в первой половине XIV века. Так, при Иване Калите приехал из Киева на службу в Москву боярин Родион Нестерович с сыном и двором. По распоряжению нового сюзерена его поставили выше всех московских бояр. Один из них, Акинф Гаврилович, не желая быть "меньше", отъехал из Москвы в Тверь. По его наущению тверской князь начал борьбу с Калитой. В ходе военных действий Родион Нестерович с московским войском разбил тверичей под Переяславлем и сам убил боярина Акинфа. Голову убитого он привез на копье к великому князю: "Се, господине, твоего изменника и моего местника глава"13.
      Сведения о местнических спорах XIV-XV вв. встречаются в летописях, родословных и разрядных книгах, в позднейших местнических делах. В некоторых случаях их подлинность сомнительна. Несмотря на это, факт постепенного складывания местничества, его норм и обычаев в течение XIV и особенно XV столетий не подлежит сомнению. Но в систему местничество превращается в эпоху образования единого Русского государства. Это явление имело двойственную политическую природу, представляя собой своего рода компромисс между центральной властью и феодальной аристократией. Первой местничество служило средством для организации порядка в делах управления и при служебных назначениях. Вторая использовала его для защиты своих привилегий. В начальные годы местничество было выгодно прежде всего великому князю всея Руси, выступавшему за политическую централизацию. Будучи "представительницей порядка в беспорядке"14, великокняжеская власть использовала местничество, это последствие феодальной раздробленности, как "инструмент общественной дисциплины" в целях укрепления молодого государства и ослабления тех крупных феодалов, которые так ревниво и строго следили за соблюдением местнических обычаев15.
      При Иване III, Василии III и Иване IV заметно увеличилось количество придворных чинов, усложнилась организация военной службы. Оформляется трех- и пятиполковая система войскового устройства. Неизмеримо возрастают число и периодичность назначений воевод в полки во время походов и в города. Все это находит отражение в письменном делопроизводстве. В первую очередь это разряды-записи служебных назначений (в источниках они называются также нарядами, нарядами служебными). Затем они сводились в служебные, или разрядные, книги, которые являлись важнейшим источником-справочником для тех, кто стремился оправдать свои местнические претензии или отбивался от наскоков ретивых "местников". С этими же целями использовались родословные книги, летописи, различные акты, наконец, записи предшествующих местнических споров. Действия центральной власти были направлены на разобщение феодальной знати, противопоставление одних ее представителей другим и подчинение всех их власти великого князя, а позднее царя.
      Сложившаяся к XVI в. система местнических отношений носила сложный характер. Было бы ошибкой думать, что она основывалась только на принципе знатности происхождения, породы, то есть на родовом начале. Другим, не менее важным фактором, который имел большое значение для определения "места" феодала в служебной иерархии, его взаимоотношений с себе подобными, являлась служба его самого и его предков. Сочетание этих двух факторов, родового и служебного, и составляло суть системы местничества, той, по выражению В. О. Ключевского, "местнической арифметики", которая стала столь характерной чертой истории высшего служилого слоя феодалов на протяжении более чем двух столетий русской истории. Именно на этом были основаны представления многих поколений русских феодалов о служебно-родовой "чести", защита которой сопровождалась крайним упрямством и сановным чванством, переплетением трагического и комического; ее носители и защитники готовы были ради нее на все, вплоть до царской опалы и казни. Великий русский поэт, носивший фамилию, прославившуюся в древности не только на военном и гражданском поприщах, но и в местнических сварах, с полным основанием заметил: "Сия честь, состоящая в готовности жертвовать всем для поддержания какого-нибудь условного правила, во всем блеске своего безумия видна в нашем древнем местничестве"16.
      Согласно "местнической арифметике", в служебной иерархии неизмеримо выше всех стоял великий князь, царь. Представители класса феодалов делились на несколько чинов. Это, во-первых, люди "думного чина" - бояре, окольничие, думные дворяне, думные дьяки. Далее идут чины московские (стольники, стряпчие, дворяне московские, дьяки, жильцы), чины городовые (уездные дворяне и дети боярские). "Разрядной" считалась служба первых двух чинов. Из их числа правительство назначало Полковых и городовых Воевод. Эти высокие должности занимали представители "думного чина", а также "московских чинов". Постепенно служба последних стала считаться "честной" и на менее заметных должностях, и ее принимают во внимание при местнических спорах. Сюда относится служба голов в полках и в приставах у иноземных послов; объезжих голов, наблюдавших за порядком в столице; рынд при царской особе и т. д. Наиболее многочисленный слой феодалов (дворяне и дети боярские) состоял из нескольких групп. Из них выше всех стояли дворяне московские. Провинциальные дворяне делились на лучших, средних и худых. Лучшие служили "по выбору" или "по дворовому" списку, их привлекали для более или менее важных служб наряду с московскими дворянами.
      "Честь" служилых людей по отечеству, то есть бояр и дворян, распространялась и на их жен, дочерей, "честь" которых соответствовала "чести" мужа и отца. Здесь, как и в отношениях между родственниками-мужчинами, могли быть коллизии, сложные и неприятные ситуации. Например, с местнической точки зрения избрание в 1613 г. в Цари Михаила Федоровича Романова "мимо" его отца могло казаться не совсем удобным, несмотря на постриг старшего. Правда, по возвращении Филарета из польского плена он, будучи патриархом, являлся одновременно как бы вторым государем и правил вместе с сыном. Но в глазах современников царем все-таки был его сын Михаил. Столь же деликатная ситуация возникала в том случае, когда некоторые женщины, приближенные к царице, становились боярынями, в то время как их мужья боярского сана не заслуживали до конца дней своих. Не менее сложными были взаимоотношения лиц светских и духовных в местнической иерархии. Исстари на Руси особый почет оказывался иерархам. Позднее царь не считал для себя зазорным вести лошадь, на которой восседал митрополит или патриарх, во время церемонии, изображавшей въезд Христа в Иерусалим. Однако политическая реальность состояла в том, что служба царю считалась, несомненно, "честнее" службы патриарху. Более того, зависимое положение патриарха по отношению к царю, связанное с представлением о подчинении церковной власти государю, сознавалось современниками.
      Естественно, особы царя и патриарха стояли вне всяких местнических расчетов и поползновений. Это исключительное их положение признавалось всеми и подчеркивалось в государственных актах, например, в Соборном уложении 1649 года. Но среди духовных иерархов имелась своя градация чинов: митрополиты, архиепископы, епископы и т. д. Столь же неодинаковое место занимали монастыри. К примеру, Троице-Сергиев монастырь и ему подобные считались гораздо более важными, нежели такие провинциальные монастыри, как Николо-Корельский, Николо-Песношский и другие. Между иерархами были нередки стычки из-за мест на богослужениях, во время торжественных церемоний, обедов. Однако все это не имело собственно местнического значения. Светские феодалы никогда не местничались с феодалами духовными. Некоторые дворяне служили церковным иерархам, но служба эта считалась не очень "честной", а то и унизительной. Так, у патриарха имелись свои бояре, стольники, дьяки. Но их чины по "чести" ценились ниже аналогичных "царских" чинов. Патриарший боярин, например, был равен не царскому боярину, а лишь думному дворянину. Многие представители известного рода Плещеевых служили у митрополитов и епископов; их же собратья-дворяне относились к ним с пренебрежением.
      Представители феодальной верхушки в современных им документах именуются с суффиксом "вич", то есть в них, помимо фамилии, указывались полное имя и отчество. Такой чести удостаивались даже не все думные люди. Например, думных дьяков именовали полно только в тех случаях, когда они стояли во главе приказов или исполняли важные поручения по внешнеполитическому ведомству. Написание без "вича", равно как и ошибка в имени, отчестве и фамилии, расценивались как оскорбление, поруха родовой чести. Знатные лица ревниво следили за тем, чтобы люди неродословные не употребляли отчества в такой форме. Известно, например, недовольство московских бояр по поводу того, что украинские гетманы начиная е Богдана Хмельницкого в своих грамотах к русским царям писали себя с "ничем".
      Лица менее родовитые назывались без "вича". Их отчество писалось по другой форме: Федор Иванов сын (вместо более почетного: Федор Иванович) и т. д. Еще менее почетно было употребление лишь одного имени, тем более в уменьшительной форме, или прозвища. Но последние применялись только к людям податным. По отношению к феодалам употреблялись три первые формы. Из числа представителей высшего круга некоторые лица занимали особо важное положение. Среди московских бояр к ним принадлежали феодалы, облеченные званиями конюшего и слуги. В XVI в. звания слуги были удостоены лишь несколько человек (бояре кн. И. Д. Вольский, кн. М. И. Воротынский при Иване Грозном и боярин Б. Ф. Годунов при царе Федоре Ивановиче). Высокое положение занимали представители "выезжих" иноземных "царских" родов (татарские ханы и их сыновья, грузинские царевичи).
      Главными основаниями для определения местнической "чести" того или иного рода и отдельных его представителей были экономическое положение, земельное богатство, служебные заслуги предков, ближайших родственников и их самих. Бывало и так, что одного высокого положения предков в глазах правительства считалось недостаточно. Известно, что к XVI-XVII вв. многие прежде знатные фамилии обеднели: "захудали", "закоснели". Так, из князей Вяземских некоторые к началу XVII в. служили священниками. Другие столь же "закосневшие" фамилии и вовсе теряли с годами княжеское звание. Такие княжеские фамилии, как Андомские, Шелешпанские и другие, уже в XVI в. не пользовались почти никаким вниманием. В течение этих столетий все большее значение приобретал принцип верной службы государю. При разборе местнических споров судьи да и сам царь интересовались в первую очередь служебной карьерой или "разрядной службой" спорящих и их родственников, отодвигая на второй план родословные расчеты. В одном местническом деле 1609 г. встречается характерное замечание: "То есть, что от большова брата колено пойдет, а в разрядех малы и худы будут; а от Меньшова брата пойдет, а в розряде велики живут; и те, государь, худые с добрыми по родословцу лесвипею не тяжутся, а тяжутца по случаем розряды"17. В 1629 г. один из князей Приимковых-Ростовских говорил о своих местнических противниках Пожарских (из стародубских князей, тоже Рюриковичей, но захудавших): "Родители наши (Приимковы. - В. Б.) люди разрядные, а князья Пожарские, опричь городничих и губных старост, нигде не бывали". Эти служебные назначения считались низкими, поскольку "прежних государей и ваше государево уложение, что городничим и губным старостам с разрядными людьми и до последних воевод дела нет"18. Исключительные заслуги Д. М. Пожарского в начале XVII в. выдвинули его род в число знатных, хотя по своему "отечеству" он не мог бы на это рассчитывать. То же можно сказать о его соратнике Кузьме Минине - нижегородском "говядаре" (торговце мясом), которого в 1613 г. пожаловали в думные дворяне.
      Лица, достигавшие высокого положения при дворе благодаря родству с царским семейством или фавору, нередко были малопородными (Стрешневы при царе Михаиле Федоровиче, Милославские и Нарышкины при его сыне и внуках и др.). В смысле местнической "чести" они стояли невысоко, и сами цари старались не "сталкивать" их во время служб с людьми "высокой" породы. Б. Ф. Годунов при царе Федоре Ивановиче занимал положение исключительное. Тем не менее в разрядных службах его имя писали ниже более знатных бояр. Так случилось в 1591 г., когда у стен Москвы стояло войско крымского хана Казы-Гирея. Главнокомандующим русского войска был не "царский приятель" и шурин, конюший и слуга, фактический правитель государства, а боярин князь Ф. И. Мстиславский. Последний после отступления крымцев в сообщении об этом царю написал в списке воевод одно свое имя, не упомянув Годунова, и тем вызвал крайнее недовольство Федора Ивановича.
      "Непородные" фавориты при московских правителях нередко получали высокие чины и жалованье. Но если у них происходили местнические стычки, то преимущественно с людьми равных им по знатности родов. Они служили в полках и городах "ниже" более знатных лиц. Царь мог пожаловать в боярский или иной чин представителя не очень знатного рода (такова судьба А. С. Матвеева), и вместе с тем отпрыск какого- нибудь знатного боярина мог окончить свои дни стольником. Многое зависело от служебных заслуг "соискателя" и от воли монарха. Так, представители некоторых фамилий могли, будучи только стольниками, сразу стать боярами. Другие из стольников переходили в разряд окольничих, а потом - в бояре. Третьи - в думные дворяне, затем - в окольничие, бояре. Эта градация родов по степени "честности" в пределах одного (боярского, окольничьего и т. д.) чина, учитывавшая служебные заслуги их представителей в прошлом и особенно в настоящем и родословные расчеты по поколениям, имела непосредственное отношение к определению размеров их жалованья, поместного и денежного. Знатные, "честные" бояре получали больше в сравнении с другими боярами. Неодинаковыми были и царские подарки по всяким случаям, ив связи с этим нередко возникали жаркие споры. Так, царь В. И. Шуйский за оборону Брянска наградил шубами двух воевод - М. Ф. Кашина и А. Н. Ржевского. Последний подал жалобу: ему-де дали шубу хуже, чем Кашину, хотя князь был воеводой лишь по имени, а все делал он, Ржевский. Челобитчик доказывал, что его заслуги велики, а роль Кашина в событиях малозаметна. Однако ему ответили отказом на законном, по местническим понятиям, основании: ведь Кашин - боярин, знатнее его, Ржевского, и все доводы последнего в расчет не были приняты19.
      Итак, местническая "честь" зависела во многом от служебных заслуг. Но важным моментом в ее определении была родовитость, знатность. Недаром в ту пору имели хождение поговорки: "Хоть не стоит лыка, да ставь за велика", "Бел лицом, да худ отцом". Имея в виду ту же родовую "честь", московские книжники утверждали, что "человек не славна родителя, а высокоумен, аки птица без крыл: убивается о землю, а возлетети не может". По ядовитому замечанию Ивана Грозного, князя Семена Ростовского (хотевшего бежать в Литву и тем вызвавшего гнев царя) пожаловали в бояре "по отечеству", хотя он и "не дороден" (не отмечен дарованием), разумом прост и в службу не годится20.
      Споры между служилыми людьми "по отечеству" из-за "мест" часто возникали во время назначений на должности, на совместную службу. Обычно воевод в полки, в города назначали ("разряжали") в Разрядном приказе по указанию царя и Боярской думы, которые давали общее, так сказать, повеление по этому вопросу. Его детализация относилась к компетенции разрядных дьяков, которые и составляли разряд - роспись воевод. В походном войске числилось три или пять полков. В первом случае полки перечислялись в таком порядке: большой (основная часть войска), передовой (авангард), сторожевой (арьергард); во втором: большой, правая рука (правый фланг), передовой, сторожевой, левая рука (левый фланг). Эта последовательность имела большое значение для местничества: служба в большом полку считалась "честнее", чем в других полках; в полку правой руки - "честнее", чем в передовом. В каждый полк посылали одного или нескольких воевод. Естественно, первый воевода был "выше" второго воеводы своего полка. Еще более сложный характер носили расчеты соотношения мест между воеводами разных полков.
      Первый воевода большого полка был "больше" первого же воеводы полка правой руки на одно "место"; передового и сторожевого полков (они считались равными по "честности" службы в них) - на два места; полка левой руки - на три. Тот же первый воевода большого полка "выше" второго воеводы этого же полка на четыре места, а вторых воевод остальных полков соответственно на пять-семь мест. Другой пример: второй воевода полка правой руки четырьмя местами ниже первого воеводы полка правой руки, двумя местами выше второго воеводы полка левой руки и т. д. Точно так же (с теми или иными вариациями) считались головы в полках и объезжие головы в Москве. Воеводы в городах тоже были первыми и вторыми. Различались воеводы "в городе", "в остроге", "на вылазке". Поскольку одни города по обычаю считались главными, а другие - подчиненными им (например, Казань по отношению к другим "низовым" городам почиталась как главный город, такую же роль играли Новгород Великий среди городов "от литовские и от немецкие стороны", Тула - среди "украиных городов"), то и служба в них соответственно рассматривалась более "честной" или менее почетной, и это тоже учитывалось в местнической практике.
      После одобрения царем разряда, составленного дьяками, он становился указом и записывался в разрядную книгу. Разряд объявлялся тем лицам, которые назначались на службу. Те же из них, кто был недоволен своим местом в росписи воевод, обращались с челобитьями к государю на тех, "ниже" кого они не хотели служить. Били челом и по другим причинам: просили отставить от службы по болезни, по домашним обстоятельствам и др. Недовольство проистекало и из-за уловок разрядных дьяков, которые по дружбе или свойству угождали "родному человечку" в ущерб другому, или из-за распоряжений фаворитов, влиявших на составление разрядов в угодном им духе, или, наконец, из-за прямого произвола, как было, например, во времена опричнины. В те годы обиженные не имели возможности протестовать. Но после смерти грозного царя "всчинали" челобитья, вспоминая при этом, что несправедливые действия, на которые они теперь жаловались, творились "в опричнине".
      С конца XVI в. и в следующем столетии редко какое назначение обходилось без "протыканий" местников. По их челобитьям царь и бояре разбирали дела иногда вскоре после их подачи, но чаще всего после окончания службы, которая объявлялась "без мест". Местнические споры возникали по разным поводам: это "столы", то есть торжественные обеды у царей, их венчания на царство и свадьбы, встречи и приемы послов, стояние в рындах при монаршей особе, посылки в посольства, в походы и на гарнизонную службу, крестные ходы, царские выезды в монастыри, церковные "действа", пожалования чинами, жалованьем и подарками, назначение в приказы, объезжие головы, приставы и в иных случаях. На парадных обедах за особым столом, который стоял на возвышении в переднем углу, сидел царь вместе с братьями и другими членами своего семейства, иноземными властителями или их отпрысками. Параллельно царскому ставился "большой" стол для почетных лиц (старшие бояре и др.). Дальше располагался "кривой", изогнутый "глаголем" (буквой "Г") стол для менее почетных гостей. Сидение за столами соответствовало служебному положению приглашенных, и они ревниво следили за распорядком. "Местами" считались и стольники, наблюдавшие за порядком. Местнические стычки могли произойти и во время "стола" у патриарха, если здесь присутствовали царь с приближенными.
      Во время венчаний на царство местнические споры возникали редко. В 1613 г. боярин кн. Д. Т. Трубецкой, сыгравший заметную роль в событиях, связанных с Лжедмитрием II и борьбой с интервенцией, при венчании Михаила Романова держал скипетр. Он бил челом на боярина И. Н. Романова, державшего шапку Мономаха, что считалось более почетным. Царь Михаил Федорович признал правомочность иска Трубецкого, но объяснил назначение И. Н. Романова тем, что тот ему дядя, и князю пришлось смириться21. На свадьбах многие лица исполняли различные обязанности, причем иногда их функции совпадали, что служило поводом для споров. Спорили между собой дружки (первые и вторые) и каравайники (несли каравай), как было на седьмой свадьбе Ивана IV. А на свадьбе В. И. Шуйского бил челом тот, кто нес "другую", то есть вторую свечу, на того, кто нес "большую" свечу. Местничались лица из свиты невесты с лицами из свиты жениха-царя. Спорили не только мужчины, но и женщины.
      На приемах иностранных послов, помимо людей думных, сидевших на лавках согласно служебной "чести", местами считались и рынды, которые справа и слева по два человека стояли около трона. Из них выше были те, кто находился справа. В каждой паре выше считался рында, который находился ближе к царю. То же происходило тогда, когда выделялись лица для встречи послов, переговоров с ними ("в ответ"), объявления их царю, пребывания в свите послов. Вообще исполнение любых обязанностей, связанное с составлением разрядных росписей лиц, их исполнявших, могло вызвать местнические препирательства. В глазах местников важна была очередность в их перечислении в росписях, а также в грамотах и других документах. Спорили царские возницы и ухабничие, сопровождавшие царей во время их "походов" по подмосковным имениям и монастырям, и мовники (мыли царя в бане). Какая-нибудь придворная, приносившая белье для своей госпожи, царицы или царевны, могла заспорить из-за места с другой женщиной, надзиравшей за тем же бельем, поскольку должность первой из них считалась более низкой в сравнении с должностью второй. Нередко вместо непосредственно "обиженных" тем или иным назначением били челом их родственники. За молодых рынд, как правило, споры затевали их отцы или старшие братья, за женщин - их мужья или сыновья. Порой местник подавал челобитную не на того, с кем он не хотел быть на одной службе, а на его старшего брата, отца или даже деда, то есть на лиц, стоявших на одно или несколько мест выше "обидчика", исходя из семейно-родословного счета. Делалось это намеренно: истец тем самым хотел подчеркнуть, что он не только не может быть ниже ответчика или даже равным тому, но ему впору, "в версту" тягаться "за места" и с его старшими родственниками. Другие, наоборот, поручали подать челобитную своим младшим братьям, сыновьям, племянникам, чтобы унизить противника.
      Челобитья подавали устно (самому царю, например, во время объявления росписи воевод) или письменно (царю или старшему по службе - главнокомандующему, то есть первому воеводе большого полка, который писал об этом на имя царя в Москву). Если кто-то в каком-либо сомнительном случае не бил челом, то ему впоследствии это ставили "в случай", то есть использовали "нечелобитье" для того, чтобы "утянуть" его в борьбе за места. С другой стороны, лица, стоявшие явно ниже других на служебно-родовой лестнице, все же били на них челом, рассчитывая получить "невместную грамоту" - документ, который, свидетельствуя о том, что служба истца и ответчика "безместна", как бы уравнивал их обоих. А это была, с местнической точки зрения, "находка", выигрыш, которым впоследствии сам истец и его потомки могли воспользоваться. Иногда такая уловка удавалась, в других случаях зачинщики подобных предприятий платились за свое неправильное челобитье, получив в ответ, что "пригоже" быть "ниже". А порой дело заканчивалось и наказанием. Некоторые, подав челобитную, исполняли свои обязанности, другие отказывались это делать. Источники полны драматических описаний сцен, происходивших при царском дворе в моменты обострения отношений между местниками, чаще всего во время "столов" в Кремле. Обычно недовольный своим местом боярин или кто-нибудь другой не садился за стол и уезжал домой. За ним посылали дьяка или пристава. Обиженный сказывался больным, или его родственники утверждали, что он уехал в свою деревню. Иногда это соответствовало действительности, но чаще всего ослушник скрывался где-нибудь в подклети или сарае. Если его отыскивали, то следовали уговоры и угрозы от монаршего имени. Отказы местника, вырядившегося в черное платье в знак царской опалы, отговоры болезнью или отсутствием лошадей и кареты (а их предусмотрительно прятали) не помогали. Недовольного насильно везли во дворец в простой телеге, высаживали у лестницы, но он по-прежнему продолжал упираться. Тогда его несли на ковре или завернув в него. За стол на свое место упрямец не садился, а лежал на полу. Его принуждали приставы сесть, он вырывался из их рук. Подобные сцены случались довольно часто и нередко сопровождались ссорами, криком и бранью, дело доходило даже до драк.
      В иных случаях царь и Боярская дума сразу признавали обоснованность претензии челобитчика. Тогда его освобождали от "невместной" службы, "разводили" его с тем, "под кем" он не хотел служить. Чаще же в иске отказывали. Большей частью отвечали, что челобитчик должен служить, а "суд" по его заявлению будет после окончания службы. Ему выдавалась "невместная грамота", сам факт получения которой гарантировал его от использования данного случая местническими противниками в будущем. Нередко служба всех назначенных на нее объявлялась безместной. Для разбирательства местнических претензий назначалась специальная комиссия из нескольких человек (бояре, окольничие, думные дворяне и дьяки). Иногда вея Боярская дума, а нередко и сами цари принимали участие в распутывании хитросплетений местников. Склонен был к таким изысканиям Иван Грозный, находивший особое удовольствие в том, чтобы выяснять отношения местнических недругов. Делалось это очень дотошно и долго. Местники подавали "случаи" - перечни служб их самих, родственников и далеких предков, а также поколенные росписи. Все это судьи изучали, сравнивали, проверяли, запрашивали дополнительные справки у самих спорящих и разрядных дьяков. Суд проходил в присутствии истца и ответчика ("с очей на очи"), причем главный судья (как правило, боярин) должен был быть знатнее их обоих.
      Во время полковой службы воеводы считались "выше" и "ниже" в строгом порядке. То же имело место и при других назначениях. Например, воевода, который получал распоряжение идти "в сход", то есть на помощь другому воеводе, почитался "ниже" последнего. При гарнизонной службе в городах различалась служба по степени "честности" в разных городских частях - в "большом городе", "земляном городе", остроге. Еще ниже стояли воеводы "на вылазке", осадные и т. д.
      Следует сказать и о родословном счете. В пределах одного рода отец был ниже деда, но выше сына, старший брат - выше второго, а дядя - племянника. И здесь издавна велась своя "родословная арифметика". Так, старший сын - ниже своего отца на одно место, но только в том случае, если у отца не было братьев. Если же они были, то эти дяди старшего сына считались "выше" его. Предположим, что у отца было пять братьев. В таком случае его старший сын был ниже его не на одно, а на целых шесть (одно свое и пять дядиных) мест. Еще хуже было положение других детей этого отца. Так, в приведенном случае младший сын, скажем, пятый по счету в семье, будет ниже отца уже десятью местами. При местнических спорах выгоднее было иметь меньше родственников. Правда, в эти расчеты было внесено в XVI в. новшество: старшего сына признали равным ("в версту") четвертому родному дяде. Тем самым по отношению к отцу его считали ниже на четыре места. Соответственно этому второй сын становился равным пятому дяде, третий сын - шестому дяде и т. д. Эти родословные расчеты имели значение чисто служебное. В семейном быту все выглядело иначе: дядя всегда считался старше и выше племянника, в то время как в местническом отношении старший сын отца был выше своих пятого, шестого и прочих дядей.
      В спорах между чужеродцами принимались во внимание служебные прецеденты, которые случались с их предками, родственниками. Если предок Плещеевых ни какому-либо случаю был "выше" предка Морозовых, то так должно быть, согласно понятиям местничества, и с их потомками. Некоторые княжеские и боярские фамилии стояли столь высоко в местническом отношении, что их считали "господами" по отношению к другим. Отсюда идет обилие таких выражений в местнических делах: "А Шереметевым на Щенятевых можно ли глядеть?", "Ростовские бывали больше Оболенских", "а наперед сего Гагарины на Бутурлиных о местах не бивали челом", "лучшему Колтовскому с последним роду нашего Пушкиным можно быть в меньших товарищах и головах". Случалось, что в пределах одной фамилии младшие по родству могли путем отличий по службе или местнической ловкости сравниться со старшими или даже стать выше их. Так, в местническом деле 1609 г. боярина кн. Б. М. Лыкова с кн. Д. М. Пожарским, будущим героем 1612 г., приводится любопытное известие о двух князьях, которые принадлежали к двум ветвям рода князей Ростовских. Один из них, кн. М. Ф. Гвоздев-Ростовский, был "больши по лествице", то есть по родословному счету, другого, кн. М. Г. Темкина- Ростовского, "шестью месты, а по розрядом Темкины князи везде бывали больши Гвоздевых князей". Приводится случай 1600 г., когда меньший по родовому счету Темкин в разрядной росписи написан перед Гвоздевым; хотя последний ему "велик по родству..., что отец, а по разряду князь Михаиле Гвоздев меньше стал князя Михаила Темкина, что сын; а лествицею меж себя в отечестве не считаются, а считаются розряды в отечестве, кому с кем сошлось"22. То же произошло в роде Бутурлиных: его младшая в родословном отношении линия стала по разрядам выше старшей23. Такова же судьба Пожарских - старшей, но захудавшей ветви князей Стародубских, младшие ветви которой (Ромодановские, Ряполовские, Татевы, Палецкие, Хилковы) занимали гораздо более высокое положение.
      Нередко представители младших, возвысившихся ветвей старались "отбиться" от старших, но "закосневших". Так бывало в родах тех же Пушкиных и Кутузовых, Квашниных и Самариных и многих других. Корсаковы, чтобы отделить себя от обедневших родственников, в конце XVII в. подали челобитную с просьбой о прибавке к их фамилии слова "Римские" (в своем генеалогическом "обосновании" они доказывали, что их род идет от римских императоров и еще далее - от Елены Прекрасной и Геракла!). Просьбу удовлетворили, и появилась фамилия Римских-Корсаковых, которая в XIX в. дала России великого композитора. Местники "утягивали" друг друга всем, чем только могли. Вспоминали или выписывали из источников случаи таких служб, которые могли бы показать более низкое положение противника. Упоминали о низких, неразрядных назначениях (отсутствие записей о них в разрядах) в городничих, губных, старостах, ямских стройщиках, о преступлениях, плохом поведении родственников (например, после бегства кн. А. М. Курбского в Литву его родственников понизили на 12 мест!), о службе предков не в Москве, а в уделе.
      Приговор по местническому делу вытекал из рассмотрения всех обстоятельств. Он имел мотивировку, с которой знакомились обе стороны. Приговор обсуждался боярами и царем и утверждался последним, после чего его записывали в разрядные книги, которые пестрят подобными сообщениями. Лицо, выигравшее дело, получало правую грамоту. Она называлась невместной, если обе стороны приравнивались друг к другу. За необоснованное челобитье виновного сажали в тюрьму, били батогами, брали штраф в пользу того, кто просил "дать оборонь" от истца. Царь Алексей Михайлович, в правление которого особенно разгорелись местнические свары, практиковал выговоры, нередко весьма обидные. Одному из князей Ромодановских царь пенял, что он, будучи девятым сыном в семье, местничается напрасно и не идет на помощь ("в сход") к другому воеводе; что ему от царя посланы грамоты, каких и "к господам его не бывало". Однажды такой же оскорбительный для гордого, но более знатного местника намек бросил царь боярину кн. И. А. Хованскому. Этому чванливому человеку тяжело было слушать, что есть гораздо более знатные, чем он, люди. Его же Алексей Михайлович без обиняков как-то назвал "дураком", а в другой раз из-за местничества выгнал из царской передней24.
      Власти применяли и такие наказания, как ссылка, запрещение съезжать со двора или приезжать во дворец. В том случае, если истец бил челом явно "не в версту" на человека, стоявшего намного выше его, то его выдавали головою: отдавали как бы в полное распоряжение того, кого он оскорбил уже одной подачей местнической жалобы. Тем самым истец признавался намного "ниже" того, на кого пытался бить челом. Самая процедура выдачи головой достаточно красноречива. Провинившегося пристав вел к дому обиженного и ставил его на нижней ступеньке крыльца, на которое выходил заранее предупрежденный хозяин. Объявлялся царский указ. В принципе обидчик должен, был повиниться в проступке, даже упасть на колени (повинную голову меч не сечет!) и не вставать, пока не получит прощения. На практике же подобный обряд часто сопровождался взаимными упреками, особенно со стороны проигравшего дело: Ведь самолюбие обиженного и так удовлетворено, а виновного - сильно унижено. Подобное унижение пришлось пережить среди прочих местников не кому иному, как боярину кн. Д. М. Пожарскому. Правительство Михаила Романова, для воцарения которого он сделал так много, выдало его головой боярину Б. М. Салтыкову25. Сейчас странно читать подобное о национальном герое. Но местничество имело свои законы, и преступать их никто, в том числе и молодой царь, отнюдь не собирался. То было начало XVII в., когда система отношений, имевшая более чем двухсотлетнюю традицию, еще не изжила себя, а, наоборот, в течение многих десятилетий оставалась повседневной реальностью.
      До конца XV в. местнических споров, насколько известно по источникам, было немного. С начала следующего столетия их количество постепенно возрастает. Центральная власть старалась поставить предел местническим претензиям бояр и княжат. Во время войны с Литвой из-за "верховских городов" незадолго перед Ведрошской битвой 1500 г., выигранной русским войском во главе с кн. Д. В. Щеней, на него бил челом воевода сторожевого полка боярин Юрий Захарьевич. Он писал Ивану III, что ему "немочно" быть в этом полку: "То мне стеречи князя Данила" - главнокомандующего Д. В. Щеню, первого воеводу большого полка. Но великий князь "приказал" ему через кн. К. Ушатого: "Гораздо ли так чинишь, говоришь: в сторожевом полку быти тебе непригоже, стеречь княж Данилова полку? Ино тебе стеречь не князя Данила, стеречи тебе меня и моего дела. А каковы воеводы в большом полку, таковы чинят и в сторожевом полку; ино не сором тебе быть в сторожевом полку"26. В этом выговоре великого князя воеводе обращают на себя внимание не только тон монарха, стоявшего на защите государственных интересов, которые персонифицируются им в собственной личности, но и не до конца развитая система местнического счета: первые воеводы большого и сторожевого полков, как видно из слов Ивана III, или были равны, или, во всяком случае, не отстояли так далеко друг от друга, как это имело место впоследствии. Наряду с разрядом воевод по полкам имел значение и порядок, в котором перечислялись воеводы в "речи" или грамоте великого князя и который мог, очевидно, не совпадать с официальной разрядной росписью.
      То же касается и лиц более низкого положения, например, детей боярских. В 1495 г. Иван III выдал свою дочь Елену замуж за великого князя Литовского Александра. Ее сопровождали дети боярские, приписанные к ее штату, а также дети боярские, посланные с боярами, которые составляли свиту великой княжны. Наказ запрещал тем и другим детям боярским местничаться между собой. Во избежание этого им велели сидеть "без мест" поочередно то на лавке (это было более почетно), то на скамье. В грамоте же 1503 г. послам в Литву П. М. Плещееву "с товарищи" уже устанавливаются места для двух детей боярских (очевидно, старших) при послах. Один должен был сидеть на лавке около дьяка, другой - на скамье напротив. Остальным детям боярским, как и в случае 1495 г., ведено местами "мешаться", чтобы предотвратить их стычки в будущем27. Великие князья строго соблюдали нормы местничества. Характерен в этом плане случай, происшедший в правление Василия III. Однажды за его столом И. Челяднин пытался сесть ниже своего тестя кн. И. Палецкого, но хозяин, отнюдь не выступавший с позиций нарушения старинных традиций семейного быта, строго указал Челяднину, что оказывать честь своему тестю он может лишь дома, а здесь должен сидеть так, как велит местнический распорядок28.
      Уже в первой трети XVI в. некоторые службы объявлялись безместными, чтобы предотвратить вред, который могли бы нанести делу споры воевод. А такое бывало. Так, поход на Казань в 1530 г. не имел успеха не в последнюю очередь из-за местнических стычек между командующими "судовой ратью" кн. И. Ф. Бельским и "пешей ратью" кн. М. Л. Глинским. Первого из них после возвращения в Москву посадили в тюрьму. Ему грозила смертная казнь, которой он избежал благодаря заступничеству митрополита Даниила. Правительство стремилось ограничить местнические раздоры. Уже в начале XVI в., как показывает разряд конца 1506 г. или 1507 г., устанавливается равенство воевод передового и сторожевого полков29. Вероятно, в правление Василия III появилось "уложение", согласно которому лицо, "отъехавшее" в удел, значительно понижало себя в местническом отношении. Так поступили два брата князья Лыковы, которые покинули Москву и перебрались к князю А. И. Старицкому30.
      Продолжались местнические споры при регентстве Елены Глинской и во время боярского правления 30 - 40-х годов XVI века. Они усугублялись боярскими раздорами, борьбой за власть, произволом временщиков, фаворитов. В грамоте Ивана Грозного от 1574 г. по поводу одного местнического спора есть упоминание о разрядной росписи времени правления его матери. В этой росписи кн. Михаил Курбский (отец беглеца А. М. Курбского) значился третьим воеводой полка левой руки. Упоминая об этом, составитель грамоты (сам царь) возмущался: "И то смутил Овчина, написал в том разряде; в правой руке [в] третьих князь Семен Гундоров; князю Семену Гундорову мощно ли быть больши князя Михаила Курбского?"31. Таким образом, фаворит Елены Глинской боярин князь И. Ф. Овчина Телепнев-Оболенский распорядился распределить воевод по полкам в таком порядке, который впоследствии вызвал гнев Ивана Грозного. Правительство стремилось ограничить разгул местничества. Так, в январе 1544 г. назначили полковых воевод во Владимир, Суздаль и Шую, но некоторые из них "не похотели быта по сей росписи мест для", и началась местническая кутерьма. По распоряжению великого князя им отписали, чтобы они были по росписи, и, кроме того, разъяснили: "А сторожевому полку до правые руки и до левые дела нет, то полки опричние"32. Тем самым служба в этих полках квалифицировалась как "невместная", равная. Это указание развивает дальше принцип, сформулированный в разряде 1506/07 годов. Тем не менее споры воевод наносили немалый ущерб государственным интересам. Так, во время казанских походов конца 1540-х - начала 1550-х годов подобное поведение воевод сыграло немалую роль в том, что разрешение казанской проблемы затянулось.
      В июле 1550 г. правительство приняло указ о распределении воевод в полках, их местнических отношениях. Указ устанавливал старшинство полков в той очередности, какое реально существовало и впоследствии являлось той основой, на которой и строились местнические расчеты представителей верхушки феодалов. На первом месте стоял большой полк, далее шли полк правой руки, передовой, сторожевой, полк левой руки. Важным моментом было указание на то, что "боярские дети и дворяне большие" должны были служить в полках "без мест", даже если они будут занимать в них места "не по отечеству" по сравнению с воеводами. В этом случае для них "с теми воеводами в счете в своем отечестве порухи нет", то есть эта "низкая" служба (не записанная в разряды) не принималась во внимание в возможных местнических столкновениях. Если эти "дворяне большие" впоследствии станут нести разрядную службу и их назначат воеводами вместе с теми воеводами, "под которыми" они ранее служили, то в этом случае они должны быть "по своему отечеству" и могут бить челом "о счете"33. Вероятно, появление этого пункта указа вызвано тем, что молодые князья (княжата), "большие, дворяне" и дети боярские действительно местничались со своими воеводами. Если это так, то его появление в официальном акте свидетельствует о расширении сферы местничества. В начале XVI в. такого не было: в разряде 1506/07 г. записано, что к воеводе кн. М. И. Булгакову был послан кн. Ю. Пронский, "а того не написано, воеводою ли или в детех боярских"34. Это было важно для местнических целей: сын боярский в отличие от воеводы не имел, очевидно, права местничаться. Указ 1550 г., таким образом, упорядочивал местнические отношения воевод, в определенной степени ограничивая их. В то же время ему свойственно противоречие: уравнивая воевод ряда полков, он в то же время закреплял их местническую иерархию, которая приобрела окончательный характер.
      Несмотря на предписания, предусмотренные указом 1550 г., количество местнических споров во второй половине XVI в. сильно возросло. Это вызывало, помимо всего прочего, промедление в делах, особенно нетерпимое во время военных действий. Об этом заявил молодой царь на заседании Стоглавого собора 1551 года. Вспоминая неудачный поход на Казань в 1549 г., он сказал: "Как приехали к Казани, и с кем кого ни пошлют на которое дело, ино всякий разместничается на всякой посылке и на всяком деле. И в том у нас везде бывает дело некрепко. И отселе куды кого с кем посылаю без мест по тому приговору (имеется в виду приговор 1549 г. о безместной службе во время похода на Казань. - В. Б.), никого без кручины и без вражды промеж себя никоторое дело не минет. И в тех местах всякому делу помешка бывает"35. К тому же нормы постановления 1550 г. отнюдь не всегда и не во всем соблюдались. Правительство, несмотря на наличие этого закона, вынуждено было считаться с обычаем, согласно которому каждый занимал свое место в том порядке, который практически сложился к середине XVI века. Хотя указ 1550 г. устанавливал равенство второго воеводы большого полка и первого воеводы полка правой руки, а тем самым с первыми же воеводами передового и сторожевого, в действительности все первые воеводы по-прежнему считались выше всех вторых воевод.
      В местнических порядках оставалось много неясного, неопределенного. Помимо обычая, многое зависело от воли правящих лиц. Во всяком случае, принятие закона 1550 г. не привело к уменьшению споров. Ко второй половине XVI в. относится несколько указов, направленных на то, чтобы сдержать начавшееся распространение местнических споров на новые слои феодалов. Один из них вводил принцип безместности службы голов, другой - подрынд (помощников рынд), третий определял, что городничие и губные старосты стоят ниже последнего разрядного воеводы36. Местнические споры той поры принимают широкие размеры, наносят ощутимый ущерб государственным интересам. Даже во время экстраординарного похода в Новгород и Псков в 1570 г. немало времени уделялось местникам, подававшим челобитные на всем протяжении этой карательной экспедиции. В 1578 г. большую, если не главную, роль в поражении русских войск под Венденом (Кесью) в Ливонии сыграли местнические споры между воеводами. В связи с этим в разрядах какой-то приказной дьяк или подьячий весьма метко написал: "И воеводы опять замшились (поросли мхом, замедлили из-за своих местнических ссор. - В. Б.), а х Кеси не пошли". Дело дошло до того, что Иван IV "прислал к ним (воеводам-боярам, окольничим и т. д. - В. Б.), кручинясь", гораздо более низких по чину и старшинству людей - думного дьяка А. Я. Щелкалова и дворянина Д. Б. Салтыкова, "а велел им итить х Кеси и промышлять своим делом мимо воевод, а воеводам с ними"37.
      Немало хлопот местнические споры доставляли властям и впоследствии: при Федоре Ивановиче и Борисе Годунове, при Лжедмитрии I и Василии Шуйском. Нередко росписи воевод составлялись и переделывались по нескольку раз из-за несогласий. Правительства же действовали по-прежнему: объявляли некоторые службы безместными, временно откладывали "суд и счет", вводили ограничения, касавшиеся принципов, сформулированных ранее. Так, в начале правления Годунова (до 1600 г.) был издан указ о том, что письменные головы служат без мест (письменные потому, что имена голов записывались в разрядные книги). А в декабре 1604 г. царь "указал... в Розряде записать, что левые руки первому воеводе до большова полку другово воеводы дела и счету нет"38.
      Новые явления, свойственные русской истории XVII в., нашли отражение и в местничестве. Это прежде всего относится к изменению состава господствующего класса. Боярство, титулованная знать были сильно ослаблены экономически и политически. По словам Г. Котошихина, "прежние большие роды князей и бояр многие без остатку миновалися"39. В правящую среду влилось немалое число представителей менее знатных, а то и совсем неродовитых фамилий. В течение столетия происходит заметная консолидация класса феодалов. В споры из-за мест втягиваются все новые слои служилых людей, вплоть до провинциального дворянства и дьяков. Даже гости - представители посадской верхушки - начинают претендовать на местническую "честь".
      Местнические нормы в XVII в. еще долгое время сохраняли свою силу, а местнические споры составляли характернейшую черту внутриполитической жизни России того времени, взаимоотношений представителей господствующего класса. Это было особенностью не только России, но и других стран. Во Франции XVII в многие его представители местничались долго и ожесточенно. Например, семьи Ларошфуко и Сен-Симон спорили из-за мест 77 лет!40. "Порода" по-прежнему в значительной степени определяла местническую "честь" человека наряду с его заслугами. Даже в чрезвычайных обстоятельствах 1612 г., когда малопородному кн. Д. М. Пожарскому в силу его положения и личных заслуг подчинялись более знатные лица, в подписях под официальными документами ему приходилось расписываться отнюдь не первым, а после многих других, более чиновных людей. Хотя Кузьму Минина в силу особых заслуг перед Родиной пожаловали в думные дворяне, все же помнили о его происхождении. На это указывали даже иноземцы, например, послы польского короля Сигизмунда, заявившие в 1615 г. одному из князей Воротынских: "Ноне у вас... Кузьма Минин, резник з Нижнего Новогорода, казначеем и большим правителем есть, всеми вами владает, и иные таковые ж многие по приказех у дел седят"41.
      Местничество в XVII в. перестает быть привилегией аристократии, как было веком раньше. Разрядные книги того времени переполнены списками "разрядных" лиц и описаниями их споров из-за мест. Сотни записей подобного рода говорят о стычках лиц не только знатных, но и совсем малых чинов42. Ход рассмотрения местнических дел и решения по ним были обычными. По-прежнему службы объявлялись безместными. 28 июля 1618 г. в ожидании прихода под Москву польского королевича Владислава, не оставившего надежды занять русский престол, правительство объявило такое безместие на два года во всех делах43. То же было во время русско-польской войны 1632 - 1634 годов. Подобная мера принималась ежегодно с 1638 г. по 1645 г. в предвидении нашествия крымских татар44. Правительство сделало только одно исключение: строжайшее указание быть "без мест" получили все воеводы, кроме главнокомандующего кн. И. Б. Черкасского, с которым "с одним" они и должны были "быть". Таким образом, в чрезвычайных военных обстоятельствах высшая военная власть максимально концентрировалась в одних руках.
      Все эти мероприятия вместе с осознанием в правительственных кругах и во всем обществе вреда местничества как раз и подготовили его отмену. Вред местничества сознавался почти всеми - от царя, патриарха и многих бояр до мелких дворян. Против него высказывались такие образованные и влиятельные люди, как Симеон Полоцкий и многие другие. К концу XVII в. оно стало объектом насмешек, о чем свидетельствуют сохранившиеся до наших дней рукописные списки вымышленных разрядов или описаний посольств. Центральная власть проводила двойственную политику по этому вопросу. С одной стороны, она использовала местничество для внедрения централизации, внутреннего распорядка в государственной жизни, для лучшей организации службы феодалов, интересы которых она соблюдала; с другой - вела с ним борьбу, с течением времени все более активную. Наконец, под напором действительности, обветшав и превратившись в помеху на пути к дальнейшему развитию страны, местничество было отменено официально. Правда, и после 1682 г. отдельные, наиболее фанатичные приверженцы местнической старины, наподобие боярина Г. А. Козловского и других, столь же строптивых, пытались местничаться. Но то были уже последние отзвуки собственно местничества, хотя стычки по поводу чиновного старшинства случались и в XVIII в., а такой обычай, как выдача головой за оскорбление чести, дожил до второй половины этого столетия.
      Сильнейший удар местничеству нанес Петр I с его князем-кесарем Ф. Ю. Ромодановским, который, будучи всего лишь стольником, начальствовал в отсутствие царя над всеми (например, во время "Великого посольства" в 1698 - 1699 гг.). Сыграли тут роль также "Всешутейший и всепьянейший собор", упразднение думных чинов, самой Боярской думы и издание Табели о рангах, провозгласившей главенствующее значение принципа выслуги и личных заслуг, а не знатности при служебных назначениях, будь то военное или гражданское поприще. Отмена местничества явилась одним из тех важных начинаний, которыми изобиловала русская история второй половины XVII века.
      Примечания
      1. "Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в государственной коллегии иностранных дел". Ч. IV. М. 1828, стр. 396.
      2. Там же, стр. 397 - 398.
      3. Там же, стр. 399 - 400.
      4. Там же, стр. 404.
      5. Там же, стр. 406 - 410.
      6. С. О. Шмидт. Местничество и абсолютизм (постановка вопроса). "Абсолютизм в России (XVII-XVIII вв.)". М. 1964, стр. 172 - 173.
      7. Там же, стр. 171 - 172.
      8. А. И. Маркевич. История местничества в Московском государстве в XV - XVII веке. Одесса. 1888. стр. 20 - 22 и др.
      9. Там же, стр. 57, 72 и др.
      10. Там же, стр. 96 - 104; С. О. Шмидт. Указ. соч., стр 171, 175.
      11. "Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV-XVI вв.". М. -Л. 1950, стр. 36 - 37, 57, 59, 62; В. И. Буганов. Разрядные книги последней четверти XV - начала XVII в. М. 1962, стр. 104 - 105.
      12. "Разрядная книга 1475 - 1598 гг.". М. 1966, стр. 17; В. И. Буганов. Указ. соч., стр. 107 - 109; А. И. Маркевич. Указ. соч., стр. 241 - 242.
      13. А. И. Маркевич. Указ. соч., стр. 235 - 236.
      14. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 21, стр. 411.
      15. С. О. Шмидт. Указ. соч., стр. 179 - 180.
      16. А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений. Т. 11. М. 1949, стр. 54.
      17. "Русский исторический сборник, издаваемый Обществом истории древностей российских" (РИС). Т. II. М. 1838, стр. 269.
      18. С. О. Шмидт. Указ. соч., стр. 183.
      19. А. И. Маркевич. Указ. соч., стр. 198.
      20. Там же, стр. 193, 204 - 205.
      21. Там же, стр. 337.
      22. РИС. Т. II, стр. 361 - 362.
      23. "Древняя российская вивлиофика". Ч. XIII. М. 1790, стр. 129 - 132.
      24. А. И. Маркевич. Указ. соч., стр. 472.
      25. "Дворцовые разряды (1612 - 1628 гг.)". Т. I. СПБ. 1850, стб. 120 - 123; А. И. Маркевич. Указ. соч., стр. 501 - 502.
      26. "Разрядная книга 1475 - 1598 гг.". стр. 30.
      27. "Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографическою комиссиею" (АЗР). Т. 1. СПБ. 1846, N 192; "Чтения в Обществе истории и древностей российских при? Московском университете", 1847, N 3; А. И. Маркевич. Указ. соч., стр. 248 - 249.
      28. А. И. Маркевич. Указ. соч., стр. 251.
      29. Там же, стр. 252.
      30. РИС. Т. II, стр. 286 - 287.
      31. "Синбирский сборник". М. 1844, стр. 43.
      32. "Разрядная книга 1475 - 1598 гг.", стр. 106 - 107.
      33. Там же, стр. 125 - 126.
      34. Там же, стр. 37.
      35. А. И. Маркевич. Указ. соч., стр. 273.
      36. Там же, стр. 286.
      37. "Синбирский сборник", стр. 67.
      38. С. А. Белокуров. Разрядные записи за Смутное время (7113 - 7121 гг.). М. 1907, стр. 245.
      39. Г. Котошихин. О России в царствование царя Алексея Михайловича. СПБ. 1906, стр. 23.
      40. А. Н. Савин. Местничество при дворе Людовика XIV. "Сборник статей, посвященных В. О. Ключевскому". М. 1909, сто. 254.
      41. АЗР. Т. 4. СПБ. 1851, N 210, стр. 495.
      42. См., напоимер, "Дворцовые разряды". Т. I, стб. 123, 147, 183, 185; т. II. СПБ. 1851, стб. 16, 286, 330, 880.
      43. "Книги разрядные...". Т. I. СПБ. 1853, стб. 559.
      44. "Дворцовые разряды". Т. I стб. 569, 606, 626, 656 и др.
    • Георгий Чичерин. Отец советской дипломатии
      By Dmitry90
      История России богата на имена выдающихся дипломатов, внесших огромный вклад в укрепление международного престижа страны и снискавших поистине всемирную славу. Конечно, в первом ряду здесь следует упомянуть имена князя А. М. Горчакова, занимавшего пост министра иностранных дел Российской империи в период царствования императора Александра II, и А. А. Громыко, самого знаменитого главы внешнеполитического ведомства СССР, занимавшего этот пост в течение 28 лет и своей несговорчивостью заслужившего на Западе прозвище «Мистер Нет». Можно назвать ещё целый ряд довольно известных деятелей, осуществлявших непосредственное руководство внешней политикой России в разные периоды её истории. Их деяния остались в памяти благодарных потомков, навсегда вошли в историю нашей страны и в значительной степени определили вектор её дальнейшего развития.
      Особое место в этом перечне занимает Георгий Васильевич Чичерин – выходец из знатного дворянского рода, которому волею судеб довелось стать фактическим отцом советской дипломатии, занимая пост наркома иностранных дел сначала РСФСР, а затем и СССР в очень непростой период 1920-х гг., в эпоху, когда Советская Россия находилась в международной изоляции и должна была бороться за своё международное признание, своё почётное место в системе глобальных отношений. В конечном итоге это было достигнуто, и Георгию Васильевичу в этом принадлежит немалая заслуга.
      Георгию Чичерину действительно выпало сыграть немаловажную роль в становлении и развитии молодого советского государства и его внешней политики. Находясь в общей сложности на посту наркома по иностранным делам более 12 лет (с мая 1918-го по июль 1930 г.), Чичерин показал замечательный пример служения своему народу и Отечеству. Он внёс значительный вклад в дело защиты завоеваний пролетарской революции, беззаветно трудясь на вверенном ему участке работы. Если пунктирно обозначить основные этапы карьеры Чичерина и его главные достижения на посту наркома, то здесь стоит выделить два эпизода. Во-первых, то, что Георгий Васильевич в составе Советской делегации участвовал в заключении Брестского мира в марте 1918 г. Как бы ни оценивать этот договор (сам В. И. Ленин называл этот мир «похабным»), нельзя не отметить, что в конечном итоге его подписание оказалось правильным решением, грамотным тактическим манёвром, позволившим выиграть время и собраться с силами молодой Советской республике. Во-вторых, то, что в итоге стало главным успехом наркома – его участие в Генуэзской конференции 1922 г., где им был подписан знаменитый Рапалльский договор, сыгравший немалую роль в утверждении положения России на международной арене.
      Георгий Чичерин родился 12 ноября 1872 г. в родовом имении в селе Караул Кирсановского уезда Тамбовской губернии и происходил из старинного дворянского рода. Его отец, Василий Николаевич Чичерин, также служил на дипломатическом поприще, в течение ряда лет занимал довольно видные должности в представительствах России в Бразилии, Германии, Италии, Франции. Его матерью была баронесса Жоржина Егоровна Мейендорф. К слову, свадьба родителей Чичерина состоялась на российском военном корабле в генуэзской гавани – там, где много лет спустя взойдёт дипломатическая звезда их сына.
      Георгий рос впечатлительным, любознательным мальчиком, в атмосфере патриархального, интеллигентного дворянского семейства. С раннего детства он много читал, изучал иностранные языки, считая их главным залогом жизненного успеха. Много лет спустя иностранные дипломаты будут изумляться тем, как легко российский нарком говорит на нескольких основных европейских языках.
      Большое впечатление на юного Чичерина произвела ранняя смерть отца. Разочаровавшись в дипломатической службе, Василий Николаевич сблизился с религиозными сектами, в частности, с евангельскими христианами – протестантской сектой, близкой к баптистам. В России её сторонников именовали редстокистами (по имени её создателя – британского лорда Редстока, который в 1874 г. приезжал в Петербург читать проповеди), а также пашковцами (по имени отставного полковника Василия Александровича Пашкова, который проникся идеями лорда Редстока и организовал «Общество поощрения духовно-нравственного чтения»). Формальным поводом к выходу в отставку стала история с несостоявшейся дуэлью с душевнобольным двоюродным братом жены бароном Рудольфом Мейендорфом, который публично оскорбил Василия Николаевича, за чем должен был последовать вызов на дуэль. Но по религиозным соображениям Чичерин-старший от дуэли уклонился, вследствие чего, по неписанным правилам того времени, ему пришлось подать в отставку. Он вернулся в родное имение, где вёл жизнь обычного помещика. Но, будучи человеком экзальтированным, захваченным духовными поисками, он искал какого-то приложения своим силам и энергии. Кроме того, ему хотелось развеять возможные подозрения в трусости в связи с его отказом от участия в дуэли. Вскоре с миссией Красного Креста он добровольцем отправился на Балканскую войну, где, не жалея себя, вытаскивал раненых с поля боя. Эта поездка оказалась для него роковой. С войны он вернулся тяжело больным человеком и через несколько лет скончался.
      Болезнь и смерть отца наложили мрачный отпечаток на детство Чичерина. Он вёл замкнутый, отрезанный от реальности образ жизни. Основное содержание повседневной жизни семьи составляли совместные молитвы, пение религиозных гимнов, чтение Библии вслух. Но, кроме того, лишённый обычных детских забав, Георгий всерьёз занимался самообразованием, пристрастился к чтению серьёзных книг, в том числе исторических. В будущем это ему очень пригодится.
      В детстве и юности Чичерин находился под большим духовным влиянием матери, которая научила его ценить искусство, воспитала романтическое восприятие человеческого несчастья. Замкнутый образ жизни развил в нём природную застенчивость и замкнутость. В школе ему было тяжело – он плохо ладил с товарищами, да и вообще трудно сходился с людьми. Эти качества останутся с ним до конца жизни.
      С 1884 г. он учится в гимназии – сначала в родном Тамбове, в Тамбовской губернской гимназии, а затем, после переезда в столицу, в 8-ой мужской гимназии. В 1891 г. Чичерин поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета. В 1897 г., после окончания университета, следуя семейной традиции, Чичерин поступил на службу в Министерство иностранных дел, где трудился в Государственном и Петербургском главном архиве МИД. Он участвовал в создании «Очерка истории министерства иностранных дел России», работал в основном над разделом по истории XIX в. Знакомство с архивными документами, исторической литературой, мемуарами государственных деятелей и дипломатов, несомненно, послужили ему подспорьем в дальнейшей дипломатической деятельности.
      В начале 1904 г. Чичерин уехал в Германию, где вступил в берлинскую секцию РСДРП, вошёл в состав Русского информационного бюро и был избран секретарём Заграничного центрального бюро партии. С 1907 г. Чичерин жил преимущественно во Франции и Бельгии, где вёл активную публицистическую деятельность, сотрудничал с изданиями социал-демократического направления и участвовал в создании русскоязычной газеты «Моряк». После начала Первой мировой войны переехал в Лондон, где также сотрудничал во многих социалистических и профсоюзных органах печати. Писал он в этот период и для издававшейся в Париже газеты «Наше слово» под псевдонимом Орнатский, под которым он был широко известен в революционных кругах. Под этим именем знала его и агентура царской полиции, по сведениям которой, к слову, он ссудил немалые личные средства на нужды революционного движения. Также он выступал одним из вдохновителей социал-демократического бюллетеня, печатавшегося на немецком языке в Берлине. В основном публичные выступления Чичерина того периода посвящены проблемам английского рабочего движения.
      После Февральской революции Чичерин стал секретарём Российской делегатской комиссии, которая содействовала возвращению на родину российских политэмигрантов. Он, в духе большевистских идеологических установок, вёл активную антивоенную агитацию, за что в августе 1917 г. английские власти заключили его в одиночную камеру Брикстонской тюрьмы.
      Но о Чичерине помнили в России. Многие лидеры партии большевиков прекрасно знали его по совместной работе в эмиграции и практически сразу после революции стали прочить его на работу в наркомат иностранных дел. Но сначала его было необходимо вызволить из английской тюрьмы, что удалось осуществить в результате довольно хитроумной комбинации. Дело в том, что после Октябрьской революции многие иностранцы, в том числе дипломаты, стали спешно покидать Россию. Но вскоре многим из них советские власти перестали выдавать выездные визы. Отказали в её получении и английскому послу Джорджу Бьюкенену. Условием возобновления выдачи виз было названо освобождение арестованных на чужбине российских революционеров, в том числе Чичерина. В итоге 3 января 1918 г. Георгий Чичерин был освобожден из тюрьмы и через несколько дней вернулся в Россию. Уже 29 января он был назначен заместителем наркома по иностранным делам Л. Д. Троцкого, а 30 мая того же года он стал главой наркомата. Георгий Васильевич целых 12 лет возглавлял НКИД сначала РСФСР, а затем, с 1923 г., и СССР. По тем временам это было рекордом – в других наркоматах, бывало, руководители менялись по несколько раз в год.
      Буквально с первых дней его прихода в наркомат на Чичерина обрушилась огромная масса разнообразных дел. Ведь ему, по сути, предстояло воссоздавать с нуля аппарат наркомата, его структуру управления, а также вырабатывать стратегические основы внешней политики молодого Советского государства. Чичерин, по словам В. И. Ленина, был «работник великолепный, добросовестнейший, умный, знающий». Аккуратный, педантичный, дисциплинированный, Чичерин жил и работал по принципу: la précision est la politesse des rois (точность – вежливость королей). Его главными положительными качествами были высочайшая образованность и личная культура, потрясающая работоспособность, уважительное отношение к товарищам, а также большие способности к иностранным языкам. Он свободно читал и писал на основных европейских языках, знал латынь, хинди, арабский. Свои незаурядные лингвистические познания он не раз демонстрировал во время выступлений на различных международных конференциях. Блестящие, энциклопедические знания Чичерина, его высочайшая интеллигентность вошли в историю российской и международной дипломатии.
      При всём том, Чичерин был человеком непростым, и ладить с ним удавалось не каждому. Ему назначили двух заместителей – больше в те годы не полагалось. Если с Л. М. Караханом, курировавшим государства Востока, они, по словам наркома, «абсолютно спелись», без труда распределяли работу и поддерживали прекрасные товарищеские отношения, то с другим своим заместителем, М. М. Литвиновым, ведавшим западными странами, который сам метил на первые роли, отношения у Чичерина не сложились. У них были разные представления о механизме работы наркомата, и многие вопросы Литвинов решал в обход своего непосредственного начальника. Справедливости ради, многие дипломаты действительно подтверждали, что, при всех своих дарованиях, Чичерин был не самым сильным администратором. Сам Ленин, давая ему характеристику, указывал на «недостаток командирства», впрочем, не считая это слишком уж серьёзным грехом. Чичерин стремился сам решать все дела, вникая в мельчайшие детали. Он мало кому доверял, пытаясь читать все бумаги, приходившие в наркомат, даже те, на которые ему не стоило тратит время. А. М. Коллонтай, знаменитая революционерка, а тогда – полномочный представитель Советской России в Норвегии, как-то записала в дневнике: «Литвинов в отпуске. Остался один Чичерин, это хуже. Как человек и товарищ он обаятельный, но директив его не люблю – не четки, многословны». В значительной степени это соответствовало действительности. Впрочем, в этой связи нельзя не привести свидетельство известного советского дипломата Г. З. Беседовского, который в 1929 г. отказался вернуться в СССР и остался в Париже, где служил советником в советском полпредстве: «Чичерин был, несомненно, выдающейся фигурой, с крупным государственным размахом, широким кругозором и пониманием Европы. Первые годы НЭПа особенно пробудили в нём энтузиазм работы. В эти годы даже постоянные интриги Литвинова не убивали в нём воли к работе». Далее Беседовский пишет о внутренних дрязгах в наркомате, о разделении его работников на сторонников Чичерина и Литвинова. Понятно, что это негативно сказывалось как на моральном и физическом состоянии Чичерина, так и на всей работе наркомата.
      Несмотря на все трудности, Г. В. Чичерину многое удалось сделать на посту наркома. Ему приходилось заниматься и разработкой перспектив отношений России с другими государствами, и ведением довольно тяжёлых переговоров, многократно встречаясь с различными политическими деятелями западных и восточных стран. Ему удалось провести довольно успешные переговоры с государствами Прибалтики, а также нашими восточными соседями – Афганистаном, Ираном и Турцией, с которыми были заключены первые равноправные договоры. Звёздный час Георгия Васильевича наступил весной 1922 г., когда в итальянской Генуе собралась мировая политическая элита, чтобы определить будущее послевоенной Европы. Решение о созыве этой конференции было принято 6 января 1922 г. Верховным Советом Антанты. На неё, помимо членов этого Совета (Бельгии, Великобритании, Италии, Франции и Японии), были приглашены также поверженная Германия и отвергнутая мировым сообществом Россия. Возглавить делегации предлагалось главам государств, но ни В.И.Ленин, ни второй на тот момент человек в стране – Л. Д. Троцкий, в Геную не поехали. Россия в Италии представлял нарком иностранных дел Г. В. Чичерин.
      Чичерин всерьёз воспринял возложенную на него миссию, считая, что конференция – отличный шанс для России прорвать международную изоляцию и решить ряд неотложных вопросов. В частности, получить заём от западных стран, который позволит восстановить разрушенное хозяйство страны. Но решение этого чрезвычайно важного вопроса упиралось в идеологические догмы, преодолеть которые наркому оказалось не под силу.
      Революция национализировала имущество не только российских, но и иностранных владельцев. Это было крайне болезненно для европейцев и вызвало весьма негативную реакцию с их стороны. Кроме того, большевики отказывались признавать долги, сделанные царским и Временным правительствами, на чём также настаивали европейские государства. Чичерин искренне считал, что ради налаживания торговых и экономических отношений с западными странами и получения от них денежного займа Россия в этих вопросах может пойти на некоторые уступки. Его в этом поддержал известный большевик Л. Б. Красин, в течение ряда лет занимавший видные хозяйственные и дипломатические посты. Красин был одним из немногих большевиков, понимавших, что такое современная экономика и торговля. И он также отлично понимал, что без западных займов слабой советской экономике придётся непросто. Он настаивал на том, чтобы Россия признала долги перед западными странами, но Ленин эту идею отверг.
      В итоге генуэзская конференция не принесла России серьёзных дивидендов. Российская делегация выдвинула на конференции заведомо неприемлемые условия: западные державы должны признать советскую власть де-юре, отказаться от требования возврата военных долгов и выделить России большой кредит. Эти условия западные державы ожидаемо отвергли. Радикально улучшить отношения с внешним миром и получить кредиты на восстановление экономики тогда не удалось. Чичерин считал это ошибкой, но вынужден был подчиниться указанию политбюро. Хотя сам Чичерин пытался сделать некий шаг навстречу миру. 10 апреля 1922 г., выступая в Генуе, он говорил о возможности сосуществования и экономического сотрудничества государств с различным общественным строем. Представителям других государств это следовало понимать в том смысле, что Советская Россия отказывается от политики экспорта революции и намерена устанавливать нормальные отношения со всем миром.
      В итоге единственным реальным итогом конференции стал заключённый в небольшом соседнем городке Рапалло договор с Германией о взаимном признании и восстановлении дипломатических отношений. Обе страны отказывались от взаимных претензий и намеревались начать двусторонние отношения с чистого листа. На тот момент этот договор был выгоден обеим странам, оказавшимся в положении париев Европы, отверженных остальным миром.
      Тяжёлая, чрезвычайно напряжённая работа вкупе с интригами и дрязгами внутри наркомата подорвали здоровье Чичерина. В сентябре 1928 г. он отправился на излечение в Германию. Формально он оставался наркомом, встречался с немецкими политиками, но понимал, что, скорее всего, по возвращении в Москву ему придётся сложить полномочия и уйти в отставку. В январе 1930 г. Чичерин вернулся в Россию, а 21 июля того же года президиум ЦИК СССР удовлетворил его просьбу об отставке и освободил от замещаемой должности. Скончался Георгий Чичерин в 1936 г., немного не дожив до начала массовых репрессий, обернувшихся, в том числе, массовой зачисткой наркомата, в ходе которой был расстрелян его бывший заместитель Лев Карахан.
      Неутомимый и добросовестный труженик, идеалист, преданный делу, ненавидевший мещанство и карьеризм, Чичерин казался многим коллегам странным человеком. Его уважительно именовали «рыцарем революции». Аскет, убеждённый холостяк, он жил в здании наркомата. Считал, что нарком всегда должен оставаться на боевом посту и требовал, чтобы его будили в случае острой надобности прочитать поступившую ночью телеграмму или отправить шифровку полпреду. Чичерин мало спал, ложился, как правило, уже на рассвете. Иностранных послов зачастую принимал поздно ночью, а то и под утро.
      Георгий Васильевич так определял основные черты своего характера: «Избыток восприимчивости, гибкость, страсть к всеобъемлющему знанию, никогда не знать отдыха, постоянно быть в беспокойстве». Чичерин любил и понимал музыку, часто играл на рояле, стоявшем у него в кабинете. Особенно любил исполнять сочинения Моцарта, которого называл «лучшим другом и товарищем всей жизни».
      Человек тонкой душевной организации, чрезвычайно ранимый, Чичерин тяжело переживал дрязги в наркомате и своё несколько двойственное положение в партийном руководстве. Георгий Васильевич с ранних лет участвовал в революционно-освободительном и социал-демократическом движении, но в партию большевиков вступил только в 1918 г., когда вернулся в России после 12 лет, проведённых в эмиграции. Это определяло его невысокое место в иерархии партийной элиты, гордившейся большим дореволюционным партийным стажем. Только в 1925 г. Чичерин был избран членом ЦК. Партийная верхушка так и не избавилась от несколько пренебрежительного и высокомерного отношения к Чичерину, и далеко не все его предложения принимались и одобрялись руководством партии. При том что он был одним из самых грамотных и компетентных членов тогдашнего руководства и наиболее здраво судил о происходящем вокруг.
      Угнетающе действовали на Чичерина и периодически устраивавшиеся чистки в аппарате наркомата, которые означали, по его словам, «удаление хороших работников и замену их никуда не годными». Он также возражал против приёма на дипломатическую работу партийно-комсомольских секретарей, которые в большей степени занимались демагогией, нежели реальной работой.
      Помимо всего прочего, нельзя не отметить, что Чичерин был превосходным оратором и пропагандистом идей революции и ленинских принципов внешней политики. Эти его качества ярко проявились в первой же политической речи Чичерина на родной земле, произнесённой им в январе 1918 г. на III Всероссийском съезде Советов. Революционная эпоха предъявляла к любому крупному государственному деятелю такие требования, как наличие ораторских, публицистических талантов, способности убеждать массы в правоте проводимой политики. Естественно, это касалось и дипломатов, которым приходилось иметь дело с международной общественностью, с правительствами и широкими общественными кругами иностранных государств, по большей части враждебно настроенных к Советской России. Чичерин, будучи ярким полемистом и обладая даром слова, использовал любую трибуну – будь то газетная статья или публичное выступление – чтобы донести до широких масс как в России, так и за её пределами основные принципы внешней политики, проводимой партией большевиков. Отличительные особенности Чичерина как пропагандиста, оратора, публициста – живость слова, богатство интонаций и красок, умелое, экономичное использование речевых средств при изложении существа предмета, ёмкое построение фраз, чёткое определение центральной мысли. Для его выступлений также характерно использование крылатых выражений, пословиц и поговорок, цитат из художественной литературы. Это говорило о его высочайшей образованности и культуре речи, которые позволяли Чичерину максимально полно и доходчиво доносить свои идеи до аудитории.
      Георгий Чичерин стал вторым наркомом по иностранным делам в Советской России и первым профессионалом на этом посту. Он был трагической фигурой, плохо приспособленной к советской жизни. Но именно он заложил основные, базовые принципы советской дипломатии, просуществовавшие почти до самого конца существования СССР. Именно при нём СССР вышел на мировую арену, стал полноправным членом международного сообщества. И в этом огромнейшая заслуга Георгия Чичерина, который снискал всеобщее уважение при жизни и оставил о себе добрую память после смерти.
    • Тарле Е. В. Михаил Илларионович Кутузов - полководец и дипломат
      By Saygo
      Тарле Е. В. Михаил Илларионович Кутузов - полководец и дипломат // Вопросы истории. - 1952. - № 3. - C. 34-82.
      Анализ громадной, очень сложной исторической фигуры Кутузова иной раз тонет в пёстрой массе фактов, рисующих войну 1812 г. в целом. Фигура Кутузова при этом если и не скрадывается вовсе, то иногда бледнеет, черты его как бы расплываются. Кутузов был русским героем, великим патриотом, великим полководцем, что известно всем, и великим дипломатом, что известно далеко не всем.
      Выявление громадных личных заслуг Кутузова затруднялось прежде всего тем, что долгое время, до известных указаний И. В. Сталина, вся война 1812 г., с момента отхода русской армии от Бородина до прихода в Тарутино, а затем вплоть до вступления её в Вильно в декабре 1812 г., не рассматривалась как осуществление глубокого плана Кутузова - плана подготовки, а затем реализации непрерывавшегося контрнаступления, приведшего к полному разложению и конечному уничтожению наполеоновской армии.
      Теперь историческая заслуга Кутузова, который против воли царя, против воли даже части своего штаба, отметая клеветнические выпады вмешивавшихся в его дела иностранцев вроде Вильсона, Вольцогена, Винценгероде, провёл и осуществил свою идею, вырисовывается особенно отчётливо. Ценные новые материалы, а главное, имеющие громадное руководящее значение опубликованные в 1947 г. указания И. В. Сталина1 побудили советских историков, занимающихся 1812 годом, приступить к выявлению своих недочётов и ошибок, пропусков и неточностей, к пересмотру сложившихся прежде мнений о стратегии Кутузова, о значении его контрнаступления, о Тарутине, Малоярославце, Красном, а также о начале заграничного похода 1813 г., о котором у нас знают очень мало, в чём виновна почти вся литература о 1812 г., в том числе и моя старая книга, где этому походу посвящено лишь очень немного беглых замечаний. Между тем первые четыре месяца 1813 г. немало дают для характеристики стратегии Кутузова и показывают, как контрнаступление перешло в прямое наступление с точно поставленной целью уничтожения агрессора и в дальнейшем - низвержения наполеоновской грандиозной хищнической "мировой монархии".
      В подготовляемой мною новой книге "Нашествие 1812 года и разгром Наполеона в России" я надеюсь воспользоваться как новыми, так и более обстоятельно некоторыми старыми материалами и, более подробно рассказав о том, что вытекает само собой из новой концепции книги, дать читателю нечто более законченное и правильное, чем удалось дать в старой книге2.
      Эта новая работа даёт мне возможность и возлагает на меня обязанность вновь заняться 1812 годом, исправить, а главное, сильно пополнить работу и попытаться представить советскому читателю историю гибели наполеоновской армии в свете новых данных и на основе существеннейших методологических указаний, исходящих от того стратега, который сам привёл, на глазах нашего поколения, армии Советского Союза к величайшей в мировой истории победе.
      Я надеюсь со временем, в связи с выходом в свет II тома моей трилогии ("Русский народ в борьбе против агрессоров в XVIII-XX веках"), опубликовать очерк о том, как "показан", а точнее, как замаскирован истинный образ великого полководца Кутузова в литературе Западной Европы и Америки. Туда прежде всего войдёт разбор работ немецких историков, немало потрудившихся над фальсификацией истории 1812 г. вообще, а Кутузова в частности: Ганса Дельбрюка, Иорка фон Вартенберга, Бернгарди, а особенно сбивших многих с толку своим авторитетом "очевидцев" - Клаузевица и Толя, англичанина Роберта Вильсона, шпионившего за Кутузовым одновременно за счёт и в пользу английского посла Кэткарта и императора Александра, Рюстова (о" критикует Кутузова в войне 1805 г. и даёт ему авансом общую оценку), Рота фон Шрекенштейна ("Роль кавалерии в битве под Бородином") и т. д.
      Отдельно я даю разбор показаний французских участников и летописцев похода: Коленкура, Сегюра, Жомини, историков Шамбре, Тьера, новейшего автора Луи Мадлена и др., - причём отмечаю, что некоторые из них (например, основоположник "наполеоновской легенды" Адольф Тьер) фантазируют о сражениях 1812 г. больше, чем даже официальные "Бюллетени великой армии", хотя последние дали совсем недостижимые, казалось бы, образцы (вспомним бюллетень о выходе Наполеона из Москвы: "Великая армия, разбив русских, идет в Вильну" и пр.). Англичане (кроме упомянутого памфлета Вильсона) мало писали о 1812 годе и писали чисто фактические очерки, а когда пускались в оценки, то ограничивались краткими голословными презрительными или "снисходительными" отзывами. В частности, о Кутузове и его стратегии они вообще никакого представления не имеют. В последнее время стали появляться и американские работы, которыми я и заканчиваю в подготовляемой статье свой обзор "сказаний иностранцев о 1812 г.", как можно было бы по-старинному назвать подавляющее большинство этих иногда прямо диковинных повествований.
      В громадной новой (1946-го и последующих годов) "Британской энциклопедии" читаем о Кутузове следующее: "Он дал сражение при Бородине и потерпел поражение, но не решительное". А дальше: "Осторожное преследование противника старым генералом вызывало много критики". Вот и всё. Эта оценка, особенно её лаконизм, живо напоминает классические полторы строки о Суворове в одном из прежних изданий Малого Энциклопедического словаря Лярусса: "Суворов, Александр. 1730 - 1800. Русский генерал, разбитый генералом Массена". Когда и где? Об этом осторожно не упоминается по весьма понятной причине. Это - всё, что французам полагается знать об Александре Суворове. Не менее обстоятельно сказано и о Кутузове: "Кутузов, Михаил, русский генерал, побежденный при Москве. 1745 - 1813"3. Вот и всё. К этому следует прибавить и примечательный отзыв о Кутузове, принадлежащий акад. Луи Мадлену, написавшему в 1934 г. во вступительной статье к изданию писем Наполеона к Марии-Луизе, что после Бородина Кутузов "имел бесстыдство (eut impudence) не считать себя побежденным".
      Следует отметить одно очень любопытное наблюдение. Иностранные историки, пишущие о 1812 г. в России, меньше и реже пускают в ход метод опорочивания, злостной и недобросовестной критики, чем метод полного замалчивания. Приведу типичный случай. Берём четырёхтомную новейшую "Историю военного искусства в рамках политической истории", написанную проф. Гансом Дельбрюком. Раскрываем четвёртый, увесистый, посвященный XIX в. том, особенно главу "Стратегия Наполеона". Ищем в очень хорошо составленном указателе фамилию Кутузова, но не находим её вовсе. О 1812 годе на стр. 386 читаем: "Настоящую проблему наполеоновской стратегии представляет кампания 1812 года. Наполеон разбил русских под Бородином, взял Москву, был вынужден отступить и во время отступления потерял почти всю свою армию". Оказывается, будь на месте Наполеона тайный советник проф. Г. Дельбрюк, России пришёл бы конец: "Не лучше ли поступил бы Наполеон, если бы в 1812 г. он обратился к стратегии измора и повел бы войну по методу Фридриха?"4.
      И, собственно, больше ничего о 1812 годе не говорится, а Кутузов даже не упомянут. Но обо всём этом будет сказано более подробно в особом очерке. Там же я коснусь как старой русской литературы, так и советской, вышедшей в самое последнее время (в 1950 - 1951 гг.) и уже учитывающей указания И. В. Сталина.
      В 1948 г. я приступил к работе над значительной, очень своевременной темой "Русский народ в борьбе против агрессоров в XVIII-XX веках". Первый том этой работы посвящен шведскому нашествию и разгрому Карла XII, второй том, над которым я работаю в настоящее время, - нашествию 1812 г. и разгрому Наполеона в России, третий том будет посвящен нашествию и разгрому немецко-фашистских войск и полному разгрому гитлеровской Германии.
      В этой общей связи я и рассматриваю сейчас нашествие 1812 года. В моей новой книге о 1812 годе я подробно анализирую то, что дают документы о боях под Тарутином, Малоярославцем, Красным, и пытаюсь выяснить, какое место они занимают в той цепи активных (и победоносных) военных действий, какой является от начала до конца контрнаступление Кутузова.
      Отмечу некоторые моменты, наиболее существенно отличающие: подготовляемую мною книгу от той, которая писалась в 1937 г. и была впервые издана в 1938 году. Во-первых, гораздо более обстоятельно будет показано разорение и сожжение французами Смоленска и общий жестокий характер нашествия как до Смоленска, так и особенно от Смоленска до Бородина, от Бородина до Москвы, от Москвы до Вязьмы, беспощадное, истинно варварское разорение, причинённое агрессором, грабившим, опустошавшим, сжигавшим города, сёла, деревни на всей постепенно занимаемой им территории.
      Во-вторых, деятельность Кутузова будет показана в тесной связи с его общей программой нанесения основного тяжкого удара неприятельской армии на путях к Москве. После Бородина и отступления к Москве и за Москву, к Тарутину, Кутузов поставил целью воссоздание регулярной военной силы, необходимой для начала систематического и непрерывного контрнаступления. Тут будет рассмотрена организаторская деятельность Кутузова и его штаба в Тарутине (что не было сделано в старой книге); наконец, будет дан анализ сражений под Тарутином, Малоярославцем, Вязьмой, Красным, Березиной и выявлено их значение как последовательных звеньев осуществления развивавшегося кутузовского плана контрнаступления, реализация которого и привела к уничтожающему разгрому армии агрессора. При описании партизанской войны в новой книге будет подробно показано, что партизанские действия были лишь большой, очень существенной поддержкой действий регулярной армии, но вовсе не главным средством и орудием, сокрушившим неприятеля, потому что решающая роль принадлежала регулярной армии, - другими словами, будет исправлена неточность, а потому и ошибочность формулировки, данной в старой книге, в главе о "народной войне".
      Гораздо больше места будет уделено характеристике стратегии и тактики Кутузова в течение всей войны и в ходе отдельных боевых столкновений, что не было сделано в должной степени в старой книге. Новая книга, которая по размерам будет почти вдвое больше старой, даст читателю более обширный материал и вообще облегчит автору исправление замеченных неточностей, недочётов и неполноты в изложении. Особая большая глава будет посвящена походу 1813 г. до момента смерти Кутузова, о чём у меня в старой книге сказано лишь совсем бегло, а у большинства авторов научно-популярных книг о 1812 годе, замечу кстати, вообще ровно ничего не сказано.
      В новой книге историческая роль Кутузова будет выявлена и охарактеризована по возможности полно. При той концепции планов и действий Кутузова, которую впервые с необычайной точностью и яркостью высказал товарищ Сталин в 1947 г. и которую подсказывают и вполне подтверждают документы, совершенно немыслимо продолжать поддерживать теорию "золотого моста", которая долго всерьёз приписывалась Кутузову со слов враждебного к нему английского бригадира Вильсона. Конечно, этой ошибке не будет места в труде, связывающем Бородино и контрнаступление общей мыслью главнокомандующего о полном уничтожении армии агрессора в России. Изображать контрнаступление в отрыве от Бородина - это значит впадать в глубокую ошибку. В действительности именно Бородино, а затем Тарутино сделали возможным переход в контрнаступление и полный успех глубокого замысла Кутузова.
      Наконец, хотя и в старом издании я решительно нигде не приписываю ни голоду, ни морозу значения факторов, определивших исход гигантской борьбы, а говорю лишь о роли этих факторов в деле ускорения гибели французов, но ясно, что если у некоторых читателей могло возникнуть подобное недоразумение, - значит, необходимо будет более точно и подробно изложить свою мысль. Я формулирую её теперь так: стратегия Кутузова привела к Бородину и создала затем глубоко задуманное и необычайно оперативно проведённое контрнаступление, "загубившее Наполеона". А геройское поведение регулярной армии при всех боевых схватках с неприятелем, деятельная помощь партизан, народный характер всей войны, глубоко проникшее в народ сознание полной справедливости этой войны - всё это, в свою очередь, послужило несокрушимым оплотом для возникновения, развития и победоносного завершения гениальной стратегической комбинации Кутузова.
      ***
      В предлагаемой статье я хочу поделиться с читателем тем, как мне представляется сейчас не только роль Кутузова в Отечественной войне 1812 г., но и главные этапы всего его жизненного пути до принесшего ему бессмертие 1812 года. Это лишь самая краткая схема того, что будет дано в большой работе.
      Ум и воинская доблесть Кутузова были признаны и товарищами и начальством уже в первые годы его военной службы, которую он начал 19 лет. Он воевал в войсках Румянцева, под Ларгой, под Кагулом, и тогда уже своей неслыханной храбростью заставил о себе говорить. Он первым бросался в атаку и последним прекращал преследование неприятеля.
      В конце первой турецкой войны он был опасно ранен и лишь каким-то чудом (так считали и русские и немецкие врачи, лечившие его) отделался только потерей глаза5. Екатерина велела отправить его на казённый счёт для лечения за границу. Эта довольно длительная поездка сыграла свою роль в его жизни. Кутузов с жадностью набросился на чтение и очень пополнил своё образование. Вернувшись в Россию, он явился к императрице благодарить её. И тут Екатерина дала ему необычайно подходившее к его природным способностям поручение: она отправила его в Крым в помощь Суворову, который исполнял тогда не очень свойственное ему дело: вёл дипломатические переговоры с крымскими татарами.
      Нужно было поддержать Шагин-Гирея против Девлет-Гирея и дипломатически довершить утверждение русского владычества в Крыму. Суворов, откровенно говоривший, что он дипломатией заниматься не любит, сейчас же предоставил Кутузову все эти щекотливые политические дела, которые тот выполнил в совершенстве. Тут впервые Кутузов обнаружил такое умение обходиться с людьми, разгадывать их намерения, бороться против интриг противника, не доводя спора до кровавой развязки, и, главное, достигать полного успеха, оставаясь с противником лично в самых "дружелюбных" отношениях, что Суворов был от него в восторге.
      В течение нескольких лет, вплоть до присоединения Крыма и конца происходивших там волнений, Кутузов был причастен к политическому освоению Крыма. Соединение в Кутузове безудержной, часто просто безумной храбрости с качествами осторожного, сдержанного, внешне обаятельного, тонкого дипломата было замечено Екатериной. Когда она в 1787 г. была в Крыму, Кутузов - тогда уже генерал - показал ей такие опыты верховой езды, что императрица публично сделала ему суровый выговор: "Вы должны беречь себя, запрещаю вам ездить на бешеных лошадях и никогда вам не прощу, если услышу, что вы не исполняете моего приказания". Но выговор подействовал мало. 18 августа 1788 г. под Очаковом Кутузов, помчавшийся на неприятеля, опередил своих солдат. Австрийский генерал, принц де Линь, известил об этом императора Иосифа в таких выражениях: "Вчера опять прострелили голову Кутузову. Думаю, что сегодня или завтра умрет". Рана была страшная и, главное, почти в том же месте, где и в первый раз, но Кутузов снова избежал смерти. Едва оправившись, через три с половиной месяца Кутузов уже участвовал в штурме и взятии Очакова6 и не пропустил ни одного большого боя в 1789 - 1790 годах. Конечно, он принял непосредственное личное участие и в штурме Измаила. Под Измаилом Кутузов командовал шестой колонной левого крыла штурмующей армии. Преодолев "весь жестокий огонь картечных и ружейных выстрелов", эта колонна, "скоро спустясь в ров, взошла по лестницам на вал, несмотря на все трудности, и овладела бастионом; достойный и храбрый генерал-майор и кавалер Голенищев-Кутузов мужеством своим был примером подчиненным и сражался с неприятелем". Приняв участие в этом рукопашном бою, Кутузов вызвал из резервов Херсонский полк, отбил неприятеля, и его колонна с двумя другими, за ней последовавшими, "положили основание победы".
      Суворов так кончает донесение о Кутузове: "Генерал-майор и кавалер Голевищев-Кутузов оказал новые опыты искусства и храбрости своей, преодолев под "сильным огнем неприятеля все трудности, взлез на вал, овладел бастионом и, когда превосходный неприятель принудил его остановиться, он, служа примером мужества, удержал место, превозмог сильного неприятеля, утвердился в крепости и продолжал потом поражать врагов"7.
      В своём донесении Суворов не сообщает о том, что когда Кутузов остановился и был тесним турками, то он послал просить у главнокомандующего подкреплений, а тот никаких подкреплений не прислал, но велел объявить Кутузову, что назначает его комендантом Измаила. Главнокомандующий знал наперёд, что Кутузов и без подкреплений ворвётся со своей колонной в город.
      После Измаила Кутузов участвовал с отличием и в польской войне. Ему уже было в то время около 50 лет. Однако ни разу ему не давали вполне самостоятельного поста, где бы он в самом деле мог полностью показать свои силы. Екатерина, впрочем, уже не упускала Кутузова из виду, и 25 октября 1792 г. он неожиданно был назначен посланником в Константинополь. По дороге в Константинополь, умышленно не очень спеша прибыть к месту назначения, Кутузов зорко наблюдал турецкое население, собирал различные справки о народе и усмотрел в нём вовсе не воинственность, которой пугали турецкие власти, а, "напротив, теплое желание к миру"8.
      26 сентября 1793 г., то есть через 11 месяцев после рескрипта 25 октября 1792 г. о назначении его посланником, Кутузов въехал в Константинополь. В звании посланника Кутузов пробыл до указа Екатерины от 30 ноября 1793 г. о передаче всех дел посольства новому посланнику, В. П. Кочубею. Фактически Кутузов покинул Константинополь только в марте 1794 года.
      Задачи его дипломатической миссии в Константинополе были ограниченны, но нелегки. Необходимо было предупредить заключение союза между Францией и Турцией и устранить этим опасность проникновения французского флота в Чёрное море. Одновременно нужно было собрать сведения о славянских и греческих подданных Турции, а главное, обеспечить сохранение мира с турками. Все эти цели были достигнуты в течение его фактического пребывания в турецкой столице (от сентября 1793 г. до марта 1794 г.).
      После константинопольской миссии наступил некоторый перерыв в военной карьере и дипломатической деятельности Кутузова. Он побывал на ответственных должностях: был казанским и вятским генерал-губернатором, командующим сухопутными войсками, командующим флотилией в Финляндии, а в 1798 г. ездил в Берлин в помощь князю Репнину, который был послан ликвидировать или хотя бы ослабить опасные для России последствия сепаратного мира Пруссии с Францией. Он, собственно, сделал за Репнина всю требовавшуюся дипломатическую работу и достиг некоторых немаловажных результатов: союза с Францией Пруссия не заключила. Павел так ему доверял, что 14 декабря 1800 г. назначил его на важный пост: Кутузов должен был командовать украинской, брестской и днестровской "инспекциями" в случае войны против Австрии. Но Павла не стало; при Александре политическое положение постепенно стало меняться, и столь же значительно изменилось служебное положение Кутузова. Александр, сначала назначивший Кутузова петербургским военным губернатором, вдруг совершенно неожиданно 29 августа 1802 г. уволил его от этой должности, и Кутузов 3 года просидел в деревне, вдали от дел. Заметим, что царь не взлюбил его уже тогда, вопреки ложному взгляду, будто опала постигла Кутузова только после Аустерлица. Но, как увидим, в карьере Кутузова при Александре I в довольно правильном порядке чередовались опалы, когда Кутузова отстраняли от дел или давали ему иногда всё же значительные гражданские должности, а затем столь же неожиданно призывали на самый высокий военный пост. Александр мог не любить Кутузова, но он нуждался в уме и таланте Кутузова и в его репутации в армии, где его считали прямым наследником Суворова.
      В 1805 г. началась война третьей коалиции против Наполеона, и в деревню к Кутузову был послан экстренный курьер от царя. Кутузову предложили быть главнокомандующим на решающем участке фронта против французской армии, состоявшей под начальством самого Наполеона.
      Если из всех ведённых Кутузовым войн была война, которая могла бы назваться ярким образчиком преступного вмешательства двух коронованных бездарностей в распоряжения высокоталантливого стратега, вмешательства бесцеремонного, настойчивого и предельно вредоносного, то это была война 1805 г., война третьей коалиции против Наполеона, которую Александр I и Франц I, совершенно не считаясь с прямыми указаниями и планами Кутузова, позорно проиграли. Молниеносным манёвром окружив и взяв в плен в Ульме едва ли не лучшую армию, когда-либо имевшуюся до той поры у австрийцев, Наполеон тотчас же приступил к действиям против Кутузова. Кутузов знал (и доносил Александру), что у Наполеона после Ульма руки совершенно свободны и что у него втрое больше войск9. Единственным средством избегнуть ульмской катастрофы было поспешно уйти на восток, к Вене, а если понадобится, то и за Вену. Но, по мнению Франца, к которому всецело присоединился Александр, Кутузов со своими солдатами должен был любой ценой защищать Вену. К счастью, Кутузов не исполнял бессмысленных и гибельных советов, если только ему представлялась эта возможность, то есть если отсутствовал в данный момент высочайший советник.
      Кутузов вышел из отчаянного положения. Во-первых, он, совершенно неожиданно для Наполеона, оказал наступающей армии крутой отпор: разбил передовой корпус Наполеона пои Амштеттене, и пока маршал Мортье оправлялся, стал на его пути у Кремса и здесь уже нанёс Мортье очень сильный удар. Наполеон, находясь на другом берегу Дуная, не успел оказать помощь Мортье. Поражение французов было полным. Но опасность не миновала. Наполеон без боя взял Вену и вновь погнался за Кутузовым. Никогда русская армия не была так близка к опасности подвергнуться разгрому или капитуляции, как в этот момент. Но русскими командовал не ульмский Макк, а измаильский Кутузов, под командованием которого находился измаильский Багратион. За Кутузовым гнался Мюрат, которому нужно было каким угодно способом задержать, хоть на самое короткое время, русских, чтобы они не успели присоединиться к стоявшей в Ольмюце русской армии. Мюрат затеял мнимые переговоры о мире.
      Но мало быть лихим кавалерийским генералом и рубакой, чтобы обмануть Кутузова. Кутузов с первого же момента разгадал хитрость Мюрата и, сейчас же согласившись на "переговоры", сам ещё более ускорил движение своей армии к востоку, на Ольмюц. Кутузов, конечно, понимал, что через день - другой французы догадаются, что никаких переговоров нет и не будет, и нападут на русских. Но он знал, кому он поручил тяжкое дело служить заслоном от напиравшей французской армии. Между Голлабруном и Шенгоабеном уже стоял Багратион. У Багратиона был корпус в 6 тыс. человек, у Мюрата - в 4, если не в 5 раз больше, и Багратион целый день задерживал яростно дравшегося неприятеля, и хотя положил немало своих, но и немало французов и ушёл, не тревожимый ими. Кутузов за это время отошёл уже к Ольмюцу, за ним поспел туда же и Багратион.
      Вот тут-то в полной мере и выявились преступная игра против Кутузова и истинно вредительская роль Александра и другого божьей милостью произведшего себя в полководцы монарха - Франца.
      Ни в чём так ярко не сказывалась богатейшая и разносторонняя одарённость Кутузова, как в умении не только ясно разбираться в общей политической обстановке, в которой ему приходилось вести войну, но и подчинять общей политической цели все иные стратегические и тактические соображения. В этом была не слабость Кутузова, которую в нём хотели видеть как открытые враги, так и жалившие в пяту тайные завистники. В этом была, напротив, его могучая сила.
      Достаточно вспомнить именно эту трагедию 1805 г. - аустерлицкую кампанию. Ведь когда открылись военные действия и когда, несмотря на все ласковые уговоры, а затем и довольно прозрачные угрозы, несмотря на всю пошлую комедию клятвы в вечной русско-прусской дружбе над гробом Фридриха Великого, так часто и так больно битого русскими войсками, Фридрих-Вильгельм III всё-таки отказался вступить немедленно в коалицию, то Александр I, и его тогдашний министр Адам Чарторыйский, и тупоумный от рождения Франц I посмотрели на это как на несколько досадную дипломатическую неудачу, но и только. А Кутузов, как это тотчас же вполне выяснилось по всем его действиям, усмотрел в этом угрозу проигрыша всей кампании. Он тогда знал и высказывал это неоднократно, что без немедленного присоединения прусской армии к коалиции союзникам остался единственный разумный выход: отступить в Рудные горы, перезимовать там в безопасности и затянуть войну, то есть сделать именно то, чего боялся Наполеон.
      При возобновлении военных действий весной обстоятельства могли либо остаться без существенных перемен, либо стать лучше, если бы за это время Пруссия решилась наконец покончить с колебаниями и войти в коалицию. Но уж, во всяком случае, решение Кутузова было предпочтительней, чем решение отважиться немедленно идти на Наполеона, что означало бы идти почти на верную катастрофу. Дипломатическая чуткость Кутузова заставляла его верить, что при затяжке войны Пруссия может наконец сообразить, насколько ей выгоднее вступить в коалицию, чем сохранять гибельный для неё нейтралитет.
      Почему же всё-таки сражение было дано, несмотря на все увещания Кутузова? Да прежде всего потому, что оппоненты Кутузова на военных совещаниях в Ольмюце - Александр I, фаворит царя, самонадеянный вертопрах Пётр Долгоруков, бездарный военный австрийский теоретик Вейротер - страдали той опаснейшей болезнью, которая называется недооценкой сил и способностей противника. Наполеон в. течение нескольких дней в конце ноября 1805 г. выбивался из сил, чтобы внушить союзникам впечатление, будто он имеет истощённую в предшествующих боях армию и поэтому оробел и всячески избегает решающего столкновения. Вейротер глубокомысленно изрекал, что нужно делать то, что противник считает нежелательным. А посему, получив столь авторитетную поддержку от представителя западноевропейской военной науки, Александр уже окончательно уверовал, что здесь, на Моравских полях, ему суждено пожать свои первые военные лавры. Один только Кутузов не соглашался с этими фанфаронами и разъяснял им, что Наполеон явно ломает комедию, что он нисколько не трусит и если в самом деле чего-нибудь боится, то только отступления союзной армии в горы и затяжки войны.
      Но усилия Кутузова удержать союзную армию от сражения не помогли. Сражение было дано, и последовал полный разгром союзной армии Под Аустерлицем 2 декабря 1805 года.
      Именно после Аустерлица ненависть Александра I к Кутузову неизмеримо возросла. Царь не мог не понимать, конечно, что все страшные усилия как его самого, так и окружавших его придворных прихлебателей свалить вину за поражение на Кутузова остаются тщетными, потому что Кутузов нисколько не расположен был принимать на себя тяжкий грех и вину за бесполезную гибель тысяч людей и ужасающее поражение. А русские после Суворова к поражениям не привыкли. Но вместе с тем подле царя не было ни одного военного человека, который мог бы сравниться с Кутузовым своим умом и стратегическим талантом. Не было прежде всего человека с таким громадным и прочным авторитетом в армии, как Кутузов.
      Разумеется, современники понимали - и это не могло не быть особенно неприятно Александру I, - что и без того большой военный престиж Кутузова ещё возрос после Аустерлица, потому что решительно всем и в России и в Европе, сколько-нибудь интересовавшимся происходившей дипломатической и военной борьбой коалиции против Наполеона, было совершенно точно известно, что аустерлицкая катастрофа произошла исключительно оттого, что возобладал нелепый план Вейротера и что Александр преступно пренебрёг советами Кутузова, не посчитаться с которыми он не имел никакого права, не только морального, но и формального, потому что официальным главнокомандующим союзной армии в роковую аустерлицкую годину был именно Кутузов. Но, конечно, австрийцы были более всех виновны в катастрофе10.
      После Аустерлица Кутузов был в полной опале, и только чтобы неприятель не мог усмотреть в этой опале признания поражения, бывший главнокомандующий был всё-таки казначеи (в октябре 1806 г.) киевским военным губернатором. Друзья Кутузова были оскорблены за него. Это им казалось хуже полной отставки.
      Но недолго пришлось ему губернаторствовать. В 1806 - 1807 гг. во время очень тяжёлой войны с Наполеоном, когда после полного разгрома Пруссии Наполеон одержал победу под Фридландом и добился невыгодного для России Тильзитского мира, Александр на горьком опыте убедился, что без Кутузова ему не обойтись. И Кутузова, забытого во время войны 1806 - 1807 гг. с французами, вызвали из Киева, чтобы он поправил дела в другой войне, которую Россия продолжала вести и после Тильзита, - в войне против Турции.
      ***
      Начавшаяся ещё в 1806 г. война России против Турции оказалась войной трудной и мало успешной. За это время России пришлось пережить тяжёлое положение, создавшееся в 1806 г. после Аустерлица, когда Россия не заключила мира с Наполеоном и осталась без союзников, а затем в конце 1806 г. опять должна была начать военные действия, ознаменовавшиеся большими битвами (Пултуск, Прейсиш-Эйлау, Фридланд) и кончившиеся Тильзитом. Турки мира не заключали", надеясь на открытую, а после Тильзита на тайную помощь новоявленного "союзника" России - Наполеона.
      Положение было сложное. Главнокомандующий Дунайской армией Прозоровский решительно ничего не мог поделать и с беспокойством ждал с начала весны наступления турок. Война с Турцией затягивалась, и, как всегда в затруднительных случаях, обратились за помощью к Кутузову, и он из киевского губернатора превратился в помощника главнокомандующего Дунайской армией, а фактически в преемника Прозоровского. В Яссах весной 1808 г. Кутузов встретился с посланником Наполеона генералом Себастиани, ехавшим в Константинополь. Кутузов очаровал французского генерала и, опираясь на "союзные" тогдашние отношения России и Франции, успел получить подтверждение серьёзнейшей дипломатической тайны, которая, впрочем, для Кутузова не была  новостью, - что Наполеон ведёт в Константинополе двойную игру и вопреки тильзитским обещаниям, данным России, не оставит Турцию без помощи.
      Кутузов очень скоро поссорился с Прозоровским, бездарным полководцем, который вопреки советам Кутузова дал большой бой с целью овладеть Браиловом и проиграл его. После этого обозлённый не на себя, а на Кутузова Прозоровский постарался отделаться от Кутузова, и Александр, всегда с полной готовностью внимавший всякой клевете на Кутузова, удалил его с Дуная и назначил литовским военным губернатором. Характерно, что, прощаясь с Кутузовым, солдаты плакали.
      Но они простились с ним сравнительно ненадолго. Неудачи на Дунае продолжались, и снова пришлось просить Кутузова поправить дело. 15 марта 1811 г. Кутузов был назначен главнокомандующим Дунайской армией. Положение было трудное, вконец испорченное его непосредственным предшественником, графом Н. М. Каменским, который оказался ещё хуже смещённого перед этим Прозоровского.
      Военные критики, писавшие историю войны на Дунае, единогласно сходятся на том, что яркий стратегический талант Кутузова именно в этой кампании развернулся во всю ширь. У него было меньше 46 тыс. человек, у турок - больше 70 тысяч. Долго и старательно готовился Кутузов к нападению на главные силы турок. Он должен был при этом учитывать изменившееся положение в Европе. Наполеон уже не был только ненадёжным союзником, каким он был в 1808 году. Теперь, в 1811 г., это уже определённо был враг, готовый не сегодня-завтра сбросить маску. После долгих приготовлений и переговоров, искусно ведённых с целью выиграть время, Кутузов 22 июня 1811 г. нанёс турецкому визирю снова под Рущуком тяжкое поражение. Положение русских войск стало лучше, но всё-таки продолжало оставаться ещё критическим. Турки, подстрекаемые французским посланником Себастиани, намеревались воевать и воевать. Только мир с Турцией мог освободить Дунайскую армию для предстоявшей войны с Наполеоном, а после умышленно грубой сцены, устроенной Наполеоном послу Куракину 15 августа 1811 г., уже никаких сомнений в близости войны ни у кого в Европе не оставалось.
      И вот тут-то Кутузову удалось то, что при подобных условиях никогда и никому не удавалось и что, безусловно, ставит Кутузова в первый ряд людей, прославленных в истории дипломатического искусства. На протяжении всей истории императорской России, безусловно, не было дипломата более талантливого, чем Кутузов. То, что сделал Кутузов весной 1812 г. после долгих и труднейших переговоров, было бы не под силу даже наиболее выдающемуся профессиональному дипломату, вроде, например, А. М. Горчакова, не говоря уже об Александре I, дипломате-дилетанте. "Теперь коллежский он асессор по части иностранных дел" - таким скромным чином наградил царя А. С. Пушкин.
      Наполеон располагал в Турции хорошо поставленным дипломатическим и военным шпионажем и тратил на эту организацию большие суммы. Он не раз высказывал мнение, что когда нанимаешь хорошего шпиона, то нечего с ним торговаться о вознаграждении. У Кутузова з Молдавии в этом отношении в распоряжении не было ничего, что можно было бы серьёзно сравнивать со средствами, отпускавшимися Наполеоном на это дело. Однако точные факты говорят о том, что Кутузов гораздо лучше, чем Наполеон, знал обстановку, в которой ему приходилось воевать на Дунае11. Никогда не совершал Кутузов таких поистине чудовищных ошибок в своих расчётах, какие делал французский император, который совершенно серьёзно надеялся на то, что стотысячная армия турок (!) не только победоносно отбросит Кутузова от Дуная, от Днестра, от верховьев Днепра, но и приблизится к Западной Двине и здесь вступит в состав его армии. Документов от военных осведомителей поступало в распоряжение Кутузова гораздо меньше, чем их поступало в распоряжение Наполеона, но читать-то их и разбираться в них Кутузов умел гораздо лучше.
      За 5 лет, прошедших от начала русско-турецкой войны, несмотря на частичные успехи русских, принудить турок к миру всё-таки не удалось. Но то, что не удалось всем его предшественникам, начиная от Михельсона и кончая Каменским, удалось Кутузову.
      Его план был таков. Война будет кончена и может быть кончена, но только после полной победы над большой армией великого "верховного" визиря. У визиря Ахмет-бея было около 75 тыс. человек: в Шумле - 50 тыс. и близ Софии - 25 тыс.; у Кутузова в молдавской армии - немногим более 46 тыс. человек. Турки начали переговоры, но Кутузов понимал очень хорошо, что дело идёт лишь об оттяжке военных действий. Шантажируя Кутузова, визирь и Гамид-эффенди очень рассчитывали на уступчивость русских ввиду близости войны России с Наполеоном и требовали, чтобы границей между Россией и Турцией была река Днестр. Ответом Кутузова был, как сказано, большой бой под Рушуком, увенчанный полной победой русских войск 22 июня 1811 года. Вслед за тем Кутузов приказал, покидая Рущук, взорвать укрепления. Но турки ещё продолжали войну. Кутузов умышленно позволил им переправиться через Дунай. "Пусть переправляются, только перешло бы их на наш берег поболее", - сказал Кутузов, по свидетельству его сподвижника и затем историка Михайловского-Данилевского. Кутузов осадил лагерь визиря, и осаждённые, узнав, что русские пока, не снимая осады, взяли Туртукай и Силистрию (10 и 11 октября), сообразили, что им грозит полное истребление, если они не сдадутся. Визирь тайком бежал из своего лагеря и начал переговоры. А 26 ноября 1811 г. остатки умирающей от голода турецкой армии сдались русским.
      Наполеон не знал меры своему негодованию. "Поймите вы этих собак, этих болванов турок! У них есть дарование быть битыми. Кто мог ожидать и предвидеть такие глупости?" - так кричал вне себя французский император. Он не предвидел тогда, что пройдёт всего несколько месяцев, и тот же Кутузов истребит "великую армию", которая будет состоять под водительством кое-кого посильнее великого визиря...
      И тотчас же, выполнив с полнейшим успехом военную часть своей программы, Кутузов-дипломат довершил дело, начатое Кутузовым-полководцем.
      Переговоры, открывшиеся в середине октября, как и следовало ожидать, непомерно затянулись. Ведь именно возможно большая затяжка переговоров о мире и была главным шансом турок на смягчение русских условий. Наполеон делал решительно всё от него зависящее, чтобы убедить султана не подписывать мирных условий, потому что не сегодня-завтра французы нагрянут на Россию и русские пойдут на все уступки, лишь бы освободить молдавскую армию. Прошёл октябрь, ноябрь, декабрь, а мирные переговоры оставались на точке замерзания. Турки предлагали в качестве русско-турецкой границы уже, правда, не Днестр, а Прут, но Кутузов и об этом не желал слышать.
      Из Петербурга шли проекты произвести демонстрацию против Константинополя, и 16 февраля 1812 г. Александр даже подписал рескрипт Кутузову о том, что, по его мнению, следует "произвесть сильный удар под стенами Царяграда совокупно морскими и сухопутными силами". Из этого проекта, впрочем, ничего не вышло. Кутузов считал более реальным тревожить турок небольшими сухопутными экспедициями.
      Наступила весна, которая осложнила положение. Во-первых, вспыхнула местами в Турции чума, а, во-вторых, наполеоновские армии стали постепенно уже проходить на территорию между Одером и Вислой. Царь уже шёл на то, чтобы согласиться признать Прут границей, но требовал, чтобы Кутузов настоял на подписании союзного договора между Турцией и Россией. Кутузов знал, что на это турки не пойдут, но он убедил турецких уполномоченных, что для Турции наступил момент, когда решается для них вопрос жизни или смерти: если турки не подпишут немедленно мира с Россией, то Наполеон в случае его успехов в России все равно обратится против Турецкой империи и при заключении мира с Александром получит от России согласие на занятие Турции. Если же Наполеон предложит России примирение, то, естественно, Турция будет разделена между Россией и Францией. На турок эта аргументация очень сильно подействовала, и они уже соглашались признать границей Прут до слияния его с Дунаем и чтобы дальше граница шла по левому берегу Дуная до впадения в Чёрное море. Однако Кутузов решил до конца использовать настроение турок и потребовал, чтобы турки уступили России на вечные времена Бессарабию с крепостями Измаилом, Бендерами, Хотином, Килией и Аккерманом. В Азии границы оставались, как были до войны, но по секретной статье Россия удерживала все закавказские земли, добровольно к ней присоединившиеся, а также полосу побережья в 40 километров. Таким образом, замечательный дипломат, каким всегда был Кутузов, не только освобождал молдавскую армию для предстоящей войны с Наполеоном, но и приобретал для России обширную и богатую территорию.
      Кутузов пустил в ход все усилия своего громадного ума и дипломатической тонкости. Ему удалось уверить турок, что война между Наполеоном и Россией вовсе ещё окончательно не решена, но что если Турция вовремя не примирится с Россией, то Наполеон опять возобновит с Александром дружеские отношения, и тогда оба императора разделят Турцию пополам.
      И то, что впоследствии в Европе определяли как дипломатический "парадокс", свершилось. 16 мая 1812 г., после длившихся долгие месяцы переговоров, мир в Бухаресте был заключён: Россия не только освобождала для войны против Наполеона всю свою Дунайскую армию, но сверх того она получала от Турции в вечное владение всю Бессарабию. Но и это не всё: Россия фактически получала почти весь морской берег от устьев Риона до Анапы.
      Узнав о том, что турки 16 (28) мая 181? г. подписали в Бухаресте мирный договор, Наполеон окончательно истощил словарь французских ругательств. Он понять не мог, как удалось Кутузову склонить султана на такой неслыханно выгодный для русских мир в самый опасный для России момент, когда именно им, а не туркам было совершенно необходимо спешить с окончанием войны.
      Таков был первый по времени удар, который нанёс Наполеону Кутузов-дипломат почти за три с половиной месяца до того, как ему на Бородинском поле нанёс второй удар Кутузов-стратег.
      *
      Одна из наиболее укоренившихся исторических фальсификаций, созданных французской историографией, начиная с 20-томной истории консульства и империи Тьера и кончая 14-томной историей Луи Мадлена12, выходящей в последние годы и ещё не оконченной в 1951 г., заключается в утверждении, что ещё в 1810 и даже в 1811 г. мир между Россией и Францией мог бы быть сохранён, если бы Александр воздержался от протеста по поводу захвата Наполеоном герцогства Ольденбургского и если бы он дал требуемые заверения касательно точного соблюдения континентальной блокады. Эту фальсификацию могут принять лишь те, кто, подобно французским шовинистически настроенным историкам и следующим за ними немецким, итальянским, английским и американским авторам, абсолютно не желает видеть бросающуюся в глаза действительность. А действительность заключается в том, что наполеоновская прямая политическая агрессия против России, в сущности, началась значительно ранее 12 (24) июня 1812 г., когда император дал знак о переходе своего авангарда, по мостам через Неман на восточный берег реки.
      С 1810 г. под разными предлогами и вовсе без всяких предлогов, не давая никому никаких объяснений и только сообщая запуганной Европе о случившемся факте, Наполеон присоединял одну за другой территории, отделявшие громадную французскую империю от русской границы. Сегодня ганзейские города Гамбург, Бремен и Любек с их территориями; завтра немецкие земли к северо-востоку от захваченного ранее королевства Вестфальского; послезавтра герцогство Ольденбургское. Формы и предлоги захвата были разные, но с точки зрения очевидной и прямой угрозы для безопасности России реальный результат был один: французская армия неуклонно подвигалась к русской границе. Низвергались государства, захватывались укрепления, ликвидировались водные преграды - за Рейном Эльба, за Эльбой Одер, за Одером Висла.
      Впоследствии князь Вяземский, вспоминая об этом времени, говаривал, что тот, кто не жил в эти годы невозбранного владычества Наполеона над Европой, не мог вполне представить, как трудно и тревожно жилось в России в те годы, о которых друг его, А. С. Пушкин, писал: "Гроза двенадцатого года еще спала, еще Наполеон не испытал великого народа, еще грозил и колебался он".
      Кутузов яснее, чем кто-либо, представлял себе опасность, угрожавшую русскому народу. И когда ему пришлось в это критическое, предгрозовое время вести войну на Дунае, высокий талант стратега позволил ему последовательно разрешать один за другим те вопросы, перед которыми в течение 6 лет становились в тупик все его предшественники, а широта его политического кругозора охватывала не только Дунай, но и Неман, и Вислу, и Днестр. Он распознал не только вполне уже выясненного врага - Наполеона, но и не вполне ещё выяснившихся "друзей", вроде Франца австрийского, короля прусского Фридриха-Вильгельма III, лорда Ливерпуля и Кэстльри.
      Впоследствии Наполеон говорил, что если бы он предвидел, как поведут себя турки в Бухаресте и шведы в Стокгольме, то он не выступил бы против России в 1812 году. Но теперь было поздно каяться.
      Война грянула. Неприятель вошёл в Смоленск и двинулся оттуда прямо на Москву. Волнение в народе, беспокойство и раздражение в дворянстве, нелепое поведение потерявшей голову Марии Фёдоровны и царедворцев, бредивших эвакуацией Петербурга, - всё это в течение первых дней августа 1812 г. сеяло тревогу, которая возрастала всё больше и больше. Отовсюду шёл один и тот же несмолкаемый крик: "Кутузова!"
      "Оправдываясь" перед своей сестрой, Екатериной Павловной, которая точно так же не понимала Кутузова, не любила и не ценила его, как и её брат, Александр писал, что он "противился" назначению Кутузова, но вынужден был уступить напору общественного мнения и "остановить свой выбор на том, на кого указывал общий глас"13.
      О том, что творилось в народе, в армии при одном только слухе о назначении Кутузова, а потом при его прибытии в армию, у нас есть много известий. Неточно и неуместно было бы употреблять в данном случае слово "популярность". Несокрушимая вера людей, глубоко потрясённых грозной опасностью, в то, что внезапно явился спаситель, - вот как можно назвать это чувство, непреодолимо овладевшее народной массой. "Говорят, что народ встречает его повсюду с неизъяснимым восторгом. Все жители городов выходят навстречу, отпрягают лошадей, везут на себе карету; древние старцы заставляют внуков лобызать стопы его; матери выносят грудных младенцев, падают на колени и подымают их к небу! Весь народ называет его спасителем"14.
      8 августа 1812 г. Александр принуждён был подписать указ о назначении Кутузова главнокомандующим российских армий, действующих против неприятеля, на чём повелительно настаивало общее мнение армии и народа. А ровно через 6 дней, 14 августа, остановившись на станции Яжембицы по дороге в действующую армию, Кутузов написал П. В. Чичагову, главному командиру Дунайской армии, необыкновенно характерное для Кутузова письмо. Это письмо - одно из замечательных свидетельств всей широты орлиного кругозора и всегдашней тесной связи между стратегическим планом и действиями этого полководца, каким бы фронтом, главным или второстепенным, он ни командовал. Кутузов писал Чичагову, что неприятель уже около Дорогобужа, и делал отсюда прямой вывод: "Из сих обстоятельств вы легко усмотреть изволите, что невозможно ныне думать об.., каких-либо диверсиях, но все то, что мы имеем, кроме первой и второй армии, должно бы действовать на правый фланг неприятеля, дабы тем единственно остановить его стремление. Чем долее будут переменяться обстоятельства в таком роде, как они были по ныне, тем сближение Дунайской армии с главными силами делается нужнее"15 . Но ведь все усилия Кутузова в апреле и все условия заключённого Кутузовым 16 мая 1812 г. мира и клонились к тому, чтобы тот, кому суждена грозная встреча с Наполеоном, имел право и возможность рассчитывать на Дунайскую армию! Письмо Чичагову вместе с тем обличает беспокойство: как бы этот всегда снедаемый честолюбием и завистью человек не вздумал пустить освобождённую Кутузовым Дунайскую армию на какие-либо рискованные, а главное, ненужные авантюры против Шварценберга. Стратег Кутузов твёрдо знал, что Дунайская армия скорее сможет влиться в состав русских войск, действующих между Дорогобужем и Можайском, чем Шварценберг - дойти до армии Наполеона. А дипломат Кутузов предвидел, что хотя "союз" Наполеона со своим тестем был выгоден французскому императору тем, что заставит Александра отвлечь на юго-запад часть русских сил, но что фактически никакой реальной роли ни в каких боевых столкновениях австрийцы играть не будут.
      Вот почему Кутузову нужна была, и притом как можно скорее. Дунайская армия на его левом фланге, на который, как он предвидел ещё за несколько дней до прибытия на театр военных действий, непременно будет направлен самый страшный удар правого фланга Наполеона.
      Приближался момент, когда главнокомандующий должен был удостовериться, что царский любимец Чичагов ни малейшего внимания не обратит на просьбу своего предшественника по командованию Дунайской армией и что если можно ждать сколько-нибудь существенной помощи и увеличения численного состава защищавшей московскую дорогу армии, то почти исключительно от московского и смоленского ополчений.
      Как бы мы ни старались дать здесь лишь самую сжатую, самую общую характеристику полководческих достижений Кутузова, но, говоря о Бородине, мы допустили бы совсем непозволительное упущение, если бы не обратили внимания читателя на следующее. На авансцене истории в этот грозный момент стояли друг против друга два противника, оба отдававшие себе отчёт в неимоверном значении того, что поставлено на карту. Оба делали все усилия, чтобы в решающий момент получить численное превосходство. Но один из них - Наполеон, которому достаточно приказать, чтобы всё, что зависит от людской воли, было немедленно и беспрекословно исполнено. А другой - Кутузов, которого, правда, царь "всемилостивейше" назначил якобы неограниченным повелителем и распорядителем всех действующих против Наполеона русских вооружённых сил, оказывался на каждом шагу скованным, затруднённым и стеснённым именно в этом гнетуще важном вопросе о численности армии. Он требует, чтобы ему как можно скорее дали новоформируемые полки, и получает от Александра следующее: "Касательно упоминаемого вами распоряжения о присоединении от князя Лобанова-Ростовского новоформируемых полков, я нахожу оное к исполнению невозможным".
      Кутузов знал, что, кроме двух армий, Багратиона и Барклая, которые поступили под его личное непосредственное командование 19 августа в Царёве Займище, у него имеются ещё три армии: Тормасова. Чичагова и Витгенштейна, - которые формально обязаны ему повиноваться столь же беспрекословно и безотлагательно, как, например, повиновались Наполеону его маршалы. Да, формально, но не фактически. Кутузов знал, что повелевать ими может и будет царь, а он сам может не приказывать им, но только увещевать и уговаривать, чтобы они поскорее шли к нему спасать Москву и Россию. Вот что он пишет Тормасову: "Вы согласиться со мной изволите, что в настоящие критические для России минуты, тогда как неприятель находится в сердце России, в предмет действий ваших не может уже входить защишение и сохранение отдаленных наших Польских провинций". Этот призыв остался гласом вопиющего в пустыне: армию Тормасова соединили с армией Чичагова и отдали под начальство Чичагова. Чичагову Кутузов писал: "Прибыв в армию, я нашел неприятеля в сердце древней России, так сказать под Москвою. Настоящий мой предмет есть спасение Москвы самой, а потому не имею нужды изъяснять, что сохранение некоторых отдаленных польских провинций ни в какое сравнение с спасением древной столицы Москвы и самих внутренних губерний не входит".
      Чичагов и не подумал немедленно откликнуться на призыв. Интереснее всего вышло с третьей (из этих бывших "на отлёте" от главных кутузовских сил) армией - Витгенштейна. "Данного Кутузовым графу Витгенштейну повеления в делах не отыскалось", - деликатно замечает решительно ни в чём и никогда не укоряющий Александра Михайловский-Данилевский16.
      Нужна была бородинская победа, нужно было победоносное, истребляющее французскую армию непрерывное контрнаступление с четырёхдневным ужасающим разгромом лучших наполеоновских корпусов под Красным, нужен был гигантски возросший авторитет первого и уж совсем бесспорного победителя Наполеона, чтобы Кутузов получил фактическую возможность взять под свою властную руку все без исключения "западные" русские войска и чтобы Александр убедился, что он уже не может вполне свободно мешать Чичагову и Витгенштейну выполнять повеления главнокомандующего. Тормасов, лишившись командования своей (3-й обсервационной) армией, прибыл в главную квартиру и доблестно служил и помогал Кутузову.
      Путы, препятствия, западни и интриги всякого рода, бесцеремонное, дерзкое вмешательство царя в военные распоряжения, поощрявшееся сверху непослушание генералов - всё это превозмогли две могучие силы: беспредельная вера народа и армии в Кутузова и несравненные дарования этого истинного корифея русской стратегии и тактики. Русская армия отходила на восток, но она отходила с боями, нанося противнику тяжёлые потери. Армия Наполеона таяла, "...из 600 тысяч войск, отправившихся в поход на Россию, Наполеон довёл до Бородино едва 130 - 140 тысяч войск"17.
      Но до лучезарных дней полного торжества армии пришлось пережить ещё очень много: нужно было простоять долгий августовский день по колена в крови на Бородинском поле, шагать прочь от столицы, оглядываясь на далёкую пылающую Москву, нужно было в самых суровых условиях в долгом контрнаступлении провожать незваных гостей штыком и пулей.
      Цифровые показания, дающиеся в материалах Военно-учёного архива ("Отечественная война 1812 г.", т. XVI. Боевые действия в 1812 г., N 129), таковы: "В сей день российская армия имела под ружьем: линейного войска с артиллериею 95 тысяч, казаков - 7 тыс., московского ополчения - 7 тыс. и смоленского - 3 тыс. Всего под ружьем 112 тысяч человек". При этой армии было 640 артиллерийских орудий. У Наполеона числилось в день Бородина войска с артиллерией более 185 тысяч. Но как молодая гвардия (20 тыс. человек), так и старая гвардия с её кавалерией (10 тыс. человек) находились всё время в резерве и в сражении непосредственно участия не принимали.
      Во французских источниках признают, что непосредственное участие в бою, если даже совсем не считать старую и молодую гвардию, с французской стороны принимало около 135 - 140 тыс. человек.
      Следует заметить, что сам Кутузов в своём первом же донесении царю после прибытия в Царёво Займище считал, что у Наполеона не то, что 185 тыс., но даже и 165 тыс. быть не могло, а численность русской армии в этот момент он исчислял в 95734 человека. Но уже за несколько дней, прошедших от Царёва Займища до Бородина, к русской армии присоединились из резервного корпуса Милорадовича 15589 человек и ещё "собранных из разных мест 2.000 человек", так что русская армия возросла до 113323 человек. Сверх того, как извещал Александр Кутузова, должно было прибыть ещё около 7 тыс. человек.
      Фактически, однако, готовых к бою, вполне обученных вооружённых регулярных сил у Кутузова под Бородином некоторые исследователи считают, едва ли точно, не 120, а в лучшем случае около 105 тыс. человек, если совсем не принимать во внимание в этом подсчёте ополченцев и вспомнить, что казачий отряд в 7 тыс. человек вовсе не был введён в бой. Но ополченцы 1812 г. показали себя людьми, боеспособность которых оказалась выше всяких похвал.
      Когда ещё слабо обученные ополченцы подошли, то в непосредственном распоряжении Кутузова оказалось до 120 тыс., а по некоторым, правда, не очень убедительным, подсчётам, даже несколько больше. Документы вообще расходятся в показаниях. Конечно, Кутузов отдавал себе полный отчёт в невозможности приравнивать ополченцев к регулярным войскам. Но всё-таки ни главнокомандующий, ни Дохтуров, ни Коновницын вовсе не снимали со счетов это наспех собранное ополчение. Под Бородином, под Малоярославцем, под Красным в течение всего контрнаступления, поскольку, по крайней мере, речь идёт о личном мужестве, самоотвержении, выносливости, ополченцы старались не уступать регулярным войскам.
      Русских ополченцев 12-го года успел оценить и враг. После кровопролитнейших боёв у Малоярославца, указывая угрюмо молчавшему Наполеону на устланное телами французских гренадеров поле битвы, маршал Бессьер убедил Наполеона в полной невозможности атаковать Кутузова на занятой им позиции: "И против каких врагов мы сражаемся? Разве вы не видели, государь, вчерашнего поля битвы? Разве не заметили, с какой яростью русские рекруты, еле вооруженные, едва одетые, шли там на смерть?" А в обороне Малоярославца именно ополченцы играли значительную роль. Маршалл Бессьер был убит в боях 1813 года.
      Война 1812 г. не походила ни на одну из тех войн, которые до тех пор приходилось вести русскому народу с начала XVIII столетия. Даже во время похода Карла XII сознание опасности для России не было и не могло быть таким острым и широко распространённым во всех слоях народа, как в 1812 году.
      Мы будем дальше говорить о контрнаступлении Кутузова, окончательно сокрушившем наполеоновское нашествие, а сейчас отметим тот любопытный, небывалый до тех пор факт, что ещё до Бородина, когда громадные силы неприятеля неудержимым потоком шли к Шевардину, русские предпринимали одно за другим очень удачные нападения на отбившиеся отряды французов, истребляли фуражиров и, что самое удивительное, умудрялись в эти дни общего отступления русской армии брать пленных.
      За четыре дня до Бородина, в Гжатске, Наполеон оставил непререкаемое документальное свидетельство, что он жестоко встревожен этими постоянными нападениями. Вот что приказал он разослать по армии своему начальнику штаба, маршалу Бертье: "Напишите генералам, командующим корпусами армии, что мы ежедневно теряем много людей вследствие недостаточного порядка в способе добывания провианта. Необходимо, чтобы они согласовали" с начальниками разных частей меры, которые нужно принять, чтобы положить предел положению вещей, угрожающему армии гибелью. Число пленных, которых забирает неприятель, простирается до нескольких сотен ежедневно; нужно под страхом самых суровых наказаний запретить солдатам удаляться". Наполеон приказал, отправляя людей на фуражировку, "давать им достаточную охрану против казаков и крестьян"18.
      Уже эти действия арьергарда Коновницына, откуда и выходили в тот момент партии смельчаков, приводивших в смущение Наполеона, показывали Кутузову, что с такой армией можно надеяться на успех, в самых трудных положениях.
      Кутузов не сомневался, что предстоящее сражение будет стоить французской армии почти стольких же потерь, сколько и русской. На самом деле после сражения оказалось, что французы потеряли гораздо больше. Тем не менее решение Кутузова осталось непоколебимым, и нового сражения перед Москвой он не дал.
      Как можем мы теперь с полной уверенностью определять основные цели Кутузова? До войны 1812 г., в тех войнах, в которых Кутузову приходилось брать на себя роль и ответственность главнокомандующего, он решительно никогда не ставил перед собой слишком широких конечных целей. В 1805 г. никогда не говорил он о разгроме Наполеона, о вторжении во Францию, о взятии Парижа - то есть о всём том, о чём мечтали легкомысленные царедворцы в ставке императоров Александра I и Франца I. Или, например, в 1811 г. он вовсе не собирался брать Константинополь. Но теперь, в 1812 г., положение было иным. Основная цель повелительно ставилась всеми условиями войны: закончить войну истреблением армии агрессора. Трагизм всех губительных для французов ошибок и просчётов Наполеона заключался в том, что он не понял, до какой степени полное уничтожение его полчищ является для Кутузова не максимальной, а минимальной программой и что всё грандиозное здание всеевропейского владычества Наполеона, основанное на военном деспотизме и державшееся военной диктатурой, заколеблется после гибели его армии в России. И уже тогда может стать исполнимой в более или менее близком будущем и другая ("максимальная") программа: именно уничтожение его колоссальной хищнической империи.
      Программа нанесения тяжёлого удара армии врага, с которой Кутузов, не высказывая её в речах, явился в Царёво Займище, начала осуществляться в первой своей части у Шевардина и под Бородином. Несмотря на то, что уже кровавое побоище под Прейсиш-Эйлау 8 февраля 1807 г. показало Наполеону, что русский солдат несравним с солдатом какой бы то ни было другой армии, шевардинский бой поразил его, когда на вопрос, сколько взято пленных после длившихся целый день кровопролитных схваток, он .получил ответ: "Никаких пленных нет, русские в плен не сдаются, ваше величество".
      А Бородино на другой день после Шевардина затмило все сражения наполеоновской долгой эпопеи: оно вывело из строя почти половину французской армии.
      Вся диспозиция Кутузова была составлена так, что французы могли овладеть сначала багратионовыми флешами, а затем Курганной высотой, защищавшейся батареей Раевского, лишь ценою совсем неслыханных жертв. Но дело было не только в том, что к этим основным потерям прибавились ещё новые потери в разных иных пунктах великой битвы; дело было не только в том, что около 58 тыс. французов остались на поле боя и между ними 47 лучших генералов Наполеона, - дело было в том, что уцелевшие около 80 тыс. французских солдат совсем уже не походили по духу и настроению на тех, кто подошёл к Бородинскому полю. Уверенность в непобедимости императора пошатнулась, а ведь эта уверенность до этого дня никогда не покидала наполеоновскую армию - ни в Египте, ни в Сирии, ни в Италии, ни в Австрии, ни в Пруссии и нигде вообще. Не только безграничная отвага русских людей, отразивших 8 штурмов у багратионовых флешей и несколько подобных же штурмов у батареи Раевского, изумила видавших виды наполеоновских гренадеров, но они не могли забыть и постоянно потом вспоминали момент незнакомого им до того чувства паники, охватившей их, когда внезапно, повинуясь никем не предвиденному - ни неприятелем, ни даже русским штабом - приказу Кутузова, Платов с казачьей конницей и Первый кавалерийский корпус Уварова неудержимым порывом налетели на глубокие тылы Наполеона. Сражение окончилось, и Наполеон первым отошёл от места грандиозного побоища.
      Первая цель Кутузова была достигнута: у Наполеона осталось около половины его армии. В Москву он вошёл, имея, по подсчёту Вильсона, 82 тыс. человек. Отныне для Кутузова были обеспечены долгие недели, когда, отойдя в глубь страны, можно было численно усилить кадры, подкормить людей и лошадей и восполнить бородинские потери. А главный, основной стратегический успех Кутузова при Бородине и заключался в том, что страшные потери французов сделали возможным пополнение, снабжение, реорганизацию русской армии, которую главнокомандующий затем и двинул в грозное, сокрушившее Наполеона контрнаступление.
      Наполеон не потому не напал на Кутузова при отступлении русской армии от Бородина к Москве, что считал войну уже выигранной и не хотел попусту терять людей, а потому, что он опасался второго Бородина, так же как опасался его впоследствии, после сожжения Малоярославца. Действия Наполеона определяла также уверенность в том, что после занятия Москвы будет близок мир. Но, повторяем, не следует забывать того, что, можно сказать, на глазах у Наполеона русская армия, увозя с собой несколько сот уцелевших пушек, отступала в полнейшем порядке, сохраняя дисциплину и боевую готовность. Этот факт произвёл большое впечатление на маршала Даву и на весь французский генералитет.
      Кутузов мог надеяться, что если бы Наполеон вздумал внезапно напасть на отступавшую русскую армию, то опять было бы "дело адское", как фельдмаршал выразился о шевардинском бое в своём письме от 25 августа к жене, Екатерине Ильиничне.
      Наполеон допускал успех французов в возможном новом сражении под Москвой, очень для него важном и желательном, однако отступил перед риском предприятия. Это был новый (отнюдь не первый) признак, что французская армия была уже совсем не та, какой она была, когда Кутузов, идя из Царёва Займища, остановился около Колоцкого монастыря и заставил Наполеона принять сражение там и тогда, когда и где это признал выгодным сам Кутузов.
      В значительной степени не только непосредственный, но и конечный стратегический успех замышленного удара, который Кутузов хотел перед Бородином нанести Наполеону на путях движения французской армии к Москве, зависел от правильного разрешения проблемы: кому раньше удастся восполнить те серьёзные потери, которые, безусловно, обе армии понесут в предстоящем генеральном сражении? Успеют ли прибыть к Наполеону подкрепления из его тылов раньше, чем у Кутузова после неизбежного страшного побоища снова будет в распоряжении такая вооружённая сила, как та, которая встретила его радостными кликами в Царёве Займище? Кутузов при решении этой жизненно важной задачи обнаружил в данном случае гораздо больший дар предвидения, чем его противник. Обе армии вышли из Бородинского боя ослабленными; но не только не одинаковы, а совершенно различны были их ближайшие судьбы: несмотря на подошедшее к Наполеону крупное подкрепление, пребывание в Москве с каждым днём продолжало ослаблять армию Наполеона, а в эти же решающие недели кипучая организаторская работа в Тарутинском лагере с каждым днём восстанавливала и умножала силы Кутузова. Мало того, во французской армии смотрели и не могли не смотреть на занятие Москвы как на прямое доказательство, что война приходит к концу и спасительный мир совсем близок, так что каждый день в Москве приносил постепенно усиливавшиеся беспокойство и разочарование. А в кутузовском лагере царила полная уверенность, что война ещё только начинается и что худшее осталось позади. Стратегические последствия русской бородинской победы сказались прежде всего в том, что наступление врага на Россию стало выдыхаться и остановилось без надежды на возобновление, потому что Тарутино и Малоярославец были прямым и неизбежным последствием Бородина. Твёрдое сохранение русских позиций к концу боевого дня было зловещим предвестием для агрессора. Бородино сделало возможным победоносный переход к контрнаступлению.
      В этих-то дальнейших последствиях сказывалось, что Бородино было не только имевшей капитальное значение стратегической, но и великой моральной победой русской армии, и очень плох тот историк, который способен это недооценивать. Неприятель после Бородина стал выдыхаться и постепенно подвигаться к гибели. Уже под Тарутином и под Малоярославцем Наполеон и его маршалы (прежде всего Бессьер) поняли, что бородинская смертельная схватка не кончена, а продолжается, хоть и с большим перерывом. Вскоре они увидели, что она будет продолжаться и усиливаться и дальше и что "перерывы" будут становиться всё короче, а после Красного совсем исчезнут и роздыха не будет вовсе. Имея перед собой противника, не знавшего тогда соперников в Европе, Кутузов доказал и до й после Бородина, что и с фактором времени также он умеет считаться гораздо лучше, чем Наполеон.
      Кутузов назвал в донесении царю позицию, на которой разразилась великая битва, лучшей, - конечно, из возможных в том положении, в каком он находился, раз он решил остановить дальнейшее отступление и дать немедленно бой.
      Позиция была выбрана, и уже на рассвете 22 августа Кутузов, объехав её, сделал распоряжение, которое Наполеоном предвидено не было: главнокомандующий решил ещё до генеральной битвы задержать явно накапливавшиеся неприятельские силы против русского левого фланга и использовать для этого холмы и пригорки у деревни Шевардино. 24 и 25 августа здесь происходил кровопролитный бой, в котором французы с большими потерями отбрасывались от выстроенного по непосредственной инициативе Кутузова 22 - 23 августа большого редута. Русские отошли от Шевардина по приказу, лишь когда оказалось уже бесполезным задерживать наступающего неприятеля и когда работы по укреплению Семёновского и Курганной высоты были почти закончены.
      Наполеон был раздражён и обеспокоен героической стойкостью шевардинской обороны и объявил, что если русские не сдаются, а предпочитают, чтобы их убивали, то их и должно убивать. Он вообще по мере приближения решающей битвы как будто утрачивал свою способность держать себя в руках. Так, он не воспрепятствовал варварскому сожжению и разгрому французской армией города Гжатска (который был совершенно цел до той поры) и вообще допускал такие (вредные прежде всего для французской армии) безобразия и неистовства, против чего ещё незадолго до того боролся, конечно, не из человеколюбия, которым никогда не грешил, а из прямого расчёта.
      Кутузов, следя с близкого расстояния за шевардинской операцией, предугадав, что Наполеон обрушится прежде всего на левый фланг, какие бы диверсионные действия он ни предпринимал в других местах, поручил защиту левого фланга, семёновских флешей и других укреплённых тут пунктов тому, на кого всегда возлагал наибольшие надежды, - Багратиону. И дорого достались флеши французам, когда безнадёжно тяжело раненного героя унесли с поля битвы.
      В течение всего боя Кутузов являлся в полном смысле слова мозгом русской армии. В течение всей борьбы за семёновские (багратионовы) флеши, потом за Курганную высоту, потом во время блестящего разгрома конницы Понятовского, наконец, при прекращении битвы к нему и от него мчались адъютанты, привозившие ему реляции и увозившие от него повеления.
      В борьбе за так называемую Курганную высоту ("батарея Раевского"), где уже после Семёновского сосредоточились все усилия боровшихся сторон, конечный "успех" французов тоже крайне близко походил на истребление лучших полков Наполеона, ещё уцелевших от повторных убийственных схваток у багратионовых флешей. Приказ Кутузова был категоричен: ещё за два дня до Бородина, 24 августа (в первый день борьбы у Шевардинского редута), главнокомандующий подписал свою памятную диспозицию к предстоящему сражению. "При сем случае, - писал Кутузов, - неизлишним почитаю представить гг. главнокомандующим, что резервы должны быть сберегаемы сколь можно долее, ибо тот генерал, который сохранит еще резерв, не побежден". В этих словах раскрывается не только Кутузов как генерал, который готов встретить в генеральном бою такого противника, как Наполеон, но и как вождь будущего контрнаступления, который хотя и пишет в этой диспозиции также и о том, как поступать "на случай неудачного дела", но твёрдо знает, что ив этом "случае" конечную "неудачу" потерпит не Россия, но напавший на неё агрессор и "резервы" сыграют ещё свою колоссальную роль.
      Ввиду клеветнических усилий иностранной историографии представить Бородино как победу Наполеона считаю нужным подчеркнуть следующее. Наполеон не только первый отступил от долины кровавого Побоища, но он отдал одновременный приказ отступать со всех пунктов, занятых французами с такими убийственными жертвами в течение дня: и от багратионовых флешей, и от курганной батареи. Раевского, и от села Бородина. Кто это решился сделать на глазах у своей армии, почти половина' которой лежала в крови и во прахе? Наполеон, для которого сохранение репутации непобедимости в глазах солдат было превыше всего. И когда он это сделал? За несколько часов до приказа Кутузова. Закревский, состоявший при Барклае де Толли, показывал впоследствии Михайловскому-Данилевскому письменное повеление Кутузова, отданное тотчас после битвы Барклаю: оставаться на поле боя и распоряжаться приготовлениями к битве "на завтрашний день". Только уже почти в середине ночи (после 11 часов) решение Кутузова изменилось. Явился Дохтуров. "Поди ко мне, мой герой, и обними меня. Чем может государь вознаградить тебя?"19. Но Дохтуров ушёл с Кутузовым в другую комнату и рассказал о потерях в багратионовской (бывшей "второй") армии, защищавшей флеши. Кутузов тогда только велел отступать. Ни одного француза уже давно не было ни на поле боя, ни в ближайших окрестностях.
      У нас есть неопровержимое свидетельство, исходящее от самого Наполеона, что Бородино вселило в него немалую тревогу, круто изменило все его ближайшие планы. Тотчас почти после битвы, сосчитав свои ужасающие потери, Наполеон отправил приказ маршалу Виктору идти немедленно в Смоленск, а оттуда на Москву. Вплоть до вступления в Москву Наполеон не знал, не даст ли Кутузов новой битвы. Он приказывал стягивать войска поближе к направлению Можайск - Москва. Успокаивая Виктора тем, что русские под Бородином "поражены в самое сердце", он всё-таки своими распоряжениями показывал маршалам и свите, что вовсе не уверен в успехе "второй" битвы под Москвой. Эта осторожность сменилась самоуверенностью и бахвальством, когда император удостоверился, что Москва покинута и что Кутузов отошёл довольно далеко. Но тут он впал в грубую ошибку, крайне преувеличив дальность расстояния между лагерем (где остановился Кутузов со своей армией) и Москвой. С этой иллюзией он довольно долго не желал расставаться.
      ***
      Русская армия приблизилась к деревне Фили. В жизни Кутузова наступил момент, тяжелее которого он не переживал никогда, ни раньше, ни позже.
      1 (13) сентября 1812 г. по приказу Кутузова собрались командующие крупными частями, генералы русской армии. Кутузов, потерявший в боях глаз, удивлявший своей храбростью самого Суворова, герой Измаила, мог, разумеется, презирать гнусные инсинуации своих врагов вроде нечистого на руку Беннигсена, укорявших, за спиной, конечно, старого главнокомандующего в недостатке смелости. Но ведь и такие преданные ему люди, как Дохтуров, Уваров, Коновницын, тоже высказывались за решение дать неприятелю новую битву. Кутузов, конечно, знал, что не только ненавидящий его царь воспользуется сдачей Москвы, чтобы свалить всю вину на Кутузова, но что и многие беззаветно ему верящие могут поколебаться. И для того, чтобы сказать слова, которые он произнёс к концу совещания, необходимо было мужество гораздо большее, чем стоять перед неприятельскими пулями и чем штурмовать Измаил: "Доколе будет существовать армия и находиться в состоянии противиться неприятелю, до тех пор сохраним надежду благополучно довершить войну, но когда уничтожится армия, погибнут Москва и Россия". До голосования дело не дошло. Кутузов встал и объявил: "Я приказываю отступление властью, данною мне государем и отечеством". Он сделал то, что считал своим священным долгом. Он приступил к осуществлению второй части своей зрело обдуманной программы: к уводу армии от Москвы.
      Только те, кто ничего не понимает в натуре этого русского героя, могут удивляться тому, что Кутузов в ночь на 2 сентября, последнюю ночь перед оставлением Москвы неприятелю, не спал и обнаруживал признаки тяжёлого волнения и страдания. Адъютанты слышали ночью плач. На роенном совете он сказал: "Вы боитесь отступления через Москву, а я смотрю на это как на провидение, ибо это спасает армию. Наполеон, как бурный поток, который мы еще не можем остановить. Москва будет губкой, которая его всосет"20. В этих словах он не развил всей своей глубокой, плодотворной, спасительной мысли о грозном контрнаступлении, которое низринет агрессора с его армией в пропасть. И хотя он твёрдо знал, что настоящая война между Россией и агрессором - такая война, которая логически должна окончиться военным поражением и политической гибелью Наполеона, - еще только начинается, он, русский патриот, прекрасно понимая стратегическую, политическую, моральную необходимость того, что он только что сделал в Филях, мучился и не мог сразу привыкнуть к мысли о потере Москвы.
      2 сентября русская армия прошла через Москву и стала от неё удаляться в восточном направлении - по рязанской (сначала) дороге.
      ***
      Здесь, в специально посвященной общей характеристике Кутузова работе, пока достаточно сказать о московском пожаре лишь несколько слов.
      Что историческая, моральная, политическая ответственность за пожар и конечный варварский разгром Москвы лежит полностью на Наполеоне и ни на ком другом, в этом, конечно, нет и не может быть сомнения. Грандиозный пожар Москвы, несколько спутавший карты Наполеона тотчас после вступления французской армии в Москву, не был тогда, в начале сентября, им организован, потому что в тот момент это было ему невыгодно. Но все знали, что в октябре, перед уходом, он совершенно умышленно, в виде отместки, окончательно разорял город и не желал оставить в нём камня на камне. Современники были долго под впечатлением ужасающего вида Москвы, потрясшего их, когда они вернулись в старую столицу. Вот что пишет Дмитрий Трощенский Кутузову 10 декабря 1812 г.: "Горестно жалеете вы, что не могли отстоять первопрестольного города нашего. Конечно, несказанно жаль, но что может бороться против судьбы? и льзя ли предположить, чтобы враг, пощадивший толико столиц, готовятся хладнокровно излить на Москву всю ярость свою?"21.
      Он пишет, уже зная о планомерных поджогах, учинённых французской армией при её уходе в середине октября с прямого разрешения Наполеона, собиравшегося взорвать Кремль и уже приступившего к выполнению этого намерения. Но занявшая Москву солдатчина уже с самого начала оккупации в сентябре неистово жгла и грабила город, не ожидая специальных приказов.
      Что могли найтись и нашлись среди оставшегося населения и такие русские люди, которые захотели любым способом лишить захватчика его добычи, - в этом в глазах многих современников не было ничего невероятного. Наполеон очутился не на ожидаемой хорошо снабжённой зимовке, которой он манил голодную армию, а на пожарище. Этот факт порождал самые разнообразные объяснения и создавал много слухов. В частности, слухи об участии населения в поджогах пошли по стране уже вскоре после события, и взятый из жизни пушкинский Рославлев ярко отразил, как эти слухи тогда понимались и принимались. А о настроениях части русских людей в Москве даёт понятие поступок тех, которые, обрекши себя на безусловную гибель, заперлись в Кремле 2/14 сентября и, дав несколько выстрелов по коннице Мюрата, были все изрублены французами.
      Вокруг пожара Москвы образовались и быстро наслаивались предания, возникали рассказы, слагались легенды в стихах и прозе. Передавалась от поколения к поколению известная традиция, не прерывавшаяся начиная от Пушкина и кончая волнующим памятным письмом трудящихся города Москвы, поданным великому вождю И. В. Сталину в торжественный день празднования 800-летия Москвы в 1947 г., где речь идёт о героической борьбе москвичей огнём и мечом против захватчика во время оккупации города и о значении этой борьбы.
      Обращаясь к непосредственно интересующему нас выводу из всего сказанного, мы должны признать без колебаний, что и с политической, и с моральной, и с международно-правовой точки зрения в сожжении и разгроме Москвы всецело виновен агрессор, с завоевательными целями напавший на Россию и введший в Москву свою грабительскую орду, после того как она предварительно сожгла, разорила и беспощадно опустошила ряд русских городов, сёл и деревень. Если в самой Москве Наполеон окончательно разнуздал свою солдатчину и сам непосредственно включился в дело разгрома города не в сентябре, а в октябре, уже незадолго перед уходом, то это объясняется исключительно тем, что в сентябре, войдя в Москву, он ещё надеялся найти и использовать продовольственные запасы и фураж, а убедившись в провале своего расчёта, он отомстил Москве сугубыми зверствами. И никакие ухищрения и софистические кривотолкования французской империалистической историографии и возродившейся ныне бонапартистской и фашистской публицистики не могут снять с памяти Наполеона этого пятна, так же как ничем не изгладить клеймящих слов Кутузова, сказанных прибывшему в его лагерь наполеоновскому посланцу генералу маркизу Лористону 5 октября 1812 г., что со времён татарщины русский народ не знал такой варварской агрессии, как наполеоновская.
      Совершенно независимо от строго научного критического обследования всей документации, прямо относящейся в той или иной степени к выяснению непосредственных причин пожаров, должно признать, что история возникновения вышеуказанной традиции, ярко отразившейся в поэзии и искусстве, заслуживала бы специального историко-литературного анализа, хотя сама по себе она, конечно, не может иметь значения сколько-нибудь решающего фактического, документального аргумента при выяснении поставленного вопроса.
      Следует заметить, что в солдатских песнях пожар и разорение Москвы приписываются исключительно неприятелю: "Француз Москву разоряет, с того конца зажигает". Песня ратников тверского ополчения, распевавшаяся уже в конце войны, говорит: "Начался грабеж неслыханный, загорелись кровы мирные, запылали храмы божии"22. Поётся и о разорённой путь-дорожке "от Можая до самой Москвы": "Уж и ворог шел до самой Москвы, разореная белокаменная огнем спалена, ой да спалена".
      Сочинялись песни и в Тарутинском лагере. Тут сначала говорится, как "ночь темна была и не месячна, рать скучна была и не радостна" и как ратники "оплакивали мать родимую, мать-кормилицу, златоглавую Москву-матушку". Но тут же звучат и бодрые мотивы, ждут возобновления активных военных действий: "Не боимся мы французов, штык всегда востер у нас, лишь бы батюшка Кутузов допустил к ним скоро нас!" Слышится предчувствие победы: "Постараемся все, ребятушки, чтобы сам злодей на штыке погиб, чтоб вся рать его здесь костьми легла, ни одна б душа иноверная не пришла назад в свою сторону".
      Об упомянутом выше свидании Кутузова с Лористоном именно тут, забегая вперед, уместно напомнить хоть в нескольких словах. В разгар, работ по подготовке активных действий против выдвинутого вперёд отряда Мюрата Кутузову доложили о приезде в Тарутинский лагерь специально командированного Наполеоном генерала маркиза (в некоторых документах он неточно назван графом) Лористона. Это была последняя из упорных и одинаково неуспешных попыток Наполеона войти в сношения с Александром и поскорее заключить мир. Провал первой попытки (с генералом Тучковым-третьим в Смоленске) и второй (с И. А. Яковлевым - в Москве) раздражал и смущал императора, привыкшего, чтобы у него просили мира, а не самому просить мира. Но положение на этот раз, в октябре, среди московского пожарища, было таково, что о самолюбии приходилось забыть.
      Наполеон сначала хотел послать к Кутузову Коленкура, долго бывшего императорским послом при Александре, но Коленкур, при всей преданности Наполеону, отказался ввиду явной безнадёжности попытки. Был позван Лористон, в своё время заменивший Коленкура на посольском посту "в Петербурге. Лористон заикнулся было о том, что Коленкур прав, но тут Наполеон оборвал разговор прямым приказом: "Мне нужен мир, он мне нужен абсолютно, во что бы то ни стало. Спасите только честь". Лористон немедленно отправился к русским аванпостам.
      Вопрос о приёме Лористона и, главное, о предстоящем разговоре с ним был решён Кутузовым без всяких признаков колебаний, и только злобствовавший на Кутузова английский обер-шпион Роберт Вильсон мог подозревать Кутузова, что тот хочет, встретившись на аванпостах с глазу на глаз с Лористоном, войти с французами в мирные переговоры без ведома и против воли царя и его союзников (Англии).
      Мы уже знаем по всем свидетельствам и по словам самого Кутузова, сказанным перед сражением под Красным французскому военнопленному Пюибюску, что главнокомандующий делал всё возможное, чтобы подольше задержать Наполеона в Москве. Поэтому он нашёл вполне целесообразным не только весьма вежливо принять Лористона, но и обещать ему отправить императору Александру всё, что ему передаст Лористон. Это обеспечило прежде всего долгую проволочку. Пустить самого Лористона в Петербург Кутузов решительно отказался.
      По существу же ответ Кутузова не мог вызывать никаких недоразумений: никакой речи о мире с Наполеоном в данный момент быть не могло. На жалобы Лористона относительно обхождения русских крестьян с французами, попадавшими в их руки, фельдмаршал ответил, что русский народ "отплачивает французам той монетой, какой должно платить вторгнувшейся орде татар под командой Чингисхана". Эта мысль была повторена.
      Доклад вернувшегося от Кутузова в Кремль генерала Лористона показал Наполеону, что надежды на компромиссный мир беспочвенны. Но мир был абсолютно невозможен - более невозможен, чем когда бы то ни было, - уже тогда, когда кутузовские полки 2 (14) сентября покидали Москву. Великой, неоценённой драгоценностью было в эти тяжкие дни нисколько не пошатнувшееся, беззаветное доверие народа и армии к Кутузову. Это доверие выдержало и превозмогло все испытания.
      ***
      Отступающая русская армия по ночам видела громадное зарево горящей старой столицы, и Кутузов глядел и глядел на него. У фельдмаршала с гневом и болью вырывались изредка на этом пути обеты отмщения; его сердце билось в унисон с сердцем русской армии.
      Армия не предвидела, что хоть много ей ещё предстоит жесточайших испытаний, но что настанет, наконец, день 30 марта 1814 г., когда русские солдаты, подходя к Пантенскому предместью, будут восклицать: "Здравствуй, батюшка Париж! Как-то заплатишь ты за матушку-Москву?" Глядя на московское зарево, Кутузов знал, что день расплаты рано или поздно наступит, хотя и не знал, когда именно, и не знал, доживёт ли он до этого дня.
      Анализ скудных данных, касающихся начальной причины московского пожара, и посильная оценка их научного веса будут даны в моей книге "Нашествие 1812 года и разгром Наполеона в России". Здесь же, в сжатой характеристике Кутузова, достаточно напомнить, что в оценке непосредственных последствий московского пожара для французской армии ни малейших сомнений быть не может. Пожары не усилили, а ослабили неприятеля, когда он стоял в Москве. Этот факт бесспорен, хотя причислять московский пожар к основным, решающим моментам борьбы, как это склонны были делать многие впоследствии, нет оснований.
      Начинался новый фазис войны - начало контрнаступления. Отойдя от Москвы и искуснейшим манёвром дезориентировав французов, оторвавшись от конницы Мюрата и направив её на Рязанскую дорогу, Кутузов повернул на Тульскую, оттуда - на Калужскую дорогу и вышел к тарутинской позиции, где и расположился лагерем.
      ***
      Тон отношения двора и царедворцев, а отчасти и кое-кого из штаба (начиная, например, с Беннигсена) к Кутузову после оставления Москвы был дан прежде всего в двух исходивших от царя документах: в письме к Кутузову от 7 сентября и в письме к графу П. А. Толстому от 8 сентября. "С 29 августа не имею я никаких донесений от вас. Между тем от 1 сентября получил я через Ярославль от московского главнокомандующего (Ростопчина. - Е. Т.) печальное известие, что вы решились с армией оставить Москву. Вы сами можете вообразить действие, какое произвело сие известие, а молчание ваше усугубляет мое удивление. Я отправляю с сим ген. -ад. князя Волконского, дабы узнать от вас о положении армии и о побудивших вас причинах к столь несчастной решимости". Так писал царь фельдмаршалу. А на другой день он писал П. А. Толстому о решении Кутузова: "Причина сей непонятной решимости остается мне совершенно сокровенной, и я не знаю, стыд ли России она принесет или имеет предметом уловить врага в сети"23.
      Подобные выходки (а это ещё были более или менее сдержанные) поощряли, конечно, к писанию писем Александру с жалобами на фельдмаршала и с прямыми намёками на необходимость отнять у него командование. И не только Беннигсен и Вильсон изощрялись. Барклай дал волю долго и очень старательно сдерживаемому порыву ревности и обиды в 'своём длиннейшем французском письме к царю от 24 сентября. Здесь он не только всячески чернит и унижает Кутузова, но решается утверждать, что если бы у него, Барклая, не отняли командования, то он "дал бы сражение, но не у Можайска, а между Гжатском и Царёвым-Займищем... И я уверен, что разбил бы неприятеля". Ненависть и обида так душат Барклая, что он совсем не понимает, в какое курьёзное положение ставит себя этой запоздалой интригой24. Барклай никогда не понимал, что при всех своих достоинствах равняться или соревноваться с Кутузовым по своим стратегическим или каким бы то ни было другим талантам - значит делать себя без всякой нужды смешным.
      ***
      Тарутинская организаторская деятельность Кутузова сама по себе была таким подвигом ума и энергии, явилась таким могучим фактором грядущих побед, что она одна могла бы увенчать лаврами Кутузова как замечательнейшего военного организатора.
      Если Наполеон, очень понимавший толк в военном деле, гордился своим Булонским лагерем, созданным им в 1803 - 1805 гг., то разве можно сравнивать по трудности дела создание этого лагеря с организаторским подвигом Кутузова? У Наполеона в распоряжении были рабски подчинявшиеся ему Франция, вся Западная и часть Центральной и Южной Германии, вся Северная и Средняя Италия, давно подчинённая Голландия, давно захваченная Бельгия, вся промышленность, вся торговля этих богатых стран. У него была исправная, исключительно ему повиновавшаяся, военная администрация, налаженный бюрократический механизм, и он был неограниченным владыкой.
      У Кутузова всего этого не было. В его распоряжении сначала находилась только довольно сильно разорённая часть Западной, Восточной и Центральной России. Кроме того Кутузов должен был с полным успехом завершить создание нового превосходного войска на глазах у расположенной в двух шагах от него, хоть и потрёпанной, но ещё сильной армии Наполеона, которая имела пока непрерывную коммуникацию со своими обширнейшими, хоть и далёкими, западноевропейской и польской базами. Поэтому Кутузов в Тарутине не мог работать так спокойно, как Наполеон в Булони, отделённый Ламаншем от неприятеля, который его боялся.
      Наконец, Наполеон в своём Булонском лагере был самодержавным государем, а Кутузов в разгар работы в Тарутине должен был выслушивать нелепые и дерзкие "советы" царя - поскорее начинать военные действия, не мешкать и т. п. Ему приходилось считаться с царскими шпионами и клевретами, успокаивать тревоги затесавшегося в его главную квартиру Вильсона и т. п. Царь и тут ему мешал, явно считая себя вправе в тот момент говорить с Кутузовым ещё более сухим, нетерпеливым, раздражительным тоном, чем прежде.
      Кутузов начал немедленно укреплять свою тарутинскую позицию и сделал её неприступной. Затем Кутузов непрерывно пополнял свою армию, в которой уже перед тарутинским сражением насчитывалось до 120 тыс. человек. Особое внимание уделялось организации ополчения. После Бородина Кутузов мог определённо приравнивать ополчение к таким войскам, которые после сравнительно краткого обучения могли считаться частью регулярной армии. Деятельно собирались запасы. Артиллерия у Кутузова к концу тарутинского периода была гораздо сильнее, чем у Наполеона. По минимальным подсчётам, у русских было от 600 до 622 орудий, у Наполеона - около 350 - 360. При этом у Кутузова была хорошо снабжённая конница, а у Наполеона не хватало лошадей даже для свободной перевозки пушек. Конница французов вынуждена была всё более и более спешиваться. Деятельно готовился переход от активной обороны к предстоявшему выступлению.
      В Тарутине и после Тарутина и особенно после Малоярославца Кутузов очень большое внимание уделял и сношениям с партизанскими отрядами и вопросу об увеличении их численности. Он придавал громадное значение партизанам в предстоящем контрнаступлении. И сам он в эти последние месяцы (октябрь, ноябрь, первые дни декабря 1812 г.) обнаружил себя как замечательный вождь не только регулярных армий, но и партизанского движения.
      При таких-то условиях 6 (18) октября 1812 г. Кутузов начал и выиграл бой, разгромив большой "наблюдательный" отряд Мюрата. Это была победа ещё пока только начинавшегося контрнаступления... Победа первая, но не последняя!
      Приказы Кутузова, быстро создавшего новую могучую армию и громадные запасы, исполнялись с большим рвением, с усердием и охотой, так, как исполняются боевые задания рвущимися в бой солдатами. Полки регулярные и полки ополченские были полны гнева, жажды отплатить за Москву, отстоять Родину.
      Через несколько дней Малоярославец показал Наполеону, какова возникшая в Тарутине армия. Организовывалась и усиливалась под зорким наблюдением главнокомандующего и партизанская сила.
      Глубокомысленные размышления французских историков о причинах "совпадения" тарутинского боя с уходом Наполеона из Москвы могут с успехом быть заменены самой удобопонятной формулой: император сразу же сообразил, что Кутузов снова начинает по своей инициативе умолкшую после Бородина войну регулярных армий. Что война "нерегулярная", партизанская, не прекращалась ни на один день после Бородина, он знал очень хорошо. Французы вышли из Москвы. "В Калугу! И смерть тем, кто воспрепятствует!" - воскликнул Наполеон.
      Бой под Малоярославцем имел колоссальное значение в истории контрнаступления. По своему значению в истории войны он стоит непосредственно вслед за Бородином. После восьми отчаянных атак и сожжения Малоярославца Наполеон оказался перед грозной альтернативой: либо решиться на генеральный бой либо сейчас же, с калужских путей, ведших на юг, сворачивать на северо-запад, к Смоленску. Он не решился идти в Калугу. Кутузов стал перед ним стеной.
      Армия Кутузова была в этот момент больше и лучше, причём кавалерия и артиллерия французов, если исключить гвардию (да и то с оговорками), были снабжены и боеспособны несравненно хуже русских. Не в Москве, а в Малоярославце началась бедственная стадия наполеоновского отступления, а победоносный фазис кутузовского контрнаступления обозначился уже в Тарутине. Наполеон именно тут, под Малоярославцем, окончательно убедился в непоправимости своего реального поражения под Бородином, которое в его бюллетенях и в письмах к Марии-Луизе так легко было превращать в победу. Бородино убило одну половину его армии физически, а другую - морально. Кутузов же стоял перед ним во всеоружии, во главе более сильной русской армии, чем та, которая была при Бородине, и самое главное - армии, одушевлённой неутолимым чувством гнева к врагу и полной веры в своего старого вождя.
      Наполеон в первый раз в жизни ушёл от генерального боя и пошёл по Смоленской дороге навстречу надвигавшейся катастрофе. "Неприятель 15-го (октября. - Е. Т.) оставил Ярославец и отступил по Боровской дороге; генерал Милорадович доносит, что" неприятель был преследован от Малого Ярославца 8 верст"25 - в таких скромных словах известил Кутузов свою армию об одном из самых важных своих успехов в этой войне.
      Начинали подводиться зловещие для агрессора итоги, без пышных бюллетеней и громких слов. Русский народный герой был всегда спокоен и прост.
      Первым большим боем после вынужденного перехода Наполеона на разорённую Смоленскую дорогу был бой под Вязьмой. В сражении под Вязьмой 21 и 22 октября 1812 г. русские одержали новую блестящую победу. По донесению Кутузова, неприятель потерял убитыми и ранеными 6 тыс. человек, пленными - 2500 человек. Русские потери были значительно меньше. Кутузов считает их до 500 человек. Уже после сражения была взята в плен из числа беглецов ещё тысяча человек26.
      В свете признания всё возраставшего значения активного, систематически проводимого, обдуманного и в целом и во многих частностях стратегического контрнаступления в совсем ином, чем раньше, виде предстаёт перед историком роль партизан27. Накануне Бородина Кутузов смог уделить Денису Давыдову лишь незначительный отряд, на что Давыдов несправедливо жаловался своему другу и бывшему прямому начальнику Багратиону. Но как только появилась возможность, Кутузов ничего не жалел для усиления движения. Кутузов - вождь регулярной армии - стал в то же время центральным лицом в партизанском движении: он поддерживал партизан материальными средствами, он откомандировывал в отряды Давыдова, Сеславина, а также и в отряд Фигнера людей, восполнявших убыль в их рядах. Наконец, его штаб стал центром, куда стекались донесения о непрерывной борьбе партизан с отступавшим противником и откуда давались необходимые указания. Детализированных приказов, конечно, тут быть не могло. Со своим обычным тактом и умом Кутузов придал партизанскому движению нужную в интересах дела степень централизованности, как раз то, что было необходимо и возможно при этой форме военных действий, и вместе с тем ни в малейшей степени не стеснял действий отдельных начальников. Душа партизанского движения - самостоятельность инициативы - осталась нетронутой. Впрочем, никто другой не мог тогда сыграть эту роль в партизанском движении, кроме Кутузова, Он был не только военным вождём, но и любимцем народных масс, а в действиях партизан наиболее непосредственно осуществлялось сближение и ежедневное, постоянное сотрудничество офицерства и казачества, с одной стороны, и крестьянских предводителей, вроде Герасима Курина или Четверикова, - с другой.
      При контрнаступлении роль партизан свелась вовсе не к тому, чтобы "беспокоить арьергарды" отступавшего противника, как об этом говорили в начале движения. Своими постоянными нападениями (и вовсе не только на арьергарды) партизаны поддерживали в неприятельских рядах (это мы знаем из французских показаний) мысль и ощущение, что идёт нескончаемая битва.
      Прошло Тарутино, а нападения продолжались и непрерывно поддерживали тревогу вплоть до Малоярославца. Прошёл Малоярославец, однако сражения - правда, малые, но зато ежедневные - продолжались вплоть до Вязьмы, где французы в отместку партизанам прибегли к гнуснейшей и случайно лишь не удавшейся им попытке загнать население в городской собор, запереть его там и сжечь живьём. Прошла Вязьма - и опять ни одного дня, вплоть до Смоленска, не было у противника уверенности, что не произойдёт очередного нападения. Наконец, от Смоленска до Березины партизаны уже и в самом деле вели постоянные бои, а Кутузов продолжал свою "малую войну", отряжая небольшие отряды со специальными заданиями против непомерно растянувшейся в длину отступающей неприятельской армии.
      Губительные для Наполеона последствия Бородина и затем стоянки в Москве были условиями, сделавшими для него уже совсем невозможной надежду на победу в большом сражении над окрепшей и прекрасно организованной кутузовской армией, как это показали Тарутино и Малоярославец. После этих двух тяжёлых поражений французам оставалась только медленная, но неизбежная гибель в самых ужасающих условиях, под ударами контрнаступления, осуществляемого и всей большой армией фельдмаршала, и "малой войной" командируемых небольших отрядов, и могущественно усилившимися партизанами.
      Самой убийственной для французов чертой кутузовского контрнаступления оказалась его непрерывность. Стратегический план Кутузова нашёл полное своё осуществление в наиболее целесообразной тактике.
      Кутузов сидел в Ельне, затем в Копысе, и к нему стекались сведения: регулярные части имели такие-то встречи и изъяли столько-то; партизаны имели такие-то встречи и взяли столько-то. "Казаки и крестьяне" - под этим двойным обозначением всё чаще начинали фигурировать русские партизаны в приказах Наполеона по армии и в частных приказах маршалов и корпусных командиров по корпусам.
      Кутузову приходилось даже считаться с соревнованием, иногда довольно острым, между партизанскими начальниками и офицерами регулярных войск. По существу, это было соревнование в подвигах самоотвержения. Можно сказать, что Кутузов не только создал план контрнаступления, но и нашёл для его осуществления в помощь своей регулярной армии необычайно ценную оперативную силу в виде партизанской войны. Народный гнев, чувство патриотической ненависти к захватчику и грабителю нашли себе выход в партизанской войне, а партизанскую войну Кутузов ввёл в систему тех сил, которые, осуществляя задуманное им контрнаступление, неуклонно гнали агрессора к ждавшей его страшной катастрофе.
      Общий вывод о партизанском движении, который в моей новой книге будет обоснован ещё несравненно более обильным фактическим материалом, таков: непримиримая ненависть тысяч и тысяч крестьян, стеной окружившая "великую армию" Наполеона, подвиги старостихи Василисы, Фёдора Онуфрнева, Герасима Курина, которые, ежедневно рискуя жизнью, уходя в леса, прячась в оврагах, подстерегали французов, - вот то, в чём наиболее характерно выражались крестьянские настроения в 1812 г. и что оказалось губительным для армии Наполеона28.
      Уточняю тут данную мною раньше слишком сжатую и поэтому неполную формулу: именно русский крестьянин способствовал гибели кавалерии Мюрата, перед победоносным натиском которой бежали все европейские армии; русский крестьянин помогал по мере сил русской регулярной армии уничтожить кавалерию Мюрата, заморив голодом её лошадей, сжигая овёс и сено, за которыми приезжали фуражиры Наполеона, а иногда истребляя и самих фуражиров29.
      Таково было фактическое тесное сотрудничество крестьянства и армии в деле истребления лошадей французской кавалерии, а затем и лошадей артиллерийских частей на походе и в боях. Блестящий успех кавалерийского рейда Уварова и Платова, внесшего такое смятение в тылу Наполеона, не менее блестящее достижение русских конников, уже в конце Бородинского боя истребивших лучшую часть польской конницы Понятовского, обнаружили воочию всё преимущество русской кавалерии над наполеоновской. Полностью бессилие конницы агрессора проявилось в разгар русского контрнаступления, когда в Смоленске, под Красным, между Красным и Березиной и за Березиной французы должны были бросать сотнями и сотнями вполне исправные орудия вследствие быстро исчезавшей возможности обеспечить артиллерии конную тягу.
      Со дня на день у Кутузова крепла уверенность, что его план непрерывного контрнаступления, безусловно, исполним и поэтому опасные сюрпризы со стороны Наполеона мало возможны, так как Наполеону уже не оторваться от преследования и не создать внезапно нужный "кулак" для ответного удара. Есть факты, неопровержимо доказывающие, что уже в Малоярославце, то есть в самом начале контрнаступления, Кутузов был совершенно убеждён в полном успехе затеянной им грандиозной операции. Нужно предварительно напомнить, что нельзя себе представить человека, который был бы до такой степени, как Кутузов, лишён самоуверенности, пренебрежения к противнику и какого бы то ни было намёка на самохвальство. Притом осторожность Кутузова в выборе слов, когда ему приходилось делать сколько-нибудь ответственные заявления, была известна всем, кому случалось наблюдать его.
      Но вот происходит сражение под Малоярославцем. Неизвестно, что сделает Наполеон, неизвестно, что сделает Кутузов. В записях "Достопамятной войны россиян с французами", изданных в Петербурге в 1814 г., когда были ещё живы участники событий, читаем: "После отражения неприятеля под Малым Ярославцем калужские жители пришли в чрезвычайный страх, опасаясь, что Наполеон пробьется на Калугу. В чрезвычайном замешательстве и унынии они не знали, на что решиться: остаться ли в добычу неприятелю или спасать себя бегством. Калужский градской голова Торубаев, заботясь более прочих граждан, решился по долгу своему обратиться к князю Кутузову, дабы именем всех граждан испросить у него совета, что им делать. Кутузов, уверенный твердо в несомненном успехе своих предначертаний и усматривая совершенно, чем окончится дело, писал к градскому главе, чтобы он был спокоен и от лица его удостоверил всех граждан своих, что опасности им никакой не настоит и что неизбежная гибель предстоит неприятелю. Дабы удостоверить их в непреложной истине сего, Кутузов присовокупил, что лета и его любовь к отечеству имеют право требовать от них безусловной доверенности, силою коей вторительно уверял он их, что город Калуга есть и будет в совершенной безопасности".
      После Вязьмы и после известий о полном опустошении Смоленска, исчезновении в нём продовольственных припасов, путь Кутузова, бывшего всё время в теснейшей связи и с регулярной армией и с партизанскими силами, превращается в своеобразное триумфальное шествие. Ему по два - три раза в день доносят о новых удачных нападениях на неприятеля со стороны регулярных войск и особенно партизан. Французское отступление местами уже начинает походить на беспорядочное бегство. Уже нет речи о сопротивлении, об инициативе, об активности разбитой армии, бредущей по опустошённой дороге. Есть ещё надежда выбраться живыми из России, но и она начинает исчезать.
      Только одно большое столкновение с врагом, которое пришлось в это время пережить русской армии, было похоже на "правильный" бой регулярных армий: это было сражение под Красным, длившееся четыре дня, с 6 по 9 ноября, и окончившееся тягчайшим поражением французов. Не доходя до Красного, неприятель был окружён. Шестого числа был разгромлен один из лучших корпусов наполеоновской армии - корпус маршала Даву, - причём пленных было взято 9 тыс. человек.
      В ближайшие дни сложил оружие корпус Нея в 12 тыс. человек со всей артиллерией, казной и т. п. Маршал Ней ушёл с несколькими сотнями человек. Перебитых и утонувших при переправе через реку не сосчитать. Это был разгром в полном смысле слова. Кутузов ещё перед битвой под Красным писал Александру: "После славного сражения при Бородине неприятель столько потерял, что и доселе исправиться не может и потому ничего против нас не предпринимает".
      Старый фельдмаршал, по существу, был прав, потому что под бородинскими потерями французов он понимал и потерю прежней, навсегда исчезнувшей веры в победу.
      Французы под Красным за четыре дня потеряли убитыми и пленными более 26 тыс. человек и 116 орудий. А сверх того при бегстве они вынуждены были оставить русским ещё 112 орудий. Под Красным дрались с русской стороны те же бородинские, уцелевшие ещё герои и ополченцы, на глазах маршала Бессьера громившие наполеоновских гренадеров, но французы как боевая сила были непохожи на тех, какими они были не только под Бородином, но ещё и под Малоярославцем. После Красного их ждал окончательный разгром на Березине и на полях между Березиной и Вильной.
      Под Березиной неумелость Чичагова и растерянность Витгенштейна на несколько считанных дней отсрочили гибель немногих людей, с которыми прорвался Наполеон, оставив на Березине тысячи погибших. Враг Кутузова, назначенный именно поэтому главнокомандующим Дунайской армией (когда "в награду" за Бухарестский мир Кутузов получил внезапную отставку), Чичагов действовал, абсолютно не считаясь с Кутузовым. Остаток дней своих Чичагов посвятил злобной клевете (на русском, французском и английском языках), имевшей целью свалить вину за свою неудачу на фельдмаршала. Выполнение этой цели облегчалось тем, что Чичагов надолго пережил Кутузова. Витгенштейн всё же более откровенно признавал свою вину30.
      Далее мы увидим, как Кутузов уже после Березины решительно воспротивился нелепому плану Чичагова вести свою армию в Польшу, вместо того чтобы спешить к Вильне и присоединиться к шедшей туда армии главнокомандующего. Царедворческая челядь Александра была очень склонна поддержать Чичагова и клеветать на Кутузова. К счастью, теперь она уже не смела деятельно вредить победителю Наполеона.
      Вся энергия мысли Кутузова после Березины была направлена на то, чтобы заставить Витгенштейна отрезать Макдональдс путь к соединению с Наполеоном. В один н тот же день, 19 ноября (1 декабря), он пишет об этом Витгенштейну, а Чичагову отдаёт приказ - преследовать по пятам остатки армии Наполеона, причём Платов с казачьими полками и полуротой Донской конной артиллерии должен был опередить бегущих французов и "атаковать его (неприятеля. - Е. Т.) в голове и во фланге", уничтожая все мосты, магазины и пр. Кутузов требовал от Чичагова большой энергии: "Переправа неприятеля через Березину не могла иначе свершиться, как с пожертвованием большого числа войск, артиллерии и обоза. Весьма желательно, чтобы остатки его армии были истреблены, и для того необходимо быстрое и деятельное преследование"31. Кутузов не хотел обескураживать Чичагова, он был мягок с ним, но, по опыту зная его промахи и опоздания, настойчиво требовал неослабной энергии и от него и от Витгенштейна.
      Ценнейшими документами для характеристики настроений и планов Кутузова в этот последний период войны являются его предписания Сакену 22 ноября (4 декабря) и Тормасову 23 ноября (5 декабря). Чичагов хотел отправить Сакена против Шварценберга, чтобы не дать ему проникнуть в Польшу, а Кутузов решительно отменил этот план.
      Истребление остатков армии Наполеона, полное, безостановочное и беспощадное, - вот основная цель фельдмаршала, а вовсе не диктуемая политическими (неосновательными) соображениями идея Чичагова о скорейшем вторжении в Польшу32.
      Кутузов-дипломат был столь же несоизмеримой величиной с Чичаговым, как и Кутузов-стратег. Он ясно видел, что может случиться, если отвлечь русскую армию от главной цели и бросить часть её на ненужную борьбу против австрийцев и помогающих им поляков, когда ещё не завершена гибель наполеоновского войска на главном направлении отступления французов33.
      Кутузов был великим полководцем и поэтому думал не только о победоносных приказах и блеске приблизившегося полного торжества, но и о многом таком, о чём легко забывали порицавшие его современники и о чём склонен забывать кое-кто из позднейших историков. В декабре русская армия подходила к Вильне, и Кутузов не хотел, чтобы исполнилась мечта Наполеона, чтобы в Литве началось восстание против русских. Он знал, что наполеоновские эмиссары вели в Литве агитацию против русской армии. Кутузов принял серьёзные меры к тому, чтобы между армией и местным" населением были сохранены нормальные отношения. "Я в особенную обязанность поставил графу Платову обратить всевозможное внимание и употребить все должные меры, дабы сей город (Вильна. - Е. Т.) при проходе наших войск не был подвержен ни малейшей обиде, поставя ему притом на вид, какие в нынешних обстоятельствах могут произойти от того последствия" (разрядка моя. - Е. Т.). Об этом же о" повторно писал и Чичагову и другим, ещё когда входили в Ошмяны34.
      ***
      10 декабря 1812 г. в Вильну вошли одновременно Чичагов и Кутузов. Ближайшей очередной военной задачей Кутузова было не допустить Макдональда к соединению с остатками французской армии. Он приказал Витгенштейну и Чичагову сделать всё возможное для достижения этой цели. Одновременно рекомендовалось от имени царя "давать чувствовать" прусским войскам, находившимся в составе наполеоновской армии (в корпусе Макдональда), что единственным своим врагом русские считают лишь французов, а не пруссаков35. То были дни, когда уже готовился переход прусского генерала Иорка на сторону России.
      12 декабря Кутузов не только знал о неизбежности заграничного похода, но начал делать соответствующие распоряжения: "Ныне предпринимается общее действие на Пруссию, ежели сие удобно произвести можно. Известно уже, что остатки французской армии ретировались в ту сторону, а потому одно только преследование туда только может быть полезно", - писал фельдмаршал Чичагову 12 (24) декабря, то есть ещё до виленских споров с Александром. Это неопровержимо доказывает, что самые споры касались совсем не существа вопроса о заграничном походе, а лишь сроков, то есть того, переходить ли границу немедленно или позже. Не больше! Самый же вопрос был решён Кутузовым утвердительно. Цитируемое письмо решает и уточняет всё: Кутузов хотел освобождения Европы и явно считал дело победы незавершённым, пока Наполеон в Европе распоряжается по-хозяйски, но он желал, чтобы немцы могли активно включиться в дело собственного освобождения.
      В Вильне должен был решиться вопрос громадного значения - продолжать ли немедленно военные действия, преследуя отступавшие за Неман жалкие остатки почти совсем уничтоженных, разгромленных французских сил, или остановиться и дать русской армии, очень пострадавшей во время блистательно закончившего войну контрнаступления, отдохнуть и оправиться.
      Когда Кутузов некоторое время высказывался против того, чтобы продолжать войну немедленно, это вовсе не означало, что он считал войну с Наполеоном уже оконченной. Изгнание, или, точнее, полное уничтожение 600 тыс. прекрасно вооружённых людей, в разное время прибывших в Россию начиная с 12 (24) июня 1812 г., покрыло Россию славой, было заслуженным грозным ответом агрессору, но оно не уничтожило хищническую империю. Кутузов-дипломат и политик знал ещё гораздо лучше и понимал гораздо тоньше спорившего с ним Александра, что великая победа, одержанная в России, с точки зрения широкой программы разрушения хищнической империи, является не концом, а началом дела.
      Силу государственной организации, созданной на развалинах разрушенного революцией феодального строя во Франции, он знал не хуже Н. П. Румянцева или М. М. Сперанского, но в отличие от них обоих и тех, кто около них группировался, Кутузов не верил в прочность и жизнеспособность международной политической комбинации, созданной двумя императорами в Тильзите. Киевскому или виленскому губернатору, совсем отстранённому после Тильзита от вопросов высшей политики, не приходилось ни разу высказываться принципиально по существу дела, потому что его никто об этом не спрашивал, но как только он стал в 1811 г. главнокомандующим Дунайской армией, он повёл и военные и дипломатические дела так, как можно и должно было их вести, имея в виду не Константинополь, а в отдалённом будущем Париж. Всякий мир с Наполеоном оказался бы перемирием, каковым оказался мир и союз Тильзитский. Предстояли долгие, кровавые войны...
      В "союзников" России в предстоявшей борьбе Кутузов либо не верил либо верил очень мало. Австрии и Пруссии верил мало, Англии не верил совсем, что без особых обиняков и высказывал в глаза Вильсону, когда тот назойливо приставал к нему с советами энергичнее вести войну. Замечу кстати, что глубокого смысла далёкого расчёта кутузовского контрнаступления Вильсон так никогда и не понял, подобно своему другу и корреспонденту Александру Павловичу.
      С очень пошатнувшимся здоровьем кончал Кутузов свой победоносный поход 1812 года. Тяжкой рабочей страдой была для него эта война. Обожание и безусловное доверие солдат, совсем особый дар повелевать, делая это так, чтобы повеление звучало ласковой просьбой, обаяние ума и влекущее благородство характера, - словом, всё то, что в Кутузове покоряло людей начиная с первых же лет его жизни, очень, конечно, помогало Кутузову при всей его усталости, при всех приступах недомогания, которые он искусно скрывал от окружающих, нести невероятно тяжёлый груз труда и ответственности. Старик, которому, считая, например, от дня Бородинского боя (7 сентября 1812 г.) до дня смерти (28 апреля 1813 г.), оставалось жить ровным счётом семь месяцев и три недели, нёс на себе бремя гигантского труда. Попробуйте прочесть хотя бы XVIII, XIX, XX томы "Материалов военно-учёного архива" главного управления генерального штаба, где напечатаны документы (письма, резолюции, писанные и диктованные, и т. п.), изо дня в день исходившие от Кутузова. А если не хватит терпения на такое "будничное" чтение (хотя у всякого, претендующего понять роль Кутузова, такого терпения должно хватить), то хоть посмотрите, перелистайте эти томы (а в них приведено ещё далеко не всё!) - и нельзя будет удержаться от возгласа удивления. Ведь то, что посылалось Кутузову, не просто прочитывалось в штабе, но и требовало резолюций, усилий направляющей мысли. Нужно отвечать - приказами, решениями, даже советами, которые, исходя от главнокомандующего, являются тоже приказами. Что писать Милорадовичу? Чичагову? Витгенштейну? Как реагировать на то, что барон Розен пишет Коновницыну? Или что пишет непосредственно фельдмаршалу Ермолов? Или как отозваться на письмо Витгенштейна фельдмаршалу, из коего ясно, что царь посылает через Чернышева Витгенштейну руководящие указания помимо фельдмаршала и что Витгенштейн уже от себя "любезно" посылает Кутузову рапорт Чернышева царю? И всё это ещё забрасывается тучей рапортов (прямых или пересылаемых в порядке иерархическом), и эти рапорты ведь тоже вовсе не "мелкие", если они доходят всё-таки до самого фельдмаршала. Да и что это значит в двенадцатом году - "мелкие дела", если партизан Фигнер должен быть уведомлен через Ермолова прямо из штаба Кутузова, что 4 октября "людям в лагере варить каши ранее и команд для фуражировки не высылать", так как "неприятель может сегодня противу нас предпринять" движение? А Фигнер должен немедленно соединиться с Дороховым, чтобы действовать вместе на Вороново? Что это, "мелкое дело"? Участь большой битвы зависела от таких "мелких дел". Всё важно, от всего зависят тысячи жизней, и до самого конца похода ещё существует противник, хотя уничтожена его армия и сам он уже бежал из России. Потому что выступают новые и новые вопросы: Александр возлагает на армию заботу о безопасности прусского короля, - а эти монархические любезности и нежности могут отпугнуть генерала Иорка, самовольно мужественно перешедшего на русскую сторону... И всюду нужен орлиный взор, и ума палата, и глубокая проницательность, и умение разом видеть и деревья и лес! А всё это есть только у старика, с двух концов сжигающего последние остатки физических сил... Организация армии, организация тыла, заботы о снабжении, о вооружении, о сношениях с Тулой, с Сестрорецком, с Уралом - всё это лежало в конечном счёте на главнокомандующем.
      В декабрьские дни 1812 г. в Вильне Кутузов ясно понял, что своей победой он уже сокрушил континентальную блокаду, вполне обессилил её, насколько это было полезно и необходимо для русских экономических и политических интересов, и что фактически побережье Балтийского моря совершенно открыто для морской торговли с Россией. Торговля началась уже даже во время войны. Но пока существовала империя Наполеона, душившая Англию, континентальная блокада ещё существовала на юге, в центре, на западе Европы36.
      Государства Средней Европы и Италия пока ещё были если не совсем закрыты, то и не вполне открыты для английских товаров. О Франции (самом значительном из английских рынков сырья и сбыта) нечего и говорить: этот рынок был закрыт если не "герметически", как хвалились министры Наполеона вроде Годена, то, во всяком случае, весьма крепко.
      Для Англии продолжение войны с Наполеоном было и с экономической и с политической точек зрения делом не только капитально важным, но и неотложным. Но реальная английская помощь в предстоящей континентальной войне была более чем проблематична. Другим будущим "союзникам" России - а пока союзникам Наполеона - старый русский дипломат и стратег если и "доверял", то с большими оговорками.
      Конечно, пруссаки были непосредственно заинтересованы в избавлении от полного политического рабства у Наполеона, но ведь только что они воевали с Россией, что называется, не за страх, а "за совесть" (если можно тут так некстати употребить это слово), нещадно грабили оккупированные ими русские территории, заранее, до начала войны, приторговывали себе у Наполеона часть Курляндии в случае "удачи" французов в походе. Даже когда прусский генерал Иорк перешёл на сторону русских и когда французов уже в Пруссии не было, король Фридрих-Вильгельм III писал Наполеону письмо, клянясь предать Иорка военному суду. Кутузов не имел причин доверять Фридриху-Вильгельму, которого Маркс впоследствии называл скотиной и который своим отношением к России заставляет часто вспоминать об этой марксовой квалификации, свободной от какой-либо двусмысленности.
      Что касается Австрии, то Александр грубо ошибся, думая о скором её разрыве с Наполеоном. Разрыв этот состоялся не в январе, а в конце августа 1813 года. Всё это не мог не принимать в соображение Кутузов, видевший, что в первое, самое трудное время заграничного похода основную тяжесть войны придётся нести русским и только русским, что и имело место.
      Интересно, что Александр не хуже Кутузова знал, почему Вильсон так злобно, нагло и откровенно клеветал на Кутузова, почему английский посол Кэткарт так усиленно хлопотал в Вильне вопреки советам Кутузова о немедленном продолжении войны. "Скажите, не имеете ли вы и Кэткарт приказания в то время, как мы вступим в Пруссию и Германию, сжечь все тамошние мануфактурные заведения?" - такой вопрос задал Вильсону Александр. Когда же речь шла об издании русского перевода книги Вильсона, русская военная цензура (дело было в 1855 г.) решила эти слова не пропустить37. Вильсону было очень не по душе, что ему никак не удаётся перехитрить Кутузова, который видит его насквозь.
      Когда Кутузов отдал распоряжение занять позицию после сражения у Малоярославца, то дошедший до предела дерзости Вильсон так себя вёл, что старый фельдмаршал счёл нужным его оборвать и напомнить ему, что не Англия спасает Россию, а Россия спасает Англию и что "наследниками власти Наполеона будет не Россия и не какие-либо другие континентальные государства, а воспользуются всем те, которые ныне господствуют на морях и которых владычество сделается тогда нестерпимым".
      Кутузов считал Наполеона открытым врагом России, а Великобританию - тайным врагом, тоже стремящимся, хоть и иными путями, но столь же упорно к мировому владычеству.
      Александру, проведшему всю войну 1812 г. в уютных залах Зимнего дворца, не терпелось начать поход за границу немедленно, из Вильны. Но Кутузов, гениальный расчёт которого и привёл русскую армию в Вильну, несравненно лучше знал, чего стоило русскому солдату только что победоносно закончившееся контрнаступление. Это забыл не только Александр I, но склонны иногда игнорировать и некоторые историки, "защищающие" Кутузова от "обвинения" в том, что в декабре 1812 г. он оспаривал мнение царя о необходимости немедленно начать поход за границу. Другими словами, они защищают Кутузова от "обвинения" в том, что он не был согласен с желаниями английского шпиона, политического лазутчика Вильсона, перед которым в Вильне в декабре 1812 г. царь позорно "извинялся", что даёт ненавистному им обоим Кутузову Георгия первой степени.
      Говорить, например, что Кутузов должен был понимать, что относительно вопроса об уничтожении блокады интересы Англии и России "совпадали", могут только те, кто совершенно не разбирается в положении России и Европы в то время и абсолютно ничего не понимает в том, что такое была континентальная блокада. Именно оттого-то так и раздражали Кутузова приставания шпионившего за ним в 1812 г. Вильсона, что Кутузов, великий стратег и не менее великий дипломат, прекрасно понимал, что при разгроме Наполеона в России континентальная блокада уже фактически перестала существовать, потому что Россия, Швеция, Дания со всеми своими территориальными водами были уже вполне открыты отныне для ввоза английских товаров, а вот Англия действительно очень нуждалась в том, чтобы блокада была уничтожена также во Франции, Бельгии, Каталонии, Голландии, Италии, иллирийских провинциях, и уничтожена немедленно. Вот почему Вильсону не терпелось поскорей поймать (конечно, русскими, а не английскими руками) Наполеона и уничтожить империю. Кутузов же знал, что полное низвержение французской империи потребует очень много русской крови. Он тоже ставил конечной целью войны полное уничтожение наполеоновского владычества, но желал дать русской армии хоть небольшой отдых и больше времени для пополнений.
      Кутузов с гениальной прозорливостью предвидел тяжкие, кровавые дни Лютцена, Бауцена, Дрездена и то, что союзники до самой осени 1813 г. либо очень мало помогут русской армии, как Пруссия или как кронпринц шведский Бернадот, либо даже и не объявят Наполеону войны, как Австрия, которая только в августе решилась на этот шаг, или как Англия, обманувшая своих русских союзников. Победа (и какая блестящая!) при Кульме была русской победой, а не прусской, не австрийской, не шведской. Кульм был поворотным моментом войны 1813 года. Но ведь он стал возможен лишь 17 сентября 1813 года.
      Кутузов ничуть не меньше Александра знал, что окончательная ликвидация военной угрозы со стороны императорской Франции возможна не на Немане, а на Сене, и это доказывается приводимым дальше его разговором с де-Пюибюском, но он хотел, чтобы эта победа была одержана после достаточной военной, а главное, дипломатической подготовки, с необходимыми кровавыми жертвами не одной только России, но и "союзных" держав. Об этом свидетельствует всё его поведение с декабря 1812 г. до его смерти.
      Прошло немного времени после смерти Кутузова, и прусский король уже метался в полной панике и кричал: "Вот я уже опять на Висле!" Русские должны были ещё долго почти в одиночку выдерживать всю тяжесть боёв против новой громадной армии Наполеона, чтобы спасти Берлин и не позволить Фридриху-Вильгельму отбыть в срочном порядке на Вислу.
      Кутузов знал, что конечная победа над Наполеоном в Европе будет одержана, и шёл к этой победе, но он не хотел щедро платить русской кровью за излишне нетерпеливое желание союзников ускорить своё освобождение от Наполеона, от его поборов и притеснений, от его континентальной блокады. Союзники же хотели ускорить это освобождение, тратя по возможности меньше своей крови и по возможности больше крови русской. И Кутузов хотел полной победы над Наполеоном, но у него и тут был свой план, и он противился навязываемому ему другому, чужому плану.
      ***
      Величие гениального стратега и дипломата, величие прозорливого русского патриота, разгромившего армию Наполеона в 1812 г., имевшего всегда твёрдое намерение покончить с его империей и именно поэтому желавшего лучше подготовить окончательный удар, - это величие выявляется ярко не только в 1812, но и в 1813 году. "Потщимся довершить поражение неприятеля на собственных полях его!" - сказал Кутузов, изгнав французов из России. Но он хотел, чтобы в 1813 г. русской армии пришлось впредь уже не в одиночку сражаться с Наполеоном, как она сражалась против него в 1812 году.
      Ему, великому патриоту, победоносному полководцу, по праву принадлежала бы честь ввести в марте 1814 г. русскую рать в Париж; ему, а не Барклаю и никому другому. Но смерть застигла его в самом начале новых кровопролитий, приведших к предвиденному им окончательному торжеству.
      За месяц с небольшим до смерти старый герой, победитель Наполеона, должен был выслушивать нетерпеливые советы одного из многочисленных прихлебателей и льстецов Александра, Винценгероде, поскорей идти навстречу Наполеону, собиравшему в это время новую громадную армию.
      На сей раз Кутузов оборвал этого непрошенного советчика: "Позвольте мне еще раз повторить мое мнение насчет быстроты нашего продвижения вперед. Я знаю, что во всей Германии каждый маленький индивидуум позволяет себе кричать против нашей медлительности. Считают, что каждое движение вперед равносильно победе, а каждый потерянный день есть поражение. Я, покорный долгу, возлагаемому моими обязанностями, подчиняюсь подсчетам, и я должен хорошо взвешивать вопрос о расстоянии от Эльбы до наших резервов и собранные силы врага, которые мы можем встретить на такой-то и такой-то высоте... Я должен сопоставить наше прогрессирующее ослабление при быстром движении вперед с нашим увеличивающимся отдалением от наших ресурсов... Будьте уверены, что поражение одного из наших корпусов уничтожит престиж, которым мы пользуемся в Германии"38.
      Но когда Кутузов окончательно решился согласиться принять пост главнокомандующего в начинавшейся новой стадии войны против Наполеона, то он повёл дело так, что за все четыре месяца, какие ему оставалось прожить, ему ни разу не пришлось испытать неудачи, а его переговоры с прусскими властями, с прусскими городами, влияние его всегда умно обдуманных заявлений, уверений и обещаний на растерянное, колебавшееся население, запуганное долгим наполеоновским гнётом, было громадно. В эти критические первые четыре месяца 1813 г. на Кутузова-полководца ни разу не осмелился напасть неприятель, а Кутузов-политик мирно, без открытой борьбы одолел франкофильскую партию, ещё сильную при берлинском дворе и кое-где в стране.
      В течение четырёх месяцев заграничного похода Кутузов, старый и больной, явно чувствовал себя более независимым от двора, чем в течение всего похода 1812 года. Победитель Наполеона, спаситель России, кумир народа, он мог чувствовать себя минутами гораздо более царём, чем Александр. Приказы Кутузова исполнялись по всей России самым ревностным образом. В последние три дня декабря 1812 г., когда Кутузов перешёл через Неман, у него было всего готовых к бою 18 тыс. человек, но когда он вошёл в Калиш, а его генералы были им поставлены по Одеру, в начале и середине февраля 1813 г., то у него было уже больше 140 тысяч. Гениальный организатор, тарутинский создатель армии превзошёл в Калише самого себя. Он требовал (и получил!) ещё и согласие царя на формирование резервов численностью в 180 тыс. человек.
      И всё-таки король Фридрих-Вильгельм трусил и в смятении не знал, кому, кого и, главное, когда ему следует предать и продать: Наполеона Александру или Александра Наполеону. Боялся их обоих он так, что в один и тот же день иногда писал истинно верноподданнические письма обоим императорам. Но тут снова во всём блеске выступил на сцену Кутузов-дипломат. Он сообщил, что прямо пошлёт к Берлину Витгенштейна с войском, ласково при этом предупредив короля, что хочет его подкрепить. Фридрих-Вильгельм очень хорошо понял намёк... и покорился. Но Кутузов имел основание рассчитывать не на короля, а на немецкий народ, и он дожил до начала осуществления этих надежд. В первые месяцы 1813 г. немцы ещё медленно, но уже приходили в себя после долгого оцепенения, порождённого наполеоновским ярмом.
      В солдатском фольклоре весьма характерно отразилось первое время войны 1813 года. Украинские ратники сочинили, повидимому, именно в эти первые месяцы 1813 г. укоризненно-насмешливые стихи, обращенные к "прусам", или, иначе, "прусацьким головам": "Як Россия стала биться, - ты французу все дывывся, ты нейшов нам помогать, з нами славу добывать!" А вот когда Россия начала побеждать, то "прус" "на коленьки пав любенько" перед русскими, умоляя о спасении своих "прусацьких голов".
      Другая солдатская песня (великорусская) как бы дополняет украинскую: "Нутка, русские солдаты, станем немцев выручать! Немцы больно трусоваты, нам за них, знать, отвечать!"
      Так отражались в сознании русского солдата долгие колебания прусского короля: помогать ли Кутузову или не помогать и если помогать, то в какой мере? Песни сообщают, что "гость незваный к нам явился не во сне, а наяву, и тем изверг веселился, что жег Матушку-Москву". А другая песня полна гордой уверенности: "Нам не надобна и помощь, нам не нужны пруссаки"39.
      10 февраля 1813 г. Фридрих-Вильгельм III подписал наконец русско-прусский союзный договор. Правда, он поспешил сейчас же обмануть Кутузова и вместо следуемых 80 тыс. человек дал немного больше 55 тысяч. Остальных только обещал додать, но зато требовал от Кутузова ускорения похода, так чтобы Пруссия осталась уже за линией огня. Кутузов отказывался. Тогда король, доходивший в это время под влиянием страха до поступков полоумного человека, послал своего канцлера Гарденберга поговорить по душам с Кутузовым и обещать, что русский главнокомандующий получит в подарок имение, если согласится поскорее прикрыть Пруссию с запада, ускорив движение войск. Кутузов ответил, что и без этого подарка его детей и его самого "император не оставит"40.
      На короля приходилось махнуть рукой. Кутузов, игнорируя короля, уже обращался с воззваниями и прекрасно составленными призывами и сообщениями непосредственно к прусскому народу, к саксонскому народу (король Саксонии стоял на стороне Наполеона), к немецкому народу вообще, и эти воззвания, которые впоследствии клевреты Меттерниха приравнивали к революционным прокламациям, подняли дух немцев. Прусский народ окончательно стал в ряды бойцов против Наполеона.
      Французский император сформировал армию в 200 тыс. человек. Он имел перед собой снова своего старого противника, единственного, которому удалось в 1812 г. победить его. Берлин был освобождён войсками Кутузова 27 февраля 1813 года. Кутузов попрежнему не торопился делать то, что, по его мнению, должно было быть сделано лишь в своё время, и на советы Фридриха-Вильгельма обращал гораздо менее внимания, чем в декабре 1812 г. на желания Александра. Но не пришлось уже обоим полководцам - Кутузову и Наполеону - померяться силами. В конце марта старому фельдмаршалу стало трудно двигаться; в апреле он слёг, и ему встать уже не пришлось.
      Нужно сказать, что во время его болезни в конце марта и в течение всего апреля Александру, принявшему на себя полностью бразды правления армией, удалось всё-таки вопреки желанию фельдмаршала осуществить некоторые меры и отдать кое-какие приказы, вредоносно впоследствии, в мае, сказавшиеся под Лютценом.
      Ровно за месяц до смерти (28 марта 1813 г.) Кутузов лаконично и, конечно, не говоря о поведении короля, писал Логину Ивановичу Кутузову: "Берлин занять было надобно". И далее в том же письме прибавляет: "Я согласен, что отдаление от границ отдаляет нас от подкреплений наших, но ежели бы мы остались за Вислою, тогда бы должны были вести войну, какую вели в 1807 году. С Пруссией союза бы не было; вся немецкая земля служила бы неприятелю людьми и всеми способами"41.
      Кутузову не суждено было ликвидировать предстоявшие русской армии трудности и опасности, которые он предвидел в Вильне в декабре 1812 г. и которые выступили сразу же после его кончины. 28 апреля 1813 г. он скончался, а в мае уже произошла битва при Лютцене, за которой следовали Бауцен и Дрезден. "Простишь ли ты меня, Михайло Илларионович?" - "Я вам прощаю, государь, но Россия вам не простит". Этот разговор у смертного одра великого фельдмаршала о многом должен был напомнить Александру. Ему пришлось, можно сказать, уже на другой день убедиться, как трудно заменить Кутузова-стратега Витгенштейном, а Кутузова-дипломата Карлом Нессельроде.
      Но ореол кутузовского бессмертного триумфа 1812 г. был так могуч, что временные неудачи весны и лета 1813 г. были изжиты и быстро забыты к тому времени, когда осенью русская армия дожила до новых замечательных побед при Кульме и Лейпциге.
      ***
      В работе о 1812 годе, при анализе сражений, данных Кутузовым, при выявлении его творчества, например, совсем особого использования партизанского движения, организации "малой войны", мы попытаемся выявить стратегический гений Кутузова в его характерных чертах. Здесь, в предлагаемой общей характеристике, достаточно сказать, что и в тактике борьбы "на истощение" и в тактике сокрушительных ударов Кутузов прибегал к замечательно искусному варьированию военных приёмов, и поэтому нелепо его стратегию связывать с фридриховской "тактикой измора" или наполеоновской тактикой "сокрушительных ударов". У него была своя собственная, кутузовская, тактика, мощь которой состояла именно в том, что он прибегал на войне к самым неожиданным и разнообразным приёмам (что ему так удалось, например, в Турции в 1811 г.).
      Но в чём он был велик - это в том, что в 1812 г. он безошибочно угадал, до какой степени тактика армии, непрерывно преследующей противника и не дающей ему передышки то малыми, то крупными нападениями, и есть основное средство, которое вернее всего (и даже скорее всего) истребит "великую армию". Высокий талант стратега был не только в этом, но также и в том, что Кутузов понял, до какой степени этому его методу ведения войны соответствует, как наиболее дееспособное средство, применение в широчайших размерах "малой войны". Именно эта его собственная, кутузовская, тактика и уничтожила лучшую тогдашнюю армию западного мира и лучшего тогдашнего полководца западного мира.
      Партизанская война до начала и в первой стадии развития контрнаступления и партизанская война, уже обращавшаяся в "малую войну", или, точнее, соединявшаяся с ней в ноябре, - это понятия, не вполне совпадающие. "Малая война" велась небольшими, а иногда и довольно крупными отрядами армии, которым Кутузов давал часто очень серьёзные задания. Эти отряды вступали в прямую связь с партизанскими отрядами (например, с большим отрядом крестьянина Четверикова и др.), и их совместные действия кончались обыкновенно достижением весьма положительных результатов. Эта "малая война" - одно из проявлений творческой мысли Кутузова.
      Среди героев русского народа, спасавших его в самые грозные времена, наш великий вождь назвал и имя Кутузова42. Русский народ, победивший Наполеона и ниспровергший затем его хищническую империю, нашёл в Кутузове достойного представителя. Во всей полноте его достижения могут быть оценены лишь в тесной связи со всем комплексом военных действий 1812 г., где будет идти речь о времени, когда биография Кутузова и история русского народа сольются в одно неразрывное целое. Здесь, в этой сжатой характеристике, лишь намечены этапы его жизни, названы главные вехи пути, по которому он шёл к историческому бессмертию.
      Любимец народа, любимец армии, национальный русский герой умер в ореоле немеркнущей славы. В солдатской песне, сочинённой на смерть Кутузова, говорится о закатившемся солнышке: "Как от нас ли, от солдатушек, отошел наш батюшка, Кутузов-князь!.. Разрыдалося, слезно всплакало войско русское, христианское! Как не плакать нам, не кручиниться, нет отца у нас, нет Кутузова!" Очень показательно, что прежде всего они вспоминают Царёво Займище: "А как кланялся он солдатушкам, как показывал седины свои, мы, солдатушки, в один голос все прокричали ура! С нами бог! и идем в поход, припеваючи". С Кутузовым всё было легко: "Ах, и зимушка не знобила нас и бесхлебица не кручинила: только думали, как злодеев гнать из родимые земли русские". Но русский солдат помнит, что и сам Кутузов, как и его солдаты, служил Родине: "И клянемся все клятвой верною послужить вперед, как служили с ним!"43.
      ***
      Стратегия Кутузова одолела грозного врага под Бородином, создала затем и гениально проведённое контрнаступление, "загубившее Наполеона", как глубоко правильно отметил товарищ Сталин. А геройское поведение регулярной армии при всех боевых встречах с неприятелем, деятельная помощь партизанской войны, народный характер всей войны в целом, глубоко проникшее в народ сознание справедливости этой войны - всё это создало несокрушимый оплот, твёрдую почву, на которой возникли, развились и привели к победоносному концу стратегические комбинация Кутузова.
      Военные писатели, делавшие попытки сформулировать, в чём заключались наиболее характерные черты стратегического искусства Кутузова, нередко начинали с указания на его "осторожность". Как мы уже отметили, осторожность вовсе не была чертой, сколько-нибудь свойственной природному характеру полководца. И в офицерских и в генеральских чинах он нередко шёл именно там, где дело касалось непосредственно и лично ему грозящей опасности, на такой отчаянный риск, который вызывал не только восхищение со стороны солдат, но и некоторое беспокойство и нарекания со стороны ответственных начальников. Храбрецов в русской армии и при Румянцеве и при Суворове было всегда более чем достаточно, а Кутузов нужен был армии не только из-за своей бестрепетной готовности встретить смерть лицом к лицу. Но с того момента, когда ему стали поручать самостоятельные военные операции, Кутузов неизменно обнаруживал замечательную способность не только удерживаться от самых соблазнительных порывов, если желанная цель была сопряжена с серьёзным риском, но и умение твердо обуздывать увлечения своих подчинённых. Когда, командуя левым крылом в разгар штурма Измаила, он запросил у Суворова подкрепления, то это он сделал вовсе не потому, что находился в безвыходном положении. Напротив, после отказа Суворова он продолжал свои действия, и в конечном счёте левое крыло оказалось победоносным. Но подкрепление, в котором ему было отказано, обеспечивало его операцию от риска неудачи, и Кутузов предпочёл достигнуть намеченной цели с промедлением и не рисковать (быть снова отодвинутым турецким натиском.
      Широта кругозора, умение предвидеть и решительность в осуществлении намеченного замысла сочетались у Кутузова с другими характерными для него свойствами: разумной осторожностью, способностью трезво оценить сильные и слабые стороны противника и умением всегда ставить в каждый данный момент ясную и строго определённую цель. Когда ряд нелепых распоряжений и вмешательств абсолютно ничего не смыслившего в военном деле австрийского императора Франца и вполне достойных своего монарха генералов вроде Вейротера и Макка поставил Кутузова в октябре 1805 г. в совершенно отчаянное положение, то, по позднейшим отзывам даже неприятеля (наполеоновских маршалов), необходим был высокий уровень и моральных качеств войск и стратегического искусства их руководителя, чтобы избавиться от грозившего разгрома и сдачи на капитуляцию.
      Дипломат (и писатель) Жозеф де Местр в своём служебном донесении сардинскому королю восторгался действиями Кутузова, который шёл от Инна к Ольмюцу в течение сорока дней, не только отбиваясь от наседавшего неприятеля, но и временами переходя к очень активным действиям: "Во время этого отступления генерал Кутузов дал пять замечательных сражений: первое на Эмсе 16 октября, второе - на Ламбахе 19-го, третье - между Штренбергом и Амштеттеном 24 октября, четвёртое - у Кремса на Дунае 12 ноября (под Дюренштейном. - Е. Т.) и пятое - 15 ноября на пути от Кремса в Брюн (под Шенграбеном. - Е. Т. )". Жозеф де Местр прибавляет, что "военная история не знает ничего подобного"44.
      И Кутузов не только совершает в самом деле свой изумительный поход от Кремса к Цнайму, от Цнайма к Ольмюцу и спасает русскую армию из жестоких наполеоновских клещей, уже готовых её сдавить, но делает это, одерживая после первых двух столкновений ряд крупных успехов - под Амштеттеном, под Дюренштейном, - и без всяких колебаний прибавляем - под Шенграбеном, потому что именно здесь русская армия была спасена мыслью Кутузова и геройством Багратиона и его отряда от самой страшной опасности - почти неминуемой капитуляции. Поэтому Шенграбен, где весь ноябрьский день Багратион со своими шестью с половиной тысячами отбрасывал атаки Мюрата, у которого было в четыре раза больше сил, может быть назван успешным выполнением такого поручения, которое, кроме русских, едва ли кем-нибудь могло быть выполнено. Правда, из 6500 человек у Багратиона уцелело немногим больше половины, но вся русская армия была спасена. Эта точная и строго ограниченная цель была достигнута, потому что ни после амштеттенской победы, ни после серьёзного поражения маршала Мортье под Дюренштейном Кутузов не увлекался рискованными советами и своекорыстными подстрекательствами со стороны австрийцев, а продолжал планомерно своё отступление и благополучно его закончил.
      С этим свойством Кутузова связана и его способность не увлекаться слишком широкими замыслами и воздушными замками в постановке основных целей войны. Здесь громадные дарования Кутузова-дипломата как нельзя более помогали расчётам Кутузова-стратега. Таким он был, помогая Суворову в крымских делах, таким он был в войну с турками в 1808 - 1812 гг., когда Александру I представлялось весьма возможным делом овладение Константинополем.
      В единственном случае, именно в 1812 г., Кутузов был согласен с постановкой цели самой широкой, фундаментальной победы над противником. Он твёрдо был уверен, что прочного мира с Наполеоном у России быть не может и что спокойствие и длительная безопасность России требуют не только освобождения России от нашествия, но и низвержения хищнической империи, покорившей континентальную Европу и уже стоявшей на Висле и на Немане. Но именно поэтому он требовал, чтобы Александр, ставя перед собой подобную цель, отдавал себе отчёт в трудности предстоящей борьбы. Он требовал, чтобы готовились к очень долгому и грозному единоборству, к новым отчаянным схваткам.
      В триумфальные дни своих великолепных четырёхдневных побед под Красным, в ноябре 1812 г., о чём Кутузов говорит с пленным де Пюибюском? О том, есть ли надежда, что французский сенат наконец воспротивится военному деспоту и не даст ему возможность продолжать бесконечную войну.
      Кутузов явно считал внутренний переворот во французской империи (если бы он был сколько-нибудь возможен) более скорым и уж поэтому более желательным способом достигнуть основной цели войны - низвержения наполеоновского владычества, - чем окончательная военная победа. Но именно несбыточность этой мечты делала в соображениях Кутузова абсолютно необходимым продолжать войну, вплоть до победоносного низвержения опасного противника. Кутузов лишь хотел, чтобы народы, которых пойдёт освобождать русская армия, и сами деятельно участвовали в своём избавлении от ярма.
      Как верховный распорядитель армии, Кутузов принадлежал к числу тех полководцев, которые придают громадное значение своевременной организации резервов, и он мирился с промедлениями, отсрочками, отказом от использования намечаемого или даже уже одержанного успеха, если не видел за собой достаточных резервов. За внешними эффектами он никогда не гнался. Одержав самую блестящую победу над турками под Рущуком в 1811 г., он сейчас же из Рущука ушёл, как это и следовало по его сложным стратегическим и дипломатическим соображениям. В этом отношении он решительно не походил на таких полководцев, как, скажем, Карл XII, которому все разумные люди его штаба вроде Гилленкрока, или графа Пипера, или даже Реншильда неоднократно советовали отступить к Днепру или за Днепр, но который ни за что не хотел совершить этот спасительный шаг, чтобы в Европе не сказали, что он уже не наступает, как всегда, а отступает. Не походил Кутузов и на Наполеона, который тоже неоднократно во имя подобных же эфемерных и тщеславных соображений совершал порой очень рискованные действия. Все его высказывания и, что важнее, все его действия всегда сводились к тому, что основная цель полководца - выиграть войну и что сравнительно с этой задачей выигрыш или проигрыш отдельной битвы и потеря или возвращение того или иного города являются делом второстепенным. Ведь в чём было разногласие между Кутузовым, с одной стороны, и обоими императорами, Францем и Александром, и их советчиками - с другой, в роковые дни, предшествовавшие Аустерлицу? Кутузов предлагал уйти в Рудные горы и там отсиживаться, ожидая эрцгерцога Карла с юга и пруссаков с севера на подмогу. Война, конечно, затянется на месяцы, но весной возможно ждать успеха. Другими словами, лучше с известным промедлением победить, чем безотлагательно быть поколоченным.
      Но Александр, бездарный австриец Вейротер, легкомысленный, ничтожный, смотревший на Кутузова сверху вниз Пётр Долгоруков слышать ничего не хотели об отступлении. И катастрофа произошла. Кстати заметим, что все эти пылкие воители, развязно спорившие с Кутузовым, в день Аустерлица уцелели, а ранен был, и довольно опасно (в щёку), только старый Кутузов.
      К числу главных достоинств Кутузова как полководца должно отнести умение выбирать нужных людей, хороших исполнителей его предначертаний, и вместе с тем таких, которым можно было бы поручать трудные задания и надеяться на их самостоятельные шаги в случае необходимости принятия внезапных решений при сложившейся обстановке, иногда совершенно неожиданной.
      Выше было отмечено, что Кутузов во время своего контрнаступления широко пользовался так называемой "малой войной", то есть посылкой отдельных отрядов иногда на далёкие поиски, с конкретными боевыми поручениями. Эти отряды действовали очень часто (но далеко не всегда) в соединении с партизанскими отрядами. Единая мысль и единая воля, воля фельдмаршала, управляла и регулярными армиями и партизанами. Ближайшие помощники и сподвижники Кутузова, вроде Коновницына, Дохтурова, Милорадовича и других, вспоминали впоследствии с особенной любовью отличительную черту кутузовских приказов: необычайную ясность, краткость, удобопонятность. Эта драгоценная черта приводила к тому, что и рядовой, участвовавший в деле, отчётливо понимал основную стратегическую цель и тактические движения, хотя сплошь и рядом никто всего этого сколько-нибудь детально не объяснял. Эта черта ещё более тесно сближала организм армии с её "мозгом", то есть Кутузовым и его штабом, и ещё более крепила любовь и доверие русского войска к её вождю, в котором оно видело олицетворение спасения и торжества России.
      Кутузов обладал более обширным военным образованием, чем Пётр I и даже Румянцев, и уступал в этом отношении, может быть, лишь Суворову. Но так же, как и эти его предшественники и старшие современники, он строил свою стратегию и тактику совершенно независимо от всего, что он мог вычитать у западноевропейских авторов, например, в мемуарах Фридриха или в сочинениях о войнах Фридриха. Если немецкие теоретики в духе Клаузевица и его школы (например, Ганс Дельбрюк) не понимают и не признают Кутузова, то прежде всего потому, что его искусство не вмещается ни в одну из созданных ими схем. Имеются, по их убеждению, две стратегии: одна Фридриха II, а другая Наполеона. Школа Фридриха учит тому, что в трудной войне можно достигнуть успеха стратегией затягивания военных действий и тактикой "измора". И есть наполеоновская стратегия и сопряжённая с ней тактика нанесения молниеносных сокрушительных ударов. Но Кутузов решительно нарушает стройность и простоту этой классификации. Сегодня он действует отступая, - например, при долгом отступлении в Ольмюц - и вызывает характерную похвалу маршала Мармона, сказавшего, что это отступление не только геройское, но и "классическое", а завтра начинает и выигрывает самым блестящим образом четырёхдневный бой под Красным, очень напоминающий сокрушительные удары Наполеона под Аустерлицем, или Иеной, или Ваграмом. Сегодня он одерживает уничтожающую победу над турками в Рущуке, а завтра начинает изводить турок многомесячным измором. Конечный успех бывает у него полным или частичным, но поражений Кутузов не знает (аустерлицкое несчастье произошло именно потому, что в тот день и в предшествующие дни Кутузов был главнокомандующим лишь номинально).
      Кутузов всецело принадлежит к русской школе стратегии. Подобно другим трём замечательным русским полководцам XVIII столетия - Петру I, Румянцеву и Суворову, - Кутузов обнаруживал свои богатые природные дарования решительно вне какой-либо зависимости от влияния военных теорий и образцов полководческого искусства Запада.
      Пётр I очень мало чему "учился" у Карла XII. И уж если говорить о стратегии, диаметрально противоположной полководческому "искусству" шведского воителя, то это именно стратегия Петра.
      Румянцев и Суворов не только хорошо знали принципы военного учения Фридриха II, но даже воевали с ним, и не только воевали, но частенько и колотили его войска, однако ни в войне 1770 - 1774 гг., ни в каких иных походах их даже самый придирчивый глаз не найдёт и признака влияния стратегии прусского короля. О Суворове можно было сказать, что в нём всегда жило одновременно и инстинктивное и вполне сознательное отталкивание от столь модного в тогдашней Европе "фридерицианства", и, подобно многим другим мнимо беспечным прибауткам Суворова, его слова о том, что он не пруссак, а природный русак, имели вполне определённый, весьма серьёзный смысл. Полководческий гений Суворова развивался самобытно, и он создал свою "науку побеждать". Не Фридриху II, которого, по его собственному признанию, после семи лет тяжкой войны только совсем непредвиденный случай (смерть Елизаветы) спас от полной гибели, было учить русских полководцев науке побеждать.
      Казалось бы, поскольку конечный военный успех служит обыкновенно наиболее существенным и убедительным мерилом целесообразности распоряжений и одарённости полководца, высокий талант Кутузова должен был быть признан и врагами и друзьями его. Он и был признан, и всякий раз, когда нужно было выйти из трудного положения, к Кутузову обращались. Нехотя, скрепя сердце делал это и царь. Но справедливой оценки своих стратегических достижений и подробного анализа их характерных черт Кутузов ни от современников, ни от ближайших поколений так и не дождался. Даже Суворову судьба не дала выявить свой гений так полно, как выявил свой гений Кутузов, которому пришлось и командовать громадными армиями, разбросанными на больших пространствах, и вести войны, от которых зависели честь и спасение государственной независимости России, и стать "вождем спасения", как назвал его Жуковский в своей "Бородинской годовщине".
      С каким умилением немецкие военные историки описывают в качестве счастливого открытия проведение Гельмутом Мольтке принципа, гласящего, что войска должны двигаться отдельно друг от друга, а на врага ударить сразу, всем вместе: getrennt marschieren, - vereint schlagen! И ведь никто из них не пожелал вспомнить, что первым стратегом нового времени, за полстолетия до Мольтке, систематически проводившим этот принцип с полным успехом, был именно Кутузов, у которого не только в турецком походе 1811 г., но и в России в 1812 г. и даже в Пруссии и Саксонии в 1813 г. маршировали не армиями и не корпусами, а полками и временами чуть ли не ротами, что облегчало и снабжение их, и заботливое наблюдение за ними, и подготовку их к боевым столкновениям с неприятелем. А в решительный момент происходило нужное для удара соединение. Кутузов придавал большое значение редутам и вообще инженерной подготовке намечаемого поля битвы, и прежде всего это нужно сказать о Бородине. В данном случае Кутузов как бы следовал заветам Петра I.
      Задолго до известного предостережения Наполеона, которое несколько раз давалось им в назидание его маршалам и генералам ("Помните, когда вы обходите неприятеля, что он в это самое время может обойти вас"), Кутузов вполне самостоятельно держался этого взгляда и извлёк из этого стратегического правила все нужные последствия. Наполеон имел случай убедиться, что Кутузов вообще в совершенстве постиг всю премудрость, касающуюся охраны армии от обхода, когда Кутузов через семь дней после занятия французами Москвы благополучно вошёл в Красную Пахру, а затем двинулся к Тарутину и уже к 20 сентября был в Тарутине, в полной безопасности от обхода. И не только сам Наполеон, но и его историки, как французские, так и немецкие, никогда не узнали, что значение стратегического обхода и борьба против него продуманы Кутузовым давным-давно, задолго до гениального флангового марша в Красную Пахру и оттуда в Тарутино. Глубоко проникновенный выбор Кутузовым бородинской позиции на возможно далёком расстоянии от Москвы обеспечил успех этого марша и лишил Мюрата с авангардом, да и всю армию Наполеона возможности совершить обход кутузовских войск.
      Одной из наиболее характерных особенностей Кутузова, как полководца, была всегдашняя забота, во-первых, о резервах и, во-вторых, об организации и обеспечении снабжения армии всем необходимым. Он старался по возможности не отрываться далеко ни от резервов, ни от обоза, хотя это, естественно, замедляло движение армии, и на примере Наполеона он видел, что никакие успехи, которые может сулить быстрое продвижение армии, не могут вознаградить за роковые последствия оторванности от резервов и от средств снабжения. Разговаривая в ноябре 1812 г., после сражений у Красного, с военнопленным офицером де Пюибюском, Кутузов категорически утверждал, что Наполеон погубил свою армию тем, что не остановился в августе 1812 г. в Смоленске. Конечно, это не значит, что Наполеон не потерпел бы дальше окончательного поражения, но оно не было бы таким уничтожающим. Такова, очевидно, мысль фельдмаршала.
      И здесь же отметим, к слову, ещё одну счастливую особенность ума Кутузова: он превосходно понимал основные свойства интеллекта и характера своего противника, назывался ли этот противник Мулла-пашой Виддинским, или Измаил-беем, или верховным визирем, или Мюратом, или Наполеоном. Только что сказав де Пюибюску, что Наполеон погубил себя, не оставшись в Смоленске, Кутузов столь же решительно прибавил, что ожидать от Наполеона, чтобы он (в августе) остановился в Смоленске, - значит не знать Наполеона: "Всё, что требует времени, осмотрительности и забот о деталях, не может иметь места в его намерениях"45.
      В том-то и дело, что светлый, не предвзятый, проницательный взгляд Кутузова очень хорошо постигал и сильные и слабые стороны противника, а Наполеон не только недооценивал, но и решительно не понимал разносторонних и громадных умственных ресурсов и замечательных политических и стратегических дарований старого фельдмаршала. Войну Наполеона, предпринятую против России, Кутузов считал какой-то дикой странностью, своего рода безумием. Эти слова победоносного фельдмаршала в ноябре 1812 г. должны были прозвучать как роковой приговор в ушах французского офицера, потому что Кутузов прибавлял: "Вы уже не можете более противопоставить мне ни кавалерию, ни артиллерию"46.
      Одна из самых могучих и самых счастливых особенностей интеллекта Кутузова заключалась в том, что никогда он не был и не ощущал себя только полководцем, дающим сражения, или только дипломатом, ведущим переговоры, или только государственным человеком - правителем и устроителем большого края. Помогая Суворову и Потёмкину в Крыму в 80-х годах XVIII в., он сегодня воюет с татарскими партиями, завтра ведёт с ними переговоры, послезавтра административно устраивает территорию, последовательно переходящую под власть России, а потом, когда это оказывается нужным, опять обращается к мечу и опять к дипломатии. Когда в порядке опалы в октябре 1806 г. его назначают киевским военным губернатором или на такую же должность в Литву в июле 1809 г., то он, вводя упорядоченную администрацию, преследуя злоупотребления, в то же время успешно и умело и в Киеве и в Вильне считается с национальными стремлениями и обезвреживает планы Наполеона вызвать восстания или брожения в польском и литовском населении, с полным успехом пуская для этого в ход всю тонкость своего ума и дипломатические свои таланты, потому что ни в тильзитские, ни в эрфуртские дружеские излияния обоих императоров он не верит и знает, какая угроза висит над русскими западными губерниями и Литвой со стороны наполеоновского герцогства Варшавского и как ловки тайные агенты Наполеона в Литве, подсылаемые из Парижа и из Варшавы. Когда он получает очень замысловатое поручение - ликвидировать многолетние ошибки и всякие вольные и невольные неудачи слабых и неспособных своих предшественников и закончить больше пяти лет длившуюся турецкую войну, то здесь всякий осведомлённый и беспристрастный человек не знает, кому больше удивляться - гениальному полководцу, искуснейшим манёвром то на левом, то на правом берегу Дуная надломившему, а потом разгромившему турецкую армию под Рущуком и после Рущука, или же несравненному виртуозу дипломатического искусства, который сослужил России такую службу Бухарестским миром.
      Эта разносторонность ума и дарований позволяла Кутузову выискивать такие неожиданные средства, прибегать к таким ресурсам и достигать таких результатов, которые другим не приходили и в голову. Предупредить войну, пока она ещё только угрожает, или поскорее её окончить, если есть хоть какая-нибудь возможность достигнуть желаемых результатов мирными переговорами, - вот черта, очень характерная для Кутузова.
      К чему, собственно, если не считать нескольких второстепенных политических и коммерческих успехов, сводилось основное достижение кутузовской миссии в Константинополе в 1793 - 1794 годах? К тому, что турки убедились не только в ненужности, но и в опасности для них политической дружбы с Францией. Этим была предупреждена и, во всяком случае, надолго отсрочена война и ликвидировалось неспокойное положение на Чёрном море. Такую же трудную и очень в тот момент нужную роль сыграл Кутузов и во время своего внезапного командирования Павлом I в 1798 г. в Берлин в качестве чрезвычайного посла. Русское правительство крайне недовольно было сепаратным миром Пруссии с Францией, заключённым в Базеле в 1795 году. Но Кутузов понял свою миссию так, что выгодней не углублять, а, скорее, ликвидировать это чувство раздражения и неудовольствия. Это ему вполне удалось, и опасное в тот момент охлаждение было ликвидировано без вреда.
      Только что нами было отмечено, что Кутузов там, где это было возможно без ущерба для интересов и для чести России, стремился не только предупреждать, но по возможности и сокращать военные действия и достигать намеченных результатов, уже не прибегая к силе оружия. Воюя ли с Турцией или с Францией, Кутузов не переставал думать о том, нельзя ли для сокращения войны использовать внутреннее положение страны противника. Необыкновенно показательна в этом смысле беседа Кутузова с уже упомянутым пленным французским офицером де Пюибюском о том, возможно ли ждать в самой Франции решительного выступления против Наполеона, которое сломило бы его власть и, во всяком случае, лишило бы его возможности продолжать войну.
      Передавая в точности (в диалогической форме) эту беседу с Кутузовым, шедшую на французском языке, де Пюибюск отмечает, что фельдмаршал дважды затрагивал вопрос о возможной будущей роли "охранительного сената" в борьбе против бесконечного самовластия императора и против новых и новых рекрутских наборов. Тут словца "le senat conservateur" следует переводить не "консервативный", а "охранительный" сенат, то есть охраняющий конституцию. Кутузов знал, что это официальный титул сената, учреждённого Наполеоном. Этот сенат состоял из назначаемых фактически императором подобострастных чиновников, да и "конституция", которую они были призваны "охранять", заключалась лишь в юридическом оформлении бесконтрольной власти самодержца.
      Очень поучительно отметить, что Кутузов в ноябре 1812 г. на полях битвы под Красным уже думал о низвержении власти Наполеона во Франции как о единственно возможном и желательном исходе войны. Он вовсе не считал таким исходом одно лишь изгнание агрессора из России. Кутузов только допытывался у своего собеседника, есть ли какая-нибудь надежда, что сенат отважится на такое революционное выступление, пока оно ещё сопряжено с риском жизни для сенаторов, то есть, другими словами, пока ещё русская армия не вошла в Париж. Де Пюибюск мог ответить на этот вопрос лишь отрицательно.
      Замечательно, что Кутузов, широко осведомлённый в европейских делах политик и дипломат, совершенно правильно предугадал, что без формального, по крайней мере, вмешательства сената дело низвержения владычества Наполеона не обойдётся.
      Формальное низложение династии Бонапартов и было совершено именно через посредство этого самого "охранительного сената". В апреле 1814 г. - но, конечно, только когда русские вошли в Париж - покорный сенат под водительством Талейрана сейчас же поспешил беспрекословно исполнить волю победителей. Предсказавший и как бы подсказавший это сенату ещё в ноябре 1812 г. на кровавых полях Красного и так много сделавший для достижения этого результата старый русский полководец уже лежал тогда в могиле.
      Не мудрствуя лукаво, скромный, очень несчастный, производящий впечатление безусловно правдивого человека, французский офицер де Пюибюск передаёт слова Кутузова в первом лице, и в примечании мы даём, таким образом, подлинную французскую речь Кутузова, а здесь, в тексте, лишь русский перевод. "Он (Кутузов) спросил у меня: "В случае, если Наполеон ускользнёт на Березине, настолько ли преданна ему Франция, чтобы ещё предоставлять ему свою кровь и свои богатства? Будет ли благоприятствовать сенат новым наборам и покажет ли он себя более привязанным к Наполеону, чем к интересам нации?.." После того как вопрос, относящийся к сенату, был мне задан повторно, его превосходительство (Кутузов) прибавил: "Бели я не ошибаюсь, охранительный сенат должен бдить над правами и интересами французской нации. Могу ли я игнорировать то, что вы мне только что сказали о её нежелании способствовать честолюбивым проектам, которые лишь увеличивают народные бедствия? Ведь одна из самых прекрасных функций, которые человек обязан выполнить, и составляет обязанность ваших сенаторов? Как вы думаете, какое положение они займут, если Наполеон сможет возвратиться в Париж?"47. Приведя эти слова русского фельдмаршала, де Пюибюск с грустью