Чжан Гэда

Татаро-монгольское нашествие

29 posts in this topic

Очень печально, что из новых школьных учебников по истории хотят исключить термины "татаро-монгольское нашествие" и "татаро-монгольское иго". Делается это из соображений политкорректности, но выдает дремучую безграмотность авторов идеи - современные татары Сибири и Казани - это иной народ, к татаро-монголам не имеющий прямого отношения (с крымскими сложнее - они, в основном, происходят от тех самых, начавших знакомство с Русью на Калке в 1223 г.).

 

Кроме того, сильно популяризуется евразийская блажь о том, что "был союз Руси с Ордой" и это было великим благом для русских. О всяких фриках молчу вообще - в пристойном месте говорить о них - моветон.

 

Предлагаю тут поднять этот вопрос, чтобы было понятно, ЧТО же было в те годы на самом деле?

2 people like this

Share this post


Link to post
Share on other sites


532057_original.jpg

Это череп русского воина, найденный недавно во Владимире при вскрытии санитарного захоронения времен монгольского нашествия. На черепе видны три травмы, две не смертельные, первая от стрелы, вторая от сабли и лишь последняя, смертельная в висок от булавы. Воин, истекая кровью, бился до последнего...

Однако, данные последних археологических открытий вряд ли попадут в путинский "единый учебник по истории", в котором сами понятия "татаро-монгольское иго" и "татаро-монгольское нашествие" стыдливо заменены безобидной травоядной "системой зависимости русских земель от ордынских ханов". И это несмотря на то, что словосочетание "татарское иго" впервые появилось аж в 1660 году (в "Сказании о Мамаевом побоище"). Однако идеологическая целесообразность в очередной раз взяла верх над здравым смыслом и исторической правдой. Уж очень не хочется власти и ее евразийским приспешникам признавать, что русские дрались с татарами, превосходящими русских числом, по сути один на один, без союзников. Вот видимо и решили современных татар (потомков волжских булгар) и среднеазиатских гастарбайтеров не обижать. Евразийцы и Фоменко рукоплещут.

Наконец-то их фантасмагории о союзе Руси и Орды, отрицания факта нашествия и последующего за ним татаро-монгольского ига приняты в качестве официальной исторической доктрины. А что до истины - им плевать.

Что ж. Вернемся однако в реальность. А реальность такова: в последние несколько лет были обнаружены несколько так называемый санитарных захоронений времен "Западного" похода Батыя на Русь, которые красочно демонстрируют какой это был "союз". Но сначала, для затравки, цитата из Льва Николаевича Гумилева ("В какое время мы живем"):

Углич не сопротивлялся татарам. Все население попряталось в лесу, за исключением купцов, которым жалко было бросать свое имущество и которые заключали соглашение с татарами о выплате небольшой контрибуции лошадьми и продуктами в обмен на пайдзу - охранную грамоту от татар. Так уцелел Углич, и не он один, уцелела Кострома, Тверь, Ярославль - все города по Волге уцелели именно потому, что они заключили мир с татарами и монголами. Какое там завоевание! Какое там иго - не было его!

К Ярославлю мы еще вернемся. Итак,

Владимир
539163_original.jpg

Летом 2011 г. сотрудниками «Владимирского областного центра археологии при ВлГУ» были проведены исследования на участке строительства по ул. Златовратского д.1. Впервые было обнаружено массовое захоронение большого количества людей, с огромной долей вероятности, погибших в результате осады города монголо-татарами в феврале 1238 г.
Захоронение было осуществлено в хозяйственной яме внутреннего двора древнерусской усадьбы, сожженной во время взятия города. Об этом свидетельствует большое количество элементов сгоревших деревянных конструкций и зерна, также найденных в этой яме.

Общее число погребенных – не менее 50 человек. Из них не менее 36 – взрослые, возраст которых 20-25 – 40-50 лет. 13 – дети и подростки (28% от общего числа погребенных), от новорожденных (до 3 месяцев) до детей 11-12 лет. 1 – подросток возрастом от 12-15 лет. Травмы у детей сравнимы по характеру с травмами взрослых, но единственным типом травм являются переломы костей черепа. Практически все детские черепа находятся во фрагментированном состоянии.

Обращает на себя внимание половой состав: количество мужчин чуть больше (53%), чем количество женщин (47%), что косвенно подтверждает отсутствие врагов в захоронении, поскольку примерно соответствует обычной пропорции полов русского горда. Особенностью данного захоронения является практически полное отсутствие людей пожилого возраста, что отличает данное захоронение от захоронений так называемых "палеонтологических" (курганных). Анализ полученных данных позволяет заключить, что в представленной выборке также довольно обычное для Владимира тех времен соотношение взрослого и детского компонента.

532745_original.jpg

Череп женщины-славянки 30-40 лет, настигнутой и убитой всадником сзади (рубленная рана).

Следует отметить, что данное захоронение характеризуется очень высоким процентом травм, несовместимых с жизнью. Характер травм позволяет однозначно интерпретировать их как полученные в результате нападения отряда вооруженных всадников.

Все травмы могут быть разделены на 2 большие группы рубленые и колотые, нанесенные острыми предметами, и переломы костей черепа при действии тяжелого тупого предмета. У мужчин преобладают рубленые, у женщин и детей раны тяжелым тупым предметом. Травмирующий предмет был небольшого диаметра (около 5-6 см), но большой разрушительной силы, по-видимому, тяжелый, что вызывало сквозной пролом костей черепа (предположительно, булава или палица).

Обнаружены останки воина славянского антропологического типа, у которого помимо рубленого удара (саблей), не ставшего смертельным, отмечена не смертельная рана, нанесенная небольшим заостренным предметом (стрелой), а также смертельный перелом костей черепа в височной области, череп в результате удара был разрушен до глазного яблока (см. фото сверху и снизу). Количество и характер травм воина доказывает отчаянную стойкость, упорство и героизм защитников города. Жители похоже понимали, что обречены, но не сдались, спасая свою жизнь.

539407_original.jpg

У многих погребенных на черепах отмечены сразу 2 травмы, каждая из которых могла быть смертельной. Такая ситуация возможна, если практиковалось «добивание» жертвы.
У детей единственным типом травм во владимирском захоронении являются переломы костей черепа.


539808_original.jpg

Таким образом, можно провести реконструкцию трагических событий, следствием которых стало появление массового единомоментного захоронения в санитарных целях. Очевидно, что имело место нападение хорошо вооруженного отряда всадников (рубленные раны нанесены сверху), в задачу которого входило тотальное истребление населения.
Все останки относятся к славянскому антропологическому типу, свойственному городскому населению Владимира.

По всей видимости, часть захоронения пострадала и была случайно уничтожена в ходе строительства жилого дома в 60-е годы.

Монгольская версия нападения подтверждается (в том числе) находками большого количества уникальных наконечников стрел (стрела-вилка), используемых только степняками. А также появлением признаков присутствия татар в более позднем по хронологии культурном слое (см. ниже, усадьба на ул.Гагарина)

533212_original.jpg

Монгольская стрела-"вилка"

533372_original.jpg

Русские стрелы

540110_original.jpg

Город отчаянно сопротивлялся, но был обречен, поскольку основные силы (дружина) были стянуты Владимирским князем Юрием Всеволодовичем к реке Сить для решающего сражения, которое состоялось 4 марта 1238 года и было русскими проиграно.

Татарское присутствие на завоеванных землях (Владимир)

540489_original.jpg

В 2005 году во Владимире в районе ул.Гагарина, д.2 вышеуказанной группой владимирских археологов была обнаружена сгоревшая татарская усадьба, свидетельствующая о присутствии богатой татарской семьи (по всей видимости, наместника). Усадьба построена в самом "престижном" для того времени районе Владимира (в данном районе найдено самое большое количество кладов). По словам археологов это "владимирская рублевка XIV века". По характеру находок с огромной долей уверенности можно утверждать, что в усадьбе проживал ордынский татарин, поскольку найденные предметы никогда не использовались русскими и русские ими не торговали.

К найденным предметам относятся:
1) фрагмент стеклянного кубка, изготовленного в Сирии (г.Алеппо, XIII-XIV век) в стиле "мамлюк"

541121_original.jpg

2) фрагмент фляги с тисненным орнаментом в форме "калыпе", изготовленный в Хорезме (XIV век), распространенной в Средней Азии и странах Востока

541355_original.jpg

3) чаша или блюдо из керамики "Цзюнь-яо", Китай XII-XIII (первые находки подобной посуды на территории Восточной Европы)

541567_original.jpg

4) фаянсы (кашинная керамика с непрозрачной поливой) типа "Минаи" (Иран, XIII-XIV век) с арабской вязью и полуфаянсы (кашинная керамика с прозрачной поливой), производство - Ближний Восток (XIII-XIV век), люстровые полуфаянсы с росписью кашином (XIII-XIV век).

541774_original.jpg

Кашинная керамика является уникальным "маркером" ордынцев (татаро-монгол), поскольку она всегда сопутствует их (и только их) присутствию. Данный тип керамики очень ценился в исследуемый период в Орде и богатые татары привозили/увозили ее с собой на всей протяженности всей своей миграции и расселения.

Ярославль

Теперь вернемся к Ярославлю, в котором по словам евразийца Л.Н. Гумилева не было ни ига, ни завоевания

540225_original.jpg


Экспедиция Института Архиологии РАН под руководством А.В. Энговатовой в 2004-2005 году раскрыла ряд санитарных захоронений в историческом центре Ярославля. На исследуемой площади (1200 кв.м.) было выявлено 25 жилых и хозяйственных построек различной степени сохранности, зафиксировано более сотни хозяйственных и строительных ям. Выявлена смена планировки и застройки данного квартала, а также следы мощных пожаров, в том числе упомянутых в письменных источниках под 1501 и 1658 гг.
Первое захоронение (всего было открыто девять) было обнаружено под фундаментом Успенского собора в сооружении более раннего периода, углубленном в материк на 80-90 см (предположительно подклет жилого дома, фото сверху) сооружении, имеющем деревянные бревенчатые стены. Судя по хаотичному расположению костяков погребенных (на боку, на спине, плашмя, некоторые были сброшены в котлован вниз головой) захоронение было произведено в спешном порядке.

542631_original.jpg

Среди человеческих костей были обнаружены кости животных. Среди останков также были найдены женские украшения, крест-тельник, кусочки ткани, виртажное стекло, фрагменты плинфы, обломки круговой керамики. По заключению специалистов по керамике погребение следует относить к первой половине XIII века. В первом захоронении были обнаружено останки 97 индивидуумов славянского (вятичского) антропологического типа (общее число найденных костяков в 9 захоронениях около 500). Число детей в группе - приблизительно треть. Исследуемая серия представляла собой одномоментный хронологический срез, что приближало ее к традиционной биологической группе (в отличие от палеоантропологических захоронений). По фрагментам тканей и других находок (шерсть, войлок, мех) с большой степенью вероятности можно утверждать, что люди погибли в холодное время. Что соответствует датировке нашествия Батыя (зима 1247-48 гг.).

Вторым стал колодец в котором было обнаружено останки не менее 77 человек. По сохранившейся древесине стен колодца установлено, что колодец был возведен не ранее 1228 года. Среди вещей были обнаружены предметы, попавшие в колодец во время его использования по прямому назначению (ковши, чаши, туеса).

542376_original.jpg

Датировка археологического материала позволяет утверждать, что все девять захоронений были совершены синхронно - не ранее конца 1220-х годов и не позднее середины XIII века.
Исследование ярославских захоронений показало, что ближе к городским стенам и оборонительным валам (возле границ детинца) преобладают костяки мужчин среднего возраста 25-35 лет со смертельными травмами в лицевой части.

543108_original.jpg

Ближе к центру города с преобладанием женских и детских скелетов (мужчин в два раза меньше) с травмами с области спины, причем женщин всех возрастов. В колодце где похоронены воины обнаружены останки (по всей видимости) ополченца - а именно в колодце обнаружен хорошо сохранившийся утепленный лапоть с зимней стелькой, в котором находились фаланги пальцев ног.

542172_original.jpg

Патологоанатомы считают, что с момента смерти до момента погребения прошло несколько месяцев - в черепных коробках наличествуют личинки мух, а тела повреждены грызунами. Судя по всему, оставшиеся в живых жители спешно покинули город, что мертвые тела оставались лежать не погребенными до июня. Так же в пользу этой версии говорит, то обстоятельство, что в колодце обнаружены останки (скелет) коровы с признаками дистрофического истощения и веревкой на шее. Люди оставили город и привязанная корова издохла от голода. Найдены также отсеченные овечьи головы. По всей видимости татары отрубали баранам головы и обезглавленные туши крепили к седлу, продвигаясь дальше в глубь территории Руси.

По всей видимости погибшие были похоронены в непосредственной близости к месту, где их настигла смерть.

К числу причин смерти эксперты-криминалисты из Бюро судебной медицины Московского департамента здравоохранения, привлеченные к раскопкам, практически во всех случаях установили смерть в результате причинения травм, не совместимых с жизнью. К их числу можно отнести три характерные группы:
1) рубленные раны
2) колотые ранения
3) дырчатые переломы (см. фото)

542773_original.jpg

Пробитая насквозь лопаточная кость ребенка (дырчатый перелом)

Травмы не имели признаков заживления, то есть были смертельными. Повреждения детских скелетов привело специалистов к однозначному выводу, что детей не просто убивали, но и поднимали на копьях (обнаружены характерные зазубрины на позвоночнике и грудной клетке). Женщины и дети в основном погибли от ранений стрелами в грудь, спину и живот. У одного ребенка обнаружено ранение стелой в пяточную кость, что возможно только в случае, если ребенок убегал от пустившего в него стрелу.

В результате город был подожжен и сгорел дотла. Среди погибших также есть заживо сгоревшие.

Старая Рязань, Изяславль, Козельск, Москва, Киев

Аналогичные захоронения были найдены:

  • в Старой Рязани в траншеях восточной части Северного городища (47 массовых захоронений), обнаружены в 1926 году. На костяках следы от рубящего оружия
  • деревня Фатьяновка возле Оки, 1979 год. Убитых со следами насильственной смерти (проломы черепа, застрявшие в костях наконечники стрел) клали в три яруса без гробов. Некоторые признаки указывали, что хоронили смерзшиеся трупы
  • Изяславль (близ села Городище Шепетовского района Хмельницкой области) - более 250 человек (включая женщин, стариков и детей) с травмами аналогичными Ярославлю и Владимиру (то есть, типичными). Многие трупы были сильно фрагментированы (изрублены на куски), большинство травм небоевому населению было нанесено сбоку, сзади и лежащим на земле. Группа М.К. Каргера
  • Киев, 1892 год, погребения возле Великокняжеского двора, Десятинной церкви, Золотых ворот, Подола
  • Козельск, Москва - летописи

Вот такой был прекрасный у нас союз русских и тюрок. Браво, евразийцы!

4 people like this

Share this post


Link to post
Share on other sites

Тайные монгольские захоронения

545516_original.jpg

От монахов-францисканцев, персидского хрониста Рашид-ад-Дина и др. современников монгольского нашествия дошли описания организации монгольских похорон. Погребение в монгольской традиции окутано тайнами и мистицизмом. В отличие от других степняков, монголы времен нашествия никогда не создавали погребальных курганов. Место захоронения являлось сакральным, поэтому монголы хоронили своих соплеменников в большом секрете, в глубоких ямах. По свидетельствам современников, труп умершего или убитого монгола мог месяцами возится с собой. Часто над могилой снимался дерн, а после похорон возвращался на место. Чтобы не осталось могильного холма, места захоронения вытаптывалось лошадьми. Во время похорон Чингиз-хана по легенде был использован табун в 10.000 лошадей. Создавались мнимые могилы (для отвода глаз врагов и злых духов). Вместе со знатным монголом хоронили его боевого коня с седлом, в могилу клалось оружие, золото, серебро и все то, что могло пригодится усопшему на другом свете. Часто вместе с умершим хоронили его любимого раба, слуг и жен. Ритуальный конь съедался соплеменниками, кости коня сжигались, а его шкура набивалась соломой и выставлялась на возвышенном месте. По свидетельствам францисканцев-мессионеров, своих умерших монголы старались отвезти в Монголию и на Алтай и тайно захоронить в степи в месте их рождения. В последствии, когда монголы стали считать оккупированную землю своей стали появляться захоронения на занятой территории (например, захоронение знатного монгольского нойона близ села Олень-Колодезь Воронежской области). Монголы верили, что осквернение могилы означает победу врага над всем родом, которое лишает потомков силы его предков. Приближающегося к могиле чужака убивали

546019_original.jpg


Антропология

543778_original.jpg

Проведенные в Ярославле, старой Рязани и Владимире антропологические исследования показали, что все погибшие принадлежат к славянскому антропологическому типу из числа местных жителей. Что интересно, заселение славянами Северо-восточной Руси осуществлялось видимо двумя волнами (кривичей и вятичей). Поскольку по антропологическим факторам славяне, жители села, отличаются от славян, жителей города. Причем жители городов антропологически ближе к западным славянам, например, Смоленским. Данная картина не являлась общей на Руси, поскольку жители Киева и прилегающих к Киеву земель, например, относились к одному антропологическому типу - полянам. Находясь в зоне межэтнического и межплеменного контакта с финно-уграми (чудь, меря, мордва), северо-восточные и восточные славяне, однако, легко сегментируются и локализуются от финно-угров и уж тем более от монголоидов. Финно-угорское население региона отличается узкой и относительно длинной черепной коробкой и слабо выступающим переносьем, более высокой в сравнении со славянами уплощенностью лица на уровне скул, большим значением указателя изгиба скуловой кости.

544125_original.jpg

Помимо славян двух типов и финно-угров (тоже нескольких типов) в регионе в небольшом количестве присутствовали буртасы (по всей видимости) - мало изученный этнос со слабыми чертами монголоидности по антропологическим признакам. Однако среди погибших во Владимире и Ярославле ни финнов, ни монголоидов нет. Вообще. Во-первых это свидетельствует, что города обороняли исключительно русские (славяне) и жили в городах только они. А во-вторых, что монголы тела своих погибших соплеменников сразу забирали и хоронили где-то в других местах (по крайней мере, их могилы еще не найдены). Однако, исходя из вышеназванных причин (безусловное временное присутствие татар в более поздний период), а также согласно многочисленным русским, европейским, персидским, арабским, китайским письменным источникам и прочим вещественным доказательствам не указывающим ни на какие усобицы и иные военные кампании, можно однозначно утверждать реальность нашествия степняков и их крайнюю жестокость в отношении покоряемого населения, оказывавшего сопротивление.

543707_original.jpg

Дополнительно почитать на тему:
http://nat-geo.ru/article/698-yaroslavskoe-poboische/
http://www.rg.ru/2006/06/16/nahodka.html
http://www.arheolog-ck.ru/KSIA_224_10.pdf
http://www.6tv.ru/news/view/16563/
http://historic.ru/news/item/f00/s18/n0001828/
http://archive.nbuv.gov.ua/portal/Soc_Gum/Seves/2008_6/08agyfmg.pdf

http://www.vladtv.ru/search/index.php?q=%E7%E0%F5%EE%F0%EE%ED%E5%ED%E8%FF&s=+#/society/22239/%3Fsphrase_id%3D98068

В статье использованы работы:

  1. "Археология древнего Ярославля. Загадки и открытия" (глава 7) А.Н. Бужилова, Н.Н. Гончарова, М.В. Добровольская
  2. "Массовое средневековое захоронение в Ярославле" А.В. Энголатова, Д.О. Осипов, Н.Н. Гончарова, А.П. Бужилова
  3. "Антропологическое исследования памятника археологии "Культурный слой, валы и рвы древнего Владимира XII-XVII веков" (краниология, демография)" Н.Н. Гончарова
  4. "Новые данные к проблеме славяно-финского взаимодействия в бассейне Верхней Волги и Оки" Д.С. Конопелькин

Отдельное спасибо за предоставленный материал и комментарии:

  • Гальчук Ларисе (руководителю «Владимирского областного центра археологии при Владимирском государственном университете»)
  • Кабаеву Даниле Андреевичу (ведущему археологу «Владимирского областного центра археологии при Владимирском государственном университете»)
  • Гончаровой Наталии Николаевне (к.б.н., Институт археологии РАН)

Резюме

А евразийство, ну что евразийство? Евразийство это в некотором роде социальная квазирелигия. Вопрос не разума, но веры. Переубеждать евразийцев бесполезно, поскольку это любовь. Любое решение подгоняется под ответ в конце учебника. И, кстати, я заметил, что труды классиков евразийства наполнены таким евразийским эротизмом, что делает любовь страстью... болезнью, поражающей мозг

1 person likes this

Share this post


Link to post
Share on other sites

Очень печально, что из новых школьных учебников по истории хотят исключить термины "татаро-монгольское нашествие" и "татаро-монгольское иго".

Иго и нашествие вроде никто не отменяет, заменяют "татаро-монгольское" на "золотоордынское" (мне так сказал один преподаватель).

Кроме того, сильно популяризуется евразийская блажь о том, что "был союз Руси с Ордой" и это было великим благом для русских.

Для русских не было никакого союза - был союз для некоторых князей, и для кое-кого из них он был благом, а кому-то не помог. Вообще у меня руки опускаются при виде неувядающего кретинизма людей, ищущих национальный интерес и сами нации в средневековье. О евразийцах - отдельный разговор, я давно для них отдельный вольер создал.

Share this post


Link to post
Share on other sites
Вообще у меня руки опускаются при виде неувядающего кретинизма людей, ищущих национальный интерес и сами нации в средневековье

эти изменения принимаются с расчетам на масы которым не охота вникать в суть вещей . для них татарин в крыму в сибири и в тринадцатом веке одно и тоже слова та одинаковые а люди заинтересованные и так узнают что за люди числились в золотой орде . для истории плохо а вот для государства наверное все таки хорошо . с турцией же вроде отношения налаживаются надо русско- турецкие войны в русско османские переименовать .

Share this post


Link to post
Share on other sites

Так уцелел Углич, и не он один, уцелела Кострома, Тверь, Ярославль - все города по Волге уцелели именно потому, что они заключили мир с татарами и монголами. Какое там завоевание! Какое там иго - не было его!

Откуда "дровишки" про Тверь? :blink:

Очень печально, что из новых школьных учебников по истории хотят исключить термины "татаро-монгольское нашествие" и "татаро-монгольское иго".

Термин "монголо-татарское нашествие" никто не отменял (монгольское нашествие), а вот иго будет "Золотоордынским" (просто "Ордынским") :)

(Сайго правильно написал)

Share this post


Link to post
Share on other sites

Вроде бы теперь предпочитают использовать термин "вассалитет" вместо "иго". Или я что-то пропустил?

"Золотоордынское" - ну, в принципе, нормальный термин. Но многие будут по-старинке использовать прежний.

Share this post


Link to post
Share on other sites
Откуда "дровишки" про Тверь?

Все претензии к покойному Гумиляйнену - его текст, его фантазии.

А что, кто-то ведь мне не верил, что ни единому слову Гумиляйнена (это я так его называю, чтобы с отцом - поэтом Гумилевым - не путать) доверять нельзя?

Вот и подтверждения. У него "мысь зегзицею по древу растеклась".

Share this post


Link to post
Share on other sites

Уж в чем в чем, но в вопросе "Иго", ИМХО, советской науки стоит больше доверять, чем всяким современным "гумилевцам"...

Share this post


Link to post
Share on other sites

Наука, построенная на доверии, кончается кровью.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Верить или нет - вопрос не стоит.

Вопрос в том, что многого мы не знали, хотя догадывались. Случай с Ярославлем это подтверждает - погром был страшный. И, если в летописи указано на разгром всего 14 городов, то это не значит, что пострадали всего 14 городов (Ярославль как раз не был указан, как разоренный).

А многие города так и остались безымянными (Райковецкое городище - как пример), или же их не могут найти - Пронск, Дедославль и т.д. Т.е. в летописях про них говорится, но где они расположены - найти так и не удалось.

В результате "союза с Ордой", так сказать, утратили эти города.

2 people like this

Share this post


Link to post
Share on other sites

Кстати, один из главных вопросов - выходили ли рязанские князья в чисто поле биться с монголами или сражались только со стен Рязани?

Греков и Шахмагонов считают, что это - вымысел, причем основой были несколько иные события. По позднейшим топонимам они предположительно реконструировали бой между сел Иконниково и Кравотынь, но убедительностью эта реконструкция, ИМХО, не отличается.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Верить или нет - вопрос не стоит.

Вопрос в том, что многого мы не знали, хотя догадывались. Случай с Ярославлем это подтверждает - погром был страшный. И, если в летописи указано на разгром всего 14 городов, то это не значит, что пострадали всего 14 городов (Ярославль как раз не был указан, как разоренный).

А многие города так и остались безымянными (Райковецкое городище - как пример), или же их не могут найти - Пронск, Дедославль и т.д. Т.е. в летописях про них говорится, но где они расположены - найти так и не удалось.

В результате "союза с Ордой", так сказать, утратили эти города.

Конечно - и пусть учтут это те, которые ратуют за мизерную численность монгольской армии.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Конечно - и пусть учтут это те, которые ратуют за мизерную численность монгольской армии.

1. Численность войск определяется сложностью их задачи. А ситуация в удельной Руси была настолько неутешительной, что хватило бы и тридцатитысячного войска с небольшим количеством осадных орудий, чтобы решить задачу принуждения удельных князей к покорности. Миллионные рати монголов вероятнее всего появились в источниках с подачи самих монголов, которые распространяли повсюду слухи о своей огромной численности, чтобы вызвать панику у противников.

2. Термин "армия" к монголам едва ли применим, хотя педивикия им бросается. Армия - это профессиональные, находящиеся на казарменном положении вооруженные силы регулярного государства, а орде не нужна армия, потому что сама по себе орда - это уже войско.

Share this post


Link to post
Share on other sites
Конечно - и пусть учтут это те, которые ратуют за мизерную численность монгольской армии.

Был такой Чэнь Гуй. Неоднократно защищал крепости от врагов. Так вот - то, что умели монголы, было как раз на его уровне. А то, что было на его уровне - было, к сожалению, совершенно неизвестно на Руси.

Так, на Руси не применяли массово метательных машин, крепостная ограда обычно была или округлой в плане, или вписывалась в рельеф (самый примитивный случай в организации обороны), башен не было.

Такие "крепости" вынести обычными натяжными камнеметами было на 1-2-3...

Поэтому абсолютное число воинов не важно - важно качественное соотношение. Именно потому яростно дравшиеся защитники Владимира "не доспеша ничтоже" - их храбрость была перемолота камнеметами и добита монгольскими саблями и стрелами.

Читайте тему про Эфиопию - страна заплатила 27 воинами (не считая партизан и мирных жителей) за 1 убитого итальянца. Но их копья, мечи и винтовки не могли справиться с зажигательными бомбами и ипритовым аэрозолем. Хотя в рукопашной итальянцы не держались и дрались только с помощью танков и авиации.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Кто еще не читал - рекомендую:

http://www.livelib.ru/book/1000518383

Ищите, читайте. Много спорного, неадекватного (на мой взгляд), но дающего очень позитивный старт дискуссии.

Дискуссия только тогда позитивна, когда позитивны позиции участников.

Если один в негативе, а второй в позитиве - будут проблемы.

Share this post


Link to post
Share on other sites
орде не нужна армия, потому что сама по себе орда - это уже войско

Тут не совсем так.

Монголы имели именно армию - люди надолго отрывались от хозяйства, жили годами в походах, получали значительную долю добычи в качестве оплаты, имели четкую организацию и иерархию.

Для обучения проводились массовые облавные охоты, много военных навыков тренировалось на спортивных состязаниях в ходе праздников (о том, что многие монгольские праздники появились еще в XIII в., есть упоминания в источниках).

Ситуация, кстати, сильно изменилась к XVI в. - вновь появилось деление на цагаан цэрэг (профессиональные дружины) и хар цэрэг (ополчение). И тогда численность войск монголов реально упала с десятков тысяч до тысяч.

А на XIII в. - имеем туменную организацию, пусть и не настолько абсолютную, что там до единицы высчитывали народ в строю, но все же на голову превосходившую организацию противника на всех фронтах, единое командование и жесткую иерархию, чего в Европе и Азии практически нельзя было встретить.

Share this post


Link to post
Share on other sites
Монголы имели именно армию - люди надолго отрывались от хозяйства, жили годами в походах, получали значительную долю добычи в качестве оплаты, имели четкую организацию и иерархию.
Исходя из этих признаков и самурайскую дружину какого-нибудь японского дайме можно назвать армией. Службу они несли в отрыве от хозяйства, иерархию имели вполне строгую, всю жизнь занимались воинскими упражнениями и даже получали фиксированное жалование в виде определенного количества коку риса.

Share this post


Link to post
Share on other sites

А к 1600-м годам действительно де-факто зафиксировалось создание ряда самостоятельных княжеств с полноценными (уже не дружинного уровня) вооружеными силами. Т.е. каждый даймё обзавелся вполне полноценной армией, способной в одиночку даже какую-нибудь Корею или Рюкю серьезно обидеть.

Share this post


Link to post
Share on other sites
А к 1600-м годам действительно де-факто зафиксировалось создание ряда самостоятельных княжеств с полноценными (уже не дружинного уровня) вооружеными силами
Логично, но это были не самурайские дружины, а наемные армии. Дело в том, что к XVI веку в Японии сумели существенно увеличить урожайность и производительность сельхозтруда, что позволило впредь значительное число земледельцев отвлекать от полевых работ. Из них стали формироваться довольно значительные армии, которые к тому же начали перенимать передовую тактику и вооружение у португальцев.

Share this post


Link to post
Share on other sites
Логично, но это были не самурайские дружины, а наемные армии.

Монголам при создании централизованного государства при Чингисхане также удалось создать армию, в которую призывали (в "Юань ши" говорится даже, сколько призывалось и т.д.) определенное количество тех, кто военнообязанный.

Они отрывались от хозяйства, вели полноценную жизнь профессионального воина, включая постоянную военную подготовку.

Потом, при разрушении централизованного государства монголы опять скатились в довольно унылое состояние с дружиной и племенным ополчением.

А на XIII в. - это очень серьезная организованная сила, не чета дружинным войскам Восточной Европы. Бороться с ней механическим выставлением всего, что умело ходить, в поле было бессмысленно.

Share this post


Link to post
Share on other sites
Монголам при создании централизованного государства при Чингисхане также удалось создать армию, в которую призывали (в "Юань ши" говорится даже, сколько призывалось и т.д.) определенное количество тех, кто военнообязанный. Они отрывались от хозяйства, вели полноценную жизнь профессионального воина, включая постоянную военную подготовку. Потом, при разрушении централизованного государства монголы опять скатились в довольно унылое состояние с дружиной и племенным ополчением.
Сословие военнообязанных служилых людей вообще нестабильно и подвержено резкому росту и резкому же сокращению в зависимости от перемен в экономике и политике. Например в период "великолепного" XVI века в Османской империи сипахи насчитывали порядка 250 000 во всей империи, а ко времени русско-турецких войн XVIII века их численность сократилась в пять раз. В Японии в начале периода Муромати численность самураев была невелика, а к его окончанию - возросла на порядок, если не на два. Видимо в монгольской империи тоже произошел резкий упадок военно-служилого сословия, обусловленный экономическими причинами, например, самим фактом прекращения масштабных завоеваний - а значит и прекращением поступления военной добычи.

Share this post


Link to post
Share on other sites
В лѣто 6746 [1238]. Створи манастырь у святого Павла Семеновая Борисовича. В то лѣто придоша иноплеменьници, глаголемии Татарове, на землю Рязаньскую, множьство бещисла, акы прузи; и первое пришедше и сташа о Нузлѣ, и взяша ю, и сташа станомь ту. И оттолѣ послаша послы своя, жену чародѣицю и два мужа с нею, къ княземъ рязаньскымъ, просяче у нихъ десятины во всемь: и в людехъ, и въ князехъ, и въ конихъ, во всякомь десятое. Князи же Рязаньстии Гюрги, Инъгворовъ братъ, Олегъ, Романъ Инъгоровичь, и Муромьскы /л.121об./ и Проньскыи, не въпустяче къ градомъ, выѣхаша противу имъ на Воронажь. И рекоша имъ князи: «олна насъ всѣхъ не будеть, тоже все то ваше будеть». И оттолѣ пустиша ихъ къ Юрью въ Володимирь, и оттолѣ пустиша о Нухлѣ Татары въ Воронажи. Послаша же рязаньстии князи къ Юрью Володимирьскому, просяче помочи, или самому поити. Юрьи же самъ не поиде, ни послуша князии рязаньскыхъ молбы, но самъ хотѣ особь брань створити. Но уже бяше божию гнѣву не противитися, яко речено бысть дрѣвле Исусу Наугину богомь; егда веде я на землю обѣтованую, тогда рече: азъ послю на ня пре/л.122./же васъ недоумѣние, и грозу, и страхъ, и трепетъ. Такоже и преже сихъ отъя господь у насъ силу, а недоумѣние, и грозу, и страхъ, и трепетъ вложи в нас за грѣхы наша. Тогда же иноплеменьници погании оступиша Рязань и острогомь оградиша и; князь же Рязаньскыи Юрьи затворися въ градѣ с людми; князь же Романъ Инъгоровичь ста битися противу ихъ съ своими людьми.

http://www.krotov.info/acts/12/pvl/novg07.htm

Что за Нузла? И из текста непонятно - было сражение на Воронеже или нет?

Конкретно о сражении князя Юрия Рязанского говорится только в "Повести о разорении Рязани Батыем", причем и расхождение с Н1Л первого извода налицо по датам, и художественный характер произведения виден:

И плакал много перед образом пречистой Богородицы, и молился великому чудотворцу Николе и сродникам своим Борису и Глебу. И дал последнее целование великой княгине Агриппине Ростиславовне, и принял благословение от епископа и всех священнослужителей. И пошел против нечестивого царя Батыя, и встретили его около границ рязанских. И напали на него, и стали биться с ним крепко и мужественно, и была сеча зла и ужасна. Много сильных полков Батыевых пало. И увидел царь Батый, что сила рязанская бьется крепко и мужественно, и испугался. Но против гнева божия кто постоит! Батыевы же силы велики были и непреоборимы; один ря занец бился с тысячей, а два - с десятью тысячами. И видел князь великий, что убит брат его, князь Давыд Ингваревич, и воскликнул: "О братия моя милая! Князь Давыд, брат наш, наперед нас чашу испил, а мы ли сей чаши не изопьем!" И пересели с коня на конь и начали биться упорно. Через многие сильные полки Батыевы проезжали насквозь, храбро и мужественно сражаясь, так что все полки татарские подивились крепости и мужеству рязанского воинства. И едва одолели их сильные полки татарские. Здесь убит был благоверный великий князь Юрий Ингваревич, брат его князь Давыд Ингваревич Муромский, брат его князь Глеб Ингваревич Коломенский, брат их Всеволод Пронский и многие князья местные, и воеводы крепкие, и воинство: удальцы и резвецы рязанские. Все равно умерли и единую чашу смертную испили. Ни один из них не повернул назад, но все вместе полегли мертвые. Все это навел бог грехов ради наших.

http://www.bibliotekar.ru/rus/7.htm

Share this post


Link to post
Share on other sites
  1. Почему ни в одном языке монгольской группы нет имён «Бату» или «Батый». Зато «Бату» имеется в башкирском, а «Бастый» в половецком?
  2. Древние источники рисуют Чингиза высоким, длиннобородым, с «рысьими», зелено-жёлтыми глазами. Персидский историк Рашид ад-Дин (современник «монгольских» войн) пишет, что в роду Чингисхана дети «рождались большей частью с серыми глазами и белокурые»
  3. Зачем монголы пошли за пять тысяч километров от Родины на завоевание стран Запада, причём в отличие от прочих кочевников (половцев, печенегов) воевать предпочитали не осенью, а зимой. Очень умело действуя в лесах?
  4. Личная стража хана Батыя состояла исключительно из русских воинов. Очень странное обстоятельство для холуев-вассалов великих монгольских завоевателей, тем более, для только что покоренного народа.
  5. «Скифийская история» третье изд. Москва 1990 г. Автор Лызлов – служивый дворянин (1655 – 1697?)  утверждает «Скифия состоит из двух частей: одна европейская, в которой живём мы, то есть москва, россияне, литва, волохи и татары европейские», о монголах речи нет.
  6.  « Уже давно является доказанным медицинским фактом, что группа крови отдельного человеческого индивидуума передается по наследству от родителей. То есть, если у вашего папы III (B) группа крови, а у вашей мамы I (0) группа крови – то у вас должна быть или III (B) группа крови, или I (0) группа крови. Если же выяснится, что у вас оказалась II (A) группа крови, то ваш биологический отец является совершенно иным индивидуумом, чем ваш отец юридический.

При этом выяснено, что у различных народов определенные группы крови являются преобладающими. К примеру, у русских и белорусов более 90% численности популяции имеют I (0) группу крови. Впрочем, как у подавляющего большинства европейских народов. Исключения встречаются крайне редко.

Одним из этих исключений являются этнические украинцы, у которых до 40% популяции имеют III (В) группу крови. Но и это еще не все.

III (B) группа крови является отличительным признаком народов, недавние предки которых вели кочевой образ жизни – арабы, узбеки, казахи, монголы и те же татары. У всех вышеперечисленных народов частота наличия III (B) группы крови вообще приближается к 100%.

Теперь припомним одно из самых повторяющихся мест мифа о «татаро-монгольском иге».  250 лет было ордынское иго. Иными словами, учитывая,  традиции захватчиков и поработителей «монголо-татар» ,то половина детей, родившихся в результате смешанных браков, должна была иметь III (B) группу крови.

Так вот, именно группа крови, этот нерукотворный маркер, показывает, что более 90% русских и белорусов имеют первую группу крови, как и всех остальных европейцев, кстати. И если бы страшные рассказы  о «татаро-монгольском иге» имели бы под собой реальную основу, то процент индивидуумов с третьей группой крови был бы гораздо выше. Как на Украине, например. А пока медицинская статистика показывает, что у русских и белорусов доля III (B) группы крови в общей сумме всех четырех групп крови не превышает 3-4%.»

Я к тому, что сражения были, а монголов не было, как в учебниках истории.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Иными словами, учитывая,

воевать предпочитали не осенью, а зимой. Очень умело действуя в лесах?

Почему тогда монголо-татарское войско повернуло от Игнач-креста прочь и не стало брать Новгород?

 http://svitoc.ru/topic/1246-ignach-krest/

Иными словами, учитывая, традиции захватчиков и поработителей «монголо-татар» ,то половина детей, родившихся в результате смешанных браков, должна была иметь III (B) группу крови.

У жителей захваченных русских городов не осталось потомков вообще - захватчики вырезали всех. Потомство дали те русские земли до которых захватчики по каким-либо причинам не добрались. (Внимательно см. начиная с первого поста.)
1 person likes this

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now

  • Similar Content

    • Георгий Чичерин. Отец советской дипломатии
      By Dmitry90
      История России богата на имена выдающихся дипломатов, внесших огромный вклад в укрепление международного престижа страны и снискавших поистине всемирную славу. Конечно, в первом ряду здесь следует упомянуть имена князя А. М. Горчакова, занимавшего пост министра иностранных дел Российской империи в период царствования императора Александра II, и А. А. Громыко, самого знаменитого главы внешнеполитического ведомства СССР, занимавшего этот пост в течение 28 лет и своей несговорчивостью заслужившего на Западе прозвище «Мистер Нет». Можно назвать ещё целый ряд довольно известных деятелей, осуществлявших непосредственное руководство внешней политикой России в разные периоды её истории. Их деяния остались в памяти благодарных потомков, навсегда вошли в историю нашей страны и в значительной степени определили вектор её дальнейшего развития.
      Особое место в этом перечне занимает Георгий Васильевич Чичерин – выходец из знатного дворянского рода, которому волею судеб довелось стать фактическим отцом советской дипломатии, занимая пост наркома иностранных дел сначала РСФСР, а затем и СССР в очень непростой период 1920-х гг., в эпоху, когда Советская Россия находилась в международной изоляции и должна была бороться за своё международное признание, своё почётное место в системе глобальных отношений. В конечном итоге это было достигнуто, и Георгию Васильевичу в этом принадлежит немалая заслуга.
      Георгию Чичерину действительно выпало сыграть немаловажную роль в становлении и развитии молодого советского государства и его внешней политики. Находясь в общей сложности на посту наркома по иностранным делам более 12 лет (с мая 1918-го по июль 1930 г.), Чичерин показал замечательный пример служения своему народу и Отечеству. Он внёс значительный вклад в дело защиты завоеваний пролетарской революции, беззаветно трудясь на вверенном ему участке работы. Если пунктирно обозначить основные этапы карьеры Чичерина и его главные достижения на посту наркома, то здесь стоит выделить два эпизода. Во-первых, то, что Георгий Васильевич в составе Советской делегации участвовал в заключении Брестского мира в марте 1918 г. Как бы ни оценивать этот договор (сам В. И. Ленин называл этот мир «похабным»), нельзя не отметить, что в конечном итоге его подписание оказалось правильным решением, грамотным тактическим манёвром, позволившим выиграть время и собраться с силами молодой Советской республике. Во-вторых, то, что в итоге стало главным успехом наркома – его участие в Генуэзской конференции 1922 г., где им был подписан знаменитый Рапалльский договор, сыгравший немалую роль в утверждении положения России на международной арене.
      Георгий Чичерин родился 12 ноября 1872 г. в родовом имении в селе Караул Кирсановского уезда Тамбовской губернии и происходил из старинного дворянского рода. Его отец, Василий Николаевич Чичерин, также служил на дипломатическом поприще, в течение ряда лет занимал довольно видные должности в представительствах России в Бразилии, Германии, Италии, Франции. Его матерью была баронесса Жоржина Егоровна Мейендорф. К слову, свадьба родителей Чичерина состоялась на российском военном корабле в генуэзской гавани – там, где много лет спустя взойдёт дипломатическая звезда их сына.
      Георгий рос впечатлительным, любознательным мальчиком, в атмосфере патриархального, интеллигентного дворянского семейства. С раннего детства он много читал, изучал иностранные языки, считая их главным залогом жизненного успеха. Много лет спустя иностранные дипломаты будут изумляться тем, как легко российский нарком говорит на нескольких основных европейских языках.
      Большое впечатление на юного Чичерина произвела ранняя смерть отца. Разочаровавшись в дипломатической службе, Василий Николаевич сблизился с религиозными сектами, в частности, с евангельскими христианами – протестантской сектой, близкой к баптистам. В России её сторонников именовали редстокистами (по имени её создателя – британского лорда Редстока, который в 1874 г. приезжал в Петербург читать проповеди), а также пашковцами (по имени отставного полковника Василия Александровича Пашкова, который проникся идеями лорда Редстока и организовал «Общество поощрения духовно-нравственного чтения»). Формальным поводом к выходу в отставку стала история с несостоявшейся дуэлью с душевнобольным двоюродным братом жены бароном Рудольфом Мейендорфом, который публично оскорбил Василия Николаевича, за чем должен был последовать вызов на дуэль. Но по религиозным соображениям Чичерин-старший от дуэли уклонился, вследствие чего, по неписанным правилам того времени, ему пришлось подать в отставку. Он вернулся в родное имение, где вёл жизнь обычного помещика. Но, будучи человеком экзальтированным, захваченным духовными поисками, он искал какого-то приложения своим силам и энергии. Кроме того, ему хотелось развеять возможные подозрения в трусости в связи с его отказом от участия в дуэли. Вскоре с миссией Красного Креста он добровольцем отправился на Балканскую войну, где, не жалея себя, вытаскивал раненых с поля боя. Эта поездка оказалась для него роковой. С войны он вернулся тяжело больным человеком и через несколько лет скончался.
      Болезнь и смерть отца наложили мрачный отпечаток на детство Чичерина. Он вёл замкнутый, отрезанный от реальности образ жизни. Основное содержание повседневной жизни семьи составляли совместные молитвы, пение религиозных гимнов, чтение Библии вслух. Но, кроме того, лишённый обычных детских забав, Георгий всерьёз занимался самообразованием, пристрастился к чтению серьёзных книг, в том числе исторических. В будущем это ему очень пригодится.
      В детстве и юности Чичерин находился под большим духовным влиянием матери, которая научила его ценить искусство, воспитала романтическое восприятие человеческого несчастья. Замкнутый образ жизни развил в нём природную застенчивость и замкнутость. В школе ему было тяжело – он плохо ладил с товарищами, да и вообще трудно сходился с людьми. Эти качества останутся с ним до конца жизни.
      С 1884 г. он учится в гимназии – сначала в родном Тамбове, в Тамбовской губернской гимназии, а затем, после переезда в столицу, в 8-ой мужской гимназии. В 1891 г. Чичерин поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета. В 1897 г., после окончания университета, следуя семейной традиции, Чичерин поступил на службу в Министерство иностранных дел, где трудился в Государственном и Петербургском главном архиве МИД. Он участвовал в создании «Очерка истории министерства иностранных дел России», работал в основном над разделом по истории XIX в. Знакомство с архивными документами, исторической литературой, мемуарами государственных деятелей и дипломатов, несомненно, послужили ему подспорьем в дальнейшей дипломатической деятельности.
      В начале 1904 г. Чичерин уехал в Германию, где вступил в берлинскую секцию РСДРП, вошёл в состав Русского информационного бюро и был избран секретарём Заграничного центрального бюро партии. С 1907 г. Чичерин жил преимущественно во Франции и Бельгии, где вёл активную публицистическую деятельность, сотрудничал с изданиями социал-демократического направления и участвовал в создании русскоязычной газеты «Моряк». После начала Первой мировой войны переехал в Лондон, где также сотрудничал во многих социалистических и профсоюзных органах печати. Писал он в этот период и для издававшейся в Париже газеты «Наше слово» под псевдонимом Орнатский, под которым он был широко известен в революционных кругах. Под этим именем знала его и агентура царской полиции, по сведениям которой, к слову, он ссудил немалые личные средства на нужды революционного движения. Также он выступал одним из вдохновителей социал-демократического бюллетеня, печатавшегося на немецком языке в Берлине. В основном публичные выступления Чичерина того периода посвящены проблемам английского рабочего движения.
      После Февральской революции Чичерин стал секретарём Российской делегатской комиссии, которая содействовала возвращению на родину российских политэмигрантов. Он, в духе большевистских идеологических установок, вёл активную антивоенную агитацию, за что в августе 1917 г. английские власти заключили его в одиночную камеру Брикстонской тюрьмы.
      Но о Чичерине помнили в России. Многие лидеры партии большевиков прекрасно знали его по совместной работе в эмиграции и практически сразу после революции стали прочить его на работу в наркомат иностранных дел. Но сначала его было необходимо вызволить из английской тюрьмы, что удалось осуществить в результате довольно хитроумной комбинации. Дело в том, что после Октябрьской революции многие иностранцы, в том числе дипломаты, стали спешно покидать Россию. Но вскоре многим из них советские власти перестали выдавать выездные визы. Отказали в её получении и английскому послу Джорджу Бьюкенену. Условием возобновления выдачи виз было названо освобождение арестованных на чужбине российских революционеров, в том числе Чичерина. В итоге 3 января 1918 г. Георгий Чичерин был освобожден из тюрьмы и через несколько дней вернулся в Россию. Уже 29 января он был назначен заместителем наркома по иностранным делам Л. Д. Троцкого, а 30 мая того же года он стал главой наркомата. Георгий Васильевич целых 12 лет возглавлял НКИД сначала РСФСР, а затем, с 1923 г., и СССР. По тем временам это было рекордом – в других наркоматах, бывало, руководители менялись по несколько раз в год.
      Буквально с первых дней его прихода в наркомат на Чичерина обрушилась огромная масса разнообразных дел. Ведь ему, по сути, предстояло воссоздавать с нуля аппарат наркомата, его структуру управления, а также вырабатывать стратегические основы внешней политики молодого Советского государства. Чичерин, по словам В. И. Ленина, был «работник великолепный, добросовестнейший, умный, знающий». Аккуратный, педантичный, дисциплинированный, Чичерин жил и работал по принципу: la précision est la politesse des rois (точность – вежливость королей). Его главными положительными качествами были высочайшая образованность и личная культура, потрясающая работоспособность, уважительное отношение к товарищам, а также большие способности к иностранным языкам. Он свободно читал и писал на основных европейских языках, знал латынь, хинди, арабский. Свои незаурядные лингвистические познания он не раз демонстрировал во время выступлений на различных международных конференциях. Блестящие, энциклопедические знания Чичерина, его высочайшая интеллигентность вошли в историю российской и международной дипломатии.
      При всём том, Чичерин был человеком непростым, и ладить с ним удавалось не каждому. Ему назначили двух заместителей – больше в те годы не полагалось. Если с Л. М. Караханом, курировавшим государства Востока, они, по словам наркома, «абсолютно спелись», без труда распределяли работу и поддерживали прекрасные товарищеские отношения, то с другим своим заместителем, М. М. Литвиновым, ведавшим западными странами, который сам метил на первые роли, отношения у Чичерина не сложились. У них были разные представления о механизме работы наркомата, и многие вопросы Литвинов решал в обход своего непосредственного начальника. Справедливости ради, многие дипломаты действительно подтверждали, что, при всех своих дарованиях, Чичерин был не самым сильным администратором. Сам Ленин, давая ему характеристику, указывал на «недостаток командирства», впрочем, не считая это слишком уж серьёзным грехом. Чичерин стремился сам решать все дела, вникая в мельчайшие детали. Он мало кому доверял, пытаясь читать все бумаги, приходившие в наркомат, даже те, на которые ему не стоило тратит время. А. М. Коллонтай, знаменитая революционерка, а тогда – полномочный представитель Советской России в Норвегии, как-то записала в дневнике: «Литвинов в отпуске. Остался один Чичерин, это хуже. Как человек и товарищ он обаятельный, но директив его не люблю – не четки, многословны». В значительной степени это соответствовало действительности. Впрочем, в этой связи нельзя не привести свидетельство известного советского дипломата Г. З. Беседовского, который в 1929 г. отказался вернуться в СССР и остался в Париже, где служил советником в советском полпредстве: «Чичерин был, несомненно, выдающейся фигурой, с крупным государственным размахом, широким кругозором и пониманием Европы. Первые годы НЭПа особенно пробудили в нём энтузиазм работы. В эти годы даже постоянные интриги Литвинова не убивали в нём воли к работе». Далее Беседовский пишет о внутренних дрязгах в наркомате, о разделении его работников на сторонников Чичерина и Литвинова. Понятно, что это негативно сказывалось как на моральном и физическом состоянии Чичерина, так и на всей работе наркомата.
      Несмотря на все трудности, Г. В. Чичерину многое удалось сделать на посту наркома. Ему приходилось заниматься и разработкой перспектив отношений России с другими государствами, и ведением довольно тяжёлых переговоров, многократно встречаясь с различными политическими деятелями западных и восточных стран. Ему удалось провести довольно успешные переговоры с государствами Прибалтики, а также нашими восточными соседями – Афганистаном, Ираном и Турцией, с которыми были заключены первые равноправные договоры. Звёздный час Георгия Васильевича наступил весной 1922 г., когда в итальянской Генуе собралась мировая политическая элита, чтобы определить будущее послевоенной Европы. Решение о созыве этой конференции было принято 6 января 1922 г. Верховным Советом Антанты. На неё, помимо членов этого Совета (Бельгии, Великобритании, Италии, Франции и Японии), были приглашены также поверженная Германия и отвергнутая мировым сообществом Россия. Возглавить делегации предлагалось главам государств, но ни В.И.Ленин, ни второй на тот момент человек в стране – Л. Д. Троцкий, в Геную не поехали. Россия в Италии представлял нарком иностранных дел Г. В. Чичерин.
      Чичерин всерьёз воспринял возложенную на него миссию, считая, что конференция – отличный шанс для России прорвать международную изоляцию и решить ряд неотложных вопросов. В частности, получить заём от западных стран, который позволит восстановить разрушенное хозяйство страны. Но решение этого чрезвычайно важного вопроса упиралось в идеологические догмы, преодолеть которые наркому оказалось не под силу.
      Революция национализировала имущество не только российских, но и иностранных владельцев. Это было крайне болезненно для европейцев и вызвало весьма негативную реакцию с их стороны. Кроме того, большевики отказывались признавать долги, сделанные царским и Временным правительствами, на чём также настаивали европейские государства. Чичерин искренне считал, что ради налаживания торговых и экономических отношений с западными странами и получения от них денежного займа Россия в этих вопросах может пойти на некоторые уступки. Его в этом поддержал известный большевик Л. Б. Красин, в течение ряда лет занимавший видные хозяйственные и дипломатические посты. Красин был одним из немногих большевиков, понимавших, что такое современная экономика и торговля. И он также отлично понимал, что без западных займов слабой советской экономике придётся непросто. Он настаивал на том, чтобы Россия признала долги перед западными странами, но Ленин эту идею отверг.
      В итоге генуэзская конференция не принесла России серьёзных дивидендов. Российская делегация выдвинула на конференции заведомо неприемлемые условия: западные державы должны признать советскую власть де-юре, отказаться от требования возврата военных долгов и выделить России большой кредит. Эти условия западные державы ожидаемо отвергли. Радикально улучшить отношения с внешним миром и получить кредиты на восстановление экономики тогда не удалось. Чичерин считал это ошибкой, но вынужден был подчиниться указанию политбюро. Хотя сам Чичерин пытался сделать некий шаг навстречу миру. 10 апреля 1922 г., выступая в Генуе, он говорил о возможности сосуществования и экономического сотрудничества государств с различным общественным строем. Представителям других государств это следовало понимать в том смысле, что Советская Россия отказывается от политики экспорта революции и намерена устанавливать нормальные отношения со всем миром.
      В итоге единственным реальным итогом конференции стал заключённый в небольшом соседнем городке Рапалло договор с Германией о взаимном признании и восстановлении дипломатических отношений. Обе страны отказывались от взаимных претензий и намеревались начать двусторонние отношения с чистого листа. На тот момент этот договор был выгоден обеим странам, оказавшимся в положении париев Европы, отверженных остальным миром.
      Тяжёлая, чрезвычайно напряжённая работа вкупе с интригами и дрязгами внутри наркомата подорвали здоровье Чичерина. В сентябре 1928 г. он отправился на излечение в Германию. Формально он оставался наркомом, встречался с немецкими политиками, но понимал, что, скорее всего, по возвращении в Москву ему придётся сложить полномочия и уйти в отставку. В январе 1930 г. Чичерин вернулся в Россию, а 21 июля того же года президиум ЦИК СССР удовлетворил его просьбу об отставке и освободил от замещаемой должности. Скончался Георгий Чичерин в 1936 г., немного не дожив до начала массовых репрессий, обернувшихся, в том числе, массовой зачисткой наркомата, в ходе которой был расстрелян его бывший заместитель Лев Карахан.
      Неутомимый и добросовестный труженик, идеалист, преданный делу, ненавидевший мещанство и карьеризм, Чичерин казался многим коллегам странным человеком. Его уважительно именовали «рыцарем революции». Аскет, убеждённый холостяк, он жил в здании наркомата. Считал, что нарком всегда должен оставаться на боевом посту и требовал, чтобы его будили в случае острой надобности прочитать поступившую ночью телеграмму или отправить шифровку полпреду. Чичерин мало спал, ложился, как правило, уже на рассвете. Иностранных послов зачастую принимал поздно ночью, а то и под утро.
      Георгий Васильевич так определял основные черты своего характера: «Избыток восприимчивости, гибкость, страсть к всеобъемлющему знанию, никогда не знать отдыха, постоянно быть в беспокойстве». Чичерин любил и понимал музыку, часто играл на рояле, стоявшем у него в кабинете. Особенно любил исполнять сочинения Моцарта, которого называл «лучшим другом и товарищем всей жизни».
      Человек тонкой душевной организации, чрезвычайно ранимый, Чичерин тяжело переживал дрязги в наркомате и своё несколько двойственное положение в партийном руководстве. Георгий Васильевич с ранних лет участвовал в революционно-освободительном и социал-демократическом движении, но в партию большевиков вступил только в 1918 г., когда вернулся в России после 12 лет, проведённых в эмиграции. Это определяло его невысокое место в иерархии партийной элиты, гордившейся большим дореволюционным партийным стажем. Только в 1925 г. Чичерин был избран членом ЦК. Партийная верхушка так и не избавилась от несколько пренебрежительного и высокомерного отношения к Чичерину, и далеко не все его предложения принимались и одобрялись руководством партии. При том что он был одним из самых грамотных и компетентных членов тогдашнего руководства и наиболее здраво судил о происходящем вокруг.
      Угнетающе действовали на Чичерина и периодически устраивавшиеся чистки в аппарате наркомата, которые означали, по его словам, «удаление хороших работников и замену их никуда не годными». Он также возражал против приёма на дипломатическую работу партийно-комсомольских секретарей, которые в большей степени занимались демагогией, нежели реальной работой.
      Помимо всего прочего, нельзя не отметить, что Чичерин был превосходным оратором и пропагандистом идей революции и ленинских принципов внешней политики. Эти его качества ярко проявились в первой же политической речи Чичерина на родной земле, произнесённой им в январе 1918 г. на III Всероссийском съезде Советов. Революционная эпоха предъявляла к любому крупному государственному деятелю такие требования, как наличие ораторских, публицистических талантов, способности убеждать массы в правоте проводимой политики. Естественно, это касалось и дипломатов, которым приходилось иметь дело с международной общественностью, с правительствами и широкими общественными кругами иностранных государств, по большей части враждебно настроенных к Советской России. Чичерин, будучи ярким полемистом и обладая даром слова, использовал любую трибуну – будь то газетная статья или публичное выступление – чтобы донести до широких масс как в России, так и за её пределами основные принципы внешней политики, проводимой партией большевиков. Отличительные особенности Чичерина как пропагандиста, оратора, публициста – живость слова, богатство интонаций и красок, умелое, экономичное использование речевых средств при изложении существа предмета, ёмкое построение фраз, чёткое определение центральной мысли. Для его выступлений также характерно использование крылатых выражений, пословиц и поговорок, цитат из художественной литературы. Это говорило о его высочайшей образованности и культуре речи, которые позволяли Чичерину максимально полно и доходчиво доносить свои идеи до аудитории.
      Георгий Чичерин стал вторым наркомом по иностранным делам в Советской России и первым профессионалом на этом посту. Он был трагической фигурой, плохо приспособленной к советской жизни. Но именно он заложил основные, базовые принципы советской дипломатии, просуществовавшие почти до самого конца существования СССР. Именно при нём СССР вышел на мировую арену, стал полноправным членом международного сообщества. И в этом огромнейшая заслуга Георгия Чичерина, который снискал всеобщее уважение при жизни и оставил о себе добрую память после смерти.
    • Тарле Е. В. Михаил Илларионович Кутузов - полководец и дипломат
      By Saygo
      Тарле Е. В. Михаил Илларионович Кутузов - полководец и дипломат // Вопросы истории. - 1952. - № 3. - C. 34-82.
      Анализ громадной, очень сложной исторической фигуры Кутузова иной раз тонет в пёстрой массе фактов, рисующих войну 1812 г. в целом. Фигура Кутузова при этом если и не скрадывается вовсе, то иногда бледнеет, черты его как бы расплываются. Кутузов был русским героем, великим патриотом, великим полководцем, что известно всем, и великим дипломатом, что известно далеко не всем.
      Выявление громадных личных заслуг Кутузова затруднялось прежде всего тем, что долгое время, до известных указаний И. В. Сталина, вся война 1812 г., с момента отхода русской армии от Бородина до прихода в Тарутино, а затем вплоть до вступления её в Вильно в декабре 1812 г., не рассматривалась как осуществление глубокого плана Кутузова - плана подготовки, а затем реализации непрерывавшегося контрнаступления, приведшего к полному разложению и конечному уничтожению наполеоновской армии.
      Теперь историческая заслуга Кутузова, который против воли царя, против воли даже части своего штаба, отметая клеветнические выпады вмешивавшихся в его дела иностранцев вроде Вильсона, Вольцогена, Винценгероде, провёл и осуществил свою идею, вырисовывается особенно отчётливо. Ценные новые материалы, а главное, имеющие громадное руководящее значение опубликованные в 1947 г. указания И. В. Сталина1 побудили советских историков, занимающихся 1812 годом, приступить к выявлению своих недочётов и ошибок, пропусков и неточностей, к пересмотру сложившихся прежде мнений о стратегии Кутузова, о значении его контрнаступления, о Тарутине, Малоярославце, Красном, а также о начале заграничного похода 1813 г., о котором у нас знают очень мало, в чём виновна почти вся литература о 1812 г., в том числе и моя старая книга, где этому походу посвящено лишь очень немного беглых замечаний. Между тем первые четыре месяца 1813 г. немало дают для характеристики стратегии Кутузова и показывают, как контрнаступление перешло в прямое наступление с точно поставленной целью уничтожения агрессора и в дальнейшем - низвержения наполеоновской грандиозной хищнической "мировой монархии".
      В подготовляемой мною новой книге "Нашествие 1812 года и разгром Наполеона в России" я надеюсь воспользоваться как новыми, так и более обстоятельно некоторыми старыми материалами и, более подробно рассказав о том, что вытекает само собой из новой концепции книги, дать читателю нечто более законченное и правильное, чем удалось дать в старой книге2.
      Эта новая работа даёт мне возможность и возлагает на меня обязанность вновь заняться 1812 годом, исправить, а главное, сильно пополнить работу и попытаться представить советскому читателю историю гибели наполеоновской армии в свете новых данных и на основе существеннейших методологических указаний, исходящих от того стратега, который сам привёл, на глазах нашего поколения, армии Советского Союза к величайшей в мировой истории победе.
      Я надеюсь со временем, в связи с выходом в свет II тома моей трилогии ("Русский народ в борьбе против агрессоров в XVIII-XX веках"), опубликовать очерк о том, как "показан", а точнее, как замаскирован истинный образ великого полководца Кутузова в литературе Западной Европы и Америки. Туда прежде всего войдёт разбор работ немецких историков, немало потрудившихся над фальсификацией истории 1812 г. вообще, а Кутузова в частности: Ганса Дельбрюка, Иорка фон Вартенберга, Бернгарди, а особенно сбивших многих с толку своим авторитетом "очевидцев" - Клаузевица и Толя, англичанина Роберта Вильсона, шпионившего за Кутузовым одновременно за счёт и в пользу английского посла Кэткарта и императора Александра, Рюстова (о" критикует Кутузова в войне 1805 г. и даёт ему авансом общую оценку), Рота фон Шрекенштейна ("Роль кавалерии в битве под Бородином") и т. д.
      Отдельно я даю разбор показаний французских участников и летописцев похода: Коленкура, Сегюра, Жомини, историков Шамбре, Тьера, новейшего автора Луи Мадлена и др., - причём отмечаю, что некоторые из них (например, основоположник "наполеоновской легенды" Адольф Тьер) фантазируют о сражениях 1812 г. больше, чем даже официальные "Бюллетени великой армии", хотя последние дали совсем недостижимые, казалось бы, образцы (вспомним бюллетень о выходе Наполеона из Москвы: "Великая армия, разбив русских, идет в Вильну" и пр.). Англичане (кроме упомянутого памфлета Вильсона) мало писали о 1812 годе и писали чисто фактические очерки, а когда пускались в оценки, то ограничивались краткими голословными презрительными или "снисходительными" отзывами. В частности, о Кутузове и его стратегии они вообще никакого представления не имеют. В последнее время стали появляться и американские работы, которыми я и заканчиваю в подготовляемой статье свой обзор "сказаний иностранцев о 1812 г.", как можно было бы по-старинному назвать подавляющее большинство этих иногда прямо диковинных повествований.
      В громадной новой (1946-го и последующих годов) "Британской энциклопедии" читаем о Кутузове следующее: "Он дал сражение при Бородине и потерпел поражение, но не решительное". А дальше: "Осторожное преследование противника старым генералом вызывало много критики". Вот и всё. Эта оценка, особенно её лаконизм, живо напоминает классические полторы строки о Суворове в одном из прежних изданий Малого Энциклопедического словаря Лярусса: "Суворов, Александр. 1730 - 1800. Русский генерал, разбитый генералом Массена". Когда и где? Об этом осторожно не упоминается по весьма понятной причине. Это - всё, что французам полагается знать об Александре Суворове. Не менее обстоятельно сказано и о Кутузове: "Кутузов, Михаил, русский генерал, побежденный при Москве. 1745 - 1813"3. Вот и всё. К этому следует прибавить и примечательный отзыв о Кутузове, принадлежащий акад. Луи Мадлену, написавшему в 1934 г. во вступительной статье к изданию писем Наполеона к Марии-Луизе, что после Бородина Кутузов "имел бесстыдство (eut impudence) не считать себя побежденным".
      Следует отметить одно очень любопытное наблюдение. Иностранные историки, пишущие о 1812 г. в России, меньше и реже пускают в ход метод опорочивания, злостной и недобросовестной критики, чем метод полного замалчивания. Приведу типичный случай. Берём четырёхтомную новейшую "Историю военного искусства в рамках политической истории", написанную проф. Гансом Дельбрюком. Раскрываем четвёртый, увесистый, посвященный XIX в. том, особенно главу "Стратегия Наполеона". Ищем в очень хорошо составленном указателе фамилию Кутузова, но не находим её вовсе. О 1812 годе на стр. 386 читаем: "Настоящую проблему наполеоновской стратегии представляет кампания 1812 года. Наполеон разбил русских под Бородином, взял Москву, был вынужден отступить и во время отступления потерял почти всю свою армию". Оказывается, будь на месте Наполеона тайный советник проф. Г. Дельбрюк, России пришёл бы конец: "Не лучше ли поступил бы Наполеон, если бы в 1812 г. он обратился к стратегии измора и повел бы войну по методу Фридриха?"4.
      И, собственно, больше ничего о 1812 годе не говорится, а Кутузов даже не упомянут. Но обо всём этом будет сказано более подробно в особом очерке. Там же я коснусь как старой русской литературы, так и советской, вышедшей в самое последнее время (в 1950 - 1951 гг.) и уже учитывающей указания И. В. Сталина.
      В 1948 г. я приступил к работе над значительной, очень своевременной темой "Русский народ в борьбе против агрессоров в XVIII-XX веках". Первый том этой работы посвящен шведскому нашествию и разгрому Карла XII, второй том, над которым я работаю в настоящее время, - нашествию 1812 г. и разгрому Наполеона в России, третий том будет посвящен нашествию и разгрому немецко-фашистских войск и полному разгрому гитлеровской Германии.
      В этой общей связи я и рассматриваю сейчас нашествие 1812 года. В моей новой книге о 1812 годе я подробно анализирую то, что дают документы о боях под Тарутином, Малоярославцем, Красным, и пытаюсь выяснить, какое место они занимают в той цепи активных (и победоносных) военных действий, какой является от начала до конца контрнаступление Кутузова.
      Отмечу некоторые моменты, наиболее существенно отличающие: подготовляемую мною книгу от той, которая писалась в 1937 г. и была впервые издана в 1938 году. Во-первых, гораздо более обстоятельно будет показано разорение и сожжение французами Смоленска и общий жестокий характер нашествия как до Смоленска, так и особенно от Смоленска до Бородина, от Бородина до Москвы, от Москвы до Вязьмы, беспощадное, истинно варварское разорение, причинённое агрессором, грабившим, опустошавшим, сжигавшим города, сёла, деревни на всей постепенно занимаемой им территории.
      Во-вторых, деятельность Кутузова будет показана в тесной связи с его общей программой нанесения основного тяжкого удара неприятельской армии на путях к Москве. После Бородина и отступления к Москве и за Москву, к Тарутину, Кутузов поставил целью воссоздание регулярной военной силы, необходимой для начала систематического и непрерывного контрнаступления. Тут будет рассмотрена организаторская деятельность Кутузова и его штаба в Тарутине (что не было сделано в старой книге); наконец, будет дан анализ сражений под Тарутином, Малоярославцем, Вязьмой, Красным, Березиной и выявлено их значение как последовательных звеньев осуществления развивавшегося кутузовского плана контрнаступления, реализация которого и привела к уничтожающему разгрому армии агрессора. При описании партизанской войны в новой книге будет подробно показано, что партизанские действия были лишь большой, очень существенной поддержкой действий регулярной армии, но вовсе не главным средством и орудием, сокрушившим неприятеля, потому что решающая роль принадлежала регулярной армии, - другими словами, будет исправлена неточность, а потому и ошибочность формулировки, данной в старой книге, в главе о "народной войне".
      Гораздо больше места будет уделено характеристике стратегии и тактики Кутузова в течение всей войны и в ходе отдельных боевых столкновений, что не было сделано в должной степени в старой книге. Новая книга, которая по размерам будет почти вдвое больше старой, даст читателю более обширный материал и вообще облегчит автору исправление замеченных неточностей, недочётов и неполноты в изложении. Особая большая глава будет посвящена походу 1813 г. до момента смерти Кутузова, о чём у меня в старой книге сказано лишь совсем бегло, а у большинства авторов научно-популярных книг о 1812 годе, замечу кстати, вообще ровно ничего не сказано.
      В новой книге историческая роль Кутузова будет выявлена и охарактеризована по возможности полно. При той концепции планов и действий Кутузова, которую впервые с необычайной точностью и яркостью высказал товарищ Сталин в 1947 г. и которую подсказывают и вполне подтверждают документы, совершенно немыслимо продолжать поддерживать теорию "золотого моста", которая долго всерьёз приписывалась Кутузову со слов враждебного к нему английского бригадира Вильсона. Конечно, этой ошибке не будет места в труде, связывающем Бородино и контрнаступление общей мыслью главнокомандующего о полном уничтожении армии агрессора в России. Изображать контрнаступление в отрыве от Бородина - это значит впадать в глубокую ошибку. В действительности именно Бородино, а затем Тарутино сделали возможным переход в контрнаступление и полный успех глубокого замысла Кутузова.
      Наконец, хотя и в старом издании я решительно нигде не приписываю ни голоду, ни морозу значения факторов, определивших исход гигантской борьбы, а говорю лишь о роли этих факторов в деле ускорения гибели французов, но ясно, что если у некоторых читателей могло возникнуть подобное недоразумение, - значит, необходимо будет более точно и подробно изложить свою мысль. Я формулирую её теперь так: стратегия Кутузова привела к Бородину и создала затем глубоко задуманное и необычайно оперативно проведённое контрнаступление, "загубившее Наполеона". А геройское поведение регулярной армии при всех боевых схватках с неприятелем, деятельная помощь партизан, народный характер всей войны, глубоко проникшее в народ сознание полной справедливости этой войны - всё это, в свою очередь, послужило несокрушимым оплотом для возникновения, развития и победоносного завершения гениальной стратегической комбинации Кутузова.
      ***
      В предлагаемой статье я хочу поделиться с читателем тем, как мне представляется сейчас не только роль Кутузова в Отечественной войне 1812 г., но и главные этапы всего его жизненного пути до принесшего ему бессмертие 1812 года. Это лишь самая краткая схема того, что будет дано в большой работе.
      Ум и воинская доблесть Кутузова были признаны и товарищами и начальством уже в первые годы его военной службы, которую он начал 19 лет. Он воевал в войсках Румянцева, под Ларгой, под Кагулом, и тогда уже своей неслыханной храбростью заставил о себе говорить. Он первым бросался в атаку и последним прекращал преследование неприятеля.
      В конце первой турецкой войны он был опасно ранен и лишь каким-то чудом (так считали и русские и немецкие врачи, лечившие его) отделался только потерей глаза5. Екатерина велела отправить его на казённый счёт для лечения за границу. Эта довольно длительная поездка сыграла свою роль в его жизни. Кутузов с жадностью набросился на чтение и очень пополнил своё образование. Вернувшись в Россию, он явился к императрице благодарить её. И тут Екатерина дала ему необычайно подходившее к его природным способностям поручение: она отправила его в Крым в помощь Суворову, который исполнял тогда не очень свойственное ему дело: вёл дипломатические переговоры с крымскими татарами.
      Нужно было поддержать Шагин-Гирея против Девлет-Гирея и дипломатически довершить утверждение русского владычества в Крыму. Суворов, откровенно говоривший, что он дипломатией заниматься не любит, сейчас же предоставил Кутузову все эти щекотливые политические дела, которые тот выполнил в совершенстве. Тут впервые Кутузов обнаружил такое умение обходиться с людьми, разгадывать их намерения, бороться против интриг противника, не доводя спора до кровавой развязки, и, главное, достигать полного успеха, оставаясь с противником лично в самых "дружелюбных" отношениях, что Суворов был от него в восторге.
      В течение нескольких лет, вплоть до присоединения Крыма и конца происходивших там волнений, Кутузов был причастен к политическому освоению Крыма. Соединение в Кутузове безудержной, часто просто безумной храбрости с качествами осторожного, сдержанного, внешне обаятельного, тонкого дипломата было замечено Екатериной. Когда она в 1787 г. была в Крыму, Кутузов - тогда уже генерал - показал ей такие опыты верховой езды, что императрица публично сделала ему суровый выговор: "Вы должны беречь себя, запрещаю вам ездить на бешеных лошадях и никогда вам не прощу, если услышу, что вы не исполняете моего приказания". Но выговор подействовал мало. 18 августа 1788 г. под Очаковом Кутузов, помчавшийся на неприятеля, опередил своих солдат. Австрийский генерал, принц де Линь, известил об этом императора Иосифа в таких выражениях: "Вчера опять прострелили голову Кутузову. Думаю, что сегодня или завтра умрет". Рана была страшная и, главное, почти в том же месте, где и в первый раз, но Кутузов снова избежал смерти. Едва оправившись, через три с половиной месяца Кутузов уже участвовал в штурме и взятии Очакова6 и не пропустил ни одного большого боя в 1789 - 1790 годах. Конечно, он принял непосредственное личное участие и в штурме Измаила. Под Измаилом Кутузов командовал шестой колонной левого крыла штурмующей армии. Преодолев "весь жестокий огонь картечных и ружейных выстрелов", эта колонна, "скоро спустясь в ров, взошла по лестницам на вал, несмотря на все трудности, и овладела бастионом; достойный и храбрый генерал-майор и кавалер Голенищев-Кутузов мужеством своим был примером подчиненным и сражался с неприятелем". Приняв участие в этом рукопашном бою, Кутузов вызвал из резервов Херсонский полк, отбил неприятеля, и его колонна с двумя другими, за ней последовавшими, "положили основание победы".
      Суворов так кончает донесение о Кутузове: "Генерал-майор и кавалер Голевищев-Кутузов оказал новые опыты искусства и храбрости своей, преодолев под "сильным огнем неприятеля все трудности, взлез на вал, овладел бастионом и, когда превосходный неприятель принудил его остановиться, он, служа примером мужества, удержал место, превозмог сильного неприятеля, утвердился в крепости и продолжал потом поражать врагов"7.
      В своём донесении Суворов не сообщает о том, что когда Кутузов остановился и был тесним турками, то он послал просить у главнокомандующего подкреплений, а тот никаких подкреплений не прислал, но велел объявить Кутузову, что назначает его комендантом Измаила. Главнокомандующий знал наперёд, что Кутузов и без подкреплений ворвётся со своей колонной в город.
      После Измаила Кутузов участвовал с отличием и в польской войне. Ему уже было в то время около 50 лет. Однако ни разу ему не давали вполне самостоятельного поста, где бы он в самом деле мог полностью показать свои силы. Екатерина, впрочем, уже не упускала Кутузова из виду, и 25 октября 1792 г. он неожиданно был назначен посланником в Константинополь. По дороге в Константинополь, умышленно не очень спеша прибыть к месту назначения, Кутузов зорко наблюдал турецкое население, собирал различные справки о народе и усмотрел в нём вовсе не воинственность, которой пугали турецкие власти, а, "напротив, теплое желание к миру"8.
      26 сентября 1793 г., то есть через 11 месяцев после рескрипта 25 октября 1792 г. о назначении его посланником, Кутузов въехал в Константинополь. В звании посланника Кутузов пробыл до указа Екатерины от 30 ноября 1793 г. о передаче всех дел посольства новому посланнику, В. П. Кочубею. Фактически Кутузов покинул Константинополь только в марте 1794 года.
      Задачи его дипломатической миссии в Константинополе были ограниченны, но нелегки. Необходимо было предупредить заключение союза между Францией и Турцией и устранить этим опасность проникновения французского флота в Чёрное море. Одновременно нужно было собрать сведения о славянских и греческих подданных Турции, а главное, обеспечить сохранение мира с турками. Все эти цели были достигнуты в течение его фактического пребывания в турецкой столице (от сентября 1793 г. до марта 1794 г.).
      После константинопольской миссии наступил некоторый перерыв в военной карьере и дипломатической деятельности Кутузова. Он побывал на ответственных должностях: был казанским и вятским генерал-губернатором, командующим сухопутными войсками, командующим флотилией в Финляндии, а в 1798 г. ездил в Берлин в помощь князю Репнину, который был послан ликвидировать или хотя бы ослабить опасные для России последствия сепаратного мира Пруссии с Францией. Он, собственно, сделал за Репнина всю требовавшуюся дипломатическую работу и достиг некоторых немаловажных результатов: союза с Францией Пруссия не заключила. Павел так ему доверял, что 14 декабря 1800 г. назначил его на важный пост: Кутузов должен был командовать украинской, брестской и днестровской "инспекциями" в случае войны против Австрии. Но Павла не стало; при Александре политическое положение постепенно стало меняться, и столь же значительно изменилось служебное положение Кутузова. Александр, сначала назначивший Кутузова петербургским военным губернатором, вдруг совершенно неожиданно 29 августа 1802 г. уволил его от этой должности, и Кутузов 3 года просидел в деревне, вдали от дел. Заметим, что царь не взлюбил его уже тогда, вопреки ложному взгляду, будто опала постигла Кутузова только после Аустерлица. Но, как увидим, в карьере Кутузова при Александре I в довольно правильном порядке чередовались опалы, когда Кутузова отстраняли от дел или давали ему иногда всё же значительные гражданские должности, а затем столь же неожиданно призывали на самый высокий военный пост. Александр мог не любить Кутузова, но он нуждался в уме и таланте Кутузова и в его репутации в армии, где его считали прямым наследником Суворова.
      В 1805 г. началась война третьей коалиции против Наполеона, и в деревню к Кутузову был послан экстренный курьер от царя. Кутузову предложили быть главнокомандующим на решающем участке фронта против французской армии, состоявшей под начальством самого Наполеона.
      Если из всех ведённых Кутузовым войн была война, которая могла бы назваться ярким образчиком преступного вмешательства двух коронованных бездарностей в распоряжения высокоталантливого стратега, вмешательства бесцеремонного, настойчивого и предельно вредоносного, то это была война 1805 г., война третьей коалиции против Наполеона, которую Александр I и Франц I, совершенно не считаясь с прямыми указаниями и планами Кутузова, позорно проиграли. Молниеносным манёвром окружив и взяв в плен в Ульме едва ли не лучшую армию, когда-либо имевшуюся до той поры у австрийцев, Наполеон тотчас же приступил к действиям против Кутузова. Кутузов знал (и доносил Александру), что у Наполеона после Ульма руки совершенно свободны и что у него втрое больше войск9. Единственным средством избегнуть ульмской катастрофы было поспешно уйти на восток, к Вене, а если понадобится, то и за Вену. Но, по мнению Франца, к которому всецело присоединился Александр, Кутузов со своими солдатами должен был любой ценой защищать Вену. К счастью, Кутузов не исполнял бессмысленных и гибельных советов, если только ему представлялась эта возможность, то есть если отсутствовал в данный момент высочайший советник.
      Кутузов вышел из отчаянного положения. Во-первых, он, совершенно неожиданно для Наполеона, оказал наступающей армии крутой отпор: разбил передовой корпус Наполеона пои Амштеттене, и пока маршал Мортье оправлялся, стал на его пути у Кремса и здесь уже нанёс Мортье очень сильный удар. Наполеон, находясь на другом берегу Дуная, не успел оказать помощь Мортье. Поражение французов было полным. Но опасность не миновала. Наполеон без боя взял Вену и вновь погнался за Кутузовым. Никогда русская армия не была так близка к опасности подвергнуться разгрому или капитуляции, как в этот момент. Но русскими командовал не ульмский Макк, а измаильский Кутузов, под командованием которого находился измаильский Багратион. За Кутузовым гнался Мюрат, которому нужно было каким угодно способом задержать, хоть на самое короткое время, русских, чтобы они не успели присоединиться к стоявшей в Ольмюце русской армии. Мюрат затеял мнимые переговоры о мире.
      Но мало быть лихим кавалерийским генералом и рубакой, чтобы обмануть Кутузова. Кутузов с первого же момента разгадал хитрость Мюрата и, сейчас же согласившись на "переговоры", сам ещё более ускорил движение своей армии к востоку, на Ольмюц. Кутузов, конечно, понимал, что через день - другой французы догадаются, что никаких переговоров нет и не будет, и нападут на русских. Но он знал, кому он поручил тяжкое дело служить заслоном от напиравшей французской армии. Между Голлабруном и Шенгоабеном уже стоял Багратион. У Багратиона был корпус в 6 тыс. человек, у Мюрата - в 4, если не в 5 раз больше, и Багратион целый день задерживал яростно дравшегося неприятеля, и хотя положил немало своих, но и немало французов и ушёл, не тревожимый ими. Кутузов за это время отошёл уже к Ольмюцу, за ним поспел туда же и Багратион.
      Вот тут-то в полной мере и выявились преступная игра против Кутузова и истинно вредительская роль Александра и другого божьей милостью произведшего себя в полководцы монарха - Франца.
      Ни в чём так ярко не сказывалась богатейшая и разносторонняя одарённость Кутузова, как в умении не только ясно разбираться в общей политической обстановке, в которой ему приходилось вести войну, но и подчинять общей политической цели все иные стратегические и тактические соображения. В этом была не слабость Кутузова, которую в нём хотели видеть как открытые враги, так и жалившие в пяту тайные завистники. В этом была, напротив, его могучая сила.
      Достаточно вспомнить именно эту трагедию 1805 г. - аустерлицкую кампанию. Ведь когда открылись военные действия и когда, несмотря на все ласковые уговоры, а затем и довольно прозрачные угрозы, несмотря на всю пошлую комедию клятвы в вечной русско-прусской дружбе над гробом Фридриха Великого, так часто и так больно битого русскими войсками, Фридрих-Вильгельм III всё-таки отказался вступить немедленно в коалицию, то Александр I, и его тогдашний министр Адам Чарторыйский, и тупоумный от рождения Франц I посмотрели на это как на несколько досадную дипломатическую неудачу, но и только. А Кутузов, как это тотчас же вполне выяснилось по всем его действиям, усмотрел в этом угрозу проигрыша всей кампании. Он тогда знал и высказывал это неоднократно, что без немедленного присоединения прусской армии к коалиции союзникам остался единственный разумный выход: отступить в Рудные горы, перезимовать там в безопасности и затянуть войну, то есть сделать именно то, чего боялся Наполеон.
      При возобновлении военных действий весной обстоятельства могли либо остаться без существенных перемен, либо стать лучше, если бы за это время Пруссия решилась наконец покончить с колебаниями и войти в коалицию. Но уж, во всяком случае, решение Кутузова было предпочтительней, чем решение отважиться немедленно идти на Наполеона, что означало бы идти почти на верную катастрофу. Дипломатическая чуткость Кутузова заставляла его верить, что при затяжке войны Пруссия может наконец сообразить, насколько ей выгоднее вступить в коалицию, чем сохранять гибельный для неё нейтралитет.
      Почему же всё-таки сражение было дано, несмотря на все увещания Кутузова? Да прежде всего потому, что оппоненты Кутузова на военных совещаниях в Ольмюце - Александр I, фаворит царя, самонадеянный вертопрах Пётр Долгоруков, бездарный военный австрийский теоретик Вейротер - страдали той опаснейшей болезнью, которая называется недооценкой сил и способностей противника. Наполеон в. течение нескольких дней в конце ноября 1805 г. выбивался из сил, чтобы внушить союзникам впечатление, будто он имеет истощённую в предшествующих боях армию и поэтому оробел и всячески избегает решающего столкновения. Вейротер глубокомысленно изрекал, что нужно делать то, что противник считает нежелательным. А посему, получив столь авторитетную поддержку от представителя западноевропейской военной науки, Александр уже окончательно уверовал, что здесь, на Моравских полях, ему суждено пожать свои первые военные лавры. Один только Кутузов не соглашался с этими фанфаронами и разъяснял им, что Наполеон явно ломает комедию, что он нисколько не трусит и если в самом деле чего-нибудь боится, то только отступления союзной армии в горы и затяжки войны.
      Но усилия Кутузова удержать союзную армию от сражения не помогли. Сражение было дано, и последовал полный разгром союзной армии Под Аустерлицем 2 декабря 1805 года.
      Именно после Аустерлица ненависть Александра I к Кутузову неизмеримо возросла. Царь не мог не понимать, конечно, что все страшные усилия как его самого, так и окружавших его придворных прихлебателей свалить вину за поражение на Кутузова остаются тщетными, потому что Кутузов нисколько не расположен был принимать на себя тяжкий грех и вину за бесполезную гибель тысяч людей и ужасающее поражение. А русские после Суворова к поражениям не привыкли. Но вместе с тем подле царя не было ни одного военного человека, который мог бы сравниться с Кутузовым своим умом и стратегическим талантом. Не было прежде всего человека с таким громадным и прочным авторитетом в армии, как Кутузов.
      Разумеется, современники понимали - и это не могло не быть особенно неприятно Александру I, - что и без того большой военный престиж Кутузова ещё возрос после Аустерлица, потому что решительно всем и в России и в Европе, сколько-нибудь интересовавшимся происходившей дипломатической и военной борьбой коалиции против Наполеона, было совершенно точно известно, что аустерлицкая катастрофа произошла исключительно оттого, что возобладал нелепый план Вейротера и что Александр преступно пренебрёг советами Кутузова, не посчитаться с которыми он не имел никакого права, не только морального, но и формального, потому что официальным главнокомандующим союзной армии в роковую аустерлицкую годину был именно Кутузов. Но, конечно, австрийцы были более всех виновны в катастрофе10.
      После Аустерлица Кутузов был в полной опале, и только чтобы неприятель не мог усмотреть в этой опале признания поражения, бывший главнокомандующий был всё-таки казначеи (в октябре 1806 г.) киевским военным губернатором. Друзья Кутузова были оскорблены за него. Это им казалось хуже полной отставки.
      Но недолго пришлось ему губернаторствовать. В 1806 - 1807 гг. во время очень тяжёлой войны с Наполеоном, когда после полного разгрома Пруссии Наполеон одержал победу под Фридландом и добился невыгодного для России Тильзитского мира, Александр на горьком опыте убедился, что без Кутузова ему не обойтись. И Кутузова, забытого во время войны 1806 - 1807 гг. с французами, вызвали из Киева, чтобы он поправил дела в другой войне, которую Россия продолжала вести и после Тильзита, - в войне против Турции.
      ***
      Начавшаяся ещё в 1806 г. война России против Турции оказалась войной трудной и мало успешной. За это время России пришлось пережить тяжёлое положение, создавшееся в 1806 г. после Аустерлица, когда Россия не заключила мира с Наполеоном и осталась без союзников, а затем в конце 1806 г. опять должна была начать военные действия, ознаменовавшиеся большими битвами (Пултуск, Прейсиш-Эйлау, Фридланд) и кончившиеся Тильзитом. Турки мира не заключали", надеясь на открытую, а после Тильзита на тайную помощь новоявленного "союзника" России - Наполеона.
      Положение было сложное. Главнокомандующий Дунайской армией Прозоровский решительно ничего не мог поделать и с беспокойством ждал с начала весны наступления турок. Война с Турцией затягивалась, и, как всегда в затруднительных случаях, обратились за помощью к Кутузову, и он из киевского губернатора превратился в помощника главнокомандующего Дунайской армией, а фактически в преемника Прозоровского. В Яссах весной 1808 г. Кутузов встретился с посланником Наполеона генералом Себастиани, ехавшим в Константинополь. Кутузов очаровал французского генерала и, опираясь на "союзные" тогдашние отношения России и Франции, успел получить подтверждение серьёзнейшей дипломатической тайны, которая, впрочем, для Кутузова не была  новостью, - что Наполеон ведёт в Константинополе двойную игру и вопреки тильзитским обещаниям, данным России, не оставит Турцию без помощи.
      Кутузов очень скоро поссорился с Прозоровским, бездарным полководцем, который вопреки советам Кутузова дал большой бой с целью овладеть Браиловом и проиграл его. После этого обозлённый не на себя, а на Кутузова Прозоровский постарался отделаться от Кутузова, и Александр, всегда с полной готовностью внимавший всякой клевете на Кутузова, удалил его с Дуная и назначил литовским военным губернатором. Характерно, что, прощаясь с Кутузовым, солдаты плакали.
      Но они простились с ним сравнительно ненадолго. Неудачи на Дунае продолжались, и снова пришлось просить Кутузова поправить дело. 15 марта 1811 г. Кутузов был назначен главнокомандующим Дунайской армией. Положение было трудное, вконец испорченное его непосредственным предшественником, графом Н. М. Каменским, который оказался ещё хуже смещённого перед этим Прозоровского.
      Военные критики, писавшие историю войны на Дунае, единогласно сходятся на том, что яркий стратегический талант Кутузова именно в этой кампании развернулся во всю ширь. У него было меньше 46 тыс. человек, у турок - больше 70 тысяч. Долго и старательно готовился Кутузов к нападению на главные силы турок. Он должен был при этом учитывать изменившееся положение в Европе. Наполеон уже не был только ненадёжным союзником, каким он был в 1808 году. Теперь, в 1811 г., это уже определённо был враг, готовый не сегодня-завтра сбросить маску. После долгих приготовлений и переговоров, искусно ведённых с целью выиграть время, Кутузов 22 июня 1811 г. нанёс турецкому визирю снова под Рущуком тяжкое поражение. Положение русских войск стало лучше, но всё-таки продолжало оставаться ещё критическим. Турки, подстрекаемые французским посланником Себастиани, намеревались воевать и воевать. Только мир с Турцией мог освободить Дунайскую армию для предстоявшей войны с Наполеоном, а после умышленно грубой сцены, устроенной Наполеоном послу Куракину 15 августа 1811 г., уже никаких сомнений в близости войны ни у кого в Европе не оставалось.
      И вот тут-то Кутузову удалось то, что при подобных условиях никогда и никому не удавалось и что, безусловно, ставит Кутузова в первый ряд людей, прославленных в истории дипломатического искусства. На протяжении всей истории императорской России, безусловно, не было дипломата более талантливого, чем Кутузов. То, что сделал Кутузов весной 1812 г. после долгих и труднейших переговоров, было бы не под силу даже наиболее выдающемуся профессиональному дипломату, вроде, например, А. М. Горчакова, не говоря уже об Александре I, дипломате-дилетанте. "Теперь коллежский он асессор по части иностранных дел" - таким скромным чином наградил царя А. С. Пушкин.
      Наполеон располагал в Турции хорошо поставленным дипломатическим и военным шпионажем и тратил на эту организацию большие суммы. Он не раз высказывал мнение, что когда нанимаешь хорошего шпиона, то нечего с ним торговаться о вознаграждении. У Кутузова з Молдавии в этом отношении в распоряжении не было ничего, что можно было бы серьёзно сравнивать со средствами, отпускавшимися Наполеоном на это дело. Однако точные факты говорят о том, что Кутузов гораздо лучше, чем Наполеон, знал обстановку, в которой ему приходилось воевать на Дунае11. Никогда не совершал Кутузов таких поистине чудовищных ошибок в своих расчётах, какие делал французский император, который совершенно серьёзно надеялся на то, что стотысячная армия турок (!) не только победоносно отбросит Кутузова от Дуная, от Днестра, от верховьев Днепра, но и приблизится к Западной Двине и здесь вступит в состав его армии. Документов от военных осведомителей поступало в распоряжение Кутузова гораздо меньше, чем их поступало в распоряжение Наполеона, но читать-то их и разбираться в них Кутузов умел гораздо лучше.
      За 5 лет, прошедших от начала русско-турецкой войны, несмотря на частичные успехи русских, принудить турок к миру всё-таки не удалось. Но то, что не удалось всем его предшественникам, начиная от Михельсона и кончая Каменским, удалось Кутузову.
      Его план был таков. Война будет кончена и может быть кончена, но только после полной победы над большой армией великого "верховного" визиря. У визиря Ахмет-бея было около 75 тыс. человек: в Шумле - 50 тыс. и близ Софии - 25 тыс.; у Кутузова в молдавской армии - немногим более 46 тыс. человек. Турки начали переговоры, но Кутузов понимал очень хорошо, что дело идёт лишь об оттяжке военных действий. Шантажируя Кутузова, визирь и Гамид-эффенди очень рассчитывали на уступчивость русских ввиду близости войны России с Наполеоном и требовали, чтобы границей между Россией и Турцией была река Днестр. Ответом Кутузова был, как сказано, большой бой под Рушуком, увенчанный полной победой русских войск 22 июня 1811 года. Вслед за тем Кутузов приказал, покидая Рущук, взорвать укрепления. Но турки ещё продолжали войну. Кутузов умышленно позволил им переправиться через Дунай. "Пусть переправляются, только перешло бы их на наш берег поболее", - сказал Кутузов, по свидетельству его сподвижника и затем историка Михайловского-Данилевского. Кутузов осадил лагерь визиря, и осаждённые, узнав, что русские пока, не снимая осады, взяли Туртукай и Силистрию (10 и 11 октября), сообразили, что им грозит полное истребление, если они не сдадутся. Визирь тайком бежал из своего лагеря и начал переговоры. А 26 ноября 1811 г. остатки умирающей от голода турецкой армии сдались русским.
      Наполеон не знал меры своему негодованию. "Поймите вы этих собак, этих болванов турок! У них есть дарование быть битыми. Кто мог ожидать и предвидеть такие глупости?" - так кричал вне себя французский император. Он не предвидел тогда, что пройдёт всего несколько месяцев, и тот же Кутузов истребит "великую армию", которая будет состоять под водительством кое-кого посильнее великого визиря...
      И тотчас же, выполнив с полнейшим успехом военную часть своей программы, Кутузов-дипломат довершил дело, начатое Кутузовым-полководцем.
      Переговоры, открывшиеся в середине октября, как и следовало ожидать, непомерно затянулись. Ведь именно возможно большая затяжка переговоров о мире и была главным шансом турок на смягчение русских условий. Наполеон делал решительно всё от него зависящее, чтобы убедить султана не подписывать мирных условий, потому что не сегодня-завтра французы нагрянут на Россию и русские пойдут на все уступки, лишь бы освободить молдавскую армию. Прошёл октябрь, ноябрь, декабрь, а мирные переговоры оставались на точке замерзания. Турки предлагали в качестве русско-турецкой границы уже, правда, не Днестр, а Прут, но Кутузов и об этом не желал слышать.
      Из Петербурга шли проекты произвести демонстрацию против Константинополя, и 16 февраля 1812 г. Александр даже подписал рескрипт Кутузову о том, что, по его мнению, следует "произвесть сильный удар под стенами Царяграда совокупно морскими и сухопутными силами". Из этого проекта, впрочем, ничего не вышло. Кутузов считал более реальным тревожить турок небольшими сухопутными экспедициями.
      Наступила весна, которая осложнила положение. Во-первых, вспыхнула местами в Турции чума, а, во-вторых, наполеоновские армии стали постепенно уже проходить на территорию между Одером и Вислой. Царь уже шёл на то, чтобы согласиться признать Прут границей, но требовал, чтобы Кутузов настоял на подписании союзного договора между Турцией и Россией. Кутузов знал, что на это турки не пойдут, но он убедил турецких уполномоченных, что для Турции наступил момент, когда решается для них вопрос жизни или смерти: если турки не подпишут немедленно мира с Россией, то Наполеон в случае его успехов в России все равно обратится против Турецкой империи и при заключении мира с Александром получит от России согласие на занятие Турции. Если же Наполеон предложит России примирение, то, естественно, Турция будет разделена между Россией и Францией. На турок эта аргументация очень сильно подействовала, и они уже соглашались признать границей Прут до слияния его с Дунаем и чтобы дальше граница шла по левому берегу Дуная до впадения в Чёрное море. Однако Кутузов решил до конца использовать настроение турок и потребовал, чтобы турки уступили России на вечные времена Бессарабию с крепостями Измаилом, Бендерами, Хотином, Килией и Аккерманом. В Азии границы оставались, как были до войны, но по секретной статье Россия удерживала все закавказские земли, добровольно к ней присоединившиеся, а также полосу побережья в 40 километров. Таким образом, замечательный дипломат, каким всегда был Кутузов, не только освобождал молдавскую армию для предстоящей войны с Наполеоном, но и приобретал для России обширную и богатую территорию.
      Кутузов пустил в ход все усилия своего громадного ума и дипломатической тонкости. Ему удалось уверить турок, что война между Наполеоном и Россией вовсе ещё окончательно не решена, но что если Турция вовремя не примирится с Россией, то Наполеон опять возобновит с Александром дружеские отношения, и тогда оба императора разделят Турцию пополам.
      И то, что впоследствии в Европе определяли как дипломатический "парадокс", свершилось. 16 мая 1812 г., после длившихся долгие месяцы переговоров, мир в Бухаресте был заключён: Россия не только освобождала для войны против Наполеона всю свою Дунайскую армию, но сверх того она получала от Турции в вечное владение всю Бессарабию. Но и это не всё: Россия фактически получала почти весь морской берег от устьев Риона до Анапы.
      Узнав о том, что турки 16 (28) мая 181? г. подписали в Бухаресте мирный договор, Наполеон окончательно истощил словарь французских ругательств. Он понять не мог, как удалось Кутузову склонить султана на такой неслыханно выгодный для русских мир в самый опасный для России момент, когда именно им, а не туркам было совершенно необходимо спешить с окончанием войны.
      Таков был первый по времени удар, который нанёс Наполеону Кутузов-дипломат почти за три с половиной месяца до того, как ему на Бородинском поле нанёс второй удар Кутузов-стратег.
      *
      Одна из наиболее укоренившихся исторических фальсификаций, созданных французской историографией, начиная с 20-томной истории консульства и империи Тьера и кончая 14-томной историей Луи Мадлена12, выходящей в последние годы и ещё не оконченной в 1951 г., заключается в утверждении, что ещё в 1810 и даже в 1811 г. мир между Россией и Францией мог бы быть сохранён, если бы Александр воздержался от протеста по поводу захвата Наполеоном герцогства Ольденбургского и если бы он дал требуемые заверения касательно точного соблюдения континентальной блокады. Эту фальсификацию могут принять лишь те, кто, подобно французским шовинистически настроенным историкам и следующим за ними немецким, итальянским, английским и американским авторам, абсолютно не желает видеть бросающуюся в глаза действительность. А действительность заключается в том, что наполеоновская прямая политическая агрессия против России, в сущности, началась значительно ранее 12 (24) июня 1812 г., когда император дал знак о переходе своего авангарда, по мостам через Неман на восточный берег реки.
      С 1810 г. под разными предлогами и вовсе без всяких предлогов, не давая никому никаких объяснений и только сообщая запуганной Европе о случившемся факте, Наполеон присоединял одну за другой территории, отделявшие громадную французскую империю от русской границы. Сегодня ганзейские города Гамбург, Бремен и Любек с их территориями; завтра немецкие земли к северо-востоку от захваченного ранее королевства Вестфальского; послезавтра герцогство Ольденбургское. Формы и предлоги захвата были разные, но с точки зрения очевидной и прямой угрозы для безопасности России реальный результат был один: французская армия неуклонно подвигалась к русской границе. Низвергались государства, захватывались укрепления, ликвидировались водные преграды - за Рейном Эльба, за Эльбой Одер, за Одером Висла.
      Впоследствии князь Вяземский, вспоминая об этом времени, говаривал, что тот, кто не жил в эти годы невозбранного владычества Наполеона над Европой, не мог вполне представить, как трудно и тревожно жилось в России в те годы, о которых друг его, А. С. Пушкин, писал: "Гроза двенадцатого года еще спала, еще Наполеон не испытал великого народа, еще грозил и колебался он".
      Кутузов яснее, чем кто-либо, представлял себе опасность, угрожавшую русскому народу. И когда ему пришлось в это критическое, предгрозовое время вести войну на Дунае, высокий талант стратега позволил ему последовательно разрешать один за другим те вопросы, перед которыми в течение 6 лет становились в тупик все его предшественники, а широта его политического кругозора охватывала не только Дунай, но и Неман, и Вислу, и Днестр. Он распознал не только вполне уже выясненного врага - Наполеона, но и не вполне ещё выяснившихся "друзей", вроде Франца австрийского, короля прусского Фридриха-Вильгельма III, лорда Ливерпуля и Кэстльри.
      Впоследствии Наполеон говорил, что если бы он предвидел, как поведут себя турки в Бухаресте и шведы в Стокгольме, то он не выступил бы против России в 1812 году. Но теперь было поздно каяться.
      Война грянула. Неприятель вошёл в Смоленск и двинулся оттуда прямо на Москву. Волнение в народе, беспокойство и раздражение в дворянстве, нелепое поведение потерявшей голову Марии Фёдоровны и царедворцев, бредивших эвакуацией Петербурга, - всё это в течение первых дней августа 1812 г. сеяло тревогу, которая возрастала всё больше и больше. Отовсюду шёл один и тот же несмолкаемый крик: "Кутузова!"
      "Оправдываясь" перед своей сестрой, Екатериной Павловной, которая точно так же не понимала Кутузова, не любила и не ценила его, как и её брат, Александр писал, что он "противился" назначению Кутузова, но вынужден был уступить напору общественного мнения и "остановить свой выбор на том, на кого указывал общий глас"13.
      О том, что творилось в народе, в армии при одном только слухе о назначении Кутузова, а потом при его прибытии в армию, у нас есть много известий. Неточно и неуместно было бы употреблять в данном случае слово "популярность". Несокрушимая вера людей, глубоко потрясённых грозной опасностью, в то, что внезапно явился спаситель, - вот как можно назвать это чувство, непреодолимо овладевшее народной массой. "Говорят, что народ встречает его повсюду с неизъяснимым восторгом. Все жители городов выходят навстречу, отпрягают лошадей, везут на себе карету; древние старцы заставляют внуков лобызать стопы его; матери выносят грудных младенцев, падают на колени и подымают их к небу! Весь народ называет его спасителем"14.
      8 августа 1812 г. Александр принуждён был подписать указ о назначении Кутузова главнокомандующим российских армий, действующих против неприятеля, на чём повелительно настаивало общее мнение армии и народа. А ровно через 6 дней, 14 августа, остановившись на станции Яжембицы по дороге в действующую армию, Кутузов написал П. В. Чичагову, главному командиру Дунайской армии, необыкновенно характерное для Кутузова письмо. Это письмо - одно из замечательных свидетельств всей широты орлиного кругозора и всегдашней тесной связи между стратегическим планом и действиями этого полководца, каким бы фронтом, главным или второстепенным, он ни командовал. Кутузов писал Чичагову, что неприятель уже около Дорогобужа, и делал отсюда прямой вывод: "Из сих обстоятельств вы легко усмотреть изволите, что невозможно ныне думать об.., каких-либо диверсиях, но все то, что мы имеем, кроме первой и второй армии, должно бы действовать на правый фланг неприятеля, дабы тем единственно остановить его стремление. Чем долее будут переменяться обстоятельства в таком роде, как они были по ныне, тем сближение Дунайской армии с главными силами делается нужнее"15 . Но ведь все усилия Кутузова в апреле и все условия заключённого Кутузовым 16 мая 1812 г. мира и клонились к тому, чтобы тот, кому суждена грозная встреча с Наполеоном, имел право и возможность рассчитывать на Дунайскую армию! Письмо Чичагову вместе с тем обличает беспокойство: как бы этот всегда снедаемый честолюбием и завистью человек не вздумал пустить освобождённую Кутузовым Дунайскую армию на какие-либо рискованные, а главное, ненужные авантюры против Шварценберга. Стратег Кутузов твёрдо знал, что Дунайская армия скорее сможет влиться в состав русских войск, действующих между Дорогобужем и Можайском, чем Шварценберг - дойти до армии Наполеона. А дипломат Кутузов предвидел, что хотя "союз" Наполеона со своим тестем был выгоден французскому императору тем, что заставит Александра отвлечь на юго-запад часть русских сил, но что фактически никакой реальной роли ни в каких боевых столкновениях австрийцы играть не будут.
      Вот почему Кутузову нужна была, и притом как можно скорее. Дунайская армия на его левом фланге, на который, как он предвидел ещё за несколько дней до прибытия на театр военных действий, непременно будет направлен самый страшный удар правого фланга Наполеона.
      Приближался момент, когда главнокомандующий должен был удостовериться, что царский любимец Чичагов ни малейшего внимания не обратит на просьбу своего предшественника по командованию Дунайской армией и что если можно ждать сколько-нибудь существенной помощи и увеличения численного состава защищавшей московскую дорогу армии, то почти исключительно от московского и смоленского ополчений.
      Как бы мы ни старались дать здесь лишь самую сжатую, самую общую характеристику полководческих достижений Кутузова, но, говоря о Бородине, мы допустили бы совсем непозволительное упущение, если бы не обратили внимания читателя на следующее. На авансцене истории в этот грозный момент стояли друг против друга два противника, оба отдававшие себе отчёт в неимоверном значении того, что поставлено на карту. Оба делали все усилия, чтобы в решающий момент получить численное превосходство. Но один из них - Наполеон, которому достаточно приказать, чтобы всё, что зависит от людской воли, было немедленно и беспрекословно исполнено. А другой - Кутузов, которого, правда, царь "всемилостивейше" назначил якобы неограниченным повелителем и распорядителем всех действующих против Наполеона русских вооружённых сил, оказывался на каждом шагу скованным, затруднённым и стеснённым именно в этом гнетуще важном вопросе о численности армии. Он требует, чтобы ему как можно скорее дали новоформируемые полки, и получает от Александра следующее: "Касательно упоминаемого вами распоряжения о присоединении от князя Лобанова-Ростовского новоформируемых полков, я нахожу оное к исполнению невозможным".
      Кутузов знал, что, кроме двух армий, Багратиона и Барклая, которые поступили под его личное непосредственное командование 19 августа в Царёве Займище, у него имеются ещё три армии: Тормасова. Чичагова и Витгенштейна, - которые формально обязаны ему повиноваться столь же беспрекословно и безотлагательно, как, например, повиновались Наполеону его маршалы. Да, формально, но не фактически. Кутузов знал, что повелевать ими может и будет царь, а он сам может не приказывать им, но только увещевать и уговаривать, чтобы они поскорее шли к нему спасать Москву и Россию. Вот что он пишет Тормасову: "Вы согласиться со мной изволите, что в настоящие критические для России минуты, тогда как неприятель находится в сердце России, в предмет действий ваших не может уже входить защишение и сохранение отдаленных наших Польских провинций". Этот призыв остался гласом вопиющего в пустыне: армию Тормасова соединили с армией Чичагова и отдали под начальство Чичагова. Чичагову Кутузов писал: "Прибыв в армию, я нашел неприятеля в сердце древней России, так сказать под Москвою. Настоящий мой предмет есть спасение Москвы самой, а потому не имею нужды изъяснять, что сохранение некоторых отдаленных польских провинций ни в какое сравнение с спасением древной столицы Москвы и самих внутренних губерний не входит".
      Чичагов и не подумал немедленно откликнуться на призыв. Интереснее всего вышло с третьей (из этих бывших "на отлёте" от главных кутузовских сил) армией - Витгенштейна. "Данного Кутузовым графу Витгенштейну повеления в делах не отыскалось", - деликатно замечает решительно ни в чём и никогда не укоряющий Александра Михайловский-Данилевский16.
      Нужна была бородинская победа, нужно было победоносное, истребляющее французскую армию непрерывное контрнаступление с четырёхдневным ужасающим разгромом лучших наполеоновских корпусов под Красным, нужен был гигантски возросший авторитет первого и уж совсем бесспорного победителя Наполеона, чтобы Кутузов получил фактическую возможность взять под свою властную руку все без исключения "западные" русские войска и чтобы Александр убедился, что он уже не может вполне свободно мешать Чичагову и Витгенштейну выполнять повеления главнокомандующего. Тормасов, лишившись командования своей (3-й обсервационной) армией, прибыл в главную квартиру и доблестно служил и помогал Кутузову.
      Путы, препятствия, западни и интриги всякого рода, бесцеремонное, дерзкое вмешательство царя в военные распоряжения, поощрявшееся сверху непослушание генералов - всё это превозмогли две могучие силы: беспредельная вера народа и армии в Кутузова и несравненные дарования этого истинного корифея русской стратегии и тактики. Русская армия отходила на восток, но она отходила с боями, нанося противнику тяжёлые потери. Армия Наполеона таяла, "...из 600 тысяч войск, отправившихся в поход на Россию, Наполеон довёл до Бородино едва 130 - 140 тысяч войск"17.
      Но до лучезарных дней полного торжества армии пришлось пережить ещё очень много: нужно было простоять долгий августовский день по колена в крови на Бородинском поле, шагать прочь от столицы, оглядываясь на далёкую пылающую Москву, нужно было в самых суровых условиях в долгом контрнаступлении провожать незваных гостей штыком и пулей.
      Цифровые показания, дающиеся в материалах Военно-учёного архива ("Отечественная война 1812 г.", т. XVI. Боевые действия в 1812 г., N 129), таковы: "В сей день российская армия имела под ружьем: линейного войска с артиллериею 95 тысяч, казаков - 7 тыс., московского ополчения - 7 тыс. и смоленского - 3 тыс. Всего под ружьем 112 тысяч человек". При этой армии было 640 артиллерийских орудий. У Наполеона числилось в день Бородина войска с артиллерией более 185 тысяч. Но как молодая гвардия (20 тыс. человек), так и старая гвардия с её кавалерией (10 тыс. человек) находились всё время в резерве и в сражении непосредственно участия не принимали.
      Во французских источниках признают, что непосредственное участие в бою, если даже совсем не считать старую и молодую гвардию, с французской стороны принимало около 135 - 140 тыс. человек.
      Следует заметить, что сам Кутузов в своём первом же донесении царю после прибытия в Царёво Займище считал, что у Наполеона не то, что 185 тыс., но даже и 165 тыс. быть не могло, а численность русской армии в этот момент он исчислял в 95734 человека. Но уже за несколько дней, прошедших от Царёва Займища до Бородина, к русской армии присоединились из резервного корпуса Милорадовича 15589 человек и ещё "собранных из разных мест 2.000 человек", так что русская армия возросла до 113323 человек. Сверх того, как извещал Александр Кутузова, должно было прибыть ещё около 7 тыс. человек.
      Фактически, однако, готовых к бою, вполне обученных вооружённых регулярных сил у Кутузова под Бородином некоторые исследователи считают, едва ли точно, не 120, а в лучшем случае около 105 тыс. человек, если совсем не принимать во внимание в этом подсчёте ополченцев и вспомнить, что казачий отряд в 7 тыс. человек вовсе не был введён в бой. Но ополченцы 1812 г. показали себя людьми, боеспособность которых оказалась выше всяких похвал.
      Когда ещё слабо обученные ополченцы подошли, то в непосредственном распоряжении Кутузова оказалось до 120 тыс., а по некоторым, правда, не очень убедительным, подсчётам, даже несколько больше. Документы вообще расходятся в показаниях. Конечно, Кутузов отдавал себе полный отчёт в невозможности приравнивать ополченцев к регулярным войскам. Но всё-таки ни главнокомандующий, ни Дохтуров, ни Коновницын вовсе не снимали со счетов это наспех собранное ополчение. Под Бородином, под Малоярославцем, под Красным в течение всего контрнаступления, поскольку, по крайней мере, речь идёт о личном мужестве, самоотвержении, выносливости, ополченцы старались не уступать регулярным войскам.
      Русских ополченцев 12-го года успел оценить и враг. После кровопролитнейших боёв у Малоярославца, указывая угрюмо молчавшему Наполеону на устланное телами французских гренадеров поле битвы, маршал Бессьер убедил Наполеона в полной невозможности атаковать Кутузова на занятой им позиции: "И против каких врагов мы сражаемся? Разве вы не видели, государь, вчерашнего поля битвы? Разве не заметили, с какой яростью русские рекруты, еле вооруженные, едва одетые, шли там на смерть?" А в обороне Малоярославца именно ополченцы играли значительную роль. Маршалл Бессьер был убит в боях 1813 года.
      Война 1812 г. не походила ни на одну из тех войн, которые до тех пор приходилось вести русскому народу с начала XVIII столетия. Даже во время похода Карла XII сознание опасности для России не было и не могло быть таким острым и широко распространённым во всех слоях народа, как в 1812 году.
      Мы будем дальше говорить о контрнаступлении Кутузова, окончательно сокрушившем наполеоновское нашествие, а сейчас отметим тот любопытный, небывалый до тех пор факт, что ещё до Бородина, когда громадные силы неприятеля неудержимым потоком шли к Шевардину, русские предпринимали одно за другим очень удачные нападения на отбившиеся отряды французов, истребляли фуражиров и, что самое удивительное, умудрялись в эти дни общего отступления русской армии брать пленных.
      За четыре дня до Бородина, в Гжатске, Наполеон оставил непререкаемое документальное свидетельство, что он жестоко встревожен этими постоянными нападениями. Вот что приказал он разослать по армии своему начальнику штаба, маршалу Бертье: "Напишите генералам, командующим корпусами армии, что мы ежедневно теряем много людей вследствие недостаточного порядка в способе добывания провианта. Необходимо, чтобы они согласовали" с начальниками разных частей меры, которые нужно принять, чтобы положить предел положению вещей, угрожающему армии гибелью. Число пленных, которых забирает неприятель, простирается до нескольких сотен ежедневно; нужно под страхом самых суровых наказаний запретить солдатам удаляться". Наполеон приказал, отправляя людей на фуражировку, "давать им достаточную охрану против казаков и крестьян"18.
      Уже эти действия арьергарда Коновницына, откуда и выходили в тот момент партии смельчаков, приводивших в смущение Наполеона, показывали Кутузову, что с такой армией можно надеяться на успех, в самых трудных положениях.
      Кутузов не сомневался, что предстоящее сражение будет стоить французской армии почти стольких же потерь, сколько и русской. На самом деле после сражения оказалось, что французы потеряли гораздо больше. Тем не менее решение Кутузова осталось непоколебимым, и нового сражения перед Москвой он не дал.
      Как можем мы теперь с полной уверенностью определять основные цели Кутузова? До войны 1812 г., в тех войнах, в которых Кутузову приходилось брать на себя роль и ответственность главнокомандующего, он решительно никогда не ставил перед собой слишком широких конечных целей. В 1805 г. никогда не говорил он о разгроме Наполеона, о вторжении во Францию, о взятии Парижа - то есть о всём том, о чём мечтали легкомысленные царедворцы в ставке императоров Александра I и Франца I. Или, например, в 1811 г. он вовсе не собирался брать Константинополь. Но теперь, в 1812 г., положение было иным. Основная цель повелительно ставилась всеми условиями войны: закончить войну истреблением армии агрессора. Трагизм всех губительных для французов ошибок и просчётов Наполеона заключался в том, что он не понял, до какой степени полное уничтожение его полчищ является для Кутузова не максимальной, а минимальной программой и что всё грандиозное здание всеевропейского владычества Наполеона, основанное на военном деспотизме и державшееся военной диктатурой, заколеблется после гибели его армии в России. И уже тогда может стать исполнимой в более или менее близком будущем и другая ("максимальная") программа: именно уничтожение его колоссальной хищнической империи.
      Программа нанесения тяжёлого удара армии врага, с которой Кутузов, не высказывая её в речах, явился в Царёво Займище, начала осуществляться в первой своей части у Шевардина и под Бородином. Несмотря на то, что уже кровавое побоище под Прейсиш-Эйлау 8 февраля 1807 г. показало Наполеону, что русский солдат несравним с солдатом какой бы то ни было другой армии, шевардинский бой поразил его, когда на вопрос, сколько взято пленных после длившихся целый день кровопролитных схваток, он .получил ответ: "Никаких пленных нет, русские в плен не сдаются, ваше величество".
      А Бородино на другой день после Шевардина затмило все сражения наполеоновской долгой эпопеи: оно вывело из строя почти половину французской армии.
      Вся диспозиция Кутузова была составлена так, что французы могли овладеть сначала багратионовыми флешами, а затем Курганной высотой, защищавшейся батареей Раевского, лишь ценою совсем неслыханных жертв. Но дело было не только в том, что к этим основным потерям прибавились ещё новые потери в разных иных пунктах великой битвы; дело было не только в том, что около 58 тыс. французов остались на поле боя и между ними 47 лучших генералов Наполеона, - дело было в том, что уцелевшие около 80 тыс. французских солдат совсем уже не походили по духу и настроению на тех, кто подошёл к Бородинскому полю. Уверенность в непобедимости императора пошатнулась, а ведь эта уверенность до этого дня никогда не покидала наполеоновскую армию - ни в Египте, ни в Сирии, ни в Италии, ни в Австрии, ни в Пруссии и нигде вообще. Не только безграничная отвага русских людей, отразивших 8 штурмов у багратионовых флешей и несколько подобных же штурмов у батареи Раевского, изумила видавших виды наполеоновских гренадеров, но они не могли забыть и постоянно потом вспоминали момент незнакомого им до того чувства паники, охватившей их, когда внезапно, повинуясь никем не предвиденному - ни неприятелем, ни даже русским штабом - приказу Кутузова, Платов с казачьей конницей и Первый кавалерийский корпус Уварова неудержимым порывом налетели на глубокие тылы Наполеона. Сражение окончилось, и Наполеон первым отошёл от места грандиозного побоища.
      Первая цель Кутузова была достигнута: у Наполеона осталось около половины его армии. В Москву он вошёл, имея, по подсчёту Вильсона, 82 тыс. человек. Отныне для Кутузова были обеспечены долгие недели, когда, отойдя в глубь страны, можно было численно усилить кадры, подкормить людей и лошадей и восполнить бородинские потери. А главный, основной стратегический успех Кутузова при Бородине и заключался в том, что страшные потери французов сделали возможным пополнение, снабжение, реорганизацию русской армии, которую главнокомандующий затем и двинул в грозное, сокрушившее Наполеона контрнаступление.
      Наполеон не потому не напал на Кутузова при отступлении русской армии от Бородина к Москве, что считал войну уже выигранной и не хотел попусту терять людей, а потому, что он опасался второго Бородина, так же как опасался его впоследствии, после сожжения Малоярославца. Действия Наполеона определяла также уверенность в том, что после занятия Москвы будет близок мир. Но, повторяем, не следует забывать того, что, можно сказать, на глазах у Наполеона русская армия, увозя с собой несколько сот уцелевших пушек, отступала в полнейшем порядке, сохраняя дисциплину и боевую готовность. Этот факт произвёл большое впечатление на маршала Даву и на весь французский генералитет.
      Кутузов мог надеяться, что если бы Наполеон вздумал внезапно напасть на отступавшую русскую армию, то опять было бы "дело адское", как фельдмаршал выразился о шевардинском бое в своём письме от 25 августа к жене, Екатерине Ильиничне.
      Наполеон допускал успех французов в возможном новом сражении под Москвой, очень для него важном и желательном, однако отступил перед риском предприятия. Это был новый (отнюдь не первый) признак, что французская армия была уже совсем не та, какой она была, когда Кутузов, идя из Царёва Займища, остановился около Колоцкого монастыря и заставил Наполеона принять сражение там и тогда, когда и где это признал выгодным сам Кутузов.
      В значительной степени не только непосредственный, но и конечный стратегический успех замышленного удара, который Кутузов хотел перед Бородином нанести Наполеону на путях движения французской армии к Москве, зависел от правильного разрешения проблемы: кому раньше удастся восполнить те серьёзные потери, которые, безусловно, обе армии понесут в предстоящем генеральном сражении? Успеют ли прибыть к Наполеону подкрепления из его тылов раньше, чем у Кутузова после неизбежного страшного побоища снова будет в распоряжении такая вооружённая сила, как та, которая встретила его радостными кликами в Царёве Займище? Кутузов при решении этой жизненно важной задачи обнаружил в данном случае гораздо больший дар предвидения, чем его противник. Обе армии вышли из Бородинского боя ослабленными; но не только не одинаковы, а совершенно различны были их ближайшие судьбы: несмотря на подошедшее к Наполеону крупное подкрепление, пребывание в Москве с каждым днём продолжало ослаблять армию Наполеона, а в эти же решающие недели кипучая организаторская работа в Тарутинском лагере с каждым днём восстанавливала и умножала силы Кутузова. Мало того, во французской армии смотрели и не могли не смотреть на занятие Москвы как на прямое доказательство, что война приходит к концу и спасительный мир совсем близок, так что каждый день в Москве приносил постепенно усиливавшиеся беспокойство и разочарование. А в кутузовском лагере царила полная уверенность, что война ещё только начинается и что худшее осталось позади. Стратегические последствия русской бородинской победы сказались прежде всего в том, что наступление врага на Россию стало выдыхаться и остановилось без надежды на возобновление, потому что Тарутино и Малоярославец были прямым и неизбежным последствием Бородина. Твёрдое сохранение русских позиций к концу боевого дня было зловещим предвестием для агрессора. Бородино сделало возможным победоносный переход к контрнаступлению.
      В этих-то дальнейших последствиях сказывалось, что Бородино было не только имевшей капитальное значение стратегической, но и великой моральной победой русской армии, и очень плох тот историк, который способен это недооценивать. Неприятель после Бородина стал выдыхаться и постепенно подвигаться к гибели. Уже под Тарутином и под Малоярославцем Наполеон и его маршалы (прежде всего Бессьер) поняли, что бородинская смертельная схватка не кончена, а продолжается, хоть и с большим перерывом. Вскоре они увидели, что она будет продолжаться и усиливаться и дальше и что "перерывы" будут становиться всё короче, а после Красного совсем исчезнут и роздыха не будет вовсе. Имея перед собой противника, не знавшего тогда соперников в Европе, Кутузов доказал и до й после Бородина, что и с фактором времени также он умеет считаться гораздо лучше, чем Наполеон.
      Кутузов назвал в донесении царю позицию, на которой разразилась великая битва, лучшей, - конечно, из возможных в том положении, в каком он находился, раз он решил остановить дальнейшее отступление и дать немедленно бой.
      Позиция была выбрана, и уже на рассвете 22 августа Кутузов, объехав её, сделал распоряжение, которое Наполеоном предвидено не было: главнокомандующий решил ещё до генеральной битвы задержать явно накапливавшиеся неприятельские силы против русского левого фланга и использовать для этого холмы и пригорки у деревни Шевардино. 24 и 25 августа здесь происходил кровопролитный бой, в котором французы с большими потерями отбрасывались от выстроенного по непосредственной инициативе Кутузова 22 - 23 августа большого редута. Русские отошли от Шевардина по приказу, лишь когда оказалось уже бесполезным задерживать наступающего неприятеля и когда работы по укреплению Семёновского и Курганной высоты были почти закончены.
      Наполеон был раздражён и обеспокоен героической стойкостью шевардинской обороны и объявил, что если русские не сдаются, а предпочитают, чтобы их убивали, то их и должно убивать. Он вообще по мере приближения решающей битвы как будто утрачивал свою способность держать себя в руках. Так, он не воспрепятствовал варварскому сожжению и разгрому французской армией города Гжатска (который был совершенно цел до той поры) и вообще допускал такие (вредные прежде всего для французской армии) безобразия и неистовства, против чего ещё незадолго до того боролся, конечно, не из человеколюбия, которым никогда не грешил, а из прямого расчёта.
      Кутузов, следя с близкого расстояния за шевардинской операцией, предугадав, что Наполеон обрушится прежде всего на левый фланг, какие бы диверсионные действия он ни предпринимал в других местах, поручил защиту левого фланга, семёновских флешей и других укреплённых тут пунктов тому, на кого всегда возлагал наибольшие надежды, - Багратиону. И дорого достались флеши французам, когда безнадёжно тяжело раненного героя унесли с поля битвы.
      В течение всего боя Кутузов являлся в полном смысле слова мозгом русской армии. В течение всей борьбы за семёновские (багратионовы) флеши, потом за Курганную высоту, потом во время блестящего разгрома конницы Понятовского, наконец, при прекращении битвы к нему и от него мчались адъютанты, привозившие ему реляции и увозившие от него повеления.
      В борьбе за так называемую Курганную высоту ("батарея Раевского"), где уже после Семёновского сосредоточились все усилия боровшихся сторон, конечный "успех" французов тоже крайне близко походил на истребление лучших полков Наполеона, ещё уцелевших от повторных убийственных схваток у багратионовых флешей. Приказ Кутузова был категоричен: ещё за два дня до Бородина, 24 августа (в первый день борьбы у Шевардинского редута), главнокомандующий подписал свою памятную диспозицию к предстоящему сражению. "При сем случае, - писал Кутузов, - неизлишним почитаю представить гг. главнокомандующим, что резервы должны быть сберегаемы сколь можно долее, ибо тот генерал, который сохранит еще резерв, не побежден". В этих словах раскрывается не только Кутузов как генерал, который готов встретить в генеральном бою такого противника, как Наполеон, но и как вождь будущего контрнаступления, который хотя и пишет в этой диспозиции также и о том, как поступать "на случай неудачного дела", но твёрдо знает, что ив этом "случае" конечную "неудачу" потерпит не Россия, но напавший на неё агрессор и "резервы" сыграют ещё свою колоссальную роль.
      Ввиду клеветнических усилий иностранной историографии представить Бородино как победу Наполеона считаю нужным подчеркнуть следующее. Наполеон не только первый отступил от долины кровавого Побоища, но он отдал одновременный приказ отступать со всех пунктов, занятых французами с такими убийственными жертвами в течение дня: и от багратионовых флешей, и от курганной батареи. Раевского, и от села Бородина. Кто это решился сделать на глазах у своей армии, почти половина' которой лежала в крови и во прахе? Наполеон, для которого сохранение репутации непобедимости в глазах солдат было превыше всего. И когда он это сделал? За несколько часов до приказа Кутузова. Закревский, состоявший при Барклае де Толли, показывал впоследствии Михайловскому-Данилевскому письменное повеление Кутузова, отданное тотчас после битвы Барклаю: оставаться на поле боя и распоряжаться приготовлениями к битве "на завтрашний день". Только уже почти в середине ночи (после 11 часов) решение Кутузова изменилось. Явился Дохтуров. "Поди ко мне, мой герой, и обними меня. Чем может государь вознаградить тебя?"19. Но Дохтуров ушёл с Кутузовым в другую комнату и рассказал о потерях в багратионовской (бывшей "второй") армии, защищавшей флеши. Кутузов тогда только велел отступать. Ни одного француза уже давно не было ни на поле боя, ни в ближайших окрестностях.
      У нас есть неопровержимое свидетельство, исходящее от самого Наполеона, что Бородино вселило в него немалую тревогу, круто изменило все его ближайшие планы. Тотчас почти после битвы, сосчитав свои ужасающие потери, Наполеон отправил приказ маршалу Виктору идти немедленно в Смоленск, а оттуда на Москву. Вплоть до вступления в Москву Наполеон не знал, не даст ли Кутузов новой битвы. Он приказывал стягивать войска поближе к направлению Можайск - Москва. Успокаивая Виктора тем, что русские под Бородином "поражены в самое сердце", он всё-таки своими распоряжениями показывал маршалам и свите, что вовсе не уверен в успехе "второй" битвы под Москвой. Эта осторожность сменилась самоуверенностью и бахвальством, когда император удостоверился, что Москва покинута и что Кутузов отошёл довольно далеко. Но тут он впал в грубую ошибку, крайне преувеличив дальность расстояния между лагерем (где остановился Кутузов со своей армией) и Москвой. С этой иллюзией он довольно долго не желал расставаться.
      ***
      Русская армия приблизилась к деревне Фили. В жизни Кутузова наступил момент, тяжелее которого он не переживал никогда, ни раньше, ни позже.
      1 (13) сентября 1812 г. по приказу Кутузова собрались командующие крупными частями, генералы русской армии. Кутузов, потерявший в боях глаз, удивлявший своей храбростью самого Суворова, герой Измаила, мог, разумеется, презирать гнусные инсинуации своих врагов вроде нечистого на руку Беннигсена, укорявших, за спиной, конечно, старого главнокомандующего в недостатке смелости. Но ведь и такие преданные ему люди, как Дохтуров, Уваров, Коновницын, тоже высказывались за решение дать неприятелю новую битву. Кутузов, конечно, знал, что не только ненавидящий его царь воспользуется сдачей Москвы, чтобы свалить всю вину на Кутузова, но что и многие беззаветно ему верящие могут поколебаться. И для того, чтобы сказать слова, которые он произнёс к концу совещания, необходимо было мужество гораздо большее, чем стоять перед неприятельскими пулями и чем штурмовать Измаил: "Доколе будет существовать армия и находиться в состоянии противиться неприятелю, до тех пор сохраним надежду благополучно довершить войну, но когда уничтожится армия, погибнут Москва и Россия". До голосования дело не дошло. Кутузов встал и объявил: "Я приказываю отступление властью, данною мне государем и отечеством". Он сделал то, что считал своим священным долгом. Он приступил к осуществлению второй части своей зрело обдуманной программы: к уводу армии от Москвы.
      Только те, кто ничего не понимает в натуре этого русского героя, могут удивляться тому, что Кутузов в ночь на 2 сентября, последнюю ночь перед оставлением Москвы неприятелю, не спал и обнаруживал признаки тяжёлого волнения и страдания. Адъютанты слышали ночью плач. На роенном совете он сказал: "Вы боитесь отступления через Москву, а я смотрю на это как на провидение, ибо это спасает армию. Наполеон, как бурный поток, который мы еще не можем остановить. Москва будет губкой, которая его всосет"20. В этих словах он не развил всей своей глубокой, плодотворной, спасительной мысли о грозном контрнаступлении, которое низринет агрессора с его армией в пропасть. И хотя он твёрдо знал, что настоящая война между Россией и агрессором - такая война, которая логически должна окончиться военным поражением и политической гибелью Наполеона, - еще только начинается, он, русский патриот, прекрасно понимая стратегическую, политическую, моральную необходимость того, что он только что сделал в Филях, мучился и не мог сразу привыкнуть к мысли о потере Москвы.
      2 сентября русская армия прошла через Москву и стала от неё удаляться в восточном направлении - по рязанской (сначала) дороге.
      ***
      Здесь, в специально посвященной общей характеристике Кутузова работе, пока достаточно сказать о московском пожаре лишь несколько слов.
      Что историческая, моральная, политическая ответственность за пожар и конечный варварский разгром Москвы лежит полностью на Наполеоне и ни на ком другом, в этом, конечно, нет и не может быть сомнения. Грандиозный пожар Москвы, несколько спутавший карты Наполеона тотчас после вступления французской армии в Москву, не был тогда, в начале сентября, им организован, потому что в тот момент это было ему невыгодно. Но все знали, что в октябре, перед уходом, он совершенно умышленно, в виде отместки, окончательно разорял город и не желал оставить в нём камня на камне. Современники были долго под впечатлением ужасающего вида Москвы, потрясшего их, когда они вернулись в старую столицу. Вот что пишет Дмитрий Трощенский Кутузову 10 декабря 1812 г.: "Горестно жалеете вы, что не могли отстоять первопрестольного города нашего. Конечно, несказанно жаль, но что может бороться против судьбы? и льзя ли предположить, чтобы враг, пощадивший толико столиц, готовятся хладнокровно излить на Москву всю ярость свою?"21.
      Он пишет, уже зная о планомерных поджогах, учинённых французской армией при её уходе в середине октября с прямого разрешения Наполеона, собиравшегося взорвать Кремль и уже приступившего к выполнению этого намерения. Но занявшая Москву солдатчина уже с самого начала оккупации в сентябре неистово жгла и грабила город, не ожидая специальных приказов.
      Что могли найтись и нашлись среди оставшегося населения и такие русские люди, которые захотели любым способом лишить захватчика его добычи, - в этом в глазах многих современников не было ничего невероятного. Наполеон очутился не на ожидаемой хорошо снабжённой зимовке, которой он манил голодную армию, а на пожарище. Этот факт порождал самые разнообразные объяснения и создавал много слухов. В частности, слухи об участии населения в поджогах пошли по стране уже вскоре после события, и взятый из жизни пушкинский Рославлев ярко отразил, как эти слухи тогда понимались и принимались. А о настроениях части русских людей в Москве даёт понятие поступок тех, которые, обрекши себя на безусловную гибель, заперлись в Кремле 2/14 сентября и, дав несколько выстрелов по коннице Мюрата, были все изрублены французами.
      Вокруг пожара Москвы образовались и быстро наслаивались предания, возникали рассказы, слагались легенды в стихах и прозе. Передавалась от поколения к поколению известная традиция, не прерывавшаяся начиная от Пушкина и кончая волнующим памятным письмом трудящихся города Москвы, поданным великому вождю И. В. Сталину в торжественный день празднования 800-летия Москвы в 1947 г., где речь идёт о героической борьбе москвичей огнём и мечом против захватчика во время оккупации города и о значении этой борьбы.
      Обращаясь к непосредственно интересующему нас выводу из всего сказанного, мы должны признать без колебаний, что и с политической, и с моральной, и с международно-правовой точки зрения в сожжении и разгроме Москвы всецело виновен агрессор, с завоевательными целями напавший на Россию и введший в Москву свою грабительскую орду, после того как она предварительно сожгла, разорила и беспощадно опустошила ряд русских городов, сёл и деревень. Если в самой Москве Наполеон окончательно разнуздал свою солдатчину и сам непосредственно включился в дело разгрома города не в сентябре, а в октябре, уже незадолго перед уходом, то это объясняется исключительно тем, что в сентябре, войдя в Москву, он ещё надеялся найти и использовать продовольственные запасы и фураж, а убедившись в провале своего расчёта, он отомстил Москве сугубыми зверствами. И никакие ухищрения и софистические кривотолкования французской империалистической историографии и возродившейся ныне бонапартистской и фашистской публицистики не могут снять с памяти Наполеона этого пятна, так же как ничем не изгладить клеймящих слов Кутузова, сказанных прибывшему в его лагерь наполеоновскому посланцу генералу маркизу Лористону 5 октября 1812 г., что со времён татарщины русский народ не знал такой варварской агрессии, как наполеоновская.
      Совершенно независимо от строго научного критического обследования всей документации, прямо относящейся в той или иной степени к выяснению непосредственных причин пожаров, должно признать, что история возникновения вышеуказанной традиции, ярко отразившейся в поэзии и искусстве, заслуживала бы специального историко-литературного анализа, хотя сама по себе она, конечно, не может иметь значения сколько-нибудь решающего фактического, документального аргумента при выяснении поставленного вопроса.
      Следует заметить, что в солдатских песнях пожар и разорение Москвы приписываются исключительно неприятелю: "Француз Москву разоряет, с того конца зажигает". Песня ратников тверского ополчения, распевавшаяся уже в конце войны, говорит: "Начался грабеж неслыханный, загорелись кровы мирные, запылали храмы божии"22. Поётся и о разорённой путь-дорожке "от Можая до самой Москвы": "Уж и ворог шел до самой Москвы, разореная белокаменная огнем спалена, ой да спалена".
      Сочинялись песни и в Тарутинском лагере. Тут сначала говорится, как "ночь темна была и не месячна, рать скучна была и не радостна" и как ратники "оплакивали мать родимую, мать-кормилицу, златоглавую Москву-матушку". Но тут же звучат и бодрые мотивы, ждут возобновления активных военных действий: "Не боимся мы французов, штык всегда востер у нас, лишь бы батюшка Кутузов допустил к ним скоро нас!" Слышится предчувствие победы: "Постараемся все, ребятушки, чтобы сам злодей на штыке погиб, чтоб вся рать его здесь костьми легла, ни одна б душа иноверная не пришла назад в свою сторону".
      Об упомянутом выше свидании Кутузова с Лористоном именно тут, забегая вперед, уместно напомнить хоть в нескольких словах. В разгар, работ по подготовке активных действий против выдвинутого вперёд отряда Мюрата Кутузову доложили о приезде в Тарутинский лагерь специально командированного Наполеоном генерала маркиза (в некоторых документах он неточно назван графом) Лористона. Это была последняя из упорных и одинаково неуспешных попыток Наполеона войти в сношения с Александром и поскорее заключить мир. Провал первой попытки (с генералом Тучковым-третьим в Смоленске) и второй (с И. А. Яковлевым - в Москве) раздражал и смущал императора, привыкшего, чтобы у него просили мира, а не самому просить мира. Но положение на этот раз, в октябре, среди московского пожарища, было таково, что о самолюбии приходилось забыть.
      Наполеон сначала хотел послать к Кутузову Коленкура, долго бывшего императорским послом при Александре, но Коленкур, при всей преданности Наполеону, отказался ввиду явной безнадёжности попытки. Был позван Лористон, в своё время заменивший Коленкура на посольском посту "в Петербурге. Лористон заикнулся было о том, что Коленкур прав, но тут Наполеон оборвал разговор прямым приказом: "Мне нужен мир, он мне нужен абсолютно, во что бы то ни стало. Спасите только честь". Лористон немедленно отправился к русским аванпостам.
      Вопрос о приёме Лористона и, главное, о предстоящем разговоре с ним был решён Кутузовым без всяких признаков колебаний, и только злобствовавший на Кутузова английский обер-шпион Роберт Вильсон мог подозревать Кутузова, что тот хочет, встретившись на аванпостах с глазу на глаз с Лористоном, войти с французами в мирные переговоры без ведома и против воли царя и его союзников (Англии).
      Мы уже знаем по всем свидетельствам и по словам самого Кутузова, сказанным перед сражением под Красным французскому военнопленному Пюибюску, что главнокомандующий делал всё возможное, чтобы подольше задержать Наполеона в Москве. Поэтому он нашёл вполне целесообразным не только весьма вежливо принять Лористона, но и обещать ему отправить императору Александру всё, что ему передаст Лористон. Это обеспечило прежде всего долгую проволочку. Пустить самого Лористона в Петербург Кутузов решительно отказался.
      По существу же ответ Кутузова не мог вызывать никаких недоразумений: никакой речи о мире с Наполеоном в данный момент быть не могло. На жалобы Лористона относительно обхождения русских крестьян с французами, попадавшими в их руки, фельдмаршал ответил, что русский народ "отплачивает французам той монетой, какой должно платить вторгнувшейся орде татар под командой Чингисхана". Эта мысль была повторена.
      Доклад вернувшегося от Кутузова в Кремль генерала Лористона показал Наполеону, что надежды на компромиссный мир беспочвенны. Но мир был абсолютно невозможен - более невозможен, чем когда бы то ни было, - уже тогда, когда кутузовские полки 2 (14) сентября покидали Москву. Великой, неоценённой драгоценностью было в эти тяжкие дни нисколько не пошатнувшееся, беззаветное доверие народа и армии к Кутузову. Это доверие выдержало и превозмогло все испытания.
      ***
      Отступающая русская армия по ночам видела громадное зарево горящей старой столицы, и Кутузов глядел и глядел на него. У фельдмаршала с гневом и болью вырывались изредка на этом пути обеты отмщения; его сердце билось в унисон с сердцем русской армии.
      Армия не предвидела, что хоть много ей ещё предстоит жесточайших испытаний, но что настанет, наконец, день 30 марта 1814 г., когда русские солдаты, подходя к Пантенскому предместью, будут восклицать: "Здравствуй, батюшка Париж! Как-то заплатишь ты за матушку-Москву?" Глядя на московское зарево, Кутузов знал, что день расплаты рано или поздно наступит, хотя и не знал, когда именно, и не знал, доживёт ли он до этого дня.
      Анализ скудных данных, касающихся начальной причины московского пожара, и посильная оценка их научного веса будут даны в моей книге "Нашествие 1812 года и разгром Наполеона в России". Здесь же, в сжатой характеристике Кутузова, достаточно напомнить, что в оценке непосредственных последствий московского пожара для французской армии ни малейших сомнений быть не может. Пожары не усилили, а ослабили неприятеля, когда он стоял в Москве. Этот факт бесспорен, хотя причислять московский пожар к основным, решающим моментам борьбы, как это склонны были делать многие впоследствии, нет оснований.
      Начинался новый фазис войны - начало контрнаступления. Отойдя от Москвы и искуснейшим манёвром дезориентировав французов, оторвавшись от конницы Мюрата и направив её на Рязанскую дорогу, Кутузов повернул на Тульскую, оттуда - на Калужскую дорогу и вышел к тарутинской позиции, где и расположился лагерем.
      ***
      Тон отношения двора и царедворцев, а отчасти и кое-кого из штаба (начиная, например, с Беннигсена) к Кутузову после оставления Москвы был дан прежде всего в двух исходивших от царя документах: в письме к Кутузову от 7 сентября и в письме к графу П. А. Толстому от 8 сентября. "С 29 августа не имею я никаких донесений от вас. Между тем от 1 сентября получил я через Ярославль от московского главнокомандующего (Ростопчина. - Е. Т.) печальное известие, что вы решились с армией оставить Москву. Вы сами можете вообразить действие, какое произвело сие известие, а молчание ваше усугубляет мое удивление. Я отправляю с сим ген. -ад. князя Волконского, дабы узнать от вас о положении армии и о побудивших вас причинах к столь несчастной решимости". Так писал царь фельдмаршалу. А на другой день он писал П. А. Толстому о решении Кутузова: "Причина сей непонятной решимости остается мне совершенно сокровенной, и я не знаю, стыд ли России она принесет или имеет предметом уловить врага в сети"23.
      Подобные выходки (а это ещё были более или менее сдержанные) поощряли, конечно, к писанию писем Александру с жалобами на фельдмаршала и с прямыми намёками на необходимость отнять у него командование. И не только Беннигсен и Вильсон изощрялись. Барклай дал волю долго и очень старательно сдерживаемому порыву ревности и обиды в 'своём длиннейшем французском письме к царю от 24 сентября. Здесь он не только всячески чернит и унижает Кутузова, но решается утверждать, что если бы у него, Барклая, не отняли командования, то он "дал бы сражение, но не у Можайска, а между Гжатском и Царёвым-Займищем... И я уверен, что разбил бы неприятеля". Ненависть и обида так душат Барклая, что он совсем не понимает, в какое курьёзное положение ставит себя этой запоздалой интригой24. Барклай никогда не понимал, что при всех своих достоинствах равняться или соревноваться с Кутузовым по своим стратегическим или каким бы то ни было другим талантам - значит делать себя без всякой нужды смешным.
      ***
      Тарутинская организаторская деятельность Кутузова сама по себе была таким подвигом ума и энергии, явилась таким могучим фактором грядущих побед, что она одна могла бы увенчать лаврами Кутузова как замечательнейшего военного организатора.
      Если Наполеон, очень понимавший толк в военном деле, гордился своим Булонским лагерем, созданным им в 1803 - 1805 гг., то разве можно сравнивать по трудности дела создание этого лагеря с организаторским подвигом Кутузова? У Наполеона в распоряжении были рабски подчинявшиеся ему Франция, вся Западная и часть Центральной и Южной Германии, вся Северная и Средняя Италия, давно подчинённая Голландия, давно захваченная Бельгия, вся промышленность, вся торговля этих богатых стран. У него была исправная, исключительно ему повиновавшаяся, военная администрация, налаженный бюрократический механизм, и он был неограниченным владыкой.
      У Кутузова всего этого не было. В его распоряжении сначала находилась только довольно сильно разорённая часть Западной, Восточной и Центральной России. Кроме того Кутузов должен был с полным успехом завершить создание нового превосходного войска на глазах у расположенной в двух шагах от него, хоть и потрёпанной, но ещё сильной армии Наполеона, которая имела пока непрерывную коммуникацию со своими обширнейшими, хоть и далёкими, западноевропейской и польской базами. Поэтому Кутузов в Тарутине не мог работать так спокойно, как Наполеон в Булони, отделённый Ламаншем от неприятеля, который его боялся.
      Наконец, Наполеон в своём Булонском лагере был самодержавным государем, а Кутузов в разгар работы в Тарутине должен был выслушивать нелепые и дерзкие "советы" царя - поскорее начинать военные действия, не мешкать и т. п. Ему приходилось считаться с царскими шпионами и клевретами, успокаивать тревоги затесавшегося в его главную квартиру Вильсона и т. п. Царь и тут ему мешал, явно считая себя вправе в тот момент говорить с Кутузовым ещё более сухим, нетерпеливым, раздражительным тоном, чем прежде.
      Кутузов начал немедленно укреплять свою тарутинскую позицию и сделал её неприступной. Затем Кутузов непрерывно пополнял свою армию, в которой уже перед тарутинским сражением насчитывалось до 120 тыс. человек. Особое внимание уделялось организации ополчения. После Бородина Кутузов мог определённо приравнивать ополчение к таким войскам, которые после сравнительно краткого обучения могли считаться частью регулярной армии. Деятельно собирались запасы. Артиллерия у Кутузова к концу тарутинского периода была гораздо сильнее, чем у Наполеона. По минимальным подсчётам, у русских было от 600 до 622 орудий, у Наполеона - около 350 - 360. При этом у Кутузова была хорошо снабжённая конница, а у Наполеона не хватало лошадей даже для свободной перевозки пушек. Конница французов вынуждена была всё более и более спешиваться. Деятельно готовился переход от активной обороны к предстоявшему выступлению.
      В Тарутине и после Тарутина и особенно после Малоярославца Кутузов очень большое внимание уделял и сношениям с партизанскими отрядами и вопросу об увеличении их численности. Он придавал громадное значение партизанам в предстоящем контрнаступлении. И сам он в эти последние месяцы (октябрь, ноябрь, первые дни декабря 1812 г.) обнаружил себя как замечательный вождь не только регулярных армий, но и партизанского движения.
      При таких-то условиях 6 (18) октября 1812 г. Кутузов начал и выиграл бой, разгромив большой "наблюдательный" отряд Мюрата. Это была победа ещё пока только начинавшегося контрнаступления... Победа первая, но не последняя!
      Приказы Кутузова, быстро создавшего новую могучую армию и громадные запасы, исполнялись с большим рвением, с усердием и охотой, так, как исполняются боевые задания рвущимися в бой солдатами. Полки регулярные и полки ополченские были полны гнева, жажды отплатить за Москву, отстоять Родину.
      Через несколько дней Малоярославец показал Наполеону, какова возникшая в Тарутине армия. Организовывалась и усиливалась под зорким наблюдением главнокомандующего и партизанская сила.
      Глубокомысленные размышления французских историков о причинах "совпадения" тарутинского боя с уходом Наполеона из Москвы могут с успехом быть заменены самой удобопонятной формулой: император сразу же сообразил, что Кутузов снова начинает по своей инициативе умолкшую после Бородина войну регулярных армий. Что война "нерегулярная", партизанская, не прекращалась ни на один день после Бородина, он знал очень хорошо. Французы вышли из Москвы. "В Калугу! И смерть тем, кто воспрепятствует!" - воскликнул Наполеон.
      Бой под Малоярославцем имел колоссальное значение в истории контрнаступления. По своему значению в истории войны он стоит непосредственно вслед за Бородином. После восьми отчаянных атак и сожжения Малоярославца Наполеон оказался перед грозной альтернативой: либо решиться на генеральный бой либо сейчас же, с калужских путей, ведших на юг, сворачивать на северо-запад, к Смоленску. Он не решился идти в Калугу. Кутузов стал перед ним стеной.
      Армия Кутузова была в этот момент больше и лучше, причём кавалерия и артиллерия французов, если исключить гвардию (да и то с оговорками), были снабжены и боеспособны несравненно хуже русских. Не в Москве, а в Малоярославце началась бедственная стадия наполеоновского отступления, а победоносный фазис кутузовского контрнаступления обозначился уже в Тарутине. Наполеон именно тут, под Малоярославцем, окончательно убедился в непоправимости своего реального поражения под Бородином, которое в его бюллетенях и в письмах к Марии-Луизе так легко было превращать в победу. Бородино убило одну половину его армии физически, а другую - морально. Кутузов же стоял перед ним во всеоружии, во главе более сильной русской армии, чем та, которая была при Бородине, и самое главное - армии, одушевлённой неутолимым чувством гнева к врагу и полной веры в своего старого вождя.
      Наполеон в первый раз в жизни ушёл от генерального боя и пошёл по Смоленской дороге навстречу надвигавшейся катастрофе. "Неприятель 15-го (октября. - Е. Т.) оставил Ярославец и отступил по Боровской дороге; генерал Милорадович доносит, что" неприятель был преследован от Малого Ярославца 8 верст"25 - в таких скромных словах известил Кутузов свою армию об одном из самых важных своих успехов в этой войне.
      Начинали подводиться зловещие для агрессора итоги, без пышных бюллетеней и громких слов. Русский народный герой был всегда спокоен и прост.
      Первым большим боем после вынужденного перехода Наполеона на разорённую Смоленскую дорогу был бой под Вязьмой. В сражении под Вязьмой 21 и 22 октября 1812 г. русские одержали новую блестящую победу. По донесению Кутузова, неприятель потерял убитыми и ранеными 6 тыс. человек, пленными - 2500 человек. Русские потери были значительно меньше. Кутузов считает их до 500 человек. Уже после сражения была взята в плен из числа беглецов ещё тысяча человек26.
      В свете признания всё возраставшего значения активного, систематически проводимого, обдуманного и в целом и во многих частностях стратегического контрнаступления в совсем ином, чем раньше, виде предстаёт перед историком роль партизан27. Накануне Бородина Кутузов смог уделить Денису Давыдову лишь незначительный отряд, на что Давыдов несправедливо жаловался своему другу и бывшему прямому начальнику Багратиону. Но как только появилась возможность, Кутузов ничего не жалел для усиления движения. Кутузов - вождь регулярной армии - стал в то же время центральным лицом в партизанском движении: он поддерживал партизан материальными средствами, он откомандировывал в отряды Давыдова, Сеславина, а также и в отряд Фигнера людей, восполнявших убыль в их рядах. Наконец, его штаб стал центром, куда стекались донесения о непрерывной борьбе партизан с отступавшим противником и откуда давались необходимые указания. Детализированных приказов, конечно, тут быть не могло. Со своим обычным тактом и умом Кутузов придал партизанскому движению нужную в интересах дела степень централизованности, как раз то, что было необходимо и возможно при этой форме военных действий, и вместе с тем ни в малейшей степени не стеснял действий отдельных начальников. Душа партизанского движения - самостоятельность инициативы - осталась нетронутой. Впрочем, никто другой не мог тогда сыграть эту роль в партизанском движении, кроме Кутузова, Он был не только военным вождём, но и любимцем народных масс, а в действиях партизан наиболее непосредственно осуществлялось сближение и ежедневное, постоянное сотрудничество офицерства и казачества, с одной стороны, и крестьянских предводителей, вроде Герасима Курина или Четверикова, - с другой.
      При контрнаступлении роль партизан свелась вовсе не к тому, чтобы "беспокоить арьергарды" отступавшего противника, как об этом говорили в начале движения. Своими постоянными нападениями (и вовсе не только на арьергарды) партизаны поддерживали в неприятельских рядах (это мы знаем из французских показаний) мысль и ощущение, что идёт нескончаемая битва.
      Прошло Тарутино, а нападения продолжались и непрерывно поддерживали тревогу вплоть до Малоярославца. Прошёл Малоярославец, однако сражения - правда, малые, но зато ежедневные - продолжались вплоть до Вязьмы, где французы в отместку партизанам прибегли к гнуснейшей и случайно лишь не удавшейся им попытке загнать население в городской собор, запереть его там и сжечь живьём. Прошла Вязьма - и опять ни одного дня, вплоть до Смоленска, не было у противника уверенности, что не произойдёт очередного нападения. Наконец, от Смоленска до Березины партизаны уже и в самом деле вели постоянные бои, а Кутузов продолжал свою "малую войну", отряжая небольшие отряды со специальными заданиями против непомерно растянувшейся в длину отступающей неприятельской армии.
      Губительные для Наполеона последствия Бородина и затем стоянки в Москве были условиями, сделавшими для него уже совсем невозможной надежду на победу в большом сражении над окрепшей и прекрасно организованной кутузовской армией, как это показали Тарутино и Малоярославец. После этих двух тяжёлых поражений французам оставалась только медленная, но неизбежная гибель в самых ужасающих условиях, под ударами контрнаступления, осуществляемого и всей большой армией фельдмаршала, и "малой войной" командируемых небольших отрядов, и могущественно усилившимися партизанами.
      Самой убийственной для французов чертой кутузовского контрнаступления оказалась его непрерывность. Стратегический план Кутузова нашёл полное своё осуществление в наиболее целесообразной тактике.
      Кутузов сидел в Ельне, затем в Копысе, и к нему стекались сведения: регулярные части имели такие-то встречи и изъяли столько-то; партизаны имели такие-то встречи и взяли столько-то. "Казаки и крестьяне" - под этим двойным обозначением всё чаще начинали фигурировать русские партизаны в приказах Наполеона по армии и в частных приказах маршалов и корпусных командиров по корпусам.
      Кутузову приходилось даже считаться с соревнованием, иногда довольно острым, между партизанскими начальниками и офицерами регулярных войск. По существу, это было соревнование в подвигах самоотвержения. Можно сказать, что Кутузов не только создал план контрнаступления, но и нашёл для его осуществления в помощь своей регулярной армии необычайно ценную оперативную силу в виде партизанской войны. Народный гнев, чувство патриотической ненависти к захватчику и грабителю нашли себе выход в партизанской войне, а партизанскую войну Кутузов ввёл в систему тех сил, которые, осуществляя задуманное им контрнаступление, неуклонно гнали агрессора к ждавшей его страшной катастрофе.
      Общий вывод о партизанском движении, который в моей новой книге будет обоснован ещё несравненно более обильным фактическим материалом, таков: непримиримая ненависть тысяч и тысяч крестьян, стеной окружившая "великую армию" Наполеона, подвиги старостихи Василисы, Фёдора Онуфрнева, Герасима Курина, которые, ежедневно рискуя жизнью, уходя в леса, прячась в оврагах, подстерегали французов, - вот то, в чём наиболее характерно выражались крестьянские настроения в 1812 г. и что оказалось губительным для армии Наполеона28.
      Уточняю тут данную мною раньше слишком сжатую и поэтому неполную формулу: именно русский крестьянин способствовал гибели кавалерии Мюрата, перед победоносным натиском которой бежали все европейские армии; русский крестьянин помогал по мере сил русской регулярной армии уничтожить кавалерию Мюрата, заморив голодом её лошадей, сжигая овёс и сено, за которыми приезжали фуражиры Наполеона, а иногда истребляя и самих фуражиров29.
      Таково было фактическое тесное сотрудничество крестьянства и армии в деле истребления лошадей французской кавалерии, а затем и лошадей артиллерийских частей на походе и в боях. Блестящий успех кавалерийского рейда Уварова и Платова, внесшего такое смятение в тылу Наполеона, не менее блестящее достижение русских конников, уже в конце Бородинского боя истребивших лучшую часть польской конницы Понятовского, обнаружили воочию всё преимущество русской кавалерии над наполеоновской. Полностью бессилие конницы агрессора проявилось в разгар русского контрнаступления, когда в Смоленске, под Красным, между Красным и Березиной и за Березиной французы должны были бросать сотнями и сотнями вполне исправные орудия вследствие быстро исчезавшей возможности обеспечить артиллерии конную тягу.
      Со дня на день у Кутузова крепла уверенность, что его план непрерывного контрнаступления, безусловно, исполним и поэтому опасные сюрпризы со стороны Наполеона мало возможны, так как Наполеону уже не оторваться от преследования и не создать внезапно нужный "кулак" для ответного удара. Есть факты, неопровержимо доказывающие, что уже в Малоярославце, то есть в самом начале контрнаступления, Кутузов был совершенно убеждён в полном успехе затеянной им грандиозной операции. Нужно предварительно напомнить, что нельзя себе представить человека, который был бы до такой степени, как Кутузов, лишён самоуверенности, пренебрежения к противнику и какого бы то ни было намёка на самохвальство. Притом осторожность Кутузова в выборе слов, когда ему приходилось делать сколько-нибудь ответственные заявления, была известна всем, кому случалось наблюдать его.
      Но вот происходит сражение под Малоярославцем. Неизвестно, что сделает Наполеон, неизвестно, что сделает Кутузов. В записях "Достопамятной войны россиян с французами", изданных в Петербурге в 1814 г., когда были ещё живы участники событий, читаем: "После отражения неприятеля под Малым Ярославцем калужские жители пришли в чрезвычайный страх, опасаясь, что Наполеон пробьется на Калугу. В чрезвычайном замешательстве и унынии они не знали, на что решиться: остаться ли в добычу неприятелю или спасать себя бегством. Калужский градской голова Торубаев, заботясь более прочих граждан, решился по долгу своему обратиться к князю Кутузову, дабы именем всех граждан испросить у него совета, что им делать. Кутузов, уверенный твердо в несомненном успехе своих предначертаний и усматривая совершенно, чем окончится дело, писал к градскому главе, чтобы он был спокоен и от лица его удостоверил всех граждан своих, что опасности им никакой не настоит и что неизбежная гибель предстоит неприятелю. Дабы удостоверить их в непреложной истине сего, Кутузов присовокупил, что лета и его любовь к отечеству имеют право требовать от них безусловной доверенности, силою коей вторительно уверял он их, что город Калуга есть и будет в совершенной безопасности".
      После Вязьмы и после известий о полном опустошении Смоленска, исчезновении в нём продовольственных припасов, путь Кутузова, бывшего всё время в теснейшей связи и с регулярной армией и с партизанскими силами, превращается в своеобразное триумфальное шествие. Ему по два - три раза в день доносят о новых удачных нападениях на неприятеля со стороны регулярных войск и особенно партизан. Французское отступление местами уже начинает походить на беспорядочное бегство. Уже нет речи о сопротивлении, об инициативе, об активности разбитой армии, бредущей по опустошённой дороге. Есть ещё надежда выбраться живыми из России, но и она начинает исчезать.
      Только одно большое столкновение с врагом, которое пришлось в это время пережить русской армии, было похоже на "правильный" бой регулярных армий: это было сражение под Красным, длившееся четыре дня, с 6 по 9 ноября, и окончившееся тягчайшим поражением французов. Не доходя до Красного, неприятель был окружён. Шестого числа был разгромлен один из лучших корпусов наполеоновской армии - корпус маршала Даву, - причём пленных было взято 9 тыс. человек.
      В ближайшие дни сложил оружие корпус Нея в 12 тыс. человек со всей артиллерией, казной и т. п. Маршал Ней ушёл с несколькими сотнями человек. Перебитых и утонувших при переправе через реку не сосчитать. Это был разгром в полном смысле слова. Кутузов ещё перед битвой под Красным писал Александру: "После славного сражения при Бородине неприятель столько потерял, что и доселе исправиться не может и потому ничего против нас не предпринимает".
      Старый фельдмаршал, по существу, был прав, потому что под бородинскими потерями французов он понимал и потерю прежней, навсегда исчезнувшей веры в победу.
      Французы под Красным за четыре дня потеряли убитыми и пленными более 26 тыс. человек и 116 орудий. А сверх того при бегстве они вынуждены были оставить русским ещё 112 орудий. Под Красным дрались с русской стороны те же бородинские, уцелевшие ещё герои и ополченцы, на глазах маршала Бессьера громившие наполеоновских гренадеров, но французы как боевая сила были непохожи на тех, какими они были не только под Бородином, но ещё и под Малоярославцем. После Красного их ждал окончательный разгром на Березине и на полях между Березиной и Вильной.
      Под Березиной неумелость Чичагова и растерянность Витгенштейна на несколько считанных дней отсрочили гибель немногих людей, с которыми прорвался Наполеон, оставив на Березине тысячи погибших. Враг Кутузова, назначенный именно поэтому главнокомандующим Дунайской армией (когда "в награду" за Бухарестский мир Кутузов получил внезапную отставку), Чичагов действовал, абсолютно не считаясь с Кутузовым. Остаток дней своих Чичагов посвятил злобной клевете (на русском, французском и английском языках), имевшей целью свалить вину за свою неудачу на фельдмаршала. Выполнение этой цели облегчалось тем, что Чичагов надолго пережил Кутузова. Витгенштейн всё же более откровенно признавал свою вину30.
      Далее мы увидим, как Кутузов уже после Березины решительно воспротивился нелепому плану Чичагова вести свою армию в Польшу, вместо того чтобы спешить к Вильне и присоединиться к шедшей туда армии главнокомандующего. Царедворческая челядь Александра была очень склонна поддержать Чичагова и клеветать на Кутузова. К счастью, теперь она уже не смела деятельно вредить победителю Наполеона.
      Вся энергия мысли Кутузова после Березины была направлена на то, чтобы заставить Витгенштейна отрезать Макдональдс путь к соединению с Наполеоном. В один н тот же день, 19 ноября (1 декабря), он пишет об этом Витгенштейну, а Чичагову отдаёт приказ - преследовать по пятам остатки армии Наполеона, причём Платов с казачьими полками и полуротой Донской конной артиллерии должен был опередить бегущих французов и "атаковать его (неприятеля. - Е. Т.) в голове и во фланге", уничтожая все мосты, магазины и пр. Кутузов требовал от Чичагова большой энергии: "Переправа неприятеля через Березину не могла иначе свершиться, как с пожертвованием большого числа войск, артиллерии и обоза. Весьма желательно, чтобы остатки его армии были истреблены, и для того необходимо быстрое и деятельное преследование"31. Кутузов не хотел обескураживать Чичагова, он был мягок с ним, но, по опыту зная его промахи и опоздания, настойчиво требовал неослабной энергии и от него и от Витгенштейна.
      Ценнейшими документами для характеристики настроений и планов Кутузова в этот последний период войны являются его предписания Сакену 22 ноября (4 декабря) и Тормасову 23 ноября (5 декабря). Чичагов хотел отправить Сакена против Шварценберга, чтобы не дать ему проникнуть в Польшу, а Кутузов решительно отменил этот план.
      Истребление остатков армии Наполеона, полное, безостановочное и беспощадное, - вот основная цель фельдмаршала, а вовсе не диктуемая политическими (неосновательными) соображениями идея Чичагова о скорейшем вторжении в Польшу32.
      Кутузов-дипломат был столь же несоизмеримой величиной с Чичаговым, как и Кутузов-стратег. Он ясно видел, что может случиться, если отвлечь русскую армию от главной цели и бросить часть её на ненужную борьбу против австрийцев и помогающих им поляков, когда ещё не завершена гибель наполеоновского войска на главном направлении отступления французов33.
      Кутузов был великим полководцем и поэтому думал не только о победоносных приказах и блеске приблизившегося полного торжества, но и о многом таком, о чём легко забывали порицавшие его современники и о чём склонен забывать кое-кто из позднейших историков. В декабре русская армия подходила к Вильне, и Кутузов не хотел, чтобы исполнилась мечта Наполеона, чтобы в Литве началось восстание против русских. Он знал, что наполеоновские эмиссары вели в Литве агитацию против русской армии. Кутузов принял серьёзные меры к тому, чтобы между армией и местным" населением были сохранены нормальные отношения. "Я в особенную обязанность поставил графу Платову обратить всевозможное внимание и употребить все должные меры, дабы сей город (Вильна. - Е. Т.) при проходе наших войск не был подвержен ни малейшей обиде, поставя ему притом на вид, какие в нынешних обстоятельствах могут произойти от того последствия" (разрядка моя. - Е. Т.). Об этом же о" повторно писал и Чичагову и другим, ещё когда входили в Ошмяны34.
      ***
      10 декабря 1812 г. в Вильну вошли одновременно Чичагов и Кутузов. Ближайшей очередной военной задачей Кутузова было не допустить Макдональда к соединению с остатками французской армии. Он приказал Витгенштейну и Чичагову сделать всё возможное для достижения этой цели. Одновременно рекомендовалось от имени царя "давать чувствовать" прусским войскам, находившимся в составе наполеоновской армии (в корпусе Макдональда), что единственным своим врагом русские считают лишь французов, а не пруссаков35. То были дни, когда уже готовился переход прусского генерала Иорка на сторону России.
      12 декабря Кутузов не только знал о неизбежности заграничного похода, но начал делать соответствующие распоряжения: "Ныне предпринимается общее действие на Пруссию, ежели сие удобно произвести можно. Известно уже, что остатки французской армии ретировались в ту сторону, а потому одно только преследование туда только может быть полезно", - писал фельдмаршал Чичагову 12 (24) декабря, то есть ещё до виленских споров с Александром. Это неопровержимо доказывает, что самые споры касались совсем не существа вопроса о заграничном походе, а лишь сроков, то есть того, переходить ли границу немедленно или позже. Не больше! Самый же вопрос был решён Кутузовым утвердительно. Цитируемое письмо решает и уточняет всё: Кутузов хотел освобождения Европы и явно считал дело победы незавершённым, пока Наполеон в Европе распоряжается по-хозяйски, но он желал, чтобы немцы могли активно включиться в дело собственного освобождения.
      В Вильне должен был решиться вопрос громадного значения - продолжать ли немедленно военные действия, преследуя отступавшие за Неман жалкие остатки почти совсем уничтоженных, разгромленных французских сил, или остановиться и дать русской армии, очень пострадавшей во время блистательно закончившего войну контрнаступления, отдохнуть и оправиться.
      Когда Кутузов некоторое время высказывался против того, чтобы продолжать войну немедленно, это вовсе не означало, что он считал войну с Наполеоном уже оконченной. Изгнание, или, точнее, полное уничтожение 600 тыс. прекрасно вооружённых людей, в разное время прибывших в Россию начиная с 12 (24) июня 1812 г., покрыло Россию славой, было заслуженным грозным ответом агрессору, но оно не уничтожило хищническую империю. Кутузов-дипломат и политик знал ещё гораздо лучше и понимал гораздо тоньше спорившего с ним Александра, что великая победа, одержанная в России, с точки зрения широкой программы разрушения хищнической империи, является не концом, а началом дела.
      Силу государственной организации, созданной на развалинах разрушенного революцией феодального строя во Франции, он знал не хуже Н. П. Румянцева или М. М. Сперанского, но в отличие от них обоих и тех, кто около них группировался, Кутузов не верил в прочность и жизнеспособность международной политической комбинации, созданной двумя императорами в Тильзите. Киевскому или виленскому губернатору, совсем отстранённому после Тильзита от вопросов высшей политики, не приходилось ни разу высказываться принципиально по существу дела, потому что его никто об этом не спрашивал, но как только он стал в 1811 г. главнокомандующим Дунайской армией, он повёл и военные и дипломатические дела так, как можно и должно было их вести, имея в виду не Константинополь, а в отдалённом будущем Париж. Всякий мир с Наполеоном оказался бы перемирием, каковым оказался мир и союз Тильзитский. Предстояли долгие, кровавые войны...
      В "союзников" России в предстоявшей борьбе Кутузов либо не верил либо верил очень мало. Австрии и Пруссии верил мало, Англии не верил совсем, что без особых обиняков и высказывал в глаза Вильсону, когда тот назойливо приставал к нему с советами энергичнее вести войну. Замечу кстати, что глубокого смысла далёкого расчёта кутузовского контрнаступления Вильсон так никогда и не понял, подобно своему другу и корреспонденту Александру Павловичу.
      С очень пошатнувшимся здоровьем кончал Кутузов свой победоносный поход 1812 года. Тяжкой рабочей страдой была для него эта война. Обожание и безусловное доверие солдат, совсем особый дар повелевать, делая это так, чтобы повеление звучало ласковой просьбой, обаяние ума и влекущее благородство характера, - словом, всё то, что в Кутузове покоряло людей начиная с первых же лет его жизни, очень, конечно, помогало Кутузову при всей его усталости, при всех приступах недомогания, которые он искусно скрывал от окружающих, нести невероятно тяжёлый груз труда и ответственности. Старик, которому, считая, например, от дня Бородинского боя (7 сентября 1812 г.) до дня смерти (28 апреля 1813 г.), оставалось жить ровным счётом семь месяцев и три недели, нёс на себе бремя гигантского труда. Попробуйте прочесть хотя бы XVIII, XIX, XX томы "Материалов военно-учёного архива" главного управления генерального штаба, где напечатаны документы (письма, резолюции, писанные и диктованные, и т. п.), изо дня в день исходившие от Кутузова. А если не хватит терпения на такое "будничное" чтение (хотя у всякого, претендующего понять роль Кутузова, такого терпения должно хватить), то хоть посмотрите, перелистайте эти томы (а в них приведено ещё далеко не всё!) - и нельзя будет удержаться от возгласа удивления. Ведь то, что посылалось Кутузову, не просто прочитывалось в штабе, но и требовало резолюций, усилий направляющей мысли. Нужно отвечать - приказами, решениями, даже советами, которые, исходя от главнокомандующего, являются тоже приказами. Что писать Милорадовичу? Чичагову? Витгенштейну? Как реагировать на то, что барон Розен пишет Коновницыну? Или что пишет непосредственно фельдмаршалу Ермолов? Или как отозваться на письмо Витгенштейна фельдмаршалу, из коего ясно, что царь посылает через Чернышева Витгенштейну руководящие указания помимо фельдмаршала и что Витгенштейн уже от себя "любезно" посылает Кутузову рапорт Чернышева царю? И всё это ещё забрасывается тучей рапортов (прямых или пересылаемых в порядке иерархическом), и эти рапорты ведь тоже вовсе не "мелкие", если они доходят всё-таки до самого фельдмаршала. Да и что это значит в двенадцатом году - "мелкие дела", если партизан Фигнер должен быть уведомлен через Ермолова прямо из штаба Кутузова, что 4 октября "людям в лагере варить каши ранее и команд для фуражировки не высылать", так как "неприятель может сегодня противу нас предпринять" движение? А Фигнер должен немедленно соединиться с Дороховым, чтобы действовать вместе на Вороново? Что это, "мелкое дело"? Участь большой битвы зависела от таких "мелких дел". Всё важно, от всего зависят тысячи жизней, и до самого конца похода ещё существует противник, хотя уничтожена его армия и сам он уже бежал из России. Потому что выступают новые и новые вопросы: Александр возлагает на армию заботу о безопасности прусского короля, - а эти монархические любезности и нежности могут отпугнуть генерала Иорка, самовольно мужественно перешедшего на русскую сторону... И всюду нужен орлиный взор, и ума палата, и глубокая проницательность, и умение разом видеть и деревья и лес! А всё это есть только у старика, с двух концов сжигающего последние остатки физических сил... Организация армии, организация тыла, заботы о снабжении, о вооружении, о сношениях с Тулой, с Сестрорецком, с Уралом - всё это лежало в конечном счёте на главнокомандующем.
      В декабрьские дни 1812 г. в Вильне Кутузов ясно понял, что своей победой он уже сокрушил континентальную блокаду, вполне обессилил её, насколько это было полезно и необходимо для русских экономических и политических интересов, и что фактически побережье Балтийского моря совершенно открыто для морской торговли с Россией. Торговля началась уже даже во время войны. Но пока существовала империя Наполеона, душившая Англию, континентальная блокада ещё существовала на юге, в центре, на западе Европы36.
      Государства Средней Европы и Италия пока ещё были если не совсем закрыты, то и не вполне открыты для английских товаров. О Франции (самом значительном из английских рынков сырья и сбыта) нечего и говорить: этот рынок был закрыт если не "герметически", как хвалились министры Наполеона вроде Годена, то, во всяком случае, весьма крепко.
      Для Англии продолжение войны с Наполеоном было и с экономической и с политической точек зрения делом не только капитально важным, но и неотложным. Но реальная английская помощь в предстоящей континентальной войне была более чем проблематична. Другим будущим "союзникам" России - а пока союзникам Наполеона - старый русский дипломат и стратег если и "доверял", то с большими оговорками.
      Конечно, пруссаки были непосредственно заинтересованы в избавлении от полного политического рабства у Наполеона, но ведь только что они воевали с Россией, что называется, не за страх, а "за совесть" (если можно тут так некстати употребить это слово), нещадно грабили оккупированные ими русские территории, заранее, до начала войны, приторговывали себе у Наполеона часть Курляндии в случае "удачи" французов в походе. Даже когда прусский генерал Иорк перешёл на сторону русских и когда французов уже в Пруссии не было, король Фридрих-Вильгельм III писал Наполеону письмо, клянясь предать Иорка военному суду. Кутузов не имел причин доверять Фридриху-Вильгельму, которого Маркс впоследствии называл скотиной и который своим отношением к России заставляет часто вспоминать об этой марксовой квалификации, свободной от какой-либо двусмысленности.
      Что касается Австрии, то Александр грубо ошибся, думая о скором её разрыве с Наполеоном. Разрыв этот состоялся не в январе, а в конце августа 1813 года. Всё это не мог не принимать в соображение Кутузов, видевший, что в первое, самое трудное время заграничного похода основную тяжесть войны придётся нести русским и только русским, что и имело место.
      Интересно, что Александр не хуже Кутузова знал, почему Вильсон так злобно, нагло и откровенно клеветал на Кутузова, почему английский посол Кэткарт так усиленно хлопотал в Вильне вопреки советам Кутузова о немедленном продолжении войны. "Скажите, не имеете ли вы и Кэткарт приказания в то время, как мы вступим в Пруссию и Германию, сжечь все тамошние мануфактурные заведения?" - такой вопрос задал Вильсону Александр. Когда же речь шла об издании русского перевода книги Вильсона, русская военная цензура (дело было в 1855 г.) решила эти слова не пропустить37. Вильсону было очень не по душе, что ему никак не удаётся перехитрить Кутузова, который видит его насквозь.
      Когда Кутузов отдал распоряжение занять позицию после сражения у Малоярославца, то дошедший до предела дерзости Вильсон так себя вёл, что старый фельдмаршал счёл нужным его оборвать и напомнить ему, что не Англия спасает Россию, а Россия спасает Англию и что "наследниками власти Наполеона будет не Россия и не какие-либо другие континентальные государства, а воспользуются всем те, которые ныне господствуют на морях и которых владычество сделается тогда нестерпимым".
      Кутузов считал Наполеона открытым врагом России, а Великобританию - тайным врагом, тоже стремящимся, хоть и иными путями, но столь же упорно к мировому владычеству.
      Александру, проведшему всю войну 1812 г. в уютных залах Зимнего дворца, не терпелось начать поход за границу немедленно, из Вильны. Но Кутузов, гениальный расчёт которого и привёл русскую армию в Вильну, несравненно лучше знал, чего стоило русскому солдату только что победоносно закончившееся контрнаступление. Это забыл не только Александр I, но склонны иногда игнорировать и некоторые историки, "защищающие" Кутузова от "обвинения" в том, что в декабре 1812 г. он оспаривал мнение царя о необходимости немедленно начать поход за границу. Другими словами, они защищают Кутузова от "обвинения" в том, что он не был согласен с желаниями английского шпиона, политического лазутчика Вильсона, перед которым в Вильне в декабре 1812 г. царь позорно "извинялся", что даёт ненавистному им обоим Кутузову Георгия первой степени.
      Говорить, например, что Кутузов должен был понимать, что относительно вопроса об уничтожении блокады интересы Англии и России "совпадали", могут только те, кто совершенно не разбирается в положении России и Европы в то время и абсолютно ничего не понимает в том, что такое была континентальная блокада. Именно оттого-то так и раздражали Кутузова приставания шпионившего за ним в 1812 г. Вильсона, что Кутузов, великий стратег и не менее великий дипломат, прекрасно понимал, что при разгроме Наполеона в России континентальная блокада уже фактически перестала существовать, потому что Россия, Швеция, Дания со всеми своими территориальными водами были уже вполне открыты отныне для ввоза английских товаров, а вот Англия действительно очень нуждалась в том, чтобы блокада была уничтожена также во Франции, Бельгии, Каталонии, Голландии, Италии, иллирийских провинциях, и уничтожена немедленно. Вот почему Вильсону не терпелось поскорей поймать (конечно, русскими, а не английскими руками) Наполеона и уничтожить империю. Кутузов же знал, что полное низвержение французской империи потребует очень много русской крови. Он тоже ставил конечной целью войны полное уничтожение наполеоновского владычества, но желал дать русской армии хоть небольшой отдых и больше времени для пополнений.
      Кутузов с гениальной прозорливостью предвидел тяжкие, кровавые дни Лютцена, Бауцена, Дрездена и то, что союзники до самой осени 1813 г. либо очень мало помогут русской армии, как Пруссия или как кронпринц шведский Бернадот, либо даже и не объявят Наполеону войны, как Австрия, которая только в августе решилась на этот шаг, или как Англия, обманувшая своих русских союзников. Победа (и какая блестящая!) при Кульме была русской победой, а не прусской, не австрийской, не шведской. Кульм был поворотным моментом войны 1813 года. Но ведь он стал возможен лишь 17 сентября 1813 года.
      Кутузов ничуть не меньше Александра знал, что окончательная ликвидация военной угрозы со стороны императорской Франции возможна не на Немане, а на Сене, и это доказывается приводимым дальше его разговором с де-Пюибюском, но он хотел, чтобы эта победа была одержана после достаточной военной, а главное, дипломатической подготовки, с необходимыми кровавыми жертвами не одной только России, но и "союзных" держав. Об этом свидетельствует всё его поведение с декабря 1812 г. до его смерти.
      Прошло немного времени после смерти Кутузова, и прусский король уже метался в полной панике и кричал: "Вот я уже опять на Висле!" Русские должны были ещё долго почти в одиночку выдерживать всю тяжесть боёв против новой громадной армии Наполеона, чтобы спасти Берлин и не позволить Фридриху-Вильгельму отбыть в срочном порядке на Вислу.
      Кутузов знал, что конечная победа над Наполеоном в Европе будет одержана, и шёл к этой победе, но он не хотел щедро платить русской кровью за излишне нетерпеливое желание союзников ускорить своё освобождение от Наполеона, от его поборов и притеснений, от его континентальной блокады. Союзники же хотели ускорить это освобождение, тратя по возможности меньше своей крови и по возможности больше крови русской. И Кутузов хотел полной победы над Наполеоном, но у него и тут был свой план, и он противился навязываемому ему другому, чужому плану.
      ***
      Величие гениального стратега и дипломата, величие прозорливого русского патриота, разгромившего армию Наполеона в 1812 г., имевшего всегда твёрдое намерение покончить с его империей и именно поэтому желавшего лучше подготовить окончательный удар, - это величие выявляется ярко не только в 1812, но и в 1813 году. "Потщимся довершить поражение неприятеля на собственных полях его!" - сказал Кутузов, изгнав французов из России. Но он хотел, чтобы в 1813 г. русской армии пришлось впредь уже не в одиночку сражаться с Наполеоном, как она сражалась против него в 1812 году.
      Ему, великому патриоту, победоносному полководцу, по праву принадлежала бы честь ввести в марте 1814 г. русскую рать в Париж; ему, а не Барклаю и никому другому. Но смерть застигла его в самом начале новых кровопролитий, приведших к предвиденному им окончательному торжеству.
      За месяц с небольшим до смерти старый герой, победитель Наполеона, должен был выслушивать нетерпеливые советы одного из многочисленных прихлебателей и льстецов Александра, Винценгероде, поскорей идти навстречу Наполеону, собиравшему в это время новую громадную армию.
      На сей раз Кутузов оборвал этого непрошенного советчика: "Позвольте мне еще раз повторить мое мнение насчет быстроты нашего продвижения вперед. Я знаю, что во всей Германии каждый маленький индивидуум позволяет себе кричать против нашей медлительности. Считают, что каждое движение вперед равносильно победе, а каждый потерянный день есть поражение. Я, покорный долгу, возлагаемому моими обязанностями, подчиняюсь подсчетам, и я должен хорошо взвешивать вопрос о расстоянии от Эльбы до наших резервов и собранные силы врага, которые мы можем встретить на такой-то и такой-то высоте... Я должен сопоставить наше прогрессирующее ослабление при быстром движении вперед с нашим увеличивающимся отдалением от наших ресурсов... Будьте уверены, что поражение одного из наших корпусов уничтожит престиж, которым мы пользуемся в Германии"38.
      Но когда Кутузов окончательно решился согласиться принять пост главнокомандующего в начинавшейся новой стадии войны против Наполеона, то он повёл дело так, что за все четыре месяца, какие ему оставалось прожить, ему ни разу не пришлось испытать неудачи, а его переговоры с прусскими властями, с прусскими городами, влияние его всегда умно обдуманных заявлений, уверений и обещаний на растерянное, колебавшееся население, запуганное долгим наполеоновским гнётом, было громадно. В эти критические первые четыре месяца 1813 г. на Кутузова-полководца ни разу не осмелился напасть неприятель, а Кутузов-политик мирно, без открытой борьбы одолел франкофильскую партию, ещё сильную при берлинском дворе и кое-где в стране.
      В течение четырёх месяцев заграничного похода Кутузов, старый и больной, явно чувствовал себя более независимым от двора, чем в течение всего похода 1812 года. Победитель Наполеона, спаситель России, кумир народа, он мог чувствовать себя минутами гораздо более царём, чем Александр. Приказы Кутузова исполнялись по всей России самым ревностным образом. В последние три дня декабря 1812 г., когда Кутузов перешёл через Неман, у него было всего готовых к бою 18 тыс. человек, но когда он вошёл в Калиш, а его генералы были им поставлены по Одеру, в начале и середине февраля 1813 г., то у него было уже больше 140 тысяч. Гениальный организатор, тарутинский создатель армии превзошёл в Калише самого себя. Он требовал (и получил!) ещё и согласие царя на формирование резервов численностью в 180 тыс. человек.
      И всё-таки король Фридрих-Вильгельм трусил и в смятении не знал, кому, кого и, главное, когда ему следует предать и продать: Наполеона Александру или Александра Наполеону. Боялся их обоих он так, что в один и тот же день иногда писал истинно верноподданнические письма обоим императорам. Но тут снова во всём блеске выступил на сцену Кутузов-дипломат. Он сообщил, что прямо пошлёт к Берлину Витгенштейна с войском, ласково при этом предупредив короля, что хочет его подкрепить. Фридрих-Вильгельм очень хорошо понял намёк... и покорился. Но Кутузов имел основание рассчитывать не на короля, а на немецкий народ, и он дожил до начала осуществления этих надежд. В первые месяцы 1813 г. немцы ещё медленно, но уже приходили в себя после долгого оцепенения, порождённого наполеоновским ярмом.
      В солдатском фольклоре весьма характерно отразилось первое время войны 1813 года. Украинские ратники сочинили, повидимому, именно в эти первые месяцы 1813 г. укоризненно-насмешливые стихи, обращенные к "прусам", или, иначе, "прусацьким головам": "Як Россия стала биться, - ты французу все дывывся, ты нейшов нам помогать, з нами славу добывать!" А вот когда Россия начала побеждать, то "прус" "на коленьки пав любенько" перед русскими, умоляя о спасении своих "прусацьких голов".
      Другая солдатская песня (великорусская) как бы дополняет украинскую: "Нутка, русские солдаты, станем немцев выручать! Немцы больно трусоваты, нам за них, знать, отвечать!"
      Так отражались в сознании русского солдата долгие колебания прусского короля: помогать ли Кутузову или не помогать и если помогать, то в какой мере? Песни сообщают, что "гость незваный к нам явился не во сне, а наяву, и тем изверг веселился, что жег Матушку-Москву". А другая песня полна гордой уверенности: "Нам не надобна и помощь, нам не нужны пруссаки"39.
      10 февраля 1813 г. Фридрих-Вильгельм III подписал наконец русско-прусский союзный договор. Правда, он поспешил сейчас же обмануть Кутузова и вместо следуемых 80 тыс. человек дал немного больше 55 тысяч. Остальных только обещал додать, но зато требовал от Кутузова ускорения похода, так чтобы Пруссия осталась уже за линией огня. Кутузов отказывался. Тогда король, доходивший в это время под влиянием страха до поступков полоумного человека, послал своего канцлера Гарденберга поговорить по душам с Кутузовым и обещать, что русский главнокомандующий получит в подарок имение, если согласится поскорее прикрыть Пруссию с запада, ускорив движение войск. Кутузов ответил, что и без этого подарка его детей и его самого "император не оставит"40.
      На короля приходилось махнуть рукой. Кутузов, игнорируя короля, уже обращался с воззваниями и прекрасно составленными призывами и сообщениями непосредственно к прусскому народу, к саксонскому народу (король Саксонии стоял на стороне Наполеона), к немецкому народу вообще, и эти воззвания, которые впоследствии клевреты Меттерниха приравнивали к революционным прокламациям, подняли дух немцев. Прусский народ окончательно стал в ряды бойцов против Наполеона.
      Французский император сформировал армию в 200 тыс. человек. Он имел перед собой снова своего старого противника, единственного, которому удалось в 1812 г. победить его. Берлин был освобождён войсками Кутузова 27 февраля 1813 года. Кутузов попрежнему не торопился делать то, что, по его мнению, должно было быть сделано лишь в своё время, и на советы Фридриха-Вильгельма обращал гораздо менее внимания, чем в декабре 1812 г. на желания Александра. Но не пришлось уже обоим полководцам - Кутузову и Наполеону - померяться силами. В конце марта старому фельдмаршалу стало трудно двигаться; в апреле он слёг, и ему встать уже не пришлось.
      Нужно сказать, что во время его болезни в конце марта и в течение всего апреля Александру, принявшему на себя полностью бразды правления армией, удалось всё-таки вопреки желанию фельдмаршала осуществить некоторые меры и отдать кое-какие приказы, вредоносно впоследствии, в мае, сказавшиеся под Лютценом.
      Ровно за месяц до смерти (28 марта 1813 г.) Кутузов лаконично и, конечно, не говоря о поведении короля, писал Логину Ивановичу Кутузову: "Берлин занять было надобно". И далее в том же письме прибавляет: "Я согласен, что отдаление от границ отдаляет нас от подкреплений наших, но ежели бы мы остались за Вислою, тогда бы должны были вести войну, какую вели в 1807 году. С Пруссией союза бы не было; вся немецкая земля служила бы неприятелю людьми и всеми способами"41.
      Кутузову не суждено было ликвидировать предстоявшие русской армии трудности и опасности, которые он предвидел в Вильне в декабре 1812 г. и которые выступили сразу же после его кончины. 28 апреля 1813 г. он скончался, а в мае уже произошла битва при Лютцене, за которой следовали Бауцен и Дрезден. "Простишь ли ты меня, Михайло Илларионович?" - "Я вам прощаю, государь, но Россия вам не простит". Этот разговор у смертного одра великого фельдмаршала о многом должен был напомнить Александру. Ему пришлось, можно сказать, уже на другой день убедиться, как трудно заменить Кутузова-стратега Витгенштейном, а Кутузова-дипломата Карлом Нессельроде.
      Но ореол кутузовского бессмертного триумфа 1812 г. был так могуч, что временные неудачи весны и лета 1813 г. были изжиты и быстро забыты к тому времени, когда осенью русская армия дожила до новых замечательных побед при Кульме и Лейпциге.
      ***
      В работе о 1812 годе, при анализе сражений, данных Кутузовым, при выявлении его творчества, например, совсем особого использования партизанского движения, организации "малой войны", мы попытаемся выявить стратегический гений Кутузова в его характерных чертах. Здесь, в предлагаемой общей характеристике, достаточно сказать, что и в тактике борьбы "на истощение" и в тактике сокрушительных ударов Кутузов прибегал к замечательно искусному варьированию военных приёмов, и поэтому нелепо его стратегию связывать с фридриховской "тактикой измора" или наполеоновской тактикой "сокрушительных ударов". У него была своя собственная, кутузовская, тактика, мощь которой состояла именно в том, что он прибегал на войне к самым неожиданным и разнообразным приёмам (что ему так удалось, например, в Турции в 1811 г.).
      Но в чём он был велик - это в том, что в 1812 г. он безошибочно угадал, до какой степени тактика армии, непрерывно преследующей противника и не дающей ему передышки то малыми, то крупными нападениями, и есть основное средство, которое вернее всего (и даже скорее всего) истребит "великую армию". Высокий талант стратега был не только в этом, но также и в том, что Кутузов понял, до какой степени этому его методу ведения войны соответствует, как наиболее дееспособное средство, применение в широчайших размерах "малой войны". Именно эта его собственная, кутузовская, тактика и уничтожила лучшую тогдашнюю армию западного мира и лучшего тогдашнего полководца западного мира.
      Партизанская война до начала и в первой стадии развития контрнаступления и партизанская война, уже обращавшаяся в "малую войну", или, точнее, соединявшаяся с ней в ноябре, - это понятия, не вполне совпадающие. "Малая война" велась небольшими, а иногда и довольно крупными отрядами армии, которым Кутузов давал часто очень серьёзные задания. Эти отряды вступали в прямую связь с партизанскими отрядами (например, с большим отрядом крестьянина Четверикова и др.), и их совместные действия кончались обыкновенно достижением весьма положительных результатов. Эта "малая война" - одно из проявлений творческой мысли Кутузова.
      Среди героев русского народа, спасавших его в самые грозные времена, наш великий вождь назвал и имя Кутузова42. Русский народ, победивший Наполеона и ниспровергший затем его хищническую империю, нашёл в Кутузове достойного представителя. Во всей полноте его достижения могут быть оценены лишь в тесной связи со всем комплексом военных действий 1812 г., где будет идти речь о времени, когда биография Кутузова и история русского народа сольются в одно неразрывное целое. Здесь, в этой сжатой характеристике, лишь намечены этапы его жизни, названы главные вехи пути, по которому он шёл к историческому бессмертию.
      Любимец народа, любимец армии, национальный русский герой умер в ореоле немеркнущей славы. В солдатской песне, сочинённой на смерть Кутузова, говорится о закатившемся солнышке: "Как от нас ли, от солдатушек, отошел наш батюшка, Кутузов-князь!.. Разрыдалося, слезно всплакало войско русское, христианское! Как не плакать нам, не кручиниться, нет отца у нас, нет Кутузова!" Очень показательно, что прежде всего они вспоминают Царёво Займище: "А как кланялся он солдатушкам, как показывал седины свои, мы, солдатушки, в один голос все прокричали ура! С нами бог! и идем в поход, припеваючи". С Кутузовым всё было легко: "Ах, и зимушка не знобила нас и бесхлебица не кручинила: только думали, как злодеев гнать из родимые земли русские". Но русский солдат помнит, что и сам Кутузов, как и его солдаты, служил Родине: "И клянемся все клятвой верною послужить вперед, как служили с ним!"43.
      ***
      Стратегия Кутузова одолела грозного врага под Бородином, создала затем и гениально проведённое контрнаступление, "загубившее Наполеона", как глубоко правильно отметил товарищ Сталин. А геройское поведение регулярной армии при всех боевых встречах с неприятелем, деятельная помощь партизанской войны, народный характер всей войны в целом, глубоко проникшее в народ сознание справедливости этой войны - всё это создало несокрушимый оплот, твёрдую почву, на которой возникли, развились и привели к победоносному концу стратегические комбинация Кутузова.
      Военные писатели, делавшие попытки сформулировать, в чём заключались наиболее характерные черты стратегического искусства Кутузова, нередко начинали с указания на его "осторожность". Как мы уже отметили, осторожность вовсе не была чертой, сколько-нибудь свойственной природному характеру полководца. И в офицерских и в генеральских чинах он нередко шёл именно там, где дело касалось непосредственно и лично ему грозящей опасности, на такой отчаянный риск, который вызывал не только восхищение со стороны солдат, но и некоторое беспокойство и нарекания со стороны ответственных начальников. Храбрецов в русской армии и при Румянцеве и при Суворове было всегда более чем достаточно, а Кутузов нужен был армии не только из-за своей бестрепетной готовности встретить смерть лицом к лицу. Но с того момента, когда ему стали поручать самостоятельные военные операции, Кутузов неизменно обнаруживал замечательную способность не только удерживаться от самых соблазнительных порывов, если желанная цель была сопряжена с серьёзным риском, но и умение твердо обуздывать увлечения своих подчинённых. Когда, командуя левым крылом в разгар штурма Измаила, он запросил у Суворова подкрепления, то это он сделал вовсе не потому, что находился в безвыходном положении. Напротив, после отказа Суворова он продолжал свои действия, и в конечном счёте левое крыло оказалось победоносным. Но подкрепление, в котором ему было отказано, обеспечивало его операцию от риска неудачи, и Кутузов предпочёл достигнуть намеченной цели с промедлением и не рисковать (быть снова отодвинутым турецким натиском.
      Широта кругозора, умение предвидеть и решительность в осуществлении намеченного замысла сочетались у Кутузова с другими характерными для него свойствами: разумной осторожностью, способностью трезво оценить сильные и слабые стороны противника и умением всегда ставить в каждый данный момент ясную и строго определённую цель. Когда ряд нелепых распоряжений и вмешательств абсолютно ничего не смыслившего в военном деле австрийского императора Франца и вполне достойных своего монарха генералов вроде Вейротера и Макка поставил Кутузова в октябре 1805 г. в совершенно отчаянное положение, то, по позднейшим отзывам даже неприятеля (наполеоновских маршалов), необходим был высокий уровень и моральных качеств войск и стратегического искусства их руководителя, чтобы избавиться от грозившего разгрома и сдачи на капитуляцию.
      Дипломат (и писатель) Жозеф де Местр в своём служебном донесении сардинскому королю восторгался действиями Кутузова, который шёл от Инна к Ольмюцу в течение сорока дней, не только отбиваясь от наседавшего неприятеля, но и временами переходя к очень активным действиям: "Во время этого отступления генерал Кутузов дал пять замечательных сражений: первое на Эмсе 16 октября, второе - на Ламбахе 19-го, третье - между Штренбергом и Амштеттеном 24 октября, четвёртое - у Кремса на Дунае 12 ноября (под Дюренштейном. - Е. Т.) и пятое - 15 ноября на пути от Кремса в Брюн (под Шенграбеном. - Е. Т. )". Жозеф де Местр прибавляет, что "военная история не знает ничего подобного"44.
      И Кутузов не только совершает в самом деле свой изумительный поход от Кремса к Цнайму, от Цнайма к Ольмюцу и спасает русскую армию из жестоких наполеоновских клещей, уже готовых её сдавить, но делает это, одерживая после первых двух столкновений ряд крупных успехов - под Амштеттеном, под Дюренштейном, - и без всяких колебаний прибавляем - под Шенграбеном, потому что именно здесь русская армия была спасена мыслью Кутузова и геройством Багратиона и его отряда от самой страшной опасности - почти неминуемой капитуляции. Поэтому Шенграбен, где весь ноябрьский день Багратион со своими шестью с половиной тысячами отбрасывал атаки Мюрата, у которого было в четыре раза больше сил, может быть назван успешным выполнением такого поручения, которое, кроме русских, едва ли кем-нибудь могло быть выполнено. Правда, из 6500 человек у Багратиона уцелело немногим больше половины, но вся русская армия была спасена. Эта точная и строго ограниченная цель была достигнута, потому что ни после амштеттенской победы, ни после серьёзного поражения маршала Мортье под Дюренштейном Кутузов не увлекался рискованными советами и своекорыстными подстрекательствами со стороны австрийцев, а продолжал планомерно своё отступление и благополучно его закончил.
      С этим свойством Кутузова связана и его способность не увлекаться слишком широкими замыслами и воздушными замками в постановке основных целей войны. Здесь громадные дарования Кутузова-дипломата как нельзя более помогали расчётам Кутузова-стратега. Таким он был, помогая Суворову в крымских делах, таким он был в войну с турками в 1808 - 1812 гг., когда Александру I представлялось весьма возможным делом овладение Константинополем.
      В единственном случае, именно в 1812 г., Кутузов был согласен с постановкой цели самой широкой, фундаментальной победы над противником. Он твёрдо был уверен, что прочного мира с Наполеоном у России быть не может и что спокойствие и длительная безопасность России требуют не только освобождения России от нашествия, но и низвержения хищнической империи, покорившей континентальную Европу и уже стоявшей на Висле и на Немане. Но именно поэтому он требовал, чтобы Александр, ставя перед собой подобную цель, отдавал себе отчёт в трудности предстоящей борьбы. Он требовал, чтобы готовились к очень долгому и грозному единоборству, к новым отчаянным схваткам.
      В триумфальные дни своих великолепных четырёхдневных побед под Красным, в ноябре 1812 г., о чём Кутузов говорит с пленным де Пюибюском? О том, есть ли надежда, что французский сенат наконец воспротивится военному деспоту и не даст ему возможность продолжать бесконечную войну.
      Кутузов явно считал внутренний переворот во французской империи (если бы он был сколько-нибудь возможен) более скорым и уж поэтому более желательным способом достигнуть основной цели войны - низвержения наполеоновского владычества, - чем окончательная военная победа. Но именно несбыточность этой мечты делала в соображениях Кутузова абсолютно необходимым продолжать войну, вплоть до победоносного низвержения опасного противника. Кутузов лишь хотел, чтобы народы, которых пойдёт освобождать русская армия, и сами деятельно участвовали в своём избавлении от ярма.
      Как верховный распорядитель армии, Кутузов принадлежал к числу тех полководцев, которые придают громадное значение своевременной организации резервов, и он мирился с промедлениями, отсрочками, отказом от использования намечаемого или даже уже одержанного успеха, если не видел за собой достаточных резервов. За внешними эффектами он никогда не гнался. Одержав самую блестящую победу над турками под Рущуком в 1811 г., он сейчас же из Рущука ушёл, как это и следовало по его сложным стратегическим и дипломатическим соображениям. В этом отношении он решительно не походил на таких полководцев, как, скажем, Карл XII, которому все разумные люди его штаба вроде Гилленкрока, или графа Пипера, или даже Реншильда неоднократно советовали отступить к Днепру или за Днепр, но который ни за что не хотел совершить этот спасительный шаг, чтобы в Европе не сказали, что он уже не наступает, как всегда, а отступает. Не походил Кутузов и на Наполеона, который тоже неоднократно во имя подобных же эфемерных и тщеславных соображений совершал порой очень рискованные действия. Все его высказывания и, что важнее, все его действия всегда сводились к тому, что основная цель полководца - выиграть войну и что сравнительно с этой задачей выигрыш или проигрыш отдельной битвы и потеря или возвращение того или иного города являются делом второстепенным. Ведь в чём было разногласие между Кутузовым, с одной стороны, и обоими императорами, Францем и Александром, и их советчиками - с другой, в роковые дни, предшествовавшие Аустерлицу? Кутузов предлагал уйти в Рудные горы и там отсиживаться, ожидая эрцгерцога Карла с юга и пруссаков с севера на подмогу. Война, конечно, затянется на месяцы, но весной возможно ждать успеха. Другими словами, лучше с известным промедлением победить, чем безотлагательно быть поколоченным.
      Но Александр, бездарный австриец Вейротер, легкомысленный, ничтожный, смотревший на Кутузова сверху вниз Пётр Долгоруков слышать ничего не хотели об отступлении. И катастрофа произошла. Кстати заметим, что все эти пылкие воители, развязно спорившие с Кутузовым, в день Аустерлица уцелели, а ранен был, и довольно опасно (в щёку), только старый Кутузов.
      К числу главных достоинств Кутузова как полководца должно отнести умение выбирать нужных людей, хороших исполнителей его предначертаний, и вместе с тем таких, которым можно было бы поручать трудные задания и надеяться на их самостоятельные шаги в случае необходимости принятия внезапных решений при сложившейся обстановке, иногда совершенно неожиданной.
      Выше было отмечено, что Кутузов во время своего контрнаступления широко пользовался так называемой "малой войной", то есть посылкой отдельных отрядов иногда на далёкие поиски, с конкретными боевыми поручениями. Эти отряды действовали очень часто (но далеко не всегда) в соединении с партизанскими отрядами. Единая мысль и единая воля, воля фельдмаршала, управляла и регулярными армиями и партизанами. Ближайшие помощники и сподвижники Кутузова, вроде Коновницына, Дохтурова, Милорадовича и других, вспоминали впоследствии с особенной любовью отличительную черту кутузовских приказов: необычайную ясность, краткость, удобопонятность. Эта драгоценная черта приводила к тому, что и рядовой, участвовавший в деле, отчётливо понимал основную стратегическую цель и тактические движения, хотя сплошь и рядом никто всего этого сколько-нибудь детально не объяснял. Эта черта ещё более тесно сближала организм армии с её "мозгом", то есть Кутузовым и его штабом, и ещё более крепила любовь и доверие русского войска к её вождю, в котором оно видело олицетворение спасения и торжества России.
      Кутузов обладал более обширным военным образованием, чем Пётр I и даже Румянцев, и уступал в этом отношении, может быть, лишь Суворову. Но так же, как и эти его предшественники и старшие современники, он строил свою стратегию и тактику совершенно независимо от всего, что он мог вычитать у западноевропейских авторов, например, в мемуарах Фридриха или в сочинениях о войнах Фридриха. Если немецкие теоретики в духе Клаузевица и его школы (например, Ганс Дельбрюк) не понимают и не признают Кутузова, то прежде всего потому, что его искусство не вмещается ни в одну из созданных ими схем. Имеются, по их убеждению, две стратегии: одна Фридриха II, а другая Наполеона. Школа Фридриха учит тому, что в трудной войне можно достигнуть успеха стратегией затягивания военных действий и тактикой "измора". И есть наполеоновская стратегия и сопряжённая с ней тактика нанесения молниеносных сокрушительных ударов. Но Кутузов решительно нарушает стройность и простоту этой классификации. Сегодня он действует отступая, - например, при долгом отступлении в Ольмюц - и вызывает характерную похвалу маршала Мармона, сказавшего, что это отступление не только геройское, но и "классическое", а завтра начинает и выигрывает самым блестящим образом четырёхдневный бой под Красным, очень напоминающий сокрушительные удары Наполеона под Аустерлицем, или Иеной, или Ваграмом. Сегодня он одерживает уничтожающую победу над турками в Рущуке, а завтра начинает изводить турок многомесячным измором. Конечный успех бывает у него полным или частичным, но поражений Кутузов не знает (аустерлицкое несчастье произошло именно потому, что в тот день и в предшествующие дни Кутузов был главнокомандующим лишь номинально).
      Кутузов всецело принадлежит к русской школе стратегии. Подобно другим трём замечательным русским полководцам XVIII столетия - Петру I, Румянцеву и Суворову, - Кутузов обнаруживал свои богатые природные дарования решительно вне какой-либо зависимости от влияния военных теорий и образцов полководческого искусства Запада.
      Пётр I очень мало чему "учился" у Карла XII. И уж если говорить о стратегии, диаметрально противоположной полководческому "искусству" шведского воителя, то это именно стратегия Петра.
      Румянцев и Суворов не только хорошо знали принципы военного учения Фридриха II, но даже воевали с ним, и не только воевали, но частенько и колотили его войска, однако ни в войне 1770 - 1774 гг., ни в каких иных походах их даже самый придирчивый глаз не найдёт и признака влияния стратегии прусского короля. О Суворове можно было сказать, что в нём всегда жило одновременно и инстинктивное и вполне сознательное отталкивание от столь модного в тогдашней Европе "фридерицианства", и, подобно многим другим мнимо беспечным прибауткам Суворова, его слова о том, что он не пруссак, а природный русак, имели вполне определённый, весьма серьёзный смысл. Полководческий гений Суворова развивался самобытно, и он создал свою "науку побеждать". Не Фридриху II, которого, по его собственному признанию, после семи лет тяжкой войны только совсем непредвиденный случай (смерть Елизаветы) спас от полной гибели, было учить русских полководцев науке побеждать.
      Казалось бы, поскольку конечный военный успех служит обыкновенно наиболее существенным и убедительным мерилом целесообразности распоряжений и одарённости полководца, высокий талант Кутузова должен был быть признан и врагами и друзьями его. Он и был признан, и всякий раз, когда нужно было выйти из трудного положения, к Кутузову обращались. Нехотя, скрепя сердце делал это и царь. Но справедливой оценки своих стратегических достижений и подробного анализа их характерных черт Кутузов ни от современников, ни от ближайших поколений так и не дождался. Даже Суворову судьба не дала выявить свой гений так полно, как выявил свой гений Кутузов, которому пришлось и командовать громадными армиями, разбросанными на больших пространствах, и вести войны, от которых зависели честь и спасение государственной независимости России, и стать "вождем спасения", как назвал его Жуковский в своей "Бородинской годовщине".
      С каким умилением немецкие военные историки описывают в качестве счастливого открытия проведение Гельмутом Мольтке принципа, гласящего, что войска должны двигаться отдельно друг от друга, а на врага ударить сразу, всем вместе: getrennt marschieren, - vereint schlagen! И ведь никто из них не пожелал вспомнить, что первым стратегом нового времени, за полстолетия до Мольтке, систематически проводившим этот принцип с полным успехом, был именно Кутузов, у которого не только в турецком походе 1811 г., но и в России в 1812 г. и даже в Пруссии и Саксонии в 1813 г. маршировали не армиями и не корпусами, а полками и временами чуть ли не ротами, что облегчало и снабжение их, и заботливое наблюдение за ними, и подготовку их к боевым столкновениям с неприятелем. А в решительный момент происходило нужное для удара соединение. Кутузов придавал большое значение редутам и вообще инженерной подготовке намечаемого поля битвы, и прежде всего это нужно сказать о Бородине. В данном случае Кутузов как бы следовал заветам Петра I.
      Задолго до известного предостережения Наполеона, которое несколько раз давалось им в назидание его маршалам и генералам ("Помните, когда вы обходите неприятеля, что он в это самое время может обойти вас"), Кутузов вполне самостоятельно держался этого взгляда и извлёк из этого стратегического правила все нужные последствия. Наполеон имел случай убедиться, что Кутузов вообще в совершенстве постиг всю премудрость, касающуюся охраны армии от обхода, когда Кутузов через семь дней после занятия французами Москвы благополучно вошёл в Красную Пахру, а затем двинулся к Тарутину и уже к 20 сентября был в Тарутине, в полной безопасности от обхода. И не только сам Наполеон, но и его историки, как французские, так и немецкие, никогда не узнали, что значение стратегического обхода и борьба против него продуманы Кутузовым давным-давно, задолго до гениального флангового марша в Красную Пахру и оттуда в Тарутино. Глубоко проникновенный выбор Кутузовым бородинской позиции на возможно далёком расстоянии от Москвы обеспечил успех этого марша и лишил Мюрата с авангардом, да и всю армию Наполеона возможности совершить обход кутузовских войск.
      Одной из наиболее характерных особенностей Кутузова, как полководца, была всегдашняя забота, во-первых, о резервах и, во-вторых, об организации и обеспечении снабжения армии всем необходимым. Он старался по возможности не отрываться далеко ни от резервов, ни от обоза, хотя это, естественно, замедляло движение армии, и на примере Наполеона он видел, что никакие успехи, которые может сулить быстрое продвижение армии, не могут вознаградить за роковые последствия оторванности от резервов и от средств снабжения. Разговаривая в ноябре 1812 г., после сражений у Красного, с военнопленным офицером де Пюибюском, Кутузов категорически утверждал, что Наполеон погубил свою армию тем, что не остановился в августе 1812 г. в Смоленске. Конечно, это не значит, что Наполеон не потерпел бы дальше окончательного поражения, но оно не было бы таким уничтожающим. Такова, очевидно, мысль фельдмаршала.
      И здесь же отметим, к слову, ещё одну счастливую особенность ума Кутузова: он превосходно понимал основные свойства интеллекта и характера своего противника, назывался ли этот противник Мулла-пашой Виддинским, или Измаил-беем, или верховным визирем, или Мюратом, или Наполеоном. Только что сказав де Пюибюску, что Наполеон погубил себя, не оставшись в Смоленске, Кутузов столь же решительно прибавил, что ожидать от Наполеона, чтобы он (в августе) остановился в Смоленске, - значит не знать Наполеона: "Всё, что требует времени, осмотрительности и забот о деталях, не может иметь места в его намерениях"45.
      В том-то и дело, что светлый, не предвзятый, проницательный взгляд Кутузова очень хорошо постигал и сильные и слабые стороны противника, а Наполеон не только недооценивал, но и решительно не понимал разносторонних и громадных умственных ресурсов и замечательных политических и стратегических дарований старого фельдмаршала. Войну Наполеона, предпринятую против России, Кутузов считал какой-то дикой странностью, своего рода безумием. Эти слова победоносного фельдмаршала в ноябре 1812 г. должны были прозвучать как роковой приговор в ушах французского офицера, потому что Кутузов прибавлял: "Вы уже не можете более противопоставить мне ни кавалерию, ни артиллерию"46.
      Одна из самых могучих и самых счастливых особенностей интеллекта Кутузова заключалась в том, что никогда он не был и не ощущал себя только полководцем, дающим сражения, или только дипломатом, ведущим переговоры, или только государственным человеком - правителем и устроителем большого края. Помогая Суворову и Потёмкину в Крыму в 80-х годах XVIII в., он сегодня воюет с татарскими партиями, завтра ведёт с ними переговоры, послезавтра административно устраивает территорию, последовательно переходящую под власть России, а потом, когда это оказывается нужным, опять обращается к мечу и опять к дипломатии. Когда в порядке опалы в октябре 1806 г. его назначают киевским военным губернатором или на такую же должность в Литву в июле 1809 г., то он, вводя упорядоченную администрацию, преследуя злоупотребления, в то же время успешно и умело и в Киеве и в Вильне считается с национальными стремлениями и обезвреживает планы Наполеона вызвать восстания или брожения в польском и литовском населении, с полным успехом пуская для этого в ход всю тонкость своего ума и дипломатические свои таланты, потому что ни в тильзитские, ни в эрфуртские дружеские излияния обоих императоров он не верит и знает, какая угроза висит над русскими западными губерниями и Литвой со стороны наполеоновского герцогства Варшавского и как ловки тайные агенты Наполеона в Литве, подсылаемые из Парижа и из Варшавы. Когда он получает очень замысловатое поручение - ликвидировать многолетние ошибки и всякие вольные и невольные неудачи слабых и неспособных своих предшественников и закончить больше пяти лет длившуюся турецкую войну, то здесь всякий осведомлённый и беспристрастный человек не знает, кому больше удивляться - гениальному полководцу, искуснейшим манёвром то на левом, то на правом берегу Дуная надломившему, а потом разгромившему турецкую армию под Рущуком и после Рущука, или же несравненному виртуозу дипломатического искусства, который сослужил России такую службу Бухарестским миром.
      Эта разносторонность ума и дарований позволяла Кутузову выискивать такие неожиданные средства, прибегать к таким ресурсам и достигать таких результатов, которые другим не приходили и в голову. Предупредить войну, пока она ещё только угрожает, или поскорее её окончить, если есть хоть какая-нибудь возможность достигнуть желаемых результатов мирными переговорами, - вот черта, очень характерная для Кутузова.
      К чему, собственно, если не считать нескольких второстепенных политических и коммерческих успехов, сводилось основное достижение кутузовской миссии в Константинополе в 1793 - 1794 годах? К тому, что турки убедились не только в ненужности, но и в опасности для них политической дружбы с Францией. Этим была предупреждена и, во всяком случае, надолго отсрочена война и ликвидировалось неспокойное положение на Чёрном море. Такую же трудную и очень в тот момент нужную роль сыграл Кутузов и во время своего внезапного командирования Павлом I в 1798 г. в Берлин в качестве чрезвычайного посла. Русское правительство крайне недовольно было сепаратным миром Пруссии с Францией, заключённым в Базеле в 1795 году. Но Кутузов понял свою миссию так, что выгодней не углублять, а, скорее, ликвидировать это чувство раздражения и неудовольствия. Это ему вполне удалось, и опасное в тот момент охлаждение было ликвидировано без вреда.
      Только что нами было отмечено, что Кутузов там, где это было возможно без ущерба для интересов и для чести России, стремился не только предупреждать, но по возможности и сокращать военные действия и достигать намеченных результатов, уже не прибегая к силе оружия. Воюя ли с Турцией или с Францией, Кутузов не переставал думать о том, нельзя ли для сокращения войны использовать внутреннее положение страны противника. Необыкновенно показательна в этом смысле беседа Кутузова с уже упомянутым пленным французским офицером де Пюибюском о том, возможно ли ждать в самой Франции решительного выступления против Наполеона, которое сломило бы его власть и, во всяком случае, лишило бы его возможности продолжать войну.
      Передавая в точности (в диалогической форме) эту беседу с Кутузовым, шедшую на французском языке, де Пюибюск отмечает, что фельдмаршал дважды затрагивал вопрос о возможной будущей роли "охранительного сената" в борьбе против бесконечного самовластия императора и против новых и новых рекрутских наборов. Тут словца "le senat conservateur" следует переводить не "консервативный", а "охранительный" сенат, то есть охраняющий конституцию. Кутузов знал, что это официальный титул сената, учреждённого Наполеоном. Этот сенат состоял из назначаемых фактически императором подобострастных чиновников, да и "конституция", которую они были призваны "охранять", заключалась лишь в юридическом оформлении бесконтрольной власти самодержца.
      Очень поучительно отметить, что Кутузов в ноябре 1812 г. на полях битвы под Красным уже думал о низвержении власти Наполеона во Франции как о единственно возможном и желательном исходе войны. Он вовсе не считал таким исходом одно лишь изгнание агрессора из России. Кутузов только допытывался у своего собеседника, есть ли какая-нибудь надежда, что сенат отважится на такое революционное выступление, пока оно ещё сопряжено с риском жизни для сенаторов, то есть, другими словами, пока ещё русская армия не вошла в Париж. Де Пюибюск мог ответить на этот вопрос лишь отрицательно.
      Замечательно, что Кутузов, широко осведомлённый в европейских делах политик и дипломат, совершенно правильно предугадал, что без формального, по крайней мере, вмешательства сената дело низвержения владычества Наполеона не обойдётся.
      Формальное низложение династии Бонапартов и было совершено именно через посредство этого самого "охранительного сената". В апреле 1814 г. - но, конечно, только когда русские вошли в Париж - покорный сенат под водительством Талейрана сейчас же поспешил беспрекословно исполнить волю победителей. Предсказавший и как бы подсказавший это сенату ещё в ноябре 1812 г. на кровавых полях Красного и так много сделавший для достижения этого результата старый русский полководец уже лежал тогда в могиле.
      Не мудрствуя лукаво, скромный, очень несчастный, производящий впечатление безусловно правдивого человека, французский офицер де Пюибюск передаёт слова Кутузова в первом лице, и в примечании мы даём, таким образом, подлинную французскую речь Кутузова, а здесь, в тексте, лишь русский перевод. "Он (Кутузов) спросил у меня: "В случае, если Наполеон ускользнёт на Березине, настолько ли преданна ему Франция, чтобы ещё предоставлять ему свою кровь и свои богатства? Будет ли благоприятствовать сенат новым наборам и покажет ли он себя более привязанным к Наполеону, чем к интересам нации?.." После того как вопрос, относящийся к сенату, был мне задан повторно, его превосходительство (Кутузов) прибавил: "Бели я не ошибаюсь, охранительный сенат должен бдить над правами и интересами французской нации. Могу ли я игнорировать то, что вы мне только что сказали о её нежелании способствовать честолюбивым проектам, которые лишь увеличивают народные бедствия? Ведь одна из самых прекрасных функций, которые человек обязан выполнить, и составляет обязанность ваших сенаторов? Как вы думаете, какое положение они займут, если Наполеон сможет возвратиться в Париж?"47. Приведя эти слова русского фельдмаршала, де Пюибюск с грустью вспоминает, что надежда на гражданское мужество сенаторов не оправдалась и что, когда Наполеон вернулся из России в Париж, сенат сейчас же утвердил производство нового набора, который и дал Наполеону 350 тысяч рекрутов.
      На этот раз никакие попытки ускорить победоносное окончание войны организацией внутреннего переворота во Франции, как бы это ни было желательно, даже и не предпринимались Кутузовым. Он понимал это, конечно, и до разговора с названным военнопленным французом. Приходилось вести борьбу до конца чисто военными средствами, чего бы это ни стоило. Судя по многим признакам, умирая в Бунцлау 16 (28) апреля 1813 г., Кутузов не очень многого ждал от прусского короля, от двусмысленной, предательской, виляющей политики Меттерниха, от грубо своекорыстной, изменнической тактики британского кабинета. Наконец, при глубине своего политического ума и широте кругозора он, имевший возможность изучить всю пустоту, тупость, упрямство и невежество французской аристократической эмиграции ещё по образчикам вроде Карла Артуа, прикармливаемого при дворе Екатерины, не мог не предвидеть, до какой степени эти господа, бредившие воскрешением феодализма, своей нелепой программой отталкивают от себя народную массу во Франции и тем самым против своей воли укрепляют положение грозного военного диктатора, продолжавшего отчаянную, кровавую борьбу. Все эти внешние и внутренние обстоятельства, проявившиеся во всей своей силе уже после смерти великого фельдмаршала, безмерно затянули борьбу, залили потоками крови поля Германии, Франции, Бельгии, и окончательное низвержение Наполеона с императорского престола произошло только после его нового царствования (Сто дней) и после кровавого побоища под Ватерлоо 18 июня 1815 г., то есть через три года без двух с половиной месяцев после Бородина. Агония наполеоновской империи затянулась, но смертельный удар этой империи, после которого уже полного выздоровления быть не могло, был нанесён ей на Бородинском поле, и слава единственного истинного победителя, сокрушившего всеевропейского завоевателя, навсегда осталась за Кутузовым.
      Именно на Бородинском поле непобедимый до той поры агрессор начал тот путь, который привёл его на остров св. Елены.
      Под Бородином русский народ, старый русский великан, нанёс дерзкому захватчику сокрушительный удар, и он упал в дальнем море на неведомый гранит: поэтическая аллегория, связавшая великую русскую победу с конечной гибелью завоевателя, в точности соответствует исторической действительности.
      ***
      Бессмертная слава Кутузова создалась из нескольких элементов, которые редко встречаются в таком гармоническом соединении в одной индивидуальности и редко когда проявляются с такой яркостью на всемирно-исторической арене.
      Кутузов-полководец по глубине своих стратегических замыслов, по смелости и оригинальности своих дерзаний и по громадности своих достижений является, конечно, первоклассной величиной в ряду замечательнейших полководцев мировой истории.
      Разумеется, и его противниками во главе с царём было сделано всё, чтобы сначала ему мешать, а затем по мере сил принижать и замалчивать его. Конечно, за границей эта политика замалчивания практиковалась относительно стратегических достижений Кутузова ещё больше и ещё бессовестнее, чем, например, относительно Петра или Суворова. Лучший военный теоретик Запада в середине XVIII в., Мориц Саксонский, восторгался оригинальностью и гениальностью идеи редутов на поле Полтавской битвы и называл Петра великим стратегом. Его книга "Военные мечтания" ("Reveries militaires") была переведена на все языки, читалась и цитировалась, но "забывали" цитировать только то, что говорилось о полтавских полевых редутах. О Суворове говорилось всё что угодно, кроме того, что он был замечательнейшим стратегом, а не просто храбрым рубакой.
      Кутузов не избег общей участи. О Бородине говорилось, как о "победе" Наполеона, а о замысле и, главное, о выполнении плана контрнаступления Кутузова не говорилось ровно ничего, так же как из истории 1805 г. выбрасывался и жестокий разгром корпуса Мортье Кутузовым и замысел (и полная удача) задержки громадной наполеоновской армии сравнительно ничтожными силами командированного Кутузовым Багратиона, так же как игнорировалась выигранная Кутузовым в 1811 -1812 гг. трудная турецкая война. Игнорировался и поход 1813 г., причём Кутузова усердно замалчивали именно немецкие историки, хотя вплоть до смерти Кутузова, то есть в течение первых четырёх месяцев 1813 г., кутузовская армия выбрасывала вон французов из немецких городов, где они ещё держались.
      Кутузов-дипломат замалчивался ещё усерднее и успешнее, чем Кутузов-стратег. Потёмкину, а не Кутузову приписывались тонкие и сложные негоциации в Крыму, закончившиеся полным успехом. Платон Зубов и Безбородко постарались утаить личную роль Кутузова в Константинополе в 1793 - 1794 гг.; за блистательный, поистине головокружительный по своим достижениям Бухарестский мир 1812 г., освободивший Дунайскую армию для борьбы против Наполеона и спасший от турецкого владычества Бессарабию, Кутузов был "награждён" лишением командования, а вся слава этого мира была приписана Чичагову, который прибыл, когда уже всё было сделано.
      Кутузов-организатор, воссоздавший в Тарутине армию, имел прекрасных помощников - Коновницына, Дохтурова, Милорадовича, впоследствии Тормасова и нескольких других, правда, уступавших им, но всё же преданных, способных, надёжных людей. Но эта менее видная работа была известна и могла быть оценена лишь ближайшими сотрудниками.
      И не помогло врагам кутузовской славы ровно ничего: ни замалчивания, ни клевета! Слава Кутузова с годами не меркла, а сияла всё ярче и ярче. Кутузов-патриот, Кутузов - гениальный слуга России - стал любимцем народа задолго до 1812 года. Сначала ему поверила армия, за армией поверил народ. Любовь и доверие народа к Кутузову и были могучим оплотом в борьбе с противниками.
      В литературе, посвященной истории 1812 г. и, кроме того, в характеристике Кутузова, в свидетельствах русских и иностранных много раз встречаются выражения, могущие сбить читателя с толку и способные представить Кутузова мягким, уступчивым, лукавым царедворцем, не желавшим энергично бороться против царей. Это - сплошь фальшивое, поверхностно составленное и легкомысленно сформулированное мнение. Перчатка у Кутузова была бархатная (да и то далеко не всегда), но рука - железная. Наглые приставания Франца I в 1805 г., чтобы Кутузов положил всю русскую армию для защиты Вены, Кутузов не то что отклонил, а просто не обратил на них ни малейшего внимания. Довольно нелепый план Александра в 1811 г. (о нападении на Константинополь) ни в малой степени не удостоился со стороны Кутузова серьёзного рассмотрения. В 1812 г., после Бородина, он ничуть не смутился раздражительными укорами царя, эти укоры могли его оскорбить, но никак не повлияли на его зрело обдуманные действия. И если под Аустерлицем ему не удалось, несмотря на все усилия, побороть губительное, наглое, невежественное упорство Александра, то исключительно потому, что царь уже не советовался с ним ни вечером 1 декабря 1805 г., ни на рассвете 2 декабря, а просто стал отдавать приказания через Петра Долгорукова и других прихвостней.
      Корифей военного искусства, первоклассный дипломат, замечательный государственный деятель - Кутузов прежде всего был русским патриотом. Там, где речь шла о России и её военной чести, о русском народе и его спасении, - там Кутузов был всегда несокрушимо твёрд и умел поставить на своём. Умел даже резко и публично оборвать царя, как он это сделал с Александром перед очищением Праценских высот в день Аустерлица. Оттого-то царь и придворные, военные и штатские блюдолизы, как русские, так и иностранные, и ненавидели старого фельдмаршала и боялись его. Их вражда к нему особенно усиливалась, потому что они прекрасно знали, что в трудную минуту всё-таки придётся идти на поклон к этому хилому старику с выбитым глазом и молить его о спасении и что позвать его заставит русский народ. "Иди, спасай! -Ты встал и спас", - народ обратился к Кутузову с этими словами задолго до Пушкина.
      Все лучшие, бесценные черты русского национального характера отличают натуру этой необыкновенной личности, вплоть до редкой способности человечно, даже жалостливо относиться к поверженному врагу, признавать и уважать во враге храбрость и другие воинские качества.
      Его любовь к России обостряла в нём естественную подозрительность к иностранцам, как только он замечал в них стремление использовать Россию в своих интересах. А его громадный и проницательный ум быстро открывал перед ним самые сокровенные тайны сложной дипломатической лжи и интриги. Оттого-то его и не терпели Вильсон и британский кабинет, и клевреты Меттерниха, и император Франц, и прусский король Фридрих-Вильгельм III, с отчаяния хотевший даже подкупить Кутузова предложением богатого подарка - большого поместья.
      Кутузов жил для России и служил России, но дождался вполне достойного его бессмертных заслуг признания его национальным героем только в сталинские дни, в наши времена низвержения и уничтожения гнуснейшего из всех агрессоров, когда-либо нападавших на русский народ и на народы, входящие в великий Советский Союз.
      Примечания
      1. См. ответ тов. Сталина на письмо тов. Разина. "Большевик" N 3 за 1947 г., стр. 7 - 8.
      2. Моя старая книга была написана в 1937 г., а подписана к печати 2 июня 1938 года. И по использованным материалам, и по общей концепции военных действий, и по ряду вопросов истории 1812 г. вообще эта книга, написанная 14 лет тому назад, конечно, очень расходится с подготовляемой мною новой работой и в главных выводах и во многих деталях. Об этом я уже сказал в своём "Письме в редакцию журнала "Большевик" (N 19 за 1951 г.). В предлагаемой ныне статье я учёл также ряд замечаний, сделанных редакцией журнала "Большевик" в том же N 19, в статье "От редакции", помещённой вслед за моим письмом в редакцию по поводу статьи С. Кожухова о моей старой книге. В подготовляемой мною книге будет дана также оценка двух вышедших недавно исследований, написанных уже с учётом сталинских указаний о характере войны 1812 года (И. Жилин "Контрнаступление Кутузова в 1812 г." и Л. Бескровный "Отечественная война 1812 года и контрнаступление Кутузова").
      3. "Petit Larousse illustre", p. 1406. Paris. 1909; в издании 1892 г. - стр. 1183.
      4. Г. Дельбрюк. История военного искусства в рамках политической истории. Т. IV, стр. 386. М. 1938.
      5. См. "М. И. Кутузов. Документы". Под редакцией Л. Г. Бескровного. Т. I. М. 1950. Док. N 7. Из реляции главнокомандующего крымской армией генерал-аншефа В. М. Долгорукова Екатерине II о сражении под Алуштой и ранении М. И. Кутузова (28 июля 1774 г.). Лагерь при Сарабузды.
      6. См. там же, N 106. Реляция Г. А. Потёмкина Екатерине II о сражении под Очаковом и ранении М. И. Кутузова (22 августа 1788 г.). Лагерь под Очаковом.
      7. "Фельдмаршал Кутузов". Сборник документов и материалов, стр. 63. док. N 30. Госполитиздат. 1947. Из рапорта А. В. Суворова Г. А. Потёмкину о взятии Измаила 21 декабря 1790 г. (1 января 1791 г.).
      8. "М. И. Кутузов. Документы". Т. I, стр. 226, док. X" 317. М. И. Кутузов - Екатерине II (21 августа 1793 г.).
      9. См. "М. И. Кутузов. Документы". Т. I, стр. XIV.
      10. J. de Maistre. Oeuvres completes. Т. X, p. 22. Ce malheur a eté préparé comme tous les autres par le cabinet d'Autriche. Lyon. 1885.
      11. Н. Петров. Война России с Турцией. Т. III, стр. 381: "Нужно было больше дипломатическое искусство, чтобы внушить Порте недоверие к Наполеону".
      12. См. Louis Madelin. Histoire du Consulat et de I'Empire. Paris. 1940 - 1951.
      13. "Переписка императора Александра I с сестрой, вел. кн. Екатериной Павловной", стр. 87. СПБ. 1910 (французский подлинник).
      14. Ф. Глинка. Письма русского офицера. Ч. IV, стр. 50. М. 1815.
      15. "М. И. Кутузов Из личной переписки". Кутузов - Чичагову 14 августа 1812 г. по дороге в Яжембицы. Журнал "Знамя" N 5 за 1948 г., стр. 96.
      16. А. И. Михайловский-Данилевский. Описание Отечественной войны 1812 г. Ч. 2-я, стр. 191. СПБ. 1843.
      17. И. Сталин. О Великой Отечественной воине Советского Союза, стр. 69. М. 1950.
      18. "Correspondence de Napoleon I-er". T. XXIV, p. 203 - 204. Paris. 1868.
      19. А. И. Михайловский-Данилевский. Указ. соч., стр. 261.
      20. "Архив Академии наук СССР". Бумага Воронцова. Т. VII, стр. 232 - 235.
      21. Государственная публичная библиотека имени Салтыкова-Щедрина. Рукописный отдел. Архив А. А. Майкова. Трощенский - Кутузову. Кобенцы. Декабря 10, 1812 года.
      22. "1812 год". Песни: "Москва в огне" и пр., стр. б-7. М. 1912. Сложена в лагере Кутузова при Тарутине.
      23. Материалы Военно-учёного архива (Главное управление генерального штаба). Отечественная война 1812 года. Т. XVIII, N 20 (письмо к Кутузову) и N 24 (письмо к П. А. Толстому), стр. 25 и 33.
      24. Там же. N 148, стр. 118. Барклай де Толли государю императору. 24 сентября N2. Из Камри.
      25. См. "Фельдмаршал Кутузов. Сборник документов и материалов", стр. 212, М. 160, 15 (27) октября 1812 года. Из журнала военных действий об оставлении войсками Наполеона Москвы и отступлении его от Малоярославца.
      26. См. там же, стр. 219 - 220, N 169. Донесение М. И. Кутузова Александру I о сражении у города Вязьмы. 24 октября (5 ноябри) 1812 года.
      27. Я считаю, что главная, центральная роль в победах Кутузова принадлежала именно регулярной армии, а партизанское движение играло хоть и важную роль, но всё же имело лишь второстепенное значение (см. "Большевик" N 19 за 1951 год). В моей формулировке в старой книге была неясность, заставившая думать, что я приписываю главную роль не регулярной армии, а партизанам.
      28. Государственная публичная библиотека имени Салтыкова-Щедрина. Рукописный отдел. Смоленск, 7 ноября 1812 г. (из перехваченных казаками бумаг).
      29. Ср. Е. Тарле. Нашествие Наполеона на Россию, стр. 233. Издание 1943 г.
      30. См. "Фельдмаршал Кутузов. Сборник документов и материалов". N 166, стр. 216 - 217. Предписание М. И. Кутузова Витгенштейну следовать к Днепру (22 октября (3 ноября) 1812 г.); N 167, стр. 217 - 218. Предписание М. И. Кутузова П. В. Чичагову об отправлении части его войск на Борисов (23 октября (4 ноября) 1812 года).
      31. Там же, NN 184 и 185, стр. 238 и 239. Письма к Витгенштейну и Чичагову.
      32. См. там же, NN 187 и 188, стр. 241 и 242.
      33. См. также Е. Тарле. Послесловие в книге: Л. Г. Бескровный. Отечественная война 1812 года и контрнаступление Кутузова. М. 1951.
      34. См. "Фельдмаршал Кутузов. Сборник документов и материалов", N 191, стр. 245. Предписание М. И. Кутузова П. В. Чичагову о порядке прохождения войск через Вильно (27 ноября (9 декабря).
      35. См. там же, N 199, стр. 251. Предписание Кутузова Витгенштейну (11 (23) декабря 1812 г.).
      36. Ср. моё исследование "Континентальная блокада", стр. 680 - 695, а также 464 - 505. СПБ. 1913.
      37. Рукописный отдел Государственной публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина. Военное министерство. Канцелярия министерства, отд. I, 3-й стол, N 103. Дело о печатании книги Р. Вильсона.
      38. Государственная публичная библиотека имени Салтыкова-Щедрина. Рукописный отдел. Кутузов к Винценгероде. Калиш, 24 марта 1813 года. Письмо на французском языке.
      39. "Военные русские песни", стр. 60 и 16 - 17. М. 1879.
      40. Ср. "Русский биографический словарь". Т. 9, стр. 690. Издан под наблюдением А. А. Половцева. СПБ. 1903.
      41. Н. Дубровин. Отечественная война в письмах современников. 1812 - 1815. Приложение к XIII тому "Записок" Академии наук, N 1. СПБ. 1882, стр. 469, N 346. Князь М. К. Кутузов Л. И. Кутузову 28 марта 1813 года. На дороге к Дрездену.
      42. См. И. Сталин. О Великой Отечественной войне Советского Союза, стр. 40.
      43. "Боевые и народные песни 1812 - 1815 гг.", стр. 53 - 56. СПБ. 1877.
      44. "Русский архив", 1871, стр. 70 - 71 (втор. отдел); ср. J. de Maistre. Oeuvres completes. Т. I. Correspondance; Т. II, p. 19 - 20: "L'histoire militaire ne presente rien d'egal". Lyon. 1885.
      45. Lettres sur la guerre de Russie 1812... par L. V. de Puibusque. A Paris, 1817, p. 171. Слова Кутузова: "Tout ce qui demande du temps, de menagements et des soins de detail ne peut trouver place dans ses desseins".
      46. Там же, стр. 165: "En partant de Smolensk, vous ne pouviez plus m'opposer ni cavalerie, ni artillerie". Кутузов тут имеет в виду Смоленск, в ноябре 1812 г., конечно.
      47. "Si je ne me trompe, le Senat Conservateur doit veiller aux droits et aux interets de la nation frangaise? Je ne peux ignorer tout ce que vous venez de me dire, de sa repugnance a servir des projets ambitieux qui ne font qu'augmenter la misere publique? C'est une des plus belles fonctions que l'homme puisse avoir a remplir que celle de vos senateurs? Quel part croyez vous qu'ils prennent si Napoleon peut revenir a Paris?" (Lettres sur la guerre de Russie 1812... par. L. V. dу Puibusque. A Paris, 1817, p. 116).
    • Краснобаев Б. И. Глава двух академий
      By Saygo
      Краснобаев Б. И. Глава двух академий // Вопросы истории. - 1971. - № 12. - 84-98.
      Километрах в 20 от Серпухова, на берегу извилистой Протвы, раскинулось старинное село Троицкое; Вокруг типичный среднерусский пейзаж: невысокие, пологие холмы, поля, перелески. Уже издали можно увидеть обветшалую церковь, а подойдя ближе, руины белокаменных ворот и липовую аллею, которая приводит к высокому обелиску у выезда из села... В своем имении Троицком любила бывать Екатерина Романовна Дашкова. Но однажды она приехала сюда не по своей воле. Павел I сослал ее сюда "вспоминать о 1762 годе". Здесь она провела свои последние годы, здесь написала "Записки" о себе и о своем времени. Здесь она умерла в 1810 году. Троицкое входит сейчас в совхоз "Большевик". Сегодняшняя жизнь непохожа на ту, что отшумела более 160 лет назад. А с той, давней жизнью имя Дашковой связано неразрывно. Стоит вспомнить его - и возникают многочисленные и разнообразные ассоциации: дворцовый переворот 28 июня 1762 г., блестящий и, по словам Д. И. Фонвизина, "неисцельно больной" екатерининский двор, просветители и ученые Дидро, Вольтер, Франклин, Рейналь, Адам Смит, Петербургская Академия наук, Российская академия... Дашкова участвовала в дворцовых заговорах, была статс-дамой, издавала журналы, писала стихи, пьесы, статьи, музыку. Была первой и единственной в свое время в России женщиной, занимавшей государственный пост, - возглавляла две академии. Дашкова объездила почти всю Европу, встречалась со многими выдающимися людьми своего времени. По рекомендации Франклина ее приняли в члены Филадельфийского философского общества. Была она и расчетливой помещицей.
      Жизнь Дашковой необычайна даже для XVIII в., хотя век изобиловал своеобразными жизненными судьбами. И вместе с тем эта жизнь очень характерна для тех лет. Уяснить, что за человек была Дашкова, под влиянием каких обстоятельств сложилась она как личность, какими побуждениями руководствовалась, значит понять кое-что существенное и в том сложном, полном противоречий времени, в которое она жила. В результате беспокойной ее жизни отложился разнообразный и обильный документальный материал. Он дает возможность заглянуть во внутренний мир человека неблизкой к нам эпохи. Что радовало этого человека и что печалило? Что он считал хорошим, а что дурным? Какой представлялась ему окружающая жизнь, люди, каким видел он самого себя?
      Начнем с того, какой представлялась Дашкова ее современникам. Здесь нас сразу же подстерегает загадка. Современники высказывают о ней мнения, столь не совпадающие, что порой неясно, об одном ли человеке идет речь. "Ее никто не любит, даже дочь", "Она ни с кем не уживется", - это мнение Екатерины II. А Мери Уилмот, прожившая вместе с Дашковой несколько лет под одной крышей, писала: "Моя привязанность к ней ежедневно усиливалась. Вместе с тем возрастало мое удивление к ней, когда я видела, каким уважением пользовалась она у всех, находившихся в сфере ее обширного влияния". Дядя Дашковой канцлер М. И. Воронцов утверждал: "Она, сколько мне кажется, имеет нрав развращенный и тщеславный больше в суетах и в мнимом высоком разуме, в науках и пустоте время свое проводит". По мнению Д. Дидро, "ее воззрения тверды и возвышенны; она отважна; чувствует глубоко; я убежден, что у нее глубокая склонность к честности и достоинству". Вот еще несколько отзывов. Известный мемуарист Массой писал: "Я говорю здесь только о ее смешной скупости: гнусность ее нравственности и ее разврата... завела бы слишком далеко". Секретарь Дашковой Посников был убежден, что "великой... была она человек, имела ум гениальный, европейский". Английский посол в России Д. Маюартней высказал о Дашковой такое суждение: "Эта женщина обладает редкой силой ума, смелостью, превосходящей храбрость любого мужчины, и энергией, способной предпринять задачи самые невозможные"1. Можно еще и еще приводить столь же противоречивые отзывы. Поэтому обратимся к фактам. Они помогут понять и противоречивость самих оценок.
      Е. Р. Дашкова родилась в 1743 году. В том же году родился Г. Р. Державин, годом позже - Н. И. Новиков и Д. И. Фонвизин. Их сверстником был Г. Д. Потемкин. Несколько моложе А. Н. Радищев. Дашкова принадлежала к высшему слою русского дворянства. Род ее отца графа Р. И. Воронцова был знатен. Ее дядя М. И. Воронцов, женатый на двоюродной сестре императрицы Елизаветы, был государственным канцлером. Крестной матерью Екатерины Романовны была императрица Елизавета, а крестным отцом - великий князь, будущий император Петр III. Когда много лет спустя фаворит Екатерины II Ланской упрекнет Дашкову, что в отчетах о поездке Екатерины II в Финляндию "Санкт-петербургские ведомости" упоминали после императрицы только ее имя, он получит высокомерный ответ: "Как ни велика честь обедать с государыней, ...но она меня не удивляет, так как с тех пор, как я вышла из младенческих лет, я ею пользовалась. Покойная императрица Елизавета... бывала у нас в доме каждую неделю, и я часто обедала у нее на коленях, а когда я могла сидеть на стуле, я обедала рядом с ней"2.
      Казалось бы, Дашковой уготован удел обычной светской дамы, как ее родной сестре Елизавете или двоюродной сестре, с которой она вместе воспитывалась в доме дяди (после смерти матери). Воронцовы были людьми для своего времени просвещенными, большое внимание уделяли образованию детей. Но характер и методы воспитания, которые получили братья Дашковой, очень отличались от того, что выпало на долю ей и ее сестрам. Отец выписал для сыновей из Голландии хорошо подобранную библиотеку. Гувернерами у них были французы, однако их учили и русскому языку, знакомили с родной страной. А. Р. Воронцов считал, что благодаря этому они не вынесли из своего детства той "индифферентности, даже презрения к России", которые нередко являлись результатом чисто французского воспитания в русских аристократических семьях. Некоторое время братья учились в пансионе профессора юриспруденции Штраубе. Большое значение для их образования имели поездки по России и Западной Европе. Отец и дядя тщательно наблюдали за учением и воспитанием юношей3.
      Как же воспитывали девушек? Канцлер не жалел денег на учителей для дочери и племянницы. Они получили воспитание, считавшееся в то время превосходным: говорили на четырех языках, причем особенно хорошо владели французским, прекрасно танцевали, умели рисовать. Они даже изъявили желание брать уроки... родного языка. Однако здесь успехи были невелики. Через несколько лет Дашковой пришлось заново учить русский язык, чтобы разговаривать со свекровью и тетками мужа, не знавшими французского. Разумеется, большая роль отводилась изысканным манерам. "Чего ж вам больше?" В свете они слыли как отлично воспитанные девицы. "Но что же было сделано для развития нашего ума и сердца? Ровно ничего"4.
      То, чего не удалось учителям, сделали книги. У канцлера была обширная библиотека (впоследствии один из братьев Дашковой назовет чтение "семейной страстью" Воронцовых)5. Дашкова читает с упоением все дни, а порой и ночи напролет. Недетские книги и недетские размышления привели к раннему развитию. "Глубокая меланхолия, размышления над собой и над близкими мне людьми изменили мой живой, веселый и даже насмешливый ум. Я стала прилежной, серьезной, говорила мало, всегда обдуманно"6. Ее любимые авторы - Бейль, Монтескье, Вольтер, Буало, Гельвеций. Когда ей было 16 лет, ее собственная библиотека насчитывала 900 томов. Покупка "Энциклопедии" доставляет ей больше удовольствия, чем драгоценное ожерелье. Знавшие ее в те годы рассказывают, что она, встречаясь в доме дяди с иностранными послами, с большим вниманием и интересом расспрашивала их о политическом устройстве и обычаях их стран, что она даже якобы "роптала против русского деспотизма и изъявляла желание жить в Голландии, в которой хвалила гражданскую свободу и терпимость вероисповеданий". И еще одна маленькая, но характерная черточка: в то время, когда были во всеобщем употреблении белила и румяна, 15-летняя графиня навсегда отказалась ими пользоваться7. Все это свидетельствует о серьезности и независимости характера, но, может быть, также и о том, что ей чуточку недоставало женственности: недаром ее характер часто сравнивали с мужским. Уже в те годы она поставила перед собой цель: "Собственными силами добиться всего, что было мне доступно"8. Чего именно, она конкретно вряд ли еще и представляла. Это были скорее всего честолюбивые мечтания рано развившегося подростка.
      Однако вскоре произошли события, неожиданно придавшие этим расплывчатым мечтам большую определенность. Зимой 1758 г. она познакомилась с великой княгиней Екатериной, будущей императрицей Екатериной II. "Очарование, исходившее от нее, в особенности когда она хотела привлечь к себе кого-нибудь, было слишком могущественно..., и я навсегда отдала ей свое сердце"9, - писала юная Дашкова. Но она не вполне искренна в этом "навсегда". Отношения и чувства этих двух женщин друг к другу впоследствии были очень не простыми и далеко не душевными. Однако пока что пылкая графиня боготворит Екатерину, которая много старше ее и опытнее. Великая княгиня, искавшая популярности в русском обществе, весьма внимательна к Дашковой10. Дочь сенатора и племянница канцлера - этим обстоятельством Екатерине в ее сложном в то время положении при дворе нельзя было пренебрегать11. В том же 1758 г. Екатерина Романовна вышла замуж за князя М. А. Дашкова.
      После смерти Елизаветы Петровны и воцарения Петра III (декабрь 1761 г.) жизнь Дашковой начинает походить на главу из приключенческого романа. В семье Воронцовых сложилась необычайная ситуация. Одна из сестер - Елизавета - становится фавориткой императора. Тот собирается развестись с женой, Екатериной, и жениться на ней. А Е. Р. Дашкова - ярая сторонница императрицы. У нее зарождается мысль о дворцовом перевороте. И пышным цветом расцветают честолюбивые мечты. Она поверяет свои помыслы Екатерине, ведет с ней долгие разговоры о будущем устройстве страны, о преобразованиях. Что это были за планы, мы не знаем. Может быть, ей грезились "просвещенная монархия", аристократическое ограничение самодержавия в духе взглядов ее дяди по мужу Н. И. Панина, мечтавшего об ограничении самодержавия "непременными законами"? "Каждый благоразумный человек... желает ограниченного монархического правления с уважаемым монархом, который был бы настоящим отцом для своих подданных и внушал бы страх злым людям"12. Вероятно, Дашкова находила тогда общий язык с Екатериной, рассуждая о реформах и усовершенствованиях в соответствии с идеями, почерпнутыми у Монтескье, Гельвеция и других французских писателей. Ближайшее будущее показало, насколько все это было поверхностно и несбыточно. У Дашковой не было, разумеется, ни знания действительного положения страны, ни ее истинных нужд. Но энтузиазма и честолюбия было много. Екатерина вела разговоры с Дашковой, не отказывалась от ее услуг, но откровенна с ней не была. Втайне от нее она готовила заговор, опираясь на гвардейских офицеров братьев Орловых и других лиц.
      И вот наступил день дворцового переворота - пятого за 35 лет. Переворот 28 июня 1762 г. - это "звездный час" Дашковой, взлет и крутое падение с придуманных высот, крушение ее честолюбивых мечтаний. "Такие драматические напряженные, такие знаменательные мгновения, когда поворот событий, от которого зависит не только настоящее, но и будущее, совершается в один день, в один час или даже в одну минуту, редки в жизни человека и редки в ходе истории"13. В этот день кончилась юность Дашковой; она вступила в свой зрелый возраст. В 1762 г. ей было 19 лет...
      Переворот, приведший Екатерину II к власти, был так же легок, как "до смешного легки" были все дворцовые перевороты14. Но в случае неудачи заговорщиков ждали пытки и казнь. Екатерине II Петр III грозил разводом и монастырем. Для Орловых ставка в этой игре была слишком заманчива. Но какие чувства двигали Дашковой? Она считала, что Петр III ведет страну если не к гибели, то к падению национального достоинства и государственного престижа России... В июне обстановка в столичных гвардейских кругах все более накаляется. Ходят слухи о готовящемся бунте. Дашкова развивает бурную деятельность. Она вербует сторонников, старается вовлечь в заговор Н. И. Панина - воспитателя наследника. Она была "поглощена выработкой своего плана и чтением всех книг, трактовавших о революциях в различных частях света". Однако "теоретическая подготовка" очень мало помогла: переворот был подготовлен плохо, слишком много произошло случайных событий, которые не погубили замысла только потому, что Петр III повел дело еще хуже. Но главное, что решило исход переворота, - это непопулярность Петра в гвардейских полках.
      27 июня был арестован один из участников заговора. Все пришло в движение. Орловы устремились в Петергоф за Екатериной. Утром она уже была в Петербурге. Дашкова провела ночь накануне переворота без сна: портной не приготовил к сроку мужской костюм, и ей пришлось остаться дома и бездействовать. В 6 часов она поехала в Зимний дворец. Площадь перед дворцом была запружена народом. Дашкова вышла из кареты, чтобы пробраться через толпу. Ее узнали солдаты и офицеры, подхватили на руки, понесли через площадь. "Меня называли самыми лестными именами, обращались ко мне с умиленными, трогательными словами и провожали меня благословениями и пожеланиями счастья"15. Через несколько часов императрица и Дашкова, переодевшись во взятые у двух офицеров гвардейские мундиры, сели на коней и во главе войск двинулись на Петергоф, где находился Петр III. Сражаться не пришлось. Царь оказался изолированным и отрекся от престола.
      С каким удовольствием через десятки лет Дашкова вспоминала: "Я выразилась очень резко насчет дерзости его (Орлова. - Б. К.) братьев, медливших с выполнением моих приказаний"; "Я поставила снаружи двух часовых..., приказав им не оставлять поста без моего приказания". Она распоряжается, командует, она предвидит возможные ходы противника, солдаты перед ней благоговеют, сенат встает, приветствуя ее16. Но уже вечером 28 июня она поняла, что обманута, что преувеличила и свой "триумф", и свое значение для Екатерины II. А ведь она наивно надеялась, что будет чуть ли не править вместе с императрицей, во всяком случае, станет первым лицом при ней.
      А произошло все буднично и просто. Сначала Дашкова увидела в одной из комнат дворца, как Г. Орлов, лежа на канапе (он ушиб ногу), вскрывает пакеты, присланные из совета, на что он не имел никакого права. Потом императрица пригласила ее поужинать. Стол был накрыт на три куверта возле канапе, на котором лежал Орлов. За ужином Дашкова окончательно убедилась, что влиянием на императрицу будет пользоваться Орлов. Оказалось, что Екатерина II была неискренна и действовала за ее спиной. У Дашковой, по словам Г. Р. Державина, был "вспыльчивый или лучше сумасшедший нрав"17. Ненависть к Орловым вспыхнула, чтобы никогда больше не угаснуть. Началась борьба за первое место, за влияние на императрицу. Так будет и впредь. Дашкова всегда будет враждовать с фаворитами императрицы. В абсолютистском государстве политический деятель может быть первым только после монарха и только через монарха: благодаря его "милости" или благодаря своему влиянию на него. "Княгиня Дашкова была честолюбивая женщина, добивалась первого места при государыне, даже желала заседать в совете"18, - по отзыву Державина. Она считала, что дружба с Екатериной, их совместные планы и мечты, а главное, ее участие в перевороте дают ей на это право.
      Но была ли роль Дашковой в перевороте действительно столь значительной, как ей самой казалось? Вскоре после захвата престола Екатерина II в письме Ст. Понятовскому, описывая перипетии переворота, отрицала какое бы то ни было значение Дашковой в его успехе. До нее дошли слухи о письме И. И. Шувалова к Вольтеру, где заслуга переворота приписывалась "девятнадцатилетней женщине". Екатерина просит Понятовского "вывести из заблуждения этого великого писателя, все совершило под моим руководством"19. С. М. Соловьев замечает, что хотя это, в сущности, справедливо, но для полноты следовало бы прибавить, что Дашкова проявила необыкновенное усердие и самопожертвование, за что Екатерина сочла обязанностью отличить ее и наградить. В списке наград за участие в перевороте 28 июня имя Дашковой стоит одним из первых, ей назначено 12 тыс. рублей. Кроме того, от 5 августа сохранилась записка Екатерины II: "Выдать княгине Дашковой за ее ко мне и к отечеству отменный заслуги 24000 рублей"20 . Соловьеву не была известна записка Екатерины, в которой та говорит, что Дашкова "с большим умом соединяет и большой смысл", о ее отваге, о том, что именно через нее Екатерина посылала записки Орловым и Пассеку, чтобы те могли "убедить своих друзей в ее согласии"21. Вряд ли стоил бы такого внимания этот сюжет, если бы столкновение с императрицей не оказало решительного влияния на последующую жизнь Дашковой и не обрисовывало так рельефно характеры обеих Екатерин - "великой" и "маленькой". В упомянутом письме Понятовскому Екатерина дает Дашковой такую характеристику: "Правда, что она очень умна, но ум ее испорчен чудовищным тщеславием и сварливым характером"22. А ведь так недавно она писала ей: "Во всей России едва ли отыщется друг, более достойный вас"; "Нельзя не восхищаться вашим характером"23. Еще 28 июня, во время отдыха по пути в Петергоф, обе, "полные восторга", читали проект манифеста и "рассуждали о том, что надо делать..."24. Но теперь речь шла о реальной власти, об охране этой власти от малейшего посягательства на ее авторитет и абсолютность. И сразу рухнули и дружба, и совместные мечты, и чувство благодарности.
      Однако элегические настроения придут к Дашковой потом. Тотчас после переворота она не грустит, а действует. Ее честолюбие разбужено, самолюбие уязвлено. Донесения иностранных послов своим правительствам в течение нескольких лет пестрят сообщениями о заговорах, которые Дашкова якобы устраивает, о настороженном отношении к ней императрицы. "Подозревают, что она возбуждена и поощряет всех недовольных настоящим правительством" (июнь 1763 г.). Панину "нужно будет употребить все свое хладнокровие и влияние на нее, чтобы воздержать ее беспокойный характер в пределах благоразумия" (декабрь 1763 г.). "Будучи лишь 22 лет от роду, она уже участвовала в полдюжине заговоров, первый из них удался, но, не получив заслуженной, по ее мнению, награды, она принялась за новые" (март 1767 г.). Императрица "сильно ее опасается и чрезвычайно вежлива к ней" (ноябрь 1767 г.)25.
      Разумеется, не следует принимать полностью на веру подобные сообщения. "Полдюжина заговоров" - это, конечно, фантастика. Но и нет оснований считать все вздором. До послов доходили слухи, безусловно, имевшие под собой какую-то почву. К тому же есть свидетельства и из иных источников. Через два месяца после переворота канцлер Воронцов в письме к А. Р. Воронцову выражал опасение, чтобы Дашкова "каприсами своими и неумеренным поведением и отзывами столько не прогневила государыню императрицу, чтоб от двора отдалена не была, а чрез то наша фамилия, в ее падении, напрасно порока от публики не имела"26. Но ей грозило нечто большее, чем удаление от двора. По крайней мере Дашкова впоследствии рассказывала Дидро, что избежала ареста только потому, что была сильно больна27. Это было связано с делом четырех офицеров - участников переворота 28 июня, замышлявших убийство Орловых, если императрица не согласится не проводить в исполнение проект о ее браке с Г. Орловым28. Дашкову сочли вдохновительницей этого заговора. И, видимо, не без оснований. Офицеры были сосланы или посажены, а мужу Дашковой Екатерина II послала письмо, в котором, как вспоминала позднее Дашкова, "выражала надежду, что не окажется вынужденной забыть мои заслуги, и потому просит мужа повлиять на меня в том смысле, чтобы я не забывалась, так как до нее дошли слухи, что я осмеливаюсь ей угрожать"29. Связывали имя Дашковой и с заговором поручика Мировича30. Екатерина II расспрашивала Панина и других лиц, не посещал ли Мирович Дашкову. За домом ее была установлена слежка. И в те же самые годы Дашкова получала денежные награждения, была первой статс-дамой, а ее муж успешно делал карьеру.
      Ни о каком, однако, влиянии Дашковой на Екатерину II и на государственные дела теперь не могло быть и речи. Их отношения то ухудшались, то улучшались, но это было чисто внешне. За глаза Екатерина отзывалась о Дашковой или иронически или саркастически. Имело значение и отношение к Дашковой каждого очередного фаворита императрицы. Когда-то крестный отец Дашковой Петр III сказал ей: "Помните, что благоразумнее и безопаснее иметь дело с такими простаками, как мы, чем с великими умами, которые, выжав весь сок из лимона, выбрасывают его вон". Я часто вспоминала эти слова впоследствии"31, - меланхолически замечает Дашкова. "Звездный час" ее прошел. Подъем, напряжение всех ее сил были вызваны не только участием в громадном (как ей казалось) историческом событии, а и ожиданием государственной деятельности, к которой она считала себя способной. И все рухнуло!
      В стремлениях Дашковой было бы несправедливо усматривать лишь честолюбие или даже тщеславие. Она была рождена для государственной деятельности. Ей так естественно было к ней стремиться: все ее ближайшие родственники были или готовились стать государственными деятелями. Сильная натура Дашковой жаждала действия. Она не могла примириться со своим второстепенным положением. Не могла полностью подчинить себя интересам светской жизни и находить в этом счастье: ее запросы были много шире и глубже. Но и порвать с этой жизнью она была не в силах. Однако при абсолютном монархе, как заметил один из современников, "служить, не имея доверенности государя, все равно, что умирать от сухотки"32. Значит, нужно добиваться "милости", прислуживаясь, "отважно жертвуя затылком", как заметит Чацкий о том вельможе, который, по словам Фамусова, "при государыне служил Екатерине". Эта дилемма - служить или прислуживаться - стояла перед многими интеллигентными современниками Дашковой. Так, Антиоха Кантемира не влекут богатства и высокие чины, которые "многие печали наносят и ищущим и тем, что достали". Н. И. Новиков в предисловии к "Трутню", перебирая одну за другой различные виды государственной деятельности, отвергает их как для него не подходящие (например: "Придворный человек всем льстит"). Фонвизиными Стародум "отошел от двора без деревень, без ленты, без чинов, да мое принес домой неповрежденно, мою душу, мою честь, мои правилы". И Кантемир, и Новиков, и Фонвизин нашли свое поприще в служении общественному благу, бросив вызов если не феодально-крепостническому строю, то порожденным им порядкам и морали.
      33. После крушения политических мечтаний на нее обрушиваются несчастья одно за другим: смерть старшего сына, мужа, собственные болезни, масса долгов, разоренное имение, двое больных детей. А она едва еще перешагнула через 20-летний возраст. В 1770 г. Дашкова уезжает за границу. Естественно ожидать, что молодая женщина после всего пережитого отправляется за границу "рассеяться". Как первой статс-даме русского двора ей были открыты двери самых знатных домов и королевских дворцов. Но Дашкову мало привлекают светские удовольствия. Цель ее поездки - "осмотреть разные города и остановиться на том из них, где я могла бы воспитать детей"34. В годы, предшествовавшие заграничным поездкам, Дашкова была занята не только заговорами. Она много и серьезно читала. В 1763 г. ею был основан в Москве (во время пребывания там двора по случаю коронации) ежемесячный литературно-философский журнал "Невинное упражнение" (редактор - И. Ф. Богданович). Здесь она опубликовала свои переводы из Вольтера ("Некоторые примечания из Опыта о епическом стихотворстве"), Гельвеция ("О источнике страстей")35, "изрядные стихи"36. Посетив за два года Германию, Францию, Голландию, Англию и другие страны, она вернулась в Россию, а через несколько лет вновь отправилась за рубеж, чтобы лично руководить образованием своих детей. В Париже Дашкова часто встречалась с Дидро. Ему мы обязаны одной из самых объективных характеристик Екатерины Романовны. "Характер ее серьезный... она не говорит всего, что знает и думает, но то, что она говорит, она говорит просто, сильно и правдиво". Дидро пишет далее: "Ее душа уязвлена несчастиями... ее взгляды тверды и возвышенны; она отважна; чувствует глубоко... Она решительна и в ненависти и в дружбе".
      Дидро описывает ее внешность: "Дашкова отнюдь не красавица. Она небольшого роста; у нее большой и высокий лоб, полные, пухлые щеки, глаза среднего размера, брови и волосы черные, нос приплюснутый, большой рот, толстые губы, зубы испорченные, шея круглая и прямая... Живость движений; отсутствие изящества, никакого благородства, много приветливости; соединение всех этих черт образует ее физиономию... Печали состарили ее и совсем подорвали здоровье"37. Хотя ей было тогда 27 лет, Дидро она показалась сорокалетней. Этот словесный портрет очень соответствует известному гравированному портрету работы Г. И. Скородумова (1777 г.). Дидро отмечает большую любознательность Дашковой. Она целые дни проводила в осмотре замечательных зданий, статуй, картин и мануфактур. Вечерами к ней приходил Дидро, и она подолгу расспрашивала его о французских законах, политике, образе жизни, о науках и литературе.
      Однажды, пишет Дашкова, "разговор коснулся рабства наших крестьян". Тема эта неизбежно должна была возникнуть в их беседах. Для Дидро как просветителя была характерна "искренняя вера в то, что отмена крепостного права и его остатков принесет с собой общее благосостояние и искреннее желание содействовать этому"38. Его же собеседница приехала из России, где крестьянский вопрос был открыто поставлен всего несколько лет назад и где назревала Крестьянская война39. Взгляды Дидро и Дашковой оказались противоположными. Дашкова решительно отрицала необходимость и возможность уничтожения зависимости крестьян от помещиков. Доводы ее лишены хотя бы тени оригинальности. "Когда низшие классы моих соотечественников будут просвещены, тогда они будут достойны свободы"; помещики не притесняют крестьян, ибо "благосостояние наших крестьян увеличивает и наши доходы"; "дворяне служат посредниками между крестьянами и казной, и в их интересах защищать их от алчности губернаторов и воевод"40. Те же или схожие доводы приводили все просвещенные защитники крепостного рабства. Почти дословно то же говорил, например, М. М. Щербатов в Уложенной комиссии: "Крестьяне защищены своими господами, которые о хорошем состоянии их пекутся"; "единое сие имя свободы во всех непросвещенных людях не произведет ли умствования неподданства"41.
      Дашкова высказала Дидро любопытную мысль: "Если бы самодержец, разбивая несколько звеньев, связывающих крестьянина с помещиками, одновременно разбил бы звенья, приковывающие помещика к воле самодержавных государей, я с радостью и хоть бы кровью подписалась бы под этой мерой"42. Чем не "теория закрепощения сословий"! Дашкова считала крепостничество необходимым и справедливым. Но она была по-своему озабочена тем, чтобы не прослыть жестокой крепостницей. В кругу просвещенных дворян жестокость по отношению к крестьянам морально осуждалась. "У меня душа не деспотична", - говорила она Дидро. В "Записках" она постоянно подчеркивала, что ее крестьяне на легком оброке, что они "счастливы и богаты". Нет оснований сомневаться, что Дашкова была "хорошая помещица" и своих крестьян не разоряла. А о подлинном характере ее отношений с крестьянами как нельзя лучше говорит содержание письма, направленного ею крестьянам одного из ее сел: "Впредь же своими глупыми и неосновательными отписками меня не беспокоить, ибо уже сей вздор наскучил... А дабы вам впредь не делали никаких притеснений и обид, равно как о защите вас, я буду писать губернатору... А выбрать вам в старосты такового всем миром, чтоб мог вести строго, и богатым не мирволил, и за непорядок всякого жестоко наказывать"43.
      Главное, ради чего Дашкова прожила долгое время за границей, - образование сына. По словам С. Р. Воронцова, она ему не раз говорила, что может гордиться, воспитав и подготовив человека, который, соединяя недюжинный ум с большими знаниями, не имеет ни одного недостатка, свойственного современному поколению. Прославляя себя, он прославит тем самым свою родину44. Она мечтала, что сыну удастся то, что не удалось ей самой. Однако результаты были плачевными. Дети ее оказались плохо воспитанными. Их поведение и взаимоотношения с матерью - источник "жгучих горестей" последних 25 лет ее жизни. А ведь, казалось бы, она сделала все для наилучшего исполнения своего замысла. В педагогическом эксперименте Дашковой отразились некоторые педагогические утопии того времени. Проблемы воспитания и образования живо интересовали современников Дашковой. Просветители мечтали при помощи новых методов воспитания переустроить общество на разумных, справедливых началах. Вероятно, для Екатерины II и Дашковой, читавших французских просветителей, проблемы воспитания были одной из главных тем бесед в период их дружественных отношений. Известна попытка Екатерины II применить на практике некоторые идеи Локка и Руссо, приспособив их к интересам "просвещенного абсолютизма", то есть выхолостив их антифеодальную направленность. В 1760-е годы один из исполнителей воли Екатерины II И. И. Бецкой осуществлял реформу школьного образования. Ставилась цель путем правильного воспитания и обучения создать "новую породу людей". Достичь этого предполагалось путем изоляции детей в закрытых учебных заведениях от испорченного и развращенного общества. Однако вскоре Екатерина II отказалась от этих утопических планов.
      Попыталась применить некоторые передовые идеи века к воспитанию собственных детей и Дашкова. С этой точки зрения ее воспитательная программа представляет несомненный интерес. Почему Дашкова, подчеркивавшая свой патриотизм, не склонная к модному "чужебесию", не хотела воспитывать детей дома? Она объясняла это так: "Лесть челяди, баловство родных и отсутствие в России образованных людей не позволят мне дать моим детям дома хорошее воспитание и образование"45. Мы видим здесь ту же попытку - изолировать детей от привычной среды. Свой выбор Дашкова остановила на Эдинбургском университете. По словам английского историка-просветителя Гиббона, вкус и философия удалились из дымного и шумного Лондона в шотландскую столицу46. Там жил Адам Смит, в университете преподавали известные ученые У. Робертсон, Д. Блэк, А. Фергюсон.
      Сохранилось письмо Дашковой к ректору Робертсону с развернутым изложением программы обучения и воспитания ее сына47. "Я не столько дорожу его познаниями, сколько характером и нравственностью", - писала она. Эта фраза прямо говорит о времени, когда она была написана. "Корень всему добру и злу - воспитание", преимущество воспитания перед обучением - основополагающая идея педагогической системы Бецкого48. Возвышение сына, продолжает она, должно идти "тем же честным путем, каким шли предки его к своему превосходству. Отвергая и презирая всякое низкое орудие к достижению этой цели, мне необходимо открыть ему прямую и верную дорогу". Дашкова, хотя и несколько позирует здесь, пишет с несомненной искренностью. Она определенно не видела противоречия между этими словами и тем, что ее 13-летний сын уже "некоторым образом вступил" в службу: он с младенчества был записан в гвардию, и ему должны идти чины, о чем мать неустанно хлопочет. Позднее она будет просить фаворитов Екатерины о покровительстве сыну.
      Дашкова не считала, что образование должно закончиться университетским курсом. Она надеялась, что сын углубит познания, путешествуя по разным странам. Для этого ею были разработаны наставления о том, как надо путешествовать, чтобы извлечь наибольшую пользу для образования. В одной из своих статей она писала о том разврате, "которому предаются дети наши, путешествуя без иного намерения, окроме веселия, без разсудка, без нужного примечания, и погружая себя в Париже или Страсбурге только в праздность, роскошь и пороки"49. Все, что советует Дашкова сыну, направлено к подготовке его карьеры, личного успеха в обществе. Но уже тогда русские передовые мыслители выработали более высокие принципы воспитания молодого человека. "Дети наши должны быть образованы счастливыми людьми и полезными гражданами", -писал Н. И. Новиков. В этой фразе заключался переворот во взглядах на цели воспитания, господствовавших в феодальном обществе. Из этого принципа вытекало, во-первых, требование уважать личность ребенка, учитывать его возможности, склонности и желания и, во- вторых, направлять его по пути выполнения гражданского долга и служения отечеству, а не своим эгоистическим целям. Словно непосредственно к Дашковой обращался просветитель: "Остерегайтесь от гордости, обыкновенно свойственной родителям... Часто думают они более о удовлетворении собственному тщеславию, нежели о споспешествовании истинному благу детей своих..., когда они в одно время занимаются многими искусствами и науками, когда они... умеют отвечать на такие вопросы, на решение которых не отважились бы разумные и пожилые люди"50.
      Годы, проведенные в Шотландии, а затем в Ирландии, по признанию Дашковой, были лучшими в ее жизни. Она находилась вдали от раздражающего, ненавистного и вместе с тем манящего екатерининского двора, от его интриг, удушливой атмосферы51. Ее окружает общество интеллигентных, доброжелательных людей, видных ученых. Робертсон, Смит, Фергюсон были частыми гостями в ее доме. Об этих людях Дашкова отзывается с большой теплотой: "Я познакомилась с профессорами университета, людьми, достойными уважения благодаря их уму, знаниям и нравственным качествам. Им были чужды мелкие претензии и зависть, и они жили дружно, как братья, уважая и любя друг друга, чем доставляли возможность пользоваться обществом глубоких, просвещенных людей, согласных между собой; беседа с ними представляет из себя неисчерпаемые источники знания"52. Обратим внимание, что из множества лиц, с которыми она встречалась и о которых пишет в своих "Записках", самую высокую оценку получили университетские профессора и Дидро. В этих людях Дашкову привлекали ум, знания, высокие стремления, чуждые той зависти, мелочной борьбы и притворства, которые тяготили ее при дворе.
      После окончания сыном курса (май 1779 г.) все мысли Дашковой направлены на то, чтобы устроить его карьеру. Еще год она путешествует с ним по Европе, знакомит с организацией военного дела в разных странах, а между тем просит "о покровительстве и о руководствовании" сыном екатерининского фаворита Григория Потемкина, которого она не уважала и которого ее родной брат считал бедствием России53. И вот как бы в наказание за пренебрежение принципами, которые она всегда так охотно и с таким пафосом провозглашала, в светских кругах распространилась молва, что она готовит сына в фавориты императрицы! Г. Орлов, встретив Дашковых в Брюсселе, предложил юному князю свою помощь в достижении этого. Дашкова выразила ему свое возмущение, но недавний фаворит не увидел в своем предложении ничего особенного. Дашкова опасалась, что эти слухи дойдут до императрицы или до ее очередного фаворита и повредят карьере сына. Но подлость клеветы была как раз в том, что она казалась правдоподобной. Напомним слова Пушкина: сластолюбие Екатерины "возбуждало гнусное соревнование в высших состояниях, ибо не нужно было ни ума, ни заслуг, ни талантов для достижения второго места в государстве"54. Клевета не заставила Дашкову свернуть с намеченного пути. В 1782 г. она отправилась в Петербург. Екатерина II проявила к ней благосклонную снисходительность. Положение императрицы на троне давно и вполне упрочилось, и Дашкова не представлялась теперь для нее опасной. "Если царствовать, значит знать слабость души человеческой и ею пользоваться, то в сем отношении Екатерина заслуживает удивление потомства"55. Екатерина II знала, конечно, о желании Дашковой способствовать служебным успехам сына, знала ее деятельный характер. И она решает воспользоваться ее энергией.
      В 1783 г. она назначает Дашкову директором Петербургской Академии наук, а затем и председателем вновь созданной Российской академии. Так впервые в истории России женщина оказалась на государственном посту.
      Была ли Дашкова достойна занятых ею постов? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно отрешиться от современных представлений о достоинствах, которыми должен обладать человек, возглавляющий академию. Петербургская Академия наук была одним из учреждений в бюрократической системе феодально-абсолютистского государства, хотя и имела своеобразие как учреждение научное. Президент не избирался учеными, а назначался императором. Во времена Дашковой президентом академии был К. Г. Разумовский (брат фаворита Елизаветы), определенный на эту должность еще в 1746 г. 18-летним юношей. Он мало уделял внимания академии, что давало возможность заправлять делами в академической канцелярии "неприятелям наук Российских", с которыми долгие годы вел упорную борьбу М. В. Ломоносов56. Великий ученый требовал "не попустить больше властвовать над науками" людей, малосведущих, но требующих, чтобы их "за ученых почитали"; "вся власть и управление должны быть переданы Профессорскому собранию". Однако и Ломоносов вынужден был согласиться, что в условиях российской действительности президентом академии "требуется человек именитый и знатный, имеющий свободный доступ до монаршеской особы". Кроме того, желательно, чтобы он знал "нужнейшие языки" и был "общевникателен во все науки". "Еще превосходнее, - мечтал Ломоносов, - когда б президент был при знатности своей и люблении наук достаточен в разных науках"57.
      Что ж, Дашкова отвечала большинству этих требований. Она была знатна, имела свободный доступ к императорской особе, знала иностранные языки, отличалась и "люблением наук". Не была она, правда, "достаточна в разных науках", зато начитанна, многое повидала, писала стихи, статьи, переводила Вольтера, Юма, Гельвеция. В том, что Дашкова была поставлена во главе двух академий, нельзя усматривать некий шаг к эмансипации женщин в ту эпоху. Такая задача возникнет в России лишь через несколько десятилетий. Однако, сделав оговорки, нельзя не признать, что в этом факте отразились все же результаты развития русской культуры в XVIII веке. Новая русская культура была светской по своему характеру, утверждала принципиально новое отношение к человеку, в частности к женщине. Феодально-крепостнической морали с ее "неуважением к человеку вообще"58 была противопоставлена идея духовного богатства и достоинства человеческой личности. Потребности общественного развития вынуждали правительство провести школьные реформы, разрешить заведение частных типографий, основать Российскую академию и т. п. Однако "все начинания Екатерины II в области культуры, при всем их прогрессивном значении, были направлены не к подрыву существовавших социальных отношений, а к их укреплению"59. Открывались народные училища, но большинству детей из народа они были не доступны. Разрешались "вольные типографии", но усиливалась цензура... Ставя Дашкову во главе академий, императрица не сомневалась, что та будет проводить вполне "охранительную" политику. Поэтому не приходится удивляться тому, как обосновывает Дашкова необходимость создания Российской академии: "Нам нужны новые слова... для изображения всех и каждому чувствований благодарности за монаршие благодеяния, толико же доселе неведомые, сколь неизсчетные для начертания оных на вечные времена с тою же силою, как они в сердцах наших, и с тою красотою, как ощущаемы оные в счастливы век Вторыя Екатерины"60. Противоречив XVIII век. Однозначно оценивать людей того времени, их слова, дела и результаты их дел невозможно.
      Итак, Дашкова стала директором Петербургской Академии наук. Поскольку Разумовский делами не занимался, директор стал фактическим главой академии. Первым директором был брат фаворита императрицы В. Г. Орлов, в 1775 г. его сменил С. Г. Домашнев. "Управление Домашнева привело научную и учебную жизнь Академии к полному развалу"61. Дашкова имела основания написать: "Я очутилась запряженною в воз, совершенно развалившийся"62. Домашнев вызвал общее негодование академиков неуважительным отношением к ученым, разбазариванием средств на празднества и иллюминации и т. д.63 . "Борьба академиков с Домашневым имела существенное значение в жизни Академии. Она показала, что попытки правительства заставить Академию беспрекословно подчиняться его распоряжениям не будут иметь успеха..."64. Екатерина II была раздосадована неразумным поведением Домашнева. Назначая Дашкову, она рассчитывала на ее ум, а может быть, и на репутацию человека, независимого и даже "оппозиционно" настроенного ко двору.
      С первых же шагов в новой должности Дашкова обнаруживает административные способности. Она всячески подчеркивает свое уважение к науке и ученым, в первую очередь к великому математику Леонарду Эйлеру. Работники академии постоянно страдали от бюрократических порядков академической канцелярии. Ломоносов жаловался, что "за безделицею принужден я много раз в канцелярию бегать и подьячим кланяться..."65. Зная это, Дашкова постаралась установить такое положение для ученых, что "каждый из них может заниматься своей наукой совершенно свободно... со своими делами они обращаются прямо ко мне и получают быстрое их разрешение, не подчиняясь канцелярской волоките"66. Профессорам и служащим академии было увеличено жалованье67. Много внимания уделил новый директор издательскому делу. Большое научное и общественное значение имело предпринятое академией издание первого научного Полного собрания сочинений М. В. Ломоносова (чч. 1 - 6. СПБ. 1784 - 1787). По инициативе Дашковой в 1786 г. был основан научный и литературный журнал Академии наук "Новые ежемесячные сочинения" (выходил до 1796 г.). В предисловии издатели указывали на просветительные цели журнала: "Помесячно издавать такие сочинения, которые бы для всякого рода читателей были понятны... В них помещаемы будут все разсуждения, какие только к приращению человеческих знаний способствовать могут". Выражалась надежда, что статьи о различных ремеслах и промыслах "к обогащению российского языка неотменно послужат"68. Расширились и картографические работы академии, а на издаваемые карты были снижены цены. Однако академии пришлось столкнуться здесь с рядом трудностей. Генерал-прокурор Сената А. А. Вяземский задерживал материалы, необходимые для составления карт, и чинил другие препятствия. Это постепенно внушало Дашковой "отвращение к директорской должности"69.
      Издания Академии наук имели, с одной стороны, просветительное значение, с другой - продажа книг, карт, месяцесловов (календарей), выполнение академической типографией частых заказов пополняли не слишком щедрый бюджет академии. Дашкова нашла академическое типографское хозяйство сильно запущенным, Между тем открытие ряда прекрасно оборудованных "вольных" типографий (после указа 1783 г.) создавало серьезную конкуренцию для академии. Дашковой удалось добиться снижения цен на изданные книги, чтобы увеличить их сбыт, Рядом мер она содействовала улучшению, расширению и усовершенствованию типографского оборудования. Это принесло свои плоды: доходы академии увеличились, появилась возможность расплатиться с долгами. Дашкова попросила разрешения из "экономического казны приращения" обратить 30 тыс. рублей в капитал, проценты с которого пойдут на вознаграждение профессорам за чтение публичных лекций. Эти лекции Дашкова считала важным средством распространения просвещения. Она подчеркивала, что лекции будут читаться на русском языке "не только для студентов и гимназии учеников, но и для всех посторонних слушателей", "лекции сии будут математические, физические, минералогические и химические"70. Такие лекции читали академики С. К. Котельников, Н. Я. Озерецковский и др. Дашкова нередко посещала их лекции. Бе особенно радовало, что "ими пользовались для пополнения своего образования дети бедных дворян и молодые гвардии унтер-офицеры". При Дашковой было построено то здание Академии наук, где ныне размещаются некоторые ленинградские учреждения АН СССР.
      Деятельность Дашковой на посту директора академии была направлена главным образом на административно-хозяйственную сторону дела и оказалась достаточно плодотворной. Однако нельзя умолчать и о крупном недостатке ее как администратора. Этот недостаток коренился как в ее личных особенностях, так и в характере отношений начальников и подчиненных в бюрократическом аппарате феодально-абсолютистского государства. Речь идет, например, о том, что она "не жаловала и гнала", по свидетельству Г. Р. Державина71, гениального изобретателя И. П. Кулибина, Или другой пример. Когда Д. Кваренги строил здание академии, она столь часто вмещивалась в его распоряжения, что знаменитый архитектор вынужден был отойти от строительства задолго до окончания72. Несправедливо преследовала Дашкова молодого талантливого ученого В. Зуева73. Но все же, по мнению И. М. Сухомлинова, "подобные вспышки самоуправства проявлялись у Дашковой весьма редко и исчезали довольно скоро"74.
      30 сентября 1783 г. Дашкова была назначена председателем Российской академии. Основание этой академии отвечало потребностям в "исправлении и обогащении" русского литературного языка, упорядочении его грамматики, норм произношения, стилистики. Первое заседание новой академии состоялось 21 октября того же года. В "Записках" Дашкова подробно рассказывает о том, как она предложила Екатерине II идею академии, набросала план ее учреждения, проект устава. Однако, как указывает исследователь, "только рассматривая основание Российской академии не статически, а в ее развитии, историк может составить себе ясное и верное представление об этом культурном событии... Нужно иметь в виду преемственную связь академии с "Российским собранием" (1735 - середина 1740-х гг.) и с "Вольным Российским собранием" при Московском университете (1771-1783 гг.)"75. Последнее издавало "Опыт трудов Вольного Российского собрания..." (чч. 1 - 6. М. 1774 - 1783), в котором публиковались памятники отечественной истории, переводы из сочинений Вольтера, Монтескье, Гольбаха и др., стихотворения русских поэтов. Здесь печаталась и Дашкова.
      В состав Российской академий вошли виднейшие писатели того времени - Державин, Фонвизин, Херасков, Капнист и пр., ученые - Болтин, Лепехин, Щербатов, Румовский, Котельников, Десницкий, Озерецковский... Многие из них активно участвовали в делах академии. Первые ее шаги были направлены к "сочинению" нормативного толкового словаря русского языка. Удачно подобранный состав академии, организаторские способности и энергия Дашковой и непременного секретаря И. И. Лепехина позволили в короткий срок завершить это начинание. "Полный Словарь, изданный Академиею, принадлежит к числу тех феноменов, коими Россия удивляет внимательных иноземцев, - писал Карамзин. - Не имев участия в сих трудах, я только пользовался ими: следственно могу хвалить их без нарушения скромности и с чувством внутреннего удовлетворения"76. В шести томах "Словаря Российской академии" было объяснено свыше 43 тыс. слов. "Пользу и необходимую нужду такового сочинения доказывать излишно", - писали составители в предисловии к первому тому. Словарь высоко оценивается советскими лингвистами77. Думается, что и для историка он мог бы послужить ценным источником при характеристике русской общественной мысли и идеологической борьбы конца XVIII века. Одной из главных задач Российской академии было, по мысли ее членов, "все иностранные слова, введенные без нужды и которым равносильные Славенские или Российские находятся", исключить78. Проявлялся даже чрезмерный пуризм: слово "астрономия" пытались заменить "звездословием", "анатомию" - "телоразъятельной наукой".
      Дашкова проявляла "ревностное попечение о всем, касающемся до пользы" академии, принимала "в трудах членов ее более нежели равное участие", - так говорили, о ней члены академии на одном из заседаний, желая "увенчать почестию золотой медали своего председателя"79. Она участвовала в составлении словника для словаря (подобрала слова на буквы "ц", "ш", "щ"); участвовала в работе отдела, предварительно рассматривавшего материалы, представленные составителями; "особенно же принимала на себя труд в объяснении и определении слов, нравственные качества изображающих"80. Большинство заседаний проходило под ее председательством, часто в ее доме. Руководство обеими академиями, участие в составлении словаря отвлекали Дашкову от тяжких раздумий о ее детях. С дочерью у нее сложились тяжелые отношения. Она рассорилась и с сыном, когда тот без ее ведома женился на девушке из незнатной семьи.
      В 1783 - 1784 гг. Екатерина II и Дашкова издавали журнал "Собеседник любителей российского слова, содержащий разныя сочинения в стихах и в прозе некоторых российских писателей". Н. А. Добролюбов, посвятивший специальное исследование этому журналу, отмечал, что "Собеседник" и учреждение Российской академии "совпадают по мысли, произведшей их". Издатели предупреждали, что будут печатать "только одни подлинные российские сочинения". Стремление направлять общественную мысль, подчинять ее интересам абсолютизма проявилось в этом издании особенно наглядно. Примерно половину текста составляли сочинения Екатерины II "Записки касательно Российской истории" и "Были и небылицы". Об историческом труде императрицы Н. А. Добролюбов иронически писал: "Автор умел набросить на все темные явления русской жизни и истории какой-то светлый, даже отрадный колорит", - а современный исследователь характеризует их как "заведомую фальсификацию всей русской истории"81. Русская история представлена Екатериной II как результат благотворной деятельности правительства. Однако значение "Собеседника" в истории русской литературы и общественной мысли вышло вопреки воле Екатерины II за те ограниченные пределы, которые она ему поставила. Это определилось в первую очередь участием в нем Державина, Фонвизина и Капниста.
      Добролюбов склонен был отделять или даже противопоставлять статьи, приписываемые Дашковой, сочинениям императрицы или тем, которые были написаны ей в угоду. "Эти статьи сильно вооружаются против того, что вообще есть низкого, гадкого в человеке и что особенно распространено было в некоторых слоях русского общества того времени, - против двоедушия, ласкательства, ханжества, суетности, фанфаронства, обмана, презрения к человечеству... Через семьдесят лет еще можно угадывать правдивость, меткость, благородную энергию этих заметок"82. В качестве примера Добролюбов цитирует стихотворение Дашковой "Послание к слову так".
      Когда Дашкова приступала к деятельности в качестве директора академии, она предвидела, что между нею и Екатериной II "возникнут неоднократные недоразумения"83. Недоразумений возникало много и из-за "Былей и небылиц", и из-за "Словаря", и по другим причинам. В близком кругу императрицы пародировали заседания Российской академии, речь Дашковой при ее открытии. Зато и Дашкова, по свидетельству Державина, все присылаемые для "Собеседника" сочинения Екатерины II "критиковала, переправляла и даже шутила насчет сочинительницы не токмо при собрании многих своих, но чужестранных"84. Дело дошло до того, что императрица перестала помещать в журнале свои "Были и небылицы".
      В 90-е годы XVIII в. отношения Дашковой и императрицы опять осложнились. Более того, Дашкову подозревали в участии в издании книги А. Н. Радищева "Путешествие из Петербурга в Москву"85. А. Р. Воронцову пришлось уйти в отставку в связи с делом Радищева. Конечно, ни Воронцов, ни его сестра не разделяли взглядов Радищева. Но Екатерина II, напуганная Французской революцией, книгой Радищева, деятельностью Новикова, масонских лож, везде видела угрозу для своей власти, в том числе и со стороны Воронцовых... В 1793 г. в типографии Академии наук и одновременно в 39-й части "Российского феатра" была напечатана трагедия Я. Б. Княжнина "Вадим Новгородский". Через несколько дней Екатерина II, встретив Дашкову во дворце, обратилась к ней с вопросом: "Что я вам сделала, что вы распространяете произведения, опасные для меня и моей власти? Знаете ли, что это произведение будет сожжено палачом?" Вскоре Дашкова отпросилась в двухгодичный отпуск. То была вежливая форма отставки. "Уезжая из Петербурга, я уносила целый ряд сложных чувств, которые не были бы столь противоречивы, если бы моя любовь к Екатерине Второй могла бы подвергнуться изменению"86. Лукавит Екатерина Романовна: любви давно уже не было. Приведенная фраза подтверждает это как нельзя лучше.
      Дашкова занялась своим помещичьим хозяйством. Но вскоре последовали воцарение Павла I и ссылка Дашковой в Троицкое, потом в новгородскую деревню, затем по "милостивому разрешению" опять в Троицкое. Последние 10 лет жизни Дашковой там и прошли. Впрочем, нередко зиму она проводила в Москве. Она занималась хозяйством, строила дома, разводила сады, но не утратила интереса ни к политике, ни к литературному творчеству. В Москве съезжались к ней "остряки и рыцари зеленого стола... Кипела игра, и кипела борьба мнений политических. Чрезвычайно сердилась княгиня, проигрывая в карты (что, однако, случалось редко), и торжествовала, когда выигрывала в споре политическом. С умом россиянки у нее был весь ум европейский"87. Люди нового поколения относились к ней с почтением. Известный бытописатель С. П. Жихарев неоднократно упоминает в своем дневнике о Дашковой и обязательно с эпитетом "знаменитая"88.
      "Мы очень мало знаем наше XVIII столетие"89, - писал А. И. Герцен в статье о Дашковой. С тех пор прошло сто с лишним лет. Теперь о XVIII в. известно неизмеримо больше. Но и до сих пор многое остается неясным, вызывает споры. Особенно это относится к области культуры, к области духовного мира человека того времени. Историк может быть благодарен Дашковой за ее "Записки". Благодаря им, а также письмам Дашковой можно заглянуть во внутренний мир человека сравнительно далекой эпохи90. Узнав автора "Записок" ближе, мы познакомимся с человеком интересным, незаурядным, "в котором отразился век". Век, как говорил Радищев, был "безумным и мудрым", и у Дашковой "безумия" и "мудрости" в поступках и мыслях немало. Этим, вероятно, и объясняются противоречивые отзывы современников. В свете "завистливом и душном" она, как и все, интриговала, заискивала перед государыней, мельчала. В общении с Дидро или с А. Смитом, с Мэри и Кэтрин Уилмот проявлялись лучшие черты ее характера: ум, любовь к знанию, терпимость к людям.
      Примечания
      1. "Дневник Храповицкого". "Чтения в Обществе истории и древностей Российских" (ЧОИДР), 1862, кн. III, отд. II, стр. 187, 201; "Русская старина", 1874, N 3, стр. 435; "Архив князя Воронцова". Т. V. М. 1872, стр. 105; D. Diderot. Sur la princesse Dachkoff. 1770. "Oeuvres completes de Diderot". T. 17. P. 1876, p. 490; [C. F. Ph. Masson]. Memoires secrets sur la Russie. T. 2. L. 1802, p. 147; Д. Благове Рассказы бабушки... СПБ. 1885, стр. 361; "Сборник Русского исторического общества" (Сб. РИО), 1873. Т. 12, стр. 199 - 200.
      2. "Записки княгини Дашковой" (далее - "Записки"). СПБ. 1907, стр. 209 - 210.
      3. А. И. Заозерский. А. Р. Воронцов. "Исторические записки". Т. 23. 1947.
      4. "Записки", стр. 5.
      5. "Архив князя Воронцова". Т. IX. М. 1876, стр. 268.
      6. "Записки", стр. 6.
      7. "Переворот 1762 г. Сочинения и переписка участников и современников". М. 1908, стр. 34.
      8. "Записки", стр. 6.
      9. Там же, стр. 8.
      10. "Записки имп. Екатерины II". СПБ. 1907, стр. 418, 423.
      11. С. М. Соловьев. История России с древнейших времен. Кн. XII. М. 1964, стр. 458 - 461; "Записки имп. Екатерины II", стр. 439 - 461.
      12. "Записки", стр. 36.
      13. С. Цвейг. Собрание сочинений. Т. III. M. 1963, стр. 6.
      14. См. В. И. Ленин. ПСС. Т. 37, стр. 443.
      15. "Записки", стр. 40, 54.
      16. Там же, стр. 59.
      17. Г. Р. Державин. Записки. М. 1860, стр. 339.
      18. Г. Р. Державин. Соч. Т. III. СПБ. 1866, стр. 621.
      19. "Архив князя Воронцова". Кн. XXV. М. 1882, стр. 414.
      20. С. М. Соловьев. Указ. соч. Кн. XIII. М. 1965, стр. 90, 92; Сб. РИО. 1871. Т. VII, стр. 110, 132.
      21. "Записки имп. Екатерины II", стр. 518 - 519.
      22. "Архив князя Воронцова". Т. XXV, стр. 414.
      23. "Материалы для биографии кн. Дашковой". Лейпциг. 1876, стр. 64.
      24. "Записки", стр. 57; "Записки имп. Екатерины II", стр. 517.
      25. Сб. РИО. 1873. Т. XII, стр. 113, 199, 322.
      26. "Архив князя Воронцова". Т. V, стр. 105.
      27. D. Diderot. Op. cit., p. 489.
      28. "Записки", стр. 80; С. М. Соловьев. Указ. соч. Т. XIII, стр. 208 - 211; Сб. РИО. Т. VII, стр. 291,294.
      29. "Записки", стр. 81.
      30. Сб. РИО. 1873. Т. XII, стр. 113; см. также С. С. Лурье. Из истории дворцовых заговоров в России XVIII века. "Вопросы истории", 1965, N 7.
      31. "Записки", стр. 19.
      32. Цит. по: С. М. Соловьев. Указ. соч. Кн. XIII, стр. 127.
      33. "Записки Е. Р. Дашковой, писанные ею самой". Лондон. 1859, стр. 2.
      34. "Записки", стр. 94.
      35. См. "Невинное упражнение", Январь-май. 1763.
      36. Н. И. Новиков. Опыт исторического словаря о российских писателях... СПБ. 1772, стр. 55.
      37. D. Diderot. Op. cit., pp. 490 - 491.
      38. В. И. Ленин. ПСС Т. 2, стр. 519.
      39. См. М. Т. Белявский. Крестьянский вопрос в России накануне восстания Е. И. Пугачева (формирование антикрепостнической мысли). М. 1965.
      40. "Записки", стр. 101 - 102.
      41. "Сочинения князя М. М. Щербатова". Т. I. СПБ. 1896, стр. 196, 197; см. подробнее: И. А. Федосов. Из истории русской общественной мысли XVIII столетия. М. М. Щербатов. М. 1967, стр. 132 - 158.
      42. "Записки", стр. 102.
      43. "Русский архив". 1864. Вып. 5 - 6, стб. 584.
      44. "Архив князя Воронцова". Кн. IX, стр. 26.
      45. "Записки", стр. 94.
      46. См. А. Аникин. Адам Смит. М. 1968, стр. 236.
      47. "Записки Е. Р. Дашковой, писанные ею самой", стр. 336 - 339.
      48. Мысль о преимуществе воспитания перед обучением, выдвинутую еще Локком (Д. Локк. Мысли о воспитании. М. 1904, стр. 147), разделяли многие мыслители XVIII века.
      49. "Собеседник любителей российского слова". Ч. II. СПБ. 1783, стр. 17.
      50. Н. И. Новиков. Избранные сочинения. М. -Л. 1954, стр. 461 - 462.
      51. "Записки", стр. 264.
      52. Там же, стр. 126.
      53. "Архив князя Воронцова". Т. V, стр. 2.
      54. Л. С. Пушкин. Полное собрание сочинений. Т. 8. М. 1958, стр. 127.
      55. Там же.
      56. См. М. И. Радовский. М. В. Ломоносов и Петербургская Академия наук. М. -Л. 1961.
      57. М. В. Ломоносов, Полное собрание сочинений. Т. 10. М. -Л. 1957, стр. 62, 121, 139.
      58. См. "Записки, статьи, письма декабриста И. Д. Якушкина". М. 1951, стр. 11.
      59. И. А. Федосов. Просвещенный абсолютизм в России. "Вопросы истории", 1970, N 9, стр. 50.
      60. "Полное собрание законов Российской империи". Т. XXI. СПБ. 1830, N 15839.
      61. "История Академии наук СССР". Т. I (1724 - 1803). М. -Л. 1958, стр. 321.
      62. "Записки", стр. 186.
      63. К. С. Веселовский. Борьба академиков с директором Домашневым (1775 - 1782). "Русская старина", 1896, N 9. Документы следствия по этому делу см.: ЧОИДР, 1866, кн. IV, отд. V, стр. 159 - 184.
      64. "История Академии наук СССР". Т. I, стр. 321.
      65. "Полное собрание сочинений Михаила Васильевича Ломоносова". Ч. 1. СПБ. 1784, стр. 320.
      66. "Записки Е. Р. Дашковой, писанные ею самой", стр. 304.
      67. "История Академии наук СССР", Т. I, стр. 322.
      68. "Новые ежемесячные сочинения". Ч. I. СПБ. 1786. Предисловие.
      69. "Записки", стр. 195.
      70. ЧОИДР, 1867, кн. I, отд. V, стр. 15, 16.
      71. См. Г. Р. Державин. Записки, стр. 338 - 339.
      72. См. "История русского искусства". Т. VI. М. 1961, стр. 202.
      73. См. И. М. Сухомлинов. История Российской академии. Вып. I. СПБ. 1874, стр. 3 - 35; Б. Е. Райков. Академик Василий Зуев, его жизнь и труды. М. - Л. 1955.
      74. И. М. Сухомлинов, Указ. соч., стр. 35.
      75. И. И. Любименко. Об основании Российской академии. "Архив истории науки и техники". 1935, вып. 6, стр. 108.
      76. Н. М. Карамзин. Сочинения. Т. IX. СПБ. 1835, стр. 268 - 269.
      77. См. "Материалы и исследования по лексике русского языка XVIII в.". М. -Л. 1965; "Русская литературная речь в XVIII в.". М. 1968.
      78. "Словарь Академии Российской". Ч. I. СПБ. 1789, стр. IX.
      79. "Труды имп. Российской академии". Ч. I. СПБ. 1840, стр. 19 - 20.
      80. "Словарь Академии Российской". Ч. III. СПБ. 1792, предисловие.
      81. Н. А. Добролюбов. Собрание сочинений. Т. I. М. -Л. 1961, стр.191, 200 - 201; С. Л. Пештич. Русская историография XVIII века. Ч. II. Л. 1965, стр. 264.
      82. Н. А. Добролюбов. Указ. соч., стр. 222 - 223.
      83. "Записки", стр. 186.
      84. См. П. Пекарский. Материалы для истории журнальной и литературной деятельности Екатерины II. СПБ. 1863, стр. 21 - 27; Г. Р. Державин. Сочинения Т. III, стр. 625.
      85. "Архив князя Воронцова". Т. V, стр. 220.
      86. "Записки", стр. 223, 230.
      87. "Записки С. Н. Глинки". СПБ. 1895,.стр. 233.
      88. См. С. П. Жихарев. Записки современника. М. -Л. 1955, стр. 167, 201.
      89. А. И. Герцен. Собрание сочинений. Т. XII. М. 1955, стр. 362.
      90. Научного издания "Записок" нет. Не проведено текстологическое изучение двух сохранившихся копий (подлинник был сожжен М. Уилмот при отъезде в Англию, так как ей грозил обыск, а "Записки" были "опасным" документом); переводы (подлинник - на французском языке) не точны. История создания, а затем опубликования "Записок" весьма интересна, но требует специальной статьи.
    • Смирнов Н. А. Шейх Мансур и его турецкие вдохновители
      By Saygo
      Смирнов Н. А. Шейх Мансур и его турецкие вдохновители // Вопросы истории. - 1950. - № 10. - С. 19-39.
      Начиная с XVI в. феодальные монархии Турции и Ирана вели длительную и упорную борьбу за захват отдельных территорий Кавказа.
      Многие кавказские народы, будучи не в состоянии в силу своей разобщённости противостоять внешней агрессии, искали спасения и заступничества у Русского государства, обращались к нему за помощью и покровительством. Черкесские (кабардинские) князья уже в 50-х годах XVI в. обратились к Ивану IV с просьбой принять их в русское подданство и оградить от нападений и грабежа со стороны Турции и турецкого вассала - крымского хана.
      Война султанской Турции с Ираном в 50 - 60-х годах XVI в. за Закавказье поставила перед русским правительством вопрос о Северном Кавказе и, в частности, о Кабарде, через которую турки поддерживали связь между своими войсками, расположенными в Крыму, и войсками, вторгнувшимися на Кавказ. Нависшая над Северным Кавказом угроза турецкого вторжения вынудила русское правительство поставить на Тереке укреплённый городок, куда был отправлен воевода с ратными людьми. Это обстоятельство послужило поводом для усиления захватнических поползновений Турции на кабардинские земли.
      Что касается закавказских народов, то они установили связь с Россией ещё в конце XV в. (Грузия, Шемаха и др.), причём связь эта укреплялась по мере роста военной опасности со стороны Турции и Ирана. Нередко своими выступлениями против Турции и Ирана русские войска спасали народы Кавказа от военной опасности. Такие события, как война с Турцией за Астрахань в 1569 г., борьба донских казаков за устье Дона и Азов в XVII в., поход по приказу Петра I воеводы Апраксина на Кубань в 1711 г., ликвидация Петром I турецких попыток обосноваться на Каспийском море, защита от нашествия Надир-шаха в 30 - 40-х годах XVIII в., служили делу сближения России с народами Кавказа. Вместе с этим следует отметить, что и героическое участие представителей кавказских народов в борьбе России против турецких, крымских и персидских захватчиков облегчало положение русских войск. В боях с турками под Астраханью, на Дону, а также в войне за Украину в 1677 - 1678 гг. участвовали черкесские и кабардинские вооружённые отряды, показавшие высокие боевые качества.
      Тесное сближение России с Грузией, Арменией, некоторыми ханствами Дагестана и Азербайджана во второй половине XVIII в., укрепление и выдвижение вперёд "Кавказской линии" на Северном Кавказе - всё это служило поводом к обострению русско-турецких и русско-персидских отношений.
      Английская и французская дипломатия прилагала в это время большие усилия к тому, чтобы не допустить Россию к Чёрному морю и при помощи Турции и Ирана превратить Кавказ в свой прочный барьер против русского продвижения на юго-восток.
      Наряду с открытым военным вторжением правительства Турции и Ирана проводили на Кавказе широкую подрывную работу, используя в своих целях феодальную верхушку кавказских народов и засылая туда своих агентов и шпионов, представителей мусульманского духовенства, которые должны были насаждать на Северном Кавказе ислам, мусульманский фанатизм и веру в то, что турецкий султан является законным верховным и религиозным главою народов Кавказа.
      В XVIII в. Турция представляла собою отсталое и раздираемое внутренними противоречиями военно-феодальное государство; она искала в войне с Россией выход из тяжёлого внутреннего положения. Представление о том, что благополучие империи покоится "на острие сабли", что война является не только обязанностью, но и привилегией турецкого феодала, а грабёж завоёванных народов и продажа в рабство пленных - самый верный источник благополучия, неудержимо толкало Турцию на военные авантюры на Кавказе.
      Утрата в 80-х годах XVIII в. таких выгодных плацдармов для наступательных операций, как Крым, устье Дона, Грузия, увеличивала в глазах турецкого правительства стратегическое значение Северного Кавказа и его Черноморского побережья. Турция стала проявлять на Кавказе небывалую активность, которая и послужила одной из причин русско-турецкой войны 1787 - 1791 годов.
      Готовясь к этой войне, Турция проводила на Кавказе широкие подготовительные мероприятия как военного, так и идеологического порядка, сильно беспокоившие русское правительство. Лучше всего об этом свидетельствует дипломатическая переписка русского посла в Константинополе Я. И. Булгакова с Екатериной II и коллегией иностранных дел.
      Ещё в 1782 г. Екатерина II писала Булгакову по поводу частых сношений Порты со своим анатолийским пашой Джаныклы-Али и другими военачальниками, находившимися на границе с Кавказом и Ираном. Она указывала на "коварное намерение Порты заводить в той стороне против нас и интересов наших разные беспокойства".
      Большую активность развивал в это время турецкий паша Сулейман, находившийся в Ахалцихе. Он стремился использовать ислам как средство организации борьбы кавказских народов против России. В письме от 1783 г., обращенном к одному из крупных феодальных владетелей Дагестана, уцмию Каракайтагскому, и к народам Дагестана, он писал: "Всякий, кто в ревности своей ищет истреблять врагов, угоден богу, а кто поразит одного из неверных, тот получит отпущение всех грехов; вечный рай будет ему воздаянием".
      Распространявшиеся в 1783 - 1784 гг. среди кавказских народов фирманы турецкого султана призывали азербайджанских ханов и дагестанских, кабардинских, черкесских феодалов на общую с турками "защиту мусульманской веры" и требовали активных действий против Грузии, куда были введены два батальона русских войск.
      Особенно усилилась турецкая агитация на Кавказе начиная с 1785 г., когда в Турции окончательно созрел план войны с Россией. Подготовительный к войне период был использован турецким правительством для мобилизации внутренних ресурсов и заключения союзных договоров о иностранными государствами, а также для проведения широкой подрывной работы среди народов Кавказа. Среди европейских подстрекателей Турции на первом месте стояла Франция, о которой Булгаков в феврале 1785 г. доносил Екатерине II, что потеря Крыма "тяжелее французам, чем самим туркам, кои о нём теперь уже и позабыли, ежели б французы не возобновляли сего горестного для них воспоминания"1.
      Однако "и сама Турция не хотела примириться с потерей Крыма. Отлично учитывая это обстоятельство, правительство Екатерины II в своих директивах Булгакову настойчиво требовало не доводить дело до "безвременного разрыва", прежде чем не закончится конфликт между Австрией (союзницей России) и Голландией и до конца не будет выяснена позиция Англии и Швеции.
      Турецкие агенты в это время развивали на Кавказе энергичную деятельность.
      11 января 1785 г. Фет-Али, хан дербентский и кубинский, сообщал генерал-поручику П. С. Потёмкину, начальнику русских войск на Кавказе, что от турецкого султана к карабахскому хану Ибрагиму прибыл агент Ибрагим-бек, причем у него имеется султанское письмо к азербайджанскому, ширванскому, текинскому, казыкумугскому ханам и дагестанским владельцам. Ибрагим-бек вёз им подарки - халаты и часы, украшенные дорогими камнями, - а также имел с собой червонцы для подкупа2.
      Ещё раньше, в декабре 1784 г., полковник Бурнашов доносил из Тбилиси о поездке того же турецкого агента Ибрагима-бека с деньгами и требованием к ханствам объединяться на случай войны с Россией. Одновременно Бурнашов сообщал о начавшейся обработке турецкими агентами мусульманского населения Грузии с тем, чтобы оно не признавало своего подданства царю Ираклию. В августе 1785 г. к. царю Ираклию со всех концов Грузии поступили известия о скоплении "многочисленных врагов на его границах". Из Ахалциха началось вторжение турок и лезгин, а Омар-хан аварский напал на Грузию с востока.
      Общая картина активности турецкого правительства в Закавказье в 1785 г. дополняется известием о том, что Сулейман-паша ахалцихский, не довольствуясь призывом лезгин к нападению на Грузию, "употребил не малое число самих турок им в содействие". Эта дало повод князю Потёмкину-Таврическому 22 мая 1785 г. поставить перед турецким командующим на Черноморском побережье Хаджа Али-пашой вопрос о том, чтобы с Сулейман-пашой ахалцихским поступили, как с нарушителем мирных постановлений.
      19 августа 1785 г. полковник Бурнашов сообщил со слов находившегося в Кутаиси агента Селимаги, что Порта предписала Сулейману-паше ахалцихскому набрать 4 тыс. дагестанцев для систематических нападений на Грузию. Турецкий двор приказал паше разорять Грузию с тем, чтобы: "1) Привести Грузию в столь бедственное состояние, дабы сия земля не могла продовольствовать не только знатный корпус, но и находящиеся там теперь российские войска; 2) Устрашить прочие окрестные области, дабы не последовали примеру Грузии и не искали протекции российской... Сверх сего, слышал он от князя Елисбара Еристова, Порта помышляет о войне с Россией"3.
      О непосредственной связи между выступлением Турции в Закавказье и начавшимися одновременно враждебными России действиями закубанских татар и ногайцев, находившихся в зависимости от Турции, говорят донесения, поступавшие с северного фланга "Кавказской линии". Так, в августе 1785 г. полковник Лошкевич сообщил, что закубанцы срочно продают свой скот, закупают оружие и лошадей. Абазинский Арслан Гирей-султан извещал, что закубанцы проводят собрания, договариваясь о том, чтобы "всемерно вредить российской стороне", добавляя, что "в сем наущении точно есть участие Порты"4.
      В октябре 1785 г. ген. Шемякин доносил, что коменданты укреплений, расположенных на Кубани, сообщают об участившихся нападениях закубанцев на казачьи разъезды, о захвате в плен людей, причём, по донесениям полковника Муфеля, эти нападения совершались с разрешения турецкого аги - начальника турецких укреплений на Кубани; он же доносил, что 1 октября у турецкого аги, живущего у реки Зеленчук, происходил совет, в котором принимали участие многие закубанские мурзы5.
      На время 1784 - 1787 гг., когда враждебная России политика Турции становилась всё более активной, падает выступление на Северном Кавказе "турецкого эмиссара"6 "пророка" Ушурмы, его решительные попытки овладеть Кизляром и другими укреплениями на "Кавказской линии".
      ***
      Ушурма (шейх Мансур) выступил с религиозной проповедью в первых числах марта 1785 г. в своём родном ауле Алды.
      О том, как Ушурма стал проповедовать учение ислама, можно узнать из его частично сохранившихся в наших архивах воззваний и писем, а также из показаний, данных им в Тайной экспедиции в 1791 году. В этих показаниях Ушурма сообщал: "Я не эмир и не пророк, я никогда таковым не назывался, но не мог воспрепятствовать, чтобы народ меня таким не признавал, потому что образ моих мыслей и моего жития казался им чудом"7. Ушурма говорил, что народ (т. е. горцы) и он сам следовали дурным обычаям: воровали, убивали друг друга и вообще делали зло - и что вдруг он "осветился... размышлением и понял, что такая жизнь противна "святому закону".
      О том, каким путём он добился популярности, Ушурма рассказал следующее: "В уединении своём не знал я, что слух о моём раскаянии распространился; я известился о том только через посещение многих приходящих слушать мои наставления о выполнении долга по закону. Сие приобрело мне название шейха. И с того времени почитали меня человеком чрезвычайным", а "у отдельных народов дали титул пророка"8.
      Ушурма показал также, что вырос он в ауле Алды; ему тридцать с небольшим лет; имеет жену и детей. В годы юности он пас овец и занимался земледелием. Читать и писать не умеет. Выучил наизусть пять мусульманских молитв, а также главнейшие догматы ислама.
      Хотя в наших документах недостаточно полно освещен период, предшествовавший открытому выступлению Ушурмы, но всё же можно заключить, что он был к этому выступлению подготовлен. О характере этой подготовки свидетельствуют его показания о том, что духовенство, одобряя его наставления, назвало его шейхом ещё в 1783 году.
      Поскольку Ушурма, по его собственному признанию, был неграмотным, он, конечно, не мог самостоятельно изучить основы ислама и шариата, в которых, несмотря на отдельные ошибки, показал себя всё же достаточно осведомлённым. Религиозная подготовка Ушурмы в условиях горской деревни могла быть осуществлена только лицами, принадлежавшими к числу обученного духовенства.
      Согласно показаниям шурина Ушурмы - Этта, - самым близким к Ушурме и, по-видимому, наиболее авторитетным его советником был Умар-аджи из деревни Шали. Он обычно читал народу письма, адресованные Ушурме, и хранил у себя всю его переписку. У Умар-аджи был брат Осман-аджи, проживавший в Константинополе9. Можно предполагать, что Осман-аджи, который, согласно показаниям князя Дола (также сподвижника Ушурмы), в 1786 г. ещё находился при Ушурме, был последним специально направлен в турецкую столицу.
      Наиболее авторитетными советниками по военным делам при Ушурме считались: Али-султан Чапалов-Муртазали, князь кумыков из деревни Эндери (Андреевской), а также князь Малой Кабарды - Дол.
      На совещание с турецким пашой в Анапу в 1786 г. Ушурма отправился, по его собственным словам, вместе с муллой Мухаммедом Гаужием и двумя спутниками.
      Итак, Ушурма с первых же дней своего выступления был окружён аджиями и муллами, которые контролировали и направляли его деятельность, будучи связаны с Турцией. Эти аджии и муллы, видимо, и позаботились о том, чтобы создать "благочестивую" и доходчивую историю превращения простого горца Ушурмы в шейха Мансура, имама и пророка.
      Что касается содержания проповедей, с которыми выступил новоявленный имам, то они не выходили из рамок правоверного ислама, а по идеологии были феодальными.
      Первая часть его учения состояла из общемусульманских запретов, изложенных в шариате: не курить, не пить, не держать у себя солод (употреблялся при выделке кожи, а также для питья). Вторая часть проповеди была направлена против наиболее суровых и разорительных в экономическом отношении горских обычаев (адатов) и прежде всего против кровной мести. Ушурма призывал всех враждовавших из-за убийства родственников простить друг друга. Кроме того он выступал против воровства, разврата, лени и других пороков. Эти поучения Ушурмы следует рассматривать как попытку уменьшить значение адатов (обычаев) в пользу проповедовавшегося им шариата.
      Третья, и самая важная, политическая часть проповеди Ушурмы сводилась к следующему. Главным чудом будет то, что к Ушурме, которому будто бы аллах приказал расположиться в палатке на поляне около аула Алды, соберётся со всех концов столько войска, что оно едва сможет разместиться. Затем все собравшиеся двинутся против кабардинцев и других горцев, упорствующих в "невежестве" (т. е. плохо поддающихся проповеди ислама). Ушурма пойдёт со своим войском и будет обращать в ислам всех неверных. Так они дойдут до верховья реки Кумы, где встретят войско из Стамбула. Кто не поверит словам учения, тот не сможет участвовать в войске. Дома такого человека встретят малолетние дети и будут укорять его и плевать ему в глаза. Со стыда такие люди побегут за его войском, но не найдут его, как не найдут и своих жён. Ушурма же с войском пойдёт в русские жилища и всех обратит в свою веру. Те, кто не примет ислам, будут разрублены пополам, причём одна половина человека превратится в собаку, а другая - в свинью. Подобные рассказы, широко распространявшиеся сподвижниками Ушурмы, должны были способствовать признанию горцами религиозного авторитета Ушурмы.
      Об определённых связях Ушурмы с турками, с первых же дней его выступления, можно судить по сообщению агентов, направленных комендантом Кизляра в аул Алды в марте 1785 года. Один из них показал, что как сам Ушурма, так и находившиеся при нём шестьдесят человек имеют платье "с ног до головы турецкого покроя: канаватное и бумажное". Тут же он сообщал, что материал, который приносят Ушурме, "он кроит сам и шьёт с находящимися при нём людьми".
      Турецкие агенты посещали Ушурму начиная с 1785 года. Ушурма вёл переписку с турецкими пашами, находившимися в Ахалцихе, Суджук-Кале и в Анапе, и принимал от них подарки. Попытка Ушурмы поднять горцев на борьбу против России под флагом ислама отвечала интересам Турции.
      Султанская Турция в своей политике на Кавказе всегда делала ставку на использование ислама и мусульманского духовенства для разжигания фанатизма и провозглашения священной войны против "неверных". Поэтому каждый новый шейх или мусульманский проповедник, появлявшийся на Кавказе, неизбежно привлекал к себе внимание турок и получал их поддержку.
      О своих связях с Турцией в 1785 - 1786 гг. Ушурма показал следующее: после разгрома под Кизляром Ахмед (начальник турецкой крепости Суджук-Кале) предложил ему съездить в Анапу. Ушурма согласился, и его тайно отправили в Анапу. Там Батал-паша якобы просил, чтобы Ушурма направил туркам с Северного Кавказа вспомогательные войска, набранные среди горцев. С этим поручением Ушурма и вернулся на родину и объявил пожелание паши, но, как он пояснил, "не подкрепил его своими убеждениями". Ушурма признал, что никто не согласился отправиться к туркам, о чём паша и был извещён письмом. Далее Ушурма показал, что он вторично был приглашён в Анапу, причём его приезд туда совпал с поражением Батал-паши11. Последняя поездка в Анапу была связана будто бы с тем, что Ушурма решил исполнить один из обязательных для мусульманина обрядов - хадж в Мекку. Но находившийся в Анапе Батал-паша не пустил его в Мекку из-за войны с Россией. Так он и оставался в Анапе до взятия её русскими войсками.
      В беседе с Ушурмой паша говорил, что скоро начнётся война с Россией и всякий "истинный мусульманин" должен защищать свою правую веру. Паша указал Ушурме, что, подняв горцев против России, он сможет приобрести милосердие аллаха и султанские щедроты.
      Итак, Ушурма прямо говорит о директивах, которые ему давали турецкие паши относительно возбуждения горцев против России и организации из них вспомогательного войска, которое должно было действовать совместно с турками.
      ***
      Какова же была обстановка на Северном Кавказе? Что обусловило возможность выступления Ушурмы (шейха Мансура)?12.
      Условия жизни горских народов на Северном Кавказе в конце XVIII в. были далеко не одинаковы. Если кабардинцы и кумыки жили в условиях сложившегося, но ещё не развитого феодального общества, то общественный строй лаков, чеченцев и других горских племён, населявших горные районы, не достиг и этой ступени развития.
      Экономический и общественный строй большинства горских племён в конце XVIII в. свидетельствовал о наличии там разлагавшихся первобытно-общинных отношений; уже имела место общественная дифференциация, феодализирующимся старшинам противостояла масса обездоленной бедноты и абреков. У кумыков и кабардинцев к 80-м годам XVIII в. обострились противоречия между князьями и узденями, с одной стороны, и простым народом - с другой. Разобщённость горцев князья использовали для усиления крепостной зависимости.
      В то же время постоянно враждовавшие друг с другом феодалы вовлекали в свою борьбу не только узденей, но и простой народ.
      Междоусобная борьба феодалов, недовольство кумыков и кабардинцев усиливавшейся крепостной зависимостью, отсталость и разобщённость горских племён и возраставшее недовольство действиями старшин - всё это, до известной степени, облегчало царизму утверждение своего господства на Северном Кавказе.
      Иллюстрацией политики царизма, стремившегося разжигать противоречия между народными массами и местной правящей верхушкой, а также между кабардинскими феодалами, может служить сообщение генерал-майора Шемякина в рапорте на имя П. С. Потёмкина от 29 апреля 1786 г. об усилении раздоров между ведущими княжескими кабардинскими фамилиями, которые просят его быть посредником. "Я, - пишет ген. Шемякин, - расстройство их приемлю по настоящему положению нужным, стараясь усилить оное, извещая их между тем, что доношу Вашему высокопревосходительству и что с прибытием Вашим должны они ждать Вашего высокопревосходительства рассмотрения"13.
      Причиной, вызывавшей недовольство кабардинских феодалов, служило массовое бегство крестьян от своих владельцев к русским, на "линию". Там их принимали и обращали в христианство, что давало возможность беглому горцу считать себя свободным от подчинения своему феодалу и не бояться принудительного к нему возвращения.
      На этой почве происходили постоянные конфликты горских феодалов со своими крестьянами и с царской администрацией. В Моздоке была создана специальная миссионерская контора для распространения христианства среди осетин. Миссионеры, опираясь на поддержку местной русской администрации, успешно действовали и среди других кавказских народностей. Правда, сами распространители христианства иногда в припадке откровенности заявляли, что успех их деятельности следует относить за счёт холста, выдававшегося в подарок каждому новокрещённому, что нередко приводило к повторному крещению одних и тех же лиц. Коменданты крепостей и укреплений, расположенных на "линии" в 1783 - 1786 гг., постоянно доносили о массовом бегстве крестьян, а иногда и узденей со своими семьями от местных князей-эксплуататоров и о желании беглецов принять христианство и поселиться около "линии" под защитой русских. Разумеется, фактической свободы они не получали, но всё же жилось им легче.
      В 1786 г. П. С. Потёмкин вынужден был в письме к кабардинскому старшему владельцу М. Баматову и через него всем владельцам и узденям написать: "Ежедневно почти из Кабарды чёрный народ выбегает и, принося жалобы на владельцев и узденей в притеснении ими чинимом, просят и защиты им и позволения здесь селиться"14.
      П. С. Потёмкин предложил направить к нему по одному представителю от четырёх главных феодальных фамилий и одного - двух представителей от духовенства для рассмотрения жалоб крестьян и показаний владельцев и узденей. В том же 1786 г. полковник Таганов доносил из Моздока, что из Малой Кабарды прибыли семьдесят человек простого народа и старшин с жалобой на своих владельцев Алхасова и Коргокина и узденей, которые "без всякой причины довели их к крайнему в убытках разорению"15.
      Феодалы, в свою очередь, обращались к русским начальникам с жалобами на трудное положение, создававшееся в связи с уходом крестьян. Кабардинские владельцы Мисост Баматов, Коргока и Муса Карамурзины, Касаев, Аджиев и другие в письме от 12 ноября 1786 г. на имя П. С. Потёмкина сообщили: "Осмеливаемся донести Вашему высокопревосходительству, что холопья наши кабардинцы, разбегавшись от нас, находятся жительством около крепостей: Георгиевской, Павловской и в Моздоке. Кабардинцы же (т. е. феодалы. - Н. С.), лишаясь их, приходят во оскуднение. Мы всенижайше просим Ваше высокопревосходительство приказать нам с холопьями нашими помириться"16.
      Подобные факты говорят о том, что в конце XVIII в. на Северном Кавказе, в частности среди кабардинцев и кумыков, имела место классовая борьба, которую царская администрация использовала в своих интересах. Разумеется, интересы феодалов были ей ближе, чем интересы простого народа.
      С феодалами и старшинами у царских генералов, комендантов и приставов был общий язык, подкреплявшийся денежными вознаграждениями, подарками, пенсиями, чинами, орденами. Кроме того царские власти брали у князей "аманатов" (заложников). Наконец, интересы феодалов обеспечивались царским законодательством, в силу которого за ними закреплялись земли, а сами они привлекались на военную службу, получали дворянство и различные льготы.
      Среди горских князей, старшин и узденей были и открытые враги царской России, предпочитавшие полное господство Турции; однако таких было меньшинство. Они находились под постоянным наблюдением приставов; их дети преимущественно и брались в "аманаты"; после пребывания в Науре или другой русской крепости заложники нередко возвращались домой со званием офицеров царской службы.
      Следует отметить, что турецкая агитация встречала сочувствие не только у некоторой части феодалов, но и среди наиболее отсталых горских племён. Быть может, этим и следует объяснить появление "пророка" Ушурмы именно среди чеченцев, считавшихся наиболее отсталыми и враждебными России.
      Турецкая агентура при помощи шейха Мансура воздействовала в первую очередь на самые отсталые племена, а также пыталась использовать недовольство кумыков и кабардинцев мероприятиями царской колониальной администрации и гнётом своих феодалов.
      Владелец кумыков по имени Али-султан так объясняет причину недовольства кумыков царским режимом: "...видали мы наперёд сего немалые себе обиды во время бытности господина генерала де Медема к притеснению нашему. Под предлопж: убийства нами армянина взыскано с нас напрасно до шести тысяч баранов, до сто восемьдесят рублёв денег. Да сверх того, захватили у узденя нашего аксаевские владельцы, наглым образом, до шести же тысяч баранов и пять человек "есырей" (крепостных); да отняли у нас хлебопашные места, состоящие за рекою Кой-су; да и других обид было нам немало"17.
      Документы свидетельствуют, что кумыки страдали как от феодальной эксплуатации и междоусобий своих феодалов, так и от произвола царских властей. Колониальная политика, проводившаяся на Северном Кавказе царизмом, земельные захваты, насаждение на Кавказе русских помещиков в лице генералов и высшей царской администрации - всё это вызывало недовольство широких народных масс кумыков и кабардинцев.
      Следовательно, в 80-х годах XVIII в. почва на Северном Кавказе была достаточно накалена. Напряжение ещё более усилилось после землетрясения, происшедшего в начале 1785 года. Оно послужило удобным поводом для начала проповеднической деятельности Ушурмы.
      Религиозная проповедь Ушурмы среди экономически отсталых и политически забитых горских народностей была наиболее доходчивой формой агитации против России и обеспечила ему на первых порах известный успех. Лишь немногие позволяли себе открыто высказать сомнения в пророческой силе Ушурмы.
      Первые сведения о выступлении Ушурмы были получены от генерал-майора Пеутлинга, который 8 марта 1785 г., вслед за сообщением о землетрясении, писал: "За рекою Сунжою, в алдынской деревне сказался предсказатель о будущих событиях, преклоняющий, в невежестве по грубой слепоте погруженной суеверный народ, к повиновению себе; сказывал, что имеет откровение"18.
      Используя свою агентуру, старшину деревни Куллар, Кайтуку Бакова и других лиц, побывавших в ауле Алды, ген. Пеутлинг и его ближайший помощник Савельев собрали сведения о деятельности Ушурмы. Во время своего пребывания в ауле Алды Баков узнал, что там было получено письмо от аварского Ум-хана, в котором последний извещал Ушурму и всех жителей о получении им из Турции подарков и требовал собрать войско и объединиться со всеми мусульманами. Для этого хан собирался прибыть в аул Алды. Тот же Баков сообщил, что жители всех окружающих аул Алды деревень открыто готовились к походу и изготовляли знамёна. По слухам, предполагался поход в горы и в Кабарду "для приведения всех тамошних жителей в магометанский закон".
      Однако ген. Пеутлинг высказал предположение, что собранный Ушурмой народ может быть направлен и против русских крепостей; комендант Владикавказа подполковник Матцен сообщил ему, что "лжепророк" стал известен и у них. Одновременно он доносил об участившихся случаях нападения горцев на небольшие группы солдат, выходивших из крепости для рубки леса.
      Подобные известия заставили царское военное командование принять меры предосторожности. Ген. Пеутлинг предписал полкам Астраханскому и Томскому, а также Кабардинскому егерскому батальону быть в готовности к движению, а полковнику Савельеву велел "приложить старание сего народного возмутителя захватить"19.
      О тяге простых горцев к Ушурме свидетельствует ряд донесений из различных мест Северного Кавказа. Так, бывший в Малой Кабарде майор Жильцов доносил 26 июля 1785 г.: "А чёрный народ в селениях доловых (князя Дола, примкнувшего к Ушурме. - Н. С. ) и узденя Виорда - все поспешно приуготовляютца к бегству"20. Комендант Кизляра бригадир Вешняков отправил своих агентов в деревни, население которых примкнуло к Ушурме. Один из этих агентов, Али Алхасов, доносил 15 октября 1785 г.: "У имама войска не более трёхсот человек и то совсем не из знатных, а из бродяг разных деревень"21. Шамхал тарковский Бамат в своём письме подтверждал, что из его подвластных "хороших людей" к Ушурме никто не присоединился: "Да уехать за силою моих повелений не осмелится, разве какой-нибудь бездельник отважится пуститься на такую дерзость. Но с теми, со всеми не упущу поступить со всей строгостью своей воли"22.
      Ушурма понимал, что в борьбе против России нельзя было целиком положиться на феодальных владельцев и старшин, ибо в своём большинстве они сотрудничали с царским колониальным режимом. Поэтому он решил использовать в своих целях недовольство простого народа, действуя при помощи религиозной пропаганды. Многие местные феодалы и старшины, увидев, что Ушурма лишь заигрывает с простым народом, заняли по отношению к нему благожелательную позицию, не принимая, однако, активного участия в его враждебных России выступлениях. Они, видимо, выжидали, на чьей стороне будет перевес.
      В августе 1785 г. генерал-поручик Леонтьев, заместитель отсутствовавшего в то время главноначальствующего на Кавказе П. С. Потёмкина, сообщал, что по прибытии в Кизляр он получил от андреевских и аксаевских владельцев прошение с признанием, что сколько они ни задерживали своих колопей, те тайно уходили в толпу "развратника" (Ушурмы). Причём, пишет ген. Леонтьев, владельцы и старшины подтвердили свою присягу в преданности русским властям и заявили, что "будут старатца скопищам лжепророка препятствовать проходить через их земли и давать тотчас знать нам о всех его намерениях против нас"23.
      Используя доверие примкнувших к нему людей, Ушурма предпринял боевые действия против Кизляра. Крепость Кизляр, одна из старейших на Кавказе, имела большое стратегическое значение. Она была связующим звеном между Северным Кавказом, Дагестаном и Закавказьем. Кизляр занимал важное положение на "Кавказской линии"; через него проходил путь, связывавший "Кавказскую линию" с Астраханью; он являлся военно-административным и первостепенным экономическим центром Северного Кавказа. Однако главная квартира П. С. Потёмкина находилась не здесь, а в Екатеринограде, расположенном в центре "Кавказской линии".
      Предпринятая Ушурмой военная операция против Кизляра могла иметь преимущественно политическое значение и не вызывалась соображениями, связанными с его религиозной деятельностью. Для распространения ислама среди горцев ему гораздо удобнее было действовать в горных районах, примыкавших с востока к Кабарде, и в самой Кабарде. Но Ушурма открыто провоцировал военное столкновение с русскими властями.
      Князь Потёмкин-Таврический в своём ордере на имя П. С. Потёмкина от 6 мая 1785 г. предписал двинуть против находившегося в ауле Алды Ушурмы отряд войск под командой полковника Пиери. "Ваше превосходительство, - сказано в ордере, - предпишите ему прибыть туда требовать лжепророка в руки, и буде бы какое тут открылось затруднение и упорство, то стараться хоть силою достать сего обманщика и восстановить нарушенное им в том краю спокойствие... Весьма желательно, - добавлял Потёмкин, - чтобы дело сие было кончено без пролития крови"24.
      Первое выступление против Ушурмы войск в составе Астраханского пехотного полка, батальона егерей, кавалерии и двух орудий оказалось неудачным. 26 июня 1785 г. на обратном пути, после разгрома аула Алды, отряд был окружён в лесу и уничтожен горцами. Около двухсот человек попало в плен, больше трёхсот было убито, в том числе полковник Пиери и восемь офицеров. Отряд потерял 576 солдат и два орудия. Престижу царской армии был нанесён тяжёлый удар. Сподвижники Ушурмы поспешили выдать эту победу за исполнение его пророчества.
      Торопясь развить военный успех, Ушурма 15 июля 1785 г. подступил к Кизляру. Несмотря на отчаянную атаку, взять Кизляр Ушурме не удалось. Его успех ограничился захватом Каргинского редута, находившегося в пяти километрах от крепости.
      Неудачной была также попытка овладеть 29 июля небольшой крепостью Григориполисом. В течение 19 и 20 августа Ушурма вторично пытался овладеть Кизляром, имея на этот раз в своём распоряжении несколько тысяч человек. Однако сильным артиллерийским огнём и действиями пехоты кизлярского гарнизона, особенно терских казаков под командой кабардинского князя Бековича-Черкасского, атака была отражена, и на рассвете 22 августа горцы отступили.
      Систематические военные неудачи и большие людские потери решительно поколебали авторитет Ушурмы. Примкнувшие к нему люди увидели, что ведут бесполезную борьбу против русской власти, что пророчество Ушурмы о скорой победе и о том, что огонь русских пушек и ружей не способен принести вред правоверным мусульманам, - обман. Они разочаровались в Ушурме, поняв, что цели, которые он ставит, не отвечают их интересам. Начался массовый отход от Ушурмы. Ему перестали верить и даже обвиняли в преднамеренном желании поссорить горцев с русскими властями, в результате чего должны были последовать жестокие репрессии со стороны царских генералов.
      Ушурма попытался тогда перенести свою деятельность на кумыков и ногайцев с тем, чтобы с их помощью продолжать борьбу против царской России. Он стремился также привлечь к себе кабардинцев. Ушурма, видимо, надеялся на то, что некоторые преданные ему кумыкские и кабардинские князья сумеют поднять своих людей. В сентябре 1785 г. ген. Шемякин доносил, что кабардинцы получают письма от Ушурмы и по сборе жатвы "обратятся на злодеяние"25.
      Комендант Константиноградской крепости Рик, подтверждая слух о сборе закубанцев для нападения, доносил, что в Кабарду ожидается прибытие шейха Мансура для совместных с кубанцами действий против русских укреплений. В то же время один из узденей Большой Кабарды, Шабаз Гирей Куденетов, сообщил, что кабардинские владельцы Атажуко Мисостов, Наврузов и Акдемиров со своими людьми в числе более трёхсот человек собрались на реке Нальчике и решили напасть на станицу Прохладную, а сын Мисостова, по имени Арсланбек, со ста человеками уже отправился к Ушурме, который якобы поднимает всех дагестанцев для нападения после праздника ("байрама") на русские границы26. Ещё раньше к Ушурме примкнул князь Малой Кабарды по имени Дол. И всё же основная масса кабардинцев не признала Ушурму и тем самым поставила его в затруднительное положение.
      Что же толкало Ушурму на активные военные действия? Отход от него чеченцев, колебания кумыков и пассивность кабардинцев в тот момент, когда русское командование ещё пребывало в состоянии растерянности, ясно свидетельствуют, что военная деятельность Ушурмы против царской России не отвечала интересам горцев. Выступление Ушурмы в то время могло отвечать прежде всего интересам султанской Турции.
      Нельзя не отметить, что князь Потёмкин-Таврический ещё в своём первом ордере на имя П. С. Потёмкина от 26 апреля 1785 г., запрашивая по поводу деятельности Ушурмы, писал: "Нет ли каких сторонних тут подстреканий?"27, - намекая, видимо, на турок. В своём ордере от 2 августа того же года он высказался более определённо; по его мнению, Ушурма - "лжепророк, или лучше сказать - орудие, присланное от турок"28. Эти слова в подлиннике подчёркнуты.
      Конец 1785 г. был крайне тяжёлым для Ушурмы. Военные неудачи и большие людские потери, а также слухи о приближении царских войск и карательных экспедиций, грозивших полным разорением селений, усилили разложение в его лагере. От него начали отходить самые преданные ему люди.
      В сентябре - декабре 1785 г. положение Ушурмы стало критическим. Он был вынужден из своего аула перейти к кумыкам, надеясь удержать их около себя, и, опираясь на преданного ему андреевского владельца князя Чепалова, поднять ногайцев.
      В такой обстановке он сделал попытку усилить религиозную агитацию и провести насильственную мобилизацию для пополнения своих вооружённых сил. Комендант Кизляра Вешняков в рапорте от 22 сентября сообщил, что недавно Ушурма послал во многие горские деревни своих людей для "призыва в свою толпу". Агент Кайтуко Баков доносил, что в письмах, полученных от Ушурмы, горское население призывалось после "байрама" идти к нему; пришедшие люди якобы увидят большого человека - "махдия" (мессию), который поможет им овладеть Кизляров29.
      Стремясь удержать перешедших на его сторону князей, а быть может, и не очень им доверяя, Ушурма потребовал от князя Чепалова, узденя Казбека, Умашева и других выдать ему своих детей в "аманаты", что и было исполнено30. В октябре 1785 г. ген. П. С. Потёмкин отдал приказ о переходе в наступление против Ушурмы и сам во главе войска в 5698 человек пришёл в Кабарду на р. Малку. В ноябре в Кабарде имело место столкновение Ушурмы с отрядом полковника Нагеля. Ушурму в этом столкновении постигла неудача, и он был вынужден покинуть Кабарду.
      ***
      С декабря 1785 г. начинается, второй период деятельности Ушурмы. Оставившие Ушурму князья, владельцы, а затем и старшины различных горских народностей направили царским властям просьбы о помилований; это сделали даже старшины его родного аула Алды, Письма о полной покорности с просьбой переменить "аманатов" поступили в ноябре - декабре 1785 г. от старшин почти всех аулов, примыкавших ранее к Ушурме.
      Тогда царскими властями было принято решение изловить князей и владельцев, оставшихся верными Ушурме, а также и самого Ушурму, за что даже были объявлены награды. Так, например, полковник Матцен из Владикавказа сообщал, что он за поимку кабардинского князя Дола назначил вознаграждение деньгами 200 рублей, или холста 600 аршин, или сукна 150 аршин31. За Ушурму бригадир Вешняков обещал 300 рублей. Однако подобная практика не дала результатов.
      В то же время всё чаще и настойчивее стали поступать донесения о появлении на Кавказе пришедших на помощь Ушурме турецких агентов. В лагере Ушурмы о них говорили открыто, их видели, с ними беседовали. Высшее командование, следуя правительственному курсу избегать "безвременного разрыва" с Турцией, долго не хотело придавать значения этому факту. Дело дошло даже до того, что ген. П. С. Потёмкин сделал выговор коменданту Кизляра Вешнякову за донесение, в котором последний передавал слух об ожидавшейся Ушурмою турецкой военной помощи.
      В ноябре 1786 г. Вешняков возражая П. С. Потёмкину по поводу его сомнений в достоверности сведений относительно помощи Ушурме со стороны Турции, указывал, что сведения эти он получил из вполне достоверного источника, причём бригадир добавил: "Но когда в. в. неугодно таких донесений, то я их оставлю".
      На протяжении 1786 - 1787 гг. кавказское высшее командование получало много донесений, говоривших о связях Ушурмы с турецким правительством.
      Так, полковник Савельев рапортовал 3 января 1786 г. из Наура, что вернувшиеся из Константинополя люди джангутского владельца Ахмат-хана привезли с собой от Порты в Дагестан,, в Андреевскую и Аксаевскую деревни и к другим горцам письма, в которых обещается присылка денег и войск. 24 января Арслан Гирей Бабуков сообщил, что в секретном разговоре с ним Мисост Куденетов (кабардинский князь) сказал, что три недели тому назад из Константинополя от турецкого двора к шейху Мансуру приехали с письмами турки32.
      Позднее поступило донесение, свидетельствовавшее о связях Ушурмы не только с местными турецкими властями, но и с правительством в Константинополе, которое отправило на Северный Кавказ" муллу с приказом узнать, что представляет собою Ушурма, сумевший произвести "замешательство" среди горцев и даже поднять закубанцев. Между прочим, сведения о посылке этого муллы совпадают с донесением посла Булгакова, представившего Екатерине II особую "Записку"33.
      Эта "Записка" является как бы протоколом допроса человека, специально отправленного из Турции к Ушурме с тем, чтобы "определить", тот ли он, о ком предсказывал пророк Мухаммед. Турецкий агент "софта" (кандидат в учёные богословы), по его словам, пробыл у Ушурмы 25 дней и установил, что он не особенно набожен и вовсе не учён, хотя и не уклоняется от совершения молитв, предписанных законом.
      Из приведённого в "Записке" разговора между софтой и Ушурмою видно, что связаться с ним решили не только местные турецкие власти, но и центральное константинопольское правительство. Софту больше всего интересовали намерения Ушурмы в отношении России и проведённые им военные действия. Ушурма ответил, что не может ничего предпринять, пока к нему не прибудет человек, которого он ожидает, что часть его войска против его желания напала на русские границы и разбила несколько русских полков (?!). Ушурма просил, чтобы халиф (турецкий султан) прислал ему денег и начальника над войсками. По рассказу софты, Ушурма - вовсе не то лицо, которого ожидали по предсказаниям пророка, а обманщик, не пользующийся большим доверием в Дагестане34.
      Передав эти сведения, посол Булгаков сообщал далее, что Порта якобы была очень обрадована таким известием, так как появление настоящего пророка могло бы вызвать большие беспорядки во всей империи и "весьма гибельные последствия". Однако к этому замечанию надо относиться критически: оно было рассчитано, видимо, на то, чтобы усыпить бдительность посла и показать, что турецкое правительство вовсе не интересуется Ушурмой. Полученные Булгаковым сведения о посещении турецким агентом Ушурмы, даже независимо от достоверности отдельных фактов, устами самих турок подтверждают сообщения различных информаторов о появлении у Ушурмы турецких агентов и о наличии у него непосредственных связей с Турцией.
      Быть может, турецкому влиянию и следует приписать новый метод мобилизации мусульман, который Ушурма начал практиковать в 1786 году.
      Он стал требовать со всех горских аулов, с каждой мечети по два человека, а также десятую часть имевшегося у жителей хлеба для прокормления находившихся ори нём людей35. Жители Андреевской и Аксаевской деревень по требованию Ушурмы должны были выставить по 10 человек с мечети и по 60 копеек с каждого двора. - То же самое Ушурма потребовал и с Костековской деревни, но жители ответили, что ввиду отсутствия князя выполнить его требование не могут. Лишь под угрозой строгого наказания они обещали выполнить требование при условии, что и другие деревни пришлют Ушурме людей и деньги. Жителям Брагунской деревни было предъявлено такое же требование с угрозой, что в случае отказа деревня будет разорена.
      18 апреля 1786 г. бригадир Вешняков известил о получении от Ушурмы письма (подлинник письма Ушурмы имеется в архиве. Оно написано по-татарски. Вместо подписи в правом верхнем углу четырёхугольная печать с арабским текстом, в нижней части которого ясно выделяются слова: "Имам ал Мансур"). Содержание этого письма таково: "Через сие ваше высокородие уведомляю, что между нами и вами простирается война, а через это с обеих сторон смертоубийство и захваты людей. Так, по сему, не согласитесь ли вы за захваченных людей положить цену, чему мы, кумыцкие, чеченские и кабардинские народы, все согласны. Если вы сами хотите воспользоваться, то о том дать нам знать, дабы после сего о цене ничего уже с обеих сторон не происходило. У вышеописанного желаем мы видеть в скором времени"36.
      Вешняков тотчас же послал Ушурме ответ, в котором говорилось, что он весьма удивлён упоминанию о какой-то войне, которая якобы имеет место. Хотя и происходили, писал Вешняков, с вашей стороны "неустройства и грабежи", однако "не считаю, чтобы добрые и честные люди в оном приняли или паки пожелали принять участие, и особливо, когда все горские народы через опыты знают, сколь велико могущество и сила нашей высокомилостивой государыни, е. и. в., равно и сколь, напротив, велико её милосердие к прибегающим под её величества покров". В заключение Вешняков сообщал, что обо всём донёс главнокомандующему Потёмкину37.
      Из этого обращения Ушурмы к бригадиру Вешнякову, коменданту той крепости, которая составляла основной объект его притязаний, можно видеть, что Ушурма без всякого основания присвоил себе праве говорить от имени горских народов, что он продолжал лелеять свои воинственные замыслы, считая себя в состоянии войны с Россией.
      Нельзя не отметить, что действия отдельных военных начальников, считавших необходимым применение самых жестоких репрессий к горцам, восстанавливали их против России и служили на пользу Ушурме. К числу таких бесчеловечных командиров, жестоко расправлявшихся с простым народом, следует отнести бригадира Кнорринга, который" рапортом от 7 августа 1786 г. доносил, что, будучи на р. Куме, "вчера и севодни истребляли посланными для того казачьими полками и калмыками к потоптанию лошадьми абазинского хлеба. А который за сим остаётца, предписал я господину премьер-майору и походному атаману Янову - зжечь"38. Этот пример свидетельствует о близорукости царского командования, которое своими действиями восстанавливало против России горцев и тем самым затягивало восстание Ушурмы.
      К весне 1786 г. Ушурма сумел несколько улучшить своё положение. Известные результаты дали, с одной стороны, принятые им меры к насильственной мобилизации людей и денег, с другой - обещание активной помощи со стороны турецких агентов. Но, несмотря на это, обстановка на Северном Кавказе и особенно в районах, охваченных деятельностью Ушурмы, к середине 1786 г. складывалась благоприятно для России, Не только кабардинские князья, но и шамхал тарковский Мухаммед, владельцы и уздени Аксаевской и Андреевской деревень, примыкавшие ранее к Ушурме, обратились к русскому командованию с письмами, в которых заявили: "...просим высочайшего... повеления о даровании нам в преступлениях наших прощения, воображая, что рабы и слуги без прегрешения, а властители без милосердия не бывает"39. Что касается князей Малой Кабарды, по они, за исключением Дола, писали: "К имаму мы не касаемся и никак его не слушаемся"40.
      Итак, если до середины 1786 г, многие феодалы (князья и владельцы) занимали выжидательную позицию, то после соответствующих запросов П. С. Потёмкина и появления его с войсками в Кабарде все они поспешили открыто отмежеваться от Ушурмы и объявить себя преданными сторонниками России.
      Большим ударом для Ушурмы был уход от него двух феодальных владельцев - кабардинца Дола и кумыка Чепалова. Правда, второй несколько раз после декабря 1785 г. вновь возвращался к Ушурме, но Дол был принуждён под давлением русских властей в июле 1786 г. окончательно покинуть Ушурму.
      В своих показаниях князь Дол не пожалел красок, чтобы очернить как самого Ушурму, так и его людей. Он рассказывал, что после поражения в Кабарде отряд Ушурмы "рассыпался по своим домам", что люди его друг друга ловили, грабили и продавали, так что к моменту его ухода он при Ушурме никого "из дальних народов не видал". Нынешней весной Ушурма разглашал, что к нему из Турции и из Ирана будет прислано войско, хотел попрежнему собрать народ, "но никто ему о том не верит и не собирается".
      Сдача и помилование Дола произвели сильное впечатление на сподвижников Ушурмы. В августе 1786 г. полковник Нагель доносил, что кумыки-аксаевцы собрали совещание и под присягой вместе с андреевцами "как владельцы, так и простой народ, согласились принести повинную и просить о помиловании"41. Он пишет, что Ушурму этот народ (кумыки) никогда не считал законоположником и теперь таковым не считает. Ушурма для них тот человек, "который сверх чаяния успел было всех собрать в то время, когда уже частое было негодование".
      Аксаевские и андреевские кадии обратились к коменданту Кизляра Вешнякову с особым письмом, в котором от своего имени и от имени старшин и народа сообщали о раскаянии и о том, что "обещанное нам в прегрешении прощение приняли мы с крайней чувствительностью". В этом письме была сделана попытка объяснить причины, побудившие народ поддержать Ушурму. На первом месте перечислялись частые обиды и притеснения со стороны местных владельцев. "Просили мы запретить отнимать им у нас безвинно скот наш; за воровство же и шалости наложить на творящих оное штраф... Но не видя укрощения, дошли до совершенной крайности и принудительными нашлись, согласясь с другими присягнуть имаму с тем, чтобы разбирались ссоры и тяжбы наши по закону, обидчики от обид и наглостей были удержаны, воры были наказаны, включая притом и то, чтобы быть к России в верности". В заключительной части письма говорилось, что "если угодно будет с имамом примириться, то они, кадии, с усердием это выполнят"42.
      В сентябре 1786 г. с нескольких пунктов на "линии" стали поступать донесения, что все покинули Ушурму и он с несколькими спутниками поехал на Кубань43. Как впоследствии показал сам Ушурма, в это время он действительно ездил на некоторое время за Кубань, к туркам. Об этом же показывал и горец Чаге, уроженец Алды. "Вскоре после возвращения из-под Кизляра Мансур отправился в первый раз в Анапу и оставил его (Чаге) при своём семействе"44. 10 сентября 1786 г. полковник Матцен рапортовал ген. П. С. Потёмкину, что брагунский владелец Арсланбек Мудатов его известил: "...всех возмутительских деревень жители выехали пахать, а также и скот весь из гор выпущен на степь"45.
      В свете этих событий и следует рассматривать предпринятую Ушурмою в октябре 1786 г. попытку добиться амнистии. С этой целью он отправил своего шурина Этту Батырмурзина в русский лагерь. 20 октября Этта дал своё первое показание. Он сообщил, что отправлен Ушурмою тайно с просьбой о прощении. "Он (Ушурма) считает себя избранником бога не для разбоев, но для удержания мусульман от злых дел и шалостей. Однако, те народы брали неволею его (Ушурму) с собой в российские места против войск российских. (Имеется в виду нападение на Кизляр. - Н. С.). Ныне видит он (Ушурма), что те народы на него не смотрят и не слушаются. Он от них спасается, чтобы его не убили или не выдали русским. И для этого просит пощады и помилования". В заключение Этта сказал: "Если он, Ушурма, будет прощён, то ни с какой стороны род татарский (вернее, горский. - Н. С.) не будет делать шалость России, а всех он может от того удержать и будет стараться их успокоить"46.
      На втором допросе, 17 ноября того же года, Этта ответил на поставленные ему вопросы, которые охватывают всю историю выступления Ушурмы, начиная с того, как и почему он "возмечтал себя назвать пророком". Из ответов видно, что Ушурма был саязан с турками. Этта сказал, что в скором времени после объявления Ушурмы пророком к нему прибыл от ахалцихского паши турок с письмами и подарками. После поражения в Малой Кабарде Ушурма бежал к владельцу Долу, от него - к карабулакам и затем в свой аул Алды, "где принят был от народа без того почтения и доверенности, какую они прежде ему чинили". Весною этого года, показал Этта, Ушурма хотел вновь привести в послушание народы и начал требовать с деревень в "аманаты" по десяти человек. Одновременно он условился, чтобы и закубанцы соединились с ним в Кабарде для общего нападения на русские укрепления. В данное время Ушурма народом оставлен и не имеет средств к возобновлению военных действий, но попрежнему себя называет имамом47.
      Показания шурина Ушурмы свидетельствуют о полном провале всех планов Ушурмы. Турецкое покровительство и подарки не помогли, горцы его окончательно покинули. Трудно сказать, чем руководствовался ген. П. С. Потёмкин, когда не принял просьбу Ушурмы о помиловании, требуя безоговорочной юдачи. Этим шагом он только затянул борьбу.
      Наступил 1787 год. Турция собиралась начать войну с Россией. Послы Франции, Швеции и Пруссии наперебой предлагали туркам свои услуги, обещали деньги, флот, вооружение, инструкторов и даже войска. Пока в Константинополе велись сложные дипломатические переговоры, турецкое правительство развивало кипучую деятельность на Кавказе. Полученные от иностранных покровителей деньги щедрой рукой раздавались вместе с халатами, саблями, султанскими фирманами и прочими подарками кавказским ханам и князьям. Рассчитав, что восстание на Кавказе не только затруднит положение русских войск в Грузии, но и отвлечёт часть русских сил от европейского театра военных действий (продолжалась война России со Швецией) и от Крыма, Турция уделила Кавказу особенное внимание. В марте 1787 г. поступило известие от грузинского царя Ираклия о том, что в турецкой крепости Карсе был открыто объявлен султанский фирман о войне с Россией. Сулейман-паша ахалцихский в связи с этим будто бы получил предписание не отпускать находившихся у него для вторжения в Грузию лезгин. В марте 1787 г. турецкие агенты с подарками появились в Дагестане и Кабарде у крупных горских князей.
      В апреле полковник Савельев известил, что из-за Кубани, от суджукского паши, приехал человек с письмом к Ушурме. В его задачу входило помочь Ушурме вновь войти в доверие к горским народам48. Из донесения бригадира Нагеля от 11 апреля видно, что Ушурма говорил своим близким людям о прибытии к нему войск от турок, а также от аварского хана, шамхала и уцмия. Это известие, однако, не произвело никакого впечатления на горцев. Более того, они посылали нарочных и к шамхалу и к уцмию справиться о том, готовы ли те оказать Ушурме помощь, и "всюду нашли его обман". Но такое отношение горцев не остановило Ушурму; он заявил, что разорит всех приверженцев русских.
      В мае - июне 1787 г. Ушурма развивал усиленную агитационную деятельность, проводил собрания в горских аулах, настаивая на необходимости собрать новое войско якобы для защиты имущества горцев от русских войск. Такое собрание было проведено и в его родном ауле Алды, но жители "разошлись, ни в чём не согласясь; колеблются, потеряв к обманщику веру"49. Тогда Ушурма обратился к горцам с особым посланием, в котором сделал попытку поднять их, используя сугубо религиозную аргументацию. "Да будет всем ведомо, - писал Ушурма, - что в день пятницы намерен я итти на брань с беззаконными, почему приглашаю вас непременно в пятницу ко мне съехаться. Ибо, как писано в Коране, когда мусульмане начнут бой с неверными в пятницу; то беззаконных одолеют"50, и т. п.
      Но не помогли и эти религиозно-демагогические воззвания. В мае 1787 г. все горцы, жившие в области, простиравшейся до р. Сунжи, в том числе и жители аула Алды, начали пахать землю51. Это был признак их отхода от Ушурмы.
      Наконец 3 июля 1787 г. было получено секретное донесение от старшины Кайтуко Бакова о том, что весь народ от Ушурмы разошёлся по домам, а сам он вот уже четыре дня как скрылся из своего аула Алды. Было установлено, что 5 июля 1787 г. Ушурма переправился через Кубань и находился в доме владельца Камамета Мансурова, на реке Большой Инжик.
      Сведения, поступившие из различных кумыкских и других горских аулов, подтверждали, что горцы довольны бегством Ушурмы.
      Ушурма окончательно дискредитировал себя своей протурецкой, враждебной России деятельностью, которая не нашла поддержки у горских народов. Это произошло прежде всего потому, что трудящиеся горцы поняли, что Ушурма ничего не может им дать.
      Бегство Ушурмы за Кубань не было следствием его желания покончить с пророческой деятельностью и отказаться от антирусской политики. Напротив, Ушурма был призван турками за Кубань для осуществления активной антирусской деятельности среди закубанских и ногайских племён. Турки полагали, что отсюда Ушурма сумеет установить связь с горцами и в качестве имама сможет руководить их борьбою против России.
      Накануне войны с Россией Турция рассматривала Закубанский край как удобный плацдарм для вторжения в Кабарду и разгрома "Кавказской линии". С этой целью наряду с регулярными войсками которые могли быть двинуты на Кавказ, турецкое правительство возлагало большие надежды на закубанцев и их враждебное отношение к русским.
      Ушурма был нужен туркам для того, чтобы, спекулируя на религиозном фанатизме и высоком звании имама и пророка, объединить под его руководством закубанские племена и бросить их против русских.
      Начиная с 16 июля 1787 г. к русскому командованию систематически стала поступать информация о выступлениях Ушурмы с религиозными наставлениями, в которых он пытался внушить каждому своему последователю, что тот обязательно победит 10 русских. Турки поощряли и направляли эту деятельность Ушурмы, получившего к этому времени от султана официальное разрешение на звание имама.
      Очутившись за Кубанью, Ушурма, по приказу турок, вёл оживлённую переписку с горскими и кабардинскими единомышленниками. В Андреевской и других горских деревнях были получены письма, в которых Ушурма просил всех правоверных мусульман быть единодушными и строго следовать его наставлениям. Тут же Ушурма сообщал, что закубанские народы якобы почитают его как имама. Ушурма заявил, что после того как получит от турок войско и снаряды, немедленно прибудет на Северный Кавказ "защищать народ от русских". Докладывая об этих письмах, бригадир Нагель замечал, что, по его представлению, горцы всё ещё якобы верили этим обещаниям о турецкой помощи и письма Ушурмы волновали народ52.
      Народ боялся Ушурмы, который мог придти вместе с крымцами и всех разорить; поэтому горцы поспешили убрать с полей просо. Правда, добавлял Нагель, среди горцев есть и такие, которые Ушурме не верят и вообще сомневаются в том, что он вновь здесь появится53. В другом рапорте Нагеля, от 10 августа, говорится, что в новом письме Ушурма просил горцев потерпеть с месяц и не давать России никакого обещания и не быть ей верными54. Из этой переписки видно, что Ушурма был хорошо осведомлён о времени открытия военных действий против России, которые точно начались через месяц, в сентябре 1787 года.
      Одновременно с письмами Ушурмы на Северном Кавказе появилась новая партия турецких агентов. Командующий Каспийской флотилией капитан- Шишкин донёс, что к Фет-Алихану дербентскому прибыли агенты из Турции с богатыми подарками, в том числе саблей, осыпанной дорогими камнями. Это якобы для того, чтобы хан не пропускал русские "войска в Иран55. О появлении турок в количестве 60 человек у шамхала Бамата доносил 18 августа 1787 г. новый комендант Кизляра, Грызлов56. Турецкие агенты вели на Северном Кавказе усиленную агитацию, стараясь доказать ханам и князьям, что они, как единоверцы, обязаны держать сторону мусульман, т. е. турок, а не русских. Уговаривая шамхала Бамата принять турецкую сторону, агенты заявляли, что вот "Ушурма - последний в народе человек - мог сделать такое замешательство, что русские, сколько ни грозили народам, но ничего сделать не могли, старались его иметь (лоймать. - Н. С.), и то не удалось". Указав на то, что русские не могут расправиться с закубанцами, турки делали вывод, что "и вам, конечно, ничего сделать они (русские. - Н. С.) не в состоянии"57.
      Вся эта агитация, включая и письма Ушурмы, не оказала серьёзного влияния на события. За исключением нескольких горских и кабардинских князей, старшин и узденей, известных своими симпатиями к Турции, горцы Северного Кавказа к началу русско-турецкой войны 1787- 1791 гг. в своей массе не проявляли желания сотрудничать с турками, не верили в их "спасительную" роль.
      Обосновавшись за Кубанью, Ушурма открыто стал сотрудничать с турками. 20 - 22 сентября 1787 г. Ушурма во главе закубанских и ногайских орд, поддержанный турками, имел несколько столкновений с русскими войсками между реками Урупом и Лабой, но был разбит.
      Вторично он был разбит на р. Урупе в октябре того же года и вынужден был оставить военную карьеру; турки отправили его в Суджук-Кале.
      Когда в 1788 г. ген. Текелли подошёл со своим отрядом к Анапе, он узнал, что Ушурма уже находился там. С этого времени и вплоть до падения Анапы в 1791 г. Ушурма оставался в этой крепости. Турки, видимо, решили использовать его исключительно как религиозного агитатора. От его имени рассылались из Анапы во все концы Кавказа воззвания, в которых Ушурма, ссылаясь на своё звание имама, требовал от мусульман "встать на защиту ислама", т. е. на сторону турок. На этом новом поприще турецкого агента в Анапе Ушурма провалился так же, как он провалился на Северном Кавказе.
      После взятия войсками ген. Гудовича Анапы находившегося там Ушурму как важного пленника срочно направили в Петербург. Граф А. Безбородко в записке от 26 июля 1791 г. на имя обер-секретаря Тайной экспедиции С. И. Шешковского сообщил, что Екатерина II не считает Ушурму "как сущего развратителя народов закубанских и кавказских" за военнопленного. Она приказала допросить "о всех его похождениях и всех действиях его". В соответствии с этим распоряжением Ушурма и был несколько раз допрошен в Тайной экспедиции. Судьба его была определена секретным рескриптом Екатерины II от 15 октября 1791 г. на имя полковника Колюбакина, коменданта Шлиссельбургской крепости. В этом рескрипте сказано, что ших (шейх) Мансур возмущал горские народы против России, а после начала войны с Турцией "разные ко вреду нашей империи делал покушения".
      Находясь для допроса в Петербургской крепости, Ушурма, как сказано "в рескрипте, "поразил ножом караульного, за что и скован в железо". В таком состоянии он и был препровождён с Шлиссельбургскую крепость "на безысходное в ней пребывание". В крепости было приказано снять с Ушурмы цепи, но иметь строгое за ним наблюдение, "дабы от него побегу или какого зла учинено не было".
      13 апреля 1794 г. комендант Шлиссельбургской крепости Колюбакин донёс в Тайную экспедицию о болезни и смерти Мансура58.
      ***
      Деятельность Ушурмы (шейха Мансура) охватывает относительно большой период - с марта 1785 г. по июнь 1791 года. Он выступал среди различных горских народностей и на сравнительно большой территории - от р. Сунжи и Терека до Кубани. На всём протяжении своей деятельности он выступал как проводник турецкой захватнической политики на Кавказе.
      Первый период деятельности Ушурмы показал, что он не ошибся в своих расчётах на поддержку горцев. Но горцы ошиблись в Ушурме, приняв его на первых порах за своего вождя. Отсталых горцев толкала к Ушурме колониальная политика царизма, бесконечные конфискации и контрибуции; их прельщала его враждебная России пропаганда и призыв к борьбе против казикумухов и карабулаков; что касается находившихся в условиях феодально-крепостнической эксплуатации кумыков и кабардинцев, то они на первом этапе хотели пойти в его лагерь в надежде добиться под его руководством облегчения своего тяжёлого положения. У него думали найти справедливое разрешение спора с эксплуататорами за землю, за скот.
      Но Ушурма не оправдал надежд простых людей, потому что действовал не в их интересах, а в интересах Турции и тех кавказских феодалов, старшин и мулл, которые предпочитали жить под эгидой турецкого султана. Ушурма проповедовал ислам, который далеко ещё не получил распространения на Северном Кавказе. Попытка объединения горцев под флагом ислама на борьбу против России не встретила с их стороны сочувствия, его требование строгого выполнения предписаний шариата вызвало упорное противодействие.
      Ушурма не стал на путь отмены налогов и обременительных повинностей, в том числе и накладываемых законами шариата; он не выступил против феодалов - главных угнетателей и классовых врагов кумыков и кабардинцев; он не пытался обуздать старшин и кадиев различных горских племён, не задавался целью сделать земли, пастбища, леса, воду свободными и доступными каждому горцу.
      Идея равенства, которая почти всегда в той или иной форме проповедуется в крестьянских движениях, совершенно отсутствовала в выступлениях Ушурмы и его сообщников. Всё это свидетельствует о том, что "поднятое Ушурмой движение не имело ничего общего с крестьянским прогрессивным движением.
      Вспомним, какую роль идее равенства в крестьянском движении отводил В. И. Ленин: "При борьбе крестьян с крепостниками-помещиками самым сильным идейным импульсом в борьбе за землю является идея равенства, - и самым полным устранением всех и всяких остатков крепостничества является создание равенства между мелкими производителями. Поэтому идея равенства является самой революционной для крестьянского движения идеей не только в смысле стимула к политической борьбе, но и в смысле стимула к экономическому очищению сельского хозяйства от крепостнических пережитков"59.
      Вместо борьбы за землю, борьбы с эксплуататорами и осуществления идеи равенства Ушурма призывал к вооружённому выступлению против России. Подобная политическая программа не отвечала первоочередным, насущным интересам горцев. Вот почему она и не могла поднять их на борьбу. Правда, в начале выступления Ушурмы кумыки, часть кабардинцев и других горцев, увидя в его воззваниях и проповедях сигнал к восстанию, пошли за ним, мечтая прежде всего о борьбе со своими угнетателями-феодалами.
      Но Ушурма, действуя в интересах султанской Турции, не был способен защищать требования простых горцев и не смог возглавить их классовой борьбы. Без всяких колебаний он принял сторону группы феодалов и князей, мечтавших об установлении на Кавказе турецкого режима, о подчинении султанской Турции. Его выступление было типичным реакционным восстанием, направляемым иностранной рукой.
      Неудача Ушурмы вовсе не отбила охоту у Турции и её европейских подстрекателей к продолжению подрывной деятельности на Кавказе. Однако из факта равнодушного отношения горцев к пропаганде шариата и быстрой потери Ушурмою религиозного авторитета среди горцев, повидимому, были сделаны некоторые выводы.
      Мусульманские круга в XIX в. стали на путь создания на Кавказе особой религиозно-политической организации - мюридизма. Созданная в интересах захватнической политики Турции в качестве её агентуры на Кавказе, слепо преданная своему имаму, эта организация мюридов должна была насаждать с оружием в руках ислам и его лозунги "священной войны" с неверными (т. е. с русскими) и прививать народам Кавказа ненависть ко всему русскому. Её политическая задача состояла в том, чтобы поднять движение горцев против России и подчинить его захватническим интересам Турции и стоявшей в то время за её спиной Англии.
      С особой силой, как показал М. Д. Багиров60, реакционный мюридизм развернулся на Кавказе под руководством Шамиля, который, опираясь на своих мюридов и англо-турецкую поддержку, возглавил реакционное и националистическое движение, окончившееся полной неудачей.
      Анализируя причины неудачи Шамиля, выдающийся русский революционный демократ Н. А. Добролюбов в 1859 г. писал: "Под Шамилем была им (горцам. - Н. С.) уж плохая свобода. Наибы его действовали очень произвольно, грабили и наживались; а он, говорят, очень часто смотрел на это сквозь пальцы. Уважение к себе поддерживал он более страхом, нежели любовью; палач был при нём неотлучно, и казни были беспрестанны". И далее: "Управление Шамиля казалось тяжело для племён, непривыкших к повиновению, а выгод никаких от этого управления они не находили. Напротив, они видели, что жизнь мирных селений, находящихся под покровительством русских, гораздо спокойнее и обильнее. Следовательно, им представлялся уже выбор - не между свободой и покорностью, а только - между покорностью Шамилю, без обеспечения своего спокойствия и жизни, и между покорностью русским, с надеждою на мир и удобства быта. Само собою разумеется, что рано или поздно выбор их должен был склониться на последнее"61. В заключение Н. А. Добролюбов говорит: для того, чтобы больше не появлялись личности, подобные Шамилю, и чтобы они не имели никакого успеха, "нужно одно: чтобы, вследствие гуманного и справедливого управления, горные племена не нуждались более в подобных деятелях"62.
      По мере ослабления в XIX в. турецкого военно-феодального государства, поражений его во внешних и внутренних войнах в этой стране широко развернулось национально-освободительное движение угнетённых народов, в том числе и исповедовавших общую с турками мусульманскую религию. Для борьбы с возраставшим национально-освободительным движением в Турции были использованы идеи панисламизма, при помощи которого султаны пытались не только удержать, но, и укрепить своё господство. Выступая в качестве защитников ислама, панисламисты проповедовали захватническую политику и пытались распространить власть султана-халифа на народы, исповедовавшие ислам, но не входившие в его империю, в том числе и на народы Кавказа.
      Так, в эпоху империализма под лозунгами панисламизма проводилась открытая захватническая политика с целью насаждения власти отсталой, разлагавшейся феодальной Турции, равно как и укрепления власти всевозможных ханов, беков и мулл, являвшихся агентурой султана в соседних странах. Верным союзником и покровителем панисламизма являлся германский империализм, стремившийся использовать отсталую Турцию и её панисламиетские идеи в своих захватнических целях накануне и в годы первой мировой войны.
      Вскрывая сущность панисламизма, В. И. Ленин указывал на "необходимость борьбы с панисламизмом и подобными течениями, пытающимися соединить освободительное движение против европейского и американского империализма с укреплением позиции ханов, помещиков, мулл и т. п."63.
      Засылаемые на Кавказ турецкие агенты, муллы и агитаторы вели под вывеской панисламизма самую неприкрытую пропаганду за признание авторитета Турции и турецкого султана-халифа, за разжигание вражды кавказских народностей к России, содействуя тем самым их отчуждённости и замкнутости.
      Англо-французский империализм в союзе с реакционной Турцией, поставив ислам на службу своим захватническим целям, являлся самым опасным и жестоким врагом народов Кавказа.
      Примечания
      1. Донесение Булгакова Екатерине II от 15(26) февраля 1785 года. Сборник Русского исторического общества (РИО). Т. 47, стр. 138 - 140.
      2. Центральный государственный архив древних актов (ЦГАДА). Разр. XXIII, д. 13, ч. 10, л. 36.
      3. Там же, лл. 234 - 235.
      4. Там же, л. 242.
      5. Там же, лл. 486 - 494.
      6. М. Багиров. К вопросу о характере движения мюридизма и Шамиля. Журнал "Большевик", N 13 за 1950 г., стр. 24.
      7. ЦГАДА. Разр. VII, д. 2777, лл. 9 - 18.
      8. Там же.
      9. Там же. Разр. XXVIII, ч. 18, л. 259.
      11. ЦГАДА. Разр. VII, д. 2777. "О бунтовщике кавказском чеченце ших Мансуре, отправленном в Шлиссельбург на заточение", лл. 1 - 44. Из этих показаний следует, что Ушурма был у турок в Анапе дважды: в конце 1785 г. (после поражения под Кизляром) и в 1786 году. В третий раз и окончательно Ушурма бежал к туркам 5 июня 1787 года. Что касается Батал-паши, то его войска были разбиты русскими войсками 30 сентября 1790 года. Таким образом, показания Ушурмы в этой части неверны.
      12. О восстании шейха Мансура имеется небольшая литература как дореволюционная, так и советская. Однако за исключением общих фактологических трудов по Кавказу Буткова и Дубровина, вся эта литература тенденциозна и порочна. Большинство дореволюционных авторов (Потто, Лавров, Прозрителев и др.) так или иначе разделяют занесённый из иностранной литературы взгляд на шейха Мансура, как на авантюриста, монаха католического ордена "братьев-проповедников", по имени Джиованни Батиста Биэтти (?!), который якобы поднял горцев против России и после ареста в Анапе был сослан в Соловки (?!), откуда сумел переслать в Италию свой дневник, о чём и сообщалось в итальянской и французской печати во второй половине XIX века. Этой легендой увлёкся и советский писатель А. Виноградов, написавший книгу "Шейх Мансур". Другие авторы (В. Скитский, З. Шерипов), написавшие в 30-х годах специальные работы о шейхе Мансуре, полностью разделяют порочную концепцию М. Н. Покровского и его "школы". У них шейх Мансур выступает как революционный крестьянский вождь, поднявший знамя национально-освободительной борьбы против России (?!). Следует особо отметить, что ещё в 1929 г. в Дагестане был издан на думском языке труд Гасана Алкадари "Асари-Дагестан", написанный в 1891 г., в котором прямо и определённо говорится о Мансуре как о турецком агенте, посланном султаном Абдул-Хамидом I, чтобы привлечь мусульман Кавказа к священной войне против России.
      13. ЦГАДА. Разр. XXVIII, д. 13, ч. 17, лл. 111 - 112.
      14. Там же, ч. 12, л. 493.
      15. Там же, ч. 15, л. 94.
      16. ЦГАДА. Разр. XXVIII, ч. 15. л. 100.
      17. Там же. Разр. XXIII, д. 13; ч. 12, л. 261 об.
      18. ЦГАДА. Разр. XXIII, д. 13, ч. 10, лл. 143 - 144.
      19. Там же, лл. 144 - 145.
      20. Там же, л. 258.
      21. Там же, л. 372.
      22. Там же, л. 392.
      23. ЦГАДА. Разр. XXIII, д. 13, ч. 10, лл. 250 -251.
      24. Там же, л. 177.
      25. ЦГАДА. Разр. XXIII, ч. 10, л. 447.
      26. Там же, л. 426.
      27. Там же, л. 161.
      28. Там же, лл. 234 - 235.
      29. ЦГАДА. Разр. XXIII, ч. 11, л. 70.
      30. Там же, ч. 10, л. 364.
      31. Там же, ч. 11, л. 204.
      32. ЦГАДА. Разр. XXIII, ч. 16, л. 42.
      33. РИО. Т. 47, стр. 179 - 181 (французский текст и русский перевод).
      34. Под Дагестаном турки обычно понимали также и земли, примыкавшие к Дагестану, вплоть до Терека.
      35. ЦГАДА. Разр. XXIII, ч. 17, л. 38.
      36. ЦГАДА. Разр. XVIII, ч. 17, лл. 73 - 74.
      37. Там же, л. 73.
      38. Там же, Разр. XXIII, ч. 18, л. 208.
      39. Там же, ч. 12, л. 261.
      40. Там же, л. 194.
      41. ЦГАДА. Разр. XXIII, ч. 18, л. 257.
      42. Там же, ч. 12, л. 329.
      43. Там же, ч. 14, л. 206.
      44. Там же. Разр. VII, д. 2788 "О четырёх кавказских горцах, бывших сообщниками ших Мансура", лл. 6 - 11.
      45. Там же, ч. 14, л. 43.
      46. ЦГАДА. Разр. XXIII, ч. 14, л. 459.
      47. Там же, ч. 15, лл. 146 - 151.
      48. ЦГАДА. Разр. XXIII, ч. 22, л. 114.
      49. Там же, л. 135.
      50. Там же, ч. 20, л. 382 (подлинника в деле нет).
      51. Там же, ч. 22, л. 270.
      52. ЦГАДА. Разр. XXIII, ч. 23. лл. 312 - 313.
      53. Там же, л. 335.
      54. Там же, л. 374.
      55. Там же, л. 363.
      56. Там же, л. 395.
      57. Там же, ч. 24, лл. 3 - 4.
      58. ЦГАДА. Разр. VII, д. 2777, л. 44.
      59. В. И. Ленин. Соч. Т. 12, стр. 317. 4-е изд.
      60. М. Багиров. Указ. соч., стр. 25 и сл.
      61. Н. Добролюбов. Полное собр. соч. Т. IV, стр. 155. М. 1937.
      62. Там же, стр. 156.
      63. В. И. Ленин. Соч. Т. XXV, стр. 289. 3-е изд.
    • Корецкий В. И. Смерть Грозного царя
      By Saygo
      Корецкий В. И. Смерть Грозного царя // Вопросы истории. - 1979. - № 9. - С. 93-103.
      18 марта 1584 г. 53 лет от роду внезапно за игрой в шахматы умер царь Иван IV. Официальная версия смерти Грозного возникла вскоре после его кончины. Это был вопрос жгучий, тесно связанный с политической борьбой, сразу же вспыхнувшей в правящих верхах. Первые следы этой версии налицо уже в летописных отрывках, относящихся к началу царствования Федора Ивановича и призванных продолжить официальную летопись, работа над которой была прервана во время опричнины. О смерти Грозного в них говорится в связи с венчанием Федора на царство. В отрывках, продолжающих список так называемой Александро-Невской летописи, под миниатюрой с изображением венчания Федора на царство 31 мая помещен текст его обращения к митрополиту, властям и боярам: "Судом божиим отец наш, блаженные памяти великий государь царь и великий князь Иван Васильевич всеа Росия самодеръжец, оставль земное царьство и приим ангельский образ и отъиди на небесная, а меня, сына своего, благословил всеми своими великими государьствы Российскаго царьствия"1. В речи Федора после венчания на царство та же версия представлена в еще более развернутом виде2. Настойчиво повторяемая версия о прижизненном пострижении умирающего Ивана IV и благословлении им Федора была вложена в уста митрополита Дионисия и царицы Ирины, что свидетельствовало о ее злободневности3. Тот факт, что официальная версия возникла рано, подтверждается и соборным приговором об отмене тарханов от 20 июля 1584 г., где она также воспроизведена: "Божьим судом великий государь, блаженные памяти благочестивый царь и великий князь Иван Васильевич всеа Русии, во иноцех Иона, оставль земное царство, отъиде в небесное царство; а по благословенью отца своего, великий государь, благочестивый царь и великий князь Феодор Иванович всеа Русии самодержец взем скифетр Российского царствия"4.
      Наиболее четко официальная версия была сформулирована патриархом Иовом в "Повести о честном житии царя и великого князя Федора Ивановича всея Руссии", где смерть Ивана IV ошибочно датируется 19 марта. "Благоверный царь и великий князь Иван Васильевич всеа Русии, - говорилось в "Повести", - преиде в пятьдесят третьее лето возраста своего, случися ему велия болезнь, в ней же проувидев свое к богу отшествие, восприят великий ангелъский образ и наречен бысть во иноцех Иона, и по сем вскоре остави земное царьство, ко господу отъиде лета 7092 (1584-го) марта в 19 день; и по преставлении своем вручив превеликий скифетр Росийскаго самодержавного царствия и свой великий царьский престол предаст благородному сыну своему благочестивому и христолюбивому царю и великому князю Федору Ивановичи) всеа Русии"5. Эта версия, иногда вплоть до ошибки в дне смерти Ивана IV, была воспринята авторами сказаний о "Смутном времени"6. Повторил ее архиепископ Арсений Элассонский, прижившийся на Руси грек: Грозный "оставил царствие сыну своему Федору еще при жизни и постригся в монахи"7. В несколько измененном виде фигурирует она и в "Новом летописце", составленном при дворе патриарха Филарета в 1630 году. В нем говорится, что после того, как Иван IV увидел знамение на небе, предвещавшее ему, по его толкованию, смерть, он "мало время спустя, тое же зимы впаде в недуг в тяжек и узнав свое отшествие к богу и повеле митрополиту Деонисию себя постричи, и нарекоша имя ему Иона. На царство же Московское благослови царствовати сына своего царевича Федора Ивановича, а сыну своему меншему царевичю Дмитрею Ивановичи) повеле дать удел град Углеч со всем уездом и з доходы. Сам же отдаде душу свою к богу марта в 18 день, на память святаго отца нашего Кирила Еросалимского"8.
      Итак, согласно официальной версии, смерть Грозного была естественной; Царь, впав в тяжкую болезнь и предчувствуя свою скорую кончину, приказал (по известию "Нового летописца", самому митрополиту Дионисию, что не соответствовало действительности) постричь себя в монахи, очевидно, отдав последние распоряжения о престолонаследии и устроении государства: Федора, как старшего сына, благословил на царство, а младшему Дмитрию выделил удел. Эту версию без каких-либо сомнений приняли Н. М. Карамзин и С. М. Соловьев9. Она прочно вошла в литературу.
      Только С. Б. Веселовский, глубокий знаток эпохи Ивана IV, писал о "темных слухах", будто царь был задушен своими любимцами - Б. Бельским и Б. Годуновым, и полагал, что "ничего невероятного в этом нет"10. Оброненное мимоходом замечание о насильственной смерти Грозного от рук приближенных не получило развития ни в трудах С. Б. Веселовского (к возможности проверки этой версии он относился скептически), ни в исторических работах, писавшихся после него. Автор последнего по времени биографического очерка о Грозном отвергает подобное предположение, относя его на счет легенд, сочиненных после кончины царя11. Однако выявленные в последние годы источники, прежде всего летописные, заставляют отнестись к этой версии с гораздо большим вниманием.
      В "Московском летописце" наряду с официальной впервые в истории русского летописания встречается и неофициальная версия смерти Ивана IV. Наличие в "Московском летописце" сразу двух версий смерти Грозного объясняется сложным составом летописца, механическим соединением в нем двух видов источников - разрядных записей частной редакции дворян Яновых и фрагментов митрополичьего летописания второй половины XVI века. Для первого из них характерны неверная дата смерти Ивана IV и отсутствие указания на его насильственную смерть: "Лета 7089 (1581)-го в великий пост в четвертую суботу преставися царь и великий князь Иван Васильевич всеа Русии, был на государстве многа лет, а был женат 7-ма браки". Далее приводится перечень жен Грозного и детей от них с краткими упоминаниями о дальнейшей судьбе тех и других. Про последнего сына Грозного, царевича Дмитрия, сказано: "После отца остался полутора года, дан был ему в удел и с матерью Углечь, а как достиг 9-го году, заклан бысть, яко агня незлобливо умышлением Борисовым, а царица, пострижена, во иноцех Марфа"12. Значит, приведенное известие о смерти Грозного было составлено после 1591 г., скорее всего в начале XVII в., когда Б. Годунов был официально обвинен в гибели царевича Дмитрия. Отсюда и ошибка в дате смерти Ивана IV - в летописце указан 1581 год. Отнести это известие к разрядным записям Яновых следует потому, что перед ним идет рассказ о посылке воевод против татар и черемисы (мари) на луговую сторону Волги с известием о ранении в голову копьем Ф. О. Янова: в "Государевом разряде"13 это сообщение отсутствует.
      Переход в "Московском летописце" ко второму источнику выявляется довольно определенно словами: "Царю бо Ивану вскоре преставльшуся". Между тем выше уже сообщалось о смерти Грозного. Наибольший интерес представляет дальнейший текст, в котором со ссылкой на какой-то источник говорится об отравлении Ивана IV кем-то из его ближайшего окружения: "Нецыи же глаголют, яко даша ему отраву ближние люди. И духовник ево Феодосей Вятка возложил на него, отшедшаго государя, иноческий образ и нарекоша во иноцех Иона"14. Затем рассказывается о первенствующей роли митрополита Дионисия в деле наречения нового царя, приводятся его наставления растерявшемуся Федору Ивановичу и т. п. Во всем этом виден современник, близкий к Дионисию и проводивший его точку зрения на происшедшие события.
      Повествуя о кончине Грозного, "Московский летописец" сохранил такую живую деталь: мертвого царя, вопреки, православному обряду, постригает его духовник Феодосий Вятка - фигура известная в русской истории второй половины XVI века. Духовник Ивана IV (вероятно, с 1564 г.), он являлся ближайшим доверенным лицом царя по церковным вопросам со времен опричнины. О Вятке, находившемся в день кончины царя при нем, говорится и в Утвержденной грамоте об избрании на царство Б. Годунова15, но там это духовное лицо наделяется уже другими функциями, нежели в "Московском летописце".
      Накануне смерти Грозного царский дворец жил обычной жизнью. "В канун государева преставленья" (17 марта. - В. К.) дворовый служилый человек Тимофей Хлопов "взял к государеву делу два полотна тверских", как брал он полотняные простыни и 9 марта 1584 года16. Иван IV собирался идти в баню. За день до смерти, как явствует из посольских книг, "царь и великий князь Иван Васильевич всеа Русии" "велел литовскому послу Льве Сапеге", задержанному до того в Можайске, "быти к Москве", собираясь дать ему аудиенцию17. Таким образом, и политическая и бытовая жизнь Грозного шла по проторенной колее. Между тем, если верить "Московскому летописцу", уже созрел заговор, в результате которого Иван IV был отравлен "ближними людьми". Царь, столь сильно заботившийся о покаянии в своих грехах, заблаговременно готовивший схимническую одежду, за много лет вперед определивший место своего погребения в Архангельском соборе18, умер внезапно, без покаяния и причастия, пострижению подверглось его бездыханное тело.
      Из русских писателей начала XVII в. о насильственной смерти Ивана IV сообщает Иван Тимофеев. Этот наблюдательный, хорошо осведомленный дьяк составил свой "Временник", где судил царей и подданных за их поступки, болел за судьбы родины. Грозного он не любил, осуждал его за безудержный гнев и за то, что он был скор на расправу. Кончину его Тимофеев описал так: "Жизнь же яростиваго царя, глаголют нецыи, преже времени ближний сего зельства его ради сокращения угасиша: Борис, иже последи в Росии царь бысть, сложившийся купно з двема в тайномыслии о убиении его с настоящим того времени царевем приближным возлюблюником неким, глаголемым Богданом Бельским"19.
      Обстоятельства убийства Грозного изложены во "Временнике" подробнее, чем в "Московском летописце". Во-первых, раскрывается, кто лее были эти "ближние люди": на жизнь царя покушались три человека из его окружения (Б. Годунов, Б. Бельский, имя третьего их сообщника не названо). Во-вторых, указываются причины, толкнувшие их на убийство: "зельства его ради сокращения". Как и в "Московском летописце", во "Временнике" сделана отсылка к какому-то источнику: "глаголют нецыи".
      Кто же был третьим участником покушения на жизнь Грозного? Его имя названо в "Записках" И. Массы, голландского купца, долго жившего в России и связанного с Романовыми и проромановскими кругами московского посада. Масса пишет, что Иван IV "умер ранее, чем предполагал: день от дня становясь все слабее и слабее, он впал в тяжкую болезнь, хотя опасности еще не было заметно; и говорят, один из вельмож, Богдан Бельский (Bogdaen Belsci), бывший у него в милости, подал ему прописанное доктором Иоганном Эйлофом (Johan Eyloff) питье, бросив в него яд в то время, когда подносил царю, отчего он в скорости умер; так ли это было, известно одному богу, верно только то, что вскоре царь умер"20.
      Первые документальные известия об Эйлофе относятся к 1581 г., когда он был под началом Б. Я. Бельского, ведавшего в последние годы правления Ивана IV не только политическим сыском, но и докторами и аптекарями. В архиве Разрядного приказа сохранились отрывки документации Аптекарского приказа, относящиеся к концу XVI века. Из них явствует, что 19, 23 сентября и 2 декабря 1581 г. под наблюдением Бельского "доктор Иван" (Эйлоф. - В. К.) приготовлял различные лекарства21. Таким образом, Эйлоф находился в непосредственном подчинении у Бельского, и через руки последнего проходили все лекарства. Даты приготовления лекарств показывают, что Эйлоф уже проживал в России, когда разгневанный царь жестоко избил своего сына Ивана, а это значит, что он мог наблюдать кончину царевича в Александровской слободе, находясь там при Грозном в качестве его медика. К тому времени Эйлоф уже пользовался определенным влиянием при дворе, ибо, стараясь возбудить царя против главы католической церкви - папы, попортил немало крови папскому легату Антонио Поссевино, приехавшему мирить Ивана IV с польским королем Стефаном Баторием22.
      Эйлоф не только занимался врачеванием и политикой, но и не был чужд коммерции. Он осуществлял крупные торговые операции. В царской грамоте (июль 1582 г.) датскому королю Фредерику II отмечалось, что датские пираты захватили направлявшийся в Россию корабль Эйлофа и плывших на нем его сына и зятя. "А отец его, Иван Илф, - говорилось в грамоте, - дохтор при дворех нашего царьского величества предстоит перед нашим лицем; а сын его Домьян и зять ехали к нам в наше государьство"23. Другой корабль Эйлофа тогда же благополучно прибыл в устье Северной Двины и в июле 1582 г. снова вышел в море, груженный товарами24.
      Небезынтересно отметить, что вскоре после смерти Ивана IV Б. Я. Бельский был отправлен в ссылку в Нижний Новгород, а Эйлоф выслан за пределы Российского государства. В августе 1584 г. он сообщил кардиналу Ю. Радзивиллу о резких разногласиях между Н. Р. Юрьевым, возглавлявшим тогда русское правительство, и кн. И. Ф. Мстиславским, который якобы склонялся в сторону Польши. В донесении по этому поводу в Ватикан И. Эйлоф (Giovanni Ailoff) назван "фламандским доктором, очень богатым человеком, который долго служил врачом при умершем князе (Иване IV. - В. К.), и теперь, освобожденный от этой работы, оказался в Ливонии"25. Сын И. Эйлофа был оставлен в России в качестве заложника26, очевидно, затем, чтобы словоохотливый доктор остерегался болтать о том, что довелось ему узнать, находясь при дворе Грозного, в частности, и о его кончине.
      Однако версия о насильственной смерти царя получила хождение в польских правящих кругах. Об этом свидетельствуют "Записки" гетмана Ст. Жолкевского, где вина за смерть Ивана IV и Федора Ивановича возлагается на Б. Годунова: "Он лишил жизни и царя Ивана, подкупив английского врача, который лечил Ивана, ибо дело было таково, что если бы он его не предупредил, то и сам был бы казнен с многими другими знатными вельможами: казнь подданных не была новостью для царя Ивана, ибо от начала мира не было тирана подобного ему"27.
      Версия о гибели Грозного от рук его ближайшего окружения фигурирует и в записках французского офицера, входившего в состав корпуса Я. Делагарди. Опубликованные в XIX в. сначала в Париже, а затем в России, они вполне согласуются с приведенными выше свидетельствами русских и иностранных современников. П. Делавиль писал, что наряду с Годуновым и Бельским в покушении принимал участие придворный медик Ивана IV Жан Нилос (Jean Nilos)28. Поскольку Делавиль подчас неправильно передает фамилии и географические названия ("Bolotvico" вместо "Bolotnikov", "Kriska Otreka" вместо "Otrepiev" и т. п.), то можно предполагать, что Jean Nilos - это и есть Иоганн Эйлоф. Делавиль правильно передал имя доктора, но исказил его фамилию.
      При анализе текста "Временника" и "Нового летописца" обнаруживаются сходство ряда приведенных в них известий и даже текстологические параллели. Оказывается, многие свидетельства этих памятников, в том числе записи о насильственной смерти Грозного, восходят к "Истории" монаха Иосифа, келейника патриарха Иова, его доверенного лица, посвященного во многие тайны придворной жизни и внутренней политики Российского государства. "История Иосифа" была использована В. Н. Татищевым в "Истории Российской", в подготовительных материалах к ней - "Выписке", посвященной событиям "Смутного времени"29. К сожалению, "История Иосифа" после смерти Татищева погибла во время пожара в его подмосковном имении вместе с другими его книгами и рукописями. В "Выписке" же имеется поразительное сообщение: "Другие сказывают, якобы Бельской отцу духовному в смерти царя Иоанна и царя Федора каялся, что зделал по научению Годунова, которое поп тот сказал патриарху, а патриарх царю Борису, по котором немедленно велел Бельского, взяв, сослать. И долго о том, куда и за что сослали, никто не ведал"30. На первый взгляд столь компрометирующее Бельского и Годунова заявление представляется невероятным. Интриган, хорошо изучивший жизнь и нравы царского двора, Бельский не мог не знать, что его разоблачение обязательно дойдет до царя Бориса.
      Но надо представить себе обстановку, в которой оно было сделано. В 1600 г. Бельский был послан строить Царев-Борисов на южной окраине России и подвергся опале. Согласно "Новому летописцу", он был оговорен перед Годуновым, отстранен от должности и привезен в Москву. Вместе с ним пострадали и его приближенные31. И. Тимофеев пишет об оговоре Бельского перед Годуновым: "И оттуду оному (Б. Годунову. - В. Е.) нанесением лжесловне оклеветавше сего (Б. Бельского. - В. К.), соткмиша бо и к пребольшему желанием царства готову бывшу о сем в самоцарюющем мнению нань"32. Следовательно, Бельскому было предъявлено тяжкое политическое обвинение - желание занять царский престол. Буссов вкладывает в уста Бельского слова, будто бы сказанные им после постройки Царева-Борисова, что "он теперь царь в Борисограде, а Борис Федорович - царь на Москве"33. Немцы, служившие при Бельском, не любившем иностранцев, донесли об этом царю. Самозваный борисоградский царь был доставлен в Москву, где его ожидала смертная казнь. Буссов полагал, что Бельский не был ей подвергнут лишь потому, что царь "дал обет в течение 15 лет не проливать крови". Однако казнить Бельского Годунов не решился по другой причине. Сделать это после покаяния, ставшего достоянием гласности, пусть и в узком придворном кругу, царь не мог, ибо тем самым он как бы подтвердил сказанное Бельским "на духу". Поэтому он прибег к жестокому унижению Бельского. По приказу царя ему публично вырвали бороду и затем сослали. Так, немыслимое на первый взгляд показание Бельского в критической ситуации, в которой он оказался в 1600 г., будучи привезенным из Царева-Борисова в Москву, сохранило ему жизнь.
      В литературе высказывалось подозрение по поводу того, принадлежало ли известие о покаянии Бельского перу Иосифа, ибо оно компрометировало патриарха Иова34. Однако вряд ли можно согласиться с этим сомнением. Дело в том, что "История Иосифа" писалась уже после того, как Иов был отстранен самозванцем от патриаршества и сослан в Старицкий монастырь. И, кроме того, едва ли следует модернизировать образ мысли самого летописца. По словам Татищева, Иосиф всячески подчеркивал роль Иова в политических делах. Но, будучи человеком глубоко религиозным, он не считал возможным утаить от потомства и неблаговидные действия патриарха, которые Татищев, ненавидевший церковников, и не преминул выдвинуть в своей "Выписке" на первый план.
      Среди иностранных свидетельств о насильственной смерти Ивана IV (И. Массы, Ст. Жолкевского, П. Делавиля) особняком стояли "Записки" Дж. Горсея, человека, вхожего к царю, наблюдавшего придворную жизнь накануне и после его смерти. Показания этого источника расценивались исследователями как подтверждение естественной смерти Грозного. Исключение в этом плане составляли С. М. Середонин35 и, по-видимому, С. Б. Веселовский, не сделавший, однако, прямой ссылки на Горсея. Недавно А. А. Севастьянова, изучая "Записки" Горсея, уточнила перевод ряда мест: слова "was strangled", относящиеся к Грозному, до сих пор переводились как "испустил дыхание", тогда как их следует переводить "был удушен"36. Согласно Горсею, Эйлоф вместе с Бельским находились при царе до самой его кончины. Вот как описывает Горсей одно из своих последних посещений Ивана IV накануне его смерти, когда тот показывал ему свои сокровища, проводил опыты с магнитом и объяснял ему магические свойства драгоценных камней: "Вот прекрасный коралл и прекрасная бирюза, которые вы видите, возьмите их в руки, их природный цвет ярок, а теперь положите их на мою ладонь. Я отравлен болезнью, вы видите, они предсказывают мою смерть. Принесите мой царский жезл, сделанный из рога единорога с великолепными алмазами, рубинами, сапфирами, изумрудами и другими драгоценными камнями, богатыми в цене; этот жезл стоил мне семьдесят тысяч марок, когда я купил его у Давида Гауэра, доставшего его у богачей Аугсбурга. Найдите мне несколько пауков". Он приказал своему лекарю Иоганну Эйлофу обвести на столе круг; пуская в этот круг пауков, он видел, как некоторые из них убегали, другие подыхали. "Слишком поздно, он не убережет теперь меня"37.
      Горсею принадлежит и красочное описание последних часов жизни Грозного: "В полдень он пересмотрел свое завещание, не думая, впрочем, о смерти, так как его много раз околдовывали, но каждый раз чары спадали, однако на этот раз дьявол не помог. Он приказал главному из своих врачей и аптекарей (Эйлофу. - В. К.) приготовить все необходимое для его развлечения и ванны (видимо, баня или, скорее всего, лохань. - В. К.). Желая узнать о предзнаменовании созвездий, он вновь послал к колдуньям своего любимца (Бельского. - В. К.), тот пришел к ним и сказал, что царь велит их зарыть или сжечь живьем за их ложные предсказания. День наступил, а он в полном здравии как никогда. "Господин, не гневайся. Ты знаешь, день окончится только когда сядет солнце". Бельский поспешил к царю, который готовился к ванне. Около третьего часа дня царь вошел в нее, развлекаясь любимыми песнями, как он привык это делать, вышел около семи, хорошо освеженный. Его перенесли в другую комнату, он сел на свою постель, позвал Родиона Биркина (Rodovone Boerken), своего любимца, и приказал принести шахматы. Он разместил около себя своих слуг, своего главного любимца и Бориса Федоровича Годунова (Boris Feodorowich Goddoriove), а также других. Царь был одет в распахнутый халат, полотняную рубаху и чулки; он вдруг ослабел (faints) и повалился навзничь. Произошло большое замешательство и крик, одни посылали за водкой, другие - к аптекарям за ноготковой и розовой водой, а также за его духовником (Ф. Вяткой. - В. К.) и лекарями. Тем временем царь был удушен (was strangled) и окоченел"38.
      Утверждение Горсея об удушении Грозного не противоречит приведенным выше свидетельствам об отравлении. По-видимому, царю дали сначала яд, а затем для верности в суматохе, поднявшейся после того, как он внезапно упал, еще и придушили. Яд как средство расправы широко применялся во времена Ивана IV. Чашу с ядом, приготовленную якобы для царя, должен был выпить в 1569 г. обвиненный в покушении на его жизнь князь Владимир Андреевич Старицкий. Несколько опричных заправил было отравлено в начале 70-х годов XVI в. по приказанию Грозного придворным медиком Бомелиусом39, а затем он и сам был казнен.
      Но если Эйлоф мог быть простым орудием в руках Бельского и Годунова, то как же объяснить поведение этих последних лиц, наиболее приближенных к, Грозному? Почему они подняли руку на своего державного покровителя?
      В конце его правления страна находилась в тяжелом положении (хозяйственное разорение, глубокое недовольство всех слоев общества: дворянства - тяжестью службы, купечества - налоговым бременем, крестьянства - надвинувшимся крепостничеством). Это не могло не отразиться на борьбе придворных группировок. Успеху заговора способствовало то немаловажное обстоятельство, что в конце жизни царь отгородился от внешнего мира, оказавшись в полной зависимости от сведений, сообщаемых ему наиболее близкими людьми. Об этом дает представление грамота Ивана IV в Покровский Суздальский монастырь от 31 августа 1582 г., которая хранит следы стиля Грозного и его образа мыслей. Вот ее текст: "От великого князя Ивана Васильевича всеа Русии в Суздаль Покровского девича монастыря игуменье Леониде, еже о Христе, с сестрами. Подал нам грамоту слуга ваш Ондрей Белин невежливо. И вы б вперед к нам слуг з грамотами о таких делех присылали, а велели отдавати нашим ближним людей, и оне их до нас доносят. А старице княгине Олександре послали есмя на келью с тем же слугою с Ондреем пятнадцать рублев"40.
      Судя по содержанию грамоты, царь поощрял монахинь и в дальнейшем присылать ему известия по интересующим его делам, но в то же время сурово отчитывал за допущенную слугой оплошность при подаче грамоты. Слуга сумел передать ее Ивану IV лично, а следовало сделать это через "ближних людей". При таком порядке подачи челобитных и грамот царю информация, доходившая до него, полностью зависела от того, считали ли "ближние люди" нужным (или не выгодным для себя) доводить до сведения царя те или иные известия.
      Горсей, хорошо осведомленный не только о жизни русского, но и английского двора, где также процветали в то время коварство и жестокость, рисует по сути дела картину тайного заговора против Ивана IV. Не называя имен его убийц, подчас всего не договаривая, он между тем вскрывает побудительные мотивы действий заговорщиков. По мнению Горсея, серьезные опасения у Годунова и его родственников вызвало сватовство царя к Мэри Гастингс, племяннице английской королевы Елизаветы: "Князья и бояре, особенно ближайшее окружение жены царевича - семья Годуновых, были сильно обижены и оскорблены этим, изыскивали секретные средства и устраивали заговоры с целью уничтожить эти намерения и опровергнуть все подписанные соглашения"41. Захарьины, в свою очередь, стремились ликвидировать различные льготы, щедро предоставленные царем английским купцам. Но более всего и Годунов и Захарьины опасались, что женитьба на родственнице английской королевы может повести к закреплению за ее потомством права наследовать царский престол в ущерб Федору Ивановичу; за которым была замужем сестра Годунова Ирина.
      Годунову пришлось испытать на себе тяжелую руку царя. Всем знакома картина И. Е. Репина "Иван Грозный и сын его Иван", но далеко не все знают, что в момент, когда роковой удар венценосного отца поразил царевича, в царских покоях находился по крайней мере еще один человек. Это был Годунов. Он не только присутствовал при страшной сцене, но и пытался заступиться за Ивана Ивановича. Грозный нещадно избил Годунова, так что тот должен был прибегнуть к помощи искусного врача Строгановых (либо самого С. А. Строганова) и некоторое время не появлялся при дворе, отлеживаясь дома. Этим воспользовался его недруг Федор Нагой. Он оклеветал Годунова, заявив, что тот не показывается при дворе потому, что злоумышляет против царя. Грозный со своими телохранителями явился на двор Годунова, и потребовал его к ответу. Борису не оставалось ничего другого, как выйти к царю, задрать свою рубаху и показать страшные язвы (заволочья), которые образовались у него после царских побоев. Тогда Иван IV приказал нанести такие же побои Федору Нагому. Приведенный рассказ сохранился в составе Латухинской степенной книги. Недавно удалось установить, что он заимствован Тихоном Желтоводским из "Истории Иосифа"42.
      В конце своей жизни Иван IV был серьезно болен. Но и тогда он был способен на самые дикие выходки. Так, пользуясь минутным облегчением, он покушался на честь Ирины Федоровны, жены царевича Федора Ивановича. Та подняла крик. Сбежались люди, и царь вынужден был отступить. После этого инцидента несколько человек были казнены, очевидно, те, кто, с точки зрения Грозного, не вовремя явился, услышав вопли его снохи43. Сватовство Грозного к Мэри Гастингс, избиение им Годунова, покушение на честь Ирины Годуновой - все это возбуждало Годуновых против Ивана IV.
      Отметил Горсей и изменение отношения к Грозному Богдана Бельского. Дело в том, что, помимо помощи докторов, бывших на уровне тогдашней европейской медицинской науки, царь занимался самолечением, веря в целительную силу трав. В его личной (постельной) библиотеке имелись различные травники XVI в. - руководства для составления лекарств, в том числе и иностранные. Не довольствуясь этим, Иван IV прибегал к услугам колдунов и знахарей. Главой над ними был сделан Бельский, который тяготился новой должностью, поскольку должен был примеривать разноречивые их предсказания к переменчивому нраву Грозного.
      Рассказав об отрицательной реакции в придворных кругах на проект новой женитьбы царя и попытках ее предотвратить, Горсей продолжает: "Царь в гневе, не зная, на что решиться, приказал доставить немедленно с Севера множество кудесников и колдуний, привезти их с того места, где их больше всего, между Холмогорами (Collonogorod) и Лапландией