Nslavnitski

Черная сотня

21 сообщение в этой теме

Тема несколько обросла мифами - сначала черносотенное движение сплошь критиковали (за ними закрепилась репутация погромщиков и террористов), затем, наоборот, несколько героизировали. Я немного покопался в материалах, предпринял попытку разобраться в этом вопросе.
Для начала пара ссылок.
Степанов С.А. Черносотенный террор 1905-1907 гг. http://www.memo.ru/history/terror/stepanov.htm
Кожинов В. "Черносотенцы" и революция
http://www.hrono.ru/libris/kozh_chern.html
С. Кара-Мурза:
http://www.hrono.ru/statii/2003/black.html

Начну, пожалуй, с краткой справки о черносотенном движении.

Во первых строках отмечу, что в конце 1905 г. возникло несколько черносотенных организаций: Союз законности и порядка (Орел), Партия народного порядка (Курск), Царско-народное общество (Казань), Самодержавно-монархическая партия (Иваново-Вознесенск), Белое знамя (Нижний Новгород), Двуглавый орел (Киев), Союз русских православных людей (Шуя). Однако большинство из них ограничивали свою деятельность пределами одного города, уезда, редко – губернии.

А вот Союз Русского Народа, созданный в Санкт-Петербурге в ноябре 1905 г., изначально позиционировался как всероссийский, поэтому через полгода практически вся страна была покрыта сетью провинциальных отделов. Ряды черносотенцев быстро росли, и к концу 1907 – началу 1908 гг. в 2229 местных организациях числилось, согласно данным Министерства внутренних дел, более 400 тыс. человек. Правда, есть один любопытный нюанс: черносотенцы не пользовались существенной поддержкой в районах с преобладающим русским населением и там, где русское население отсутствовало или было незначительным (Финляндия, Польша, Прибалтика, Кавказ), а наиболее активно действовали в районах со смешанным национальным составом (Белоруссия, Украина).

Идеология Союза строилась на известной формуле "самодержавие, православие, народность", при этом резкой критике подвергались как капитализм (считался искусственно взращиваемой и органически чуждой для России хозяйственной системой), так и демократия с «буржуазными ценностями» и индивидуализмом. Основа программы черносотенцев — сохранение неограниченной монархии, при этом четко разделяли "самодержавие" и "абсолютизм", основанный не на православно-церковном и земско-государственном единении и общении царя с народом, а на праве сильного, а также дворянских привилегий и крестьянской общины. Еще один важный лозунг: "Россия для русских" (под этим понималось все славянское население).

Социальный состав был весьма пестрым, от представителей аристократии, до крестьян (наиболее массовый характер приобрело вступление в Союз русского народа в Волынской и Подольской губерниях, где действовала Почаевская лавра, руководимая черносотенным духовенством). Были созданы и рабочие организациями (в частности, киевский Союз русских рабочих, руководимый типографщиком К. Цитовичем). Весьма сильные позиции монархисты занимали на Путиловском заводе в Санкт-Петербурге, который в то тоже время по праву считался бастионом социал-демократов.

Союз возглавлял врач А.И. Дубровин, его ближайшими помощниками стали В.М. Пуришкевич и Н.Е. Марков, к руководящему составу относились также филолог А.И. Соболевский, хранитель Горного музея Н.П. Покровский, художник А.А. Майков (сын известного поэта), адвокаты А.И. Тришатный и П.Ф. Булацель, оптовый рыботорговец И.И. Баранов, издательница Е.А. Полубояринова (казначей союза), председатель совета Гостиного двора в Петербурге П.П. Сурин.
На выборах в I Государственную Думу монархисты потерпели сокрушительное поражение - за них проголосовало всего 9,2 % выборщиков, в результате среди депутатов Думы не оказалось ни одного представителя Союза, но в дальнейшем им удалось добиться некоторых успехов, и депутатами II Думы стали Пуришкевич и Крушеван(они стали первыми депутатами, удаленными из зала заседаний за хулиганское поведение). В III и IV Думах у правых было уже примерно 140 мандатов, однако к тому времени Союз русского народа распался. Сначала из него вышел Пуришкевич ( он возглавил Русский народный союз имени Михаила Архангела), а затем и Марков. Причины - как личное самолюбие, так и политические разногласия.

В 1911-1912 гг. Союз русского народа распался на две враждующих партии – Всероссийский дубровинский Союз русского народа и обновленческий Союз русского народа. Первая (во главе с Дубровиным) осталась на прежних позициях необходимости возвращения к дореформенному самодержавию, назначение депутатов Государственной Думы императором, выступала против реформ П.А. Столыпина (разрушение общины). "Обновленцы" во главе с Марковым полагали, что необходимо считаться с существованием выборной Думы (при этом призывали выбрать «чисто русскую»), полностью поддерживали столыпинские преобразования. Обе партии просуществовали до 1917 г.
Но дробление на этом не закончилось, постепенно стал сказываться многослойный состав черносотенных организаций и социальные противоречия в них (к примеру, сельские подотделы Союза русского народа выступали за принудительную конфискацию помещичьих земель). В конце концов местные отделы вышли из-под контроля центра, и к 1914 г. черносотенный лагерь представлял собой конгломерат разрозненных, конкурирующих между собой группировок.
Использована работа:
Политические партии России: история и современность. М., 2000.

Здесь же приведу любопытный документ.

Циркуляр союза русского народа от 30 сентября 1906 г.
К сведению отделов союза и всех русских людей. В вид большого количества запросов относительно того, могут ли служащие на государственной службе состоять членами союза русского народа, считаем необходимым сделать нижеследующее разъяснение.
Союз русского народа не представляет собой какой-либо предвыборной партии: задачи его гораздо шире, цели его неизмеримо выше и основы его несравненно глубже.
Признавая разнообразие мнений по тому или другому вопросу крайне желательным в целях наилучшего и всестороннего освещения данного вопроса, союз в то же время не может признать возможным законное существование политических партий в среде верноподданных русских граждан, каковыми должны быть все подданные русского царя.
Напротив, союз основною своею целью полагает уничтожение в стране всякой партийности, влекущей за собою взаимную вражду и ненависть, путем объединения всех честных русских людей, верных долгу и присяге, во имя веры, царя и отечества, о чем заявлялось неоднократно и устно и в печати.

Основные положения союза включены в основные законы Российской империи, а потому всякий верноподданный русский гражданин, даже помимо союза, уже по одному лишь долгу присяги, обязан их не только признавать, но и свято чтить, не за страх, а за совесть, как священную волю самодержавного царя.
Лица, состоящие на государственной службе, очевидно, не могут не быть верноподданными русскими гражданами. Значит, они обязаны или безусловно признавать основные положения союза и, по долгу службы, всеми мерами ему содействовать, или же, в случае несогласия, оставить совершенно службу тому государству, законов которого они не желают признавать.
Вывод отсюда ясен: все состоящие на государственной службе, как верноподданные русские граждане, не только могут, но и обязаны, по долгу присяги, быть по делам членами союза русского народа.
Запись в члены союза есть лишь формальное заявление о том, что вступающий в союз открыто признает основы основные законы Русского государства, которому он обязался служить верой и правдой, а потому она сущности нисколько не меняет.
Товарищ председателя главного совета союза русского народа А.И. Триштатный.

Цит по: Союз русского народа по материалам Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства / Сост. А. Чернавский. М.; Л., 1929. С. 92-93.

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах


В этом же сборнике собраны протоколы допросов, которые проводила Чрезвычайная Следственная комиссия Временного правительства. Выложу некоторые фрагменты, я их сгруппировал в "тематическом" порядке. Все документы - лето 1917 г.

Организация, руководство.
Протокол показаний М.Н. Зеленского.

В союз русского народа я вступил со дня основания его, скажу даже более — с того времени, когда только что возникла мысль об его образовании. Это было приблизительно в 1905-1906 гг. Идея этого союза была сплотить русскую народность на началах укрепления монархии и поднять народное благосостояние. Это была, так сказать, основная идея его. Избрание в председатели этого союза Дубровина произошло как-то само собою: собрания происходили у него в квартире, где он был радушным хозяином, ну, естественно, его и избрали председателем.
Первоначально задачи союза фактически сводились к организации отделов, которых было образовано около 3000, чуть ли не в селах.

Протокол показаний И.И. Баранова.

Я занимаюсь торговлей; у меня имеется рыбный садок на Фонтанке у Семеновского моста (у Гороховой ул.)… Из разговоров я узнал, что в Москве Полторацкий организовал общество «Народной охраны». Цель этого общества была защита бывшего царя при его проезде по Москве; они становились цепью по пути проезда государя и тем защищали его личность. Вот отсюда и зародилась мысль об организации большого союза, который встал бы на защиту православия, неограниченного самодержавия и русской народности…
Так как сам союз русского народа была организация идейная, то и средства достижения были чисто мирные; всякое насилие мы отвергали. Внешняя организация союза была такова: 1) общее собрание, 2) главный совет и 3) отделы союза…

Протокол показаний Е.А. Полубояриновой.

Мой покойный муж занимался книгоиздательством, преимущественно учебных пособий, и по смерти мужа я, как наследница, продолжила его дело. В конце 1907 г. я вступила в союз русского народа, как убежденная монархистка, в качестве члена совета. Союз наш помещался в 4 роте в доме Дубровина, который и состоял председателем союза русского народа. Сначала деятельность союза шла гладко, но с того времени как в совет стали входить члены думы, в союзе стали появляться шероховатости, закончившиеся выбором нового председателя Маркова 2-го, Дубровин же оставался по-прежнему председателем, но почетным. Начался таким образом раскол. Союз русского народа переехал в новое помещение по Баскову переулку, 3, основал свою газету «Земщина». Наш же, так сказать, союз продолжал существовать только фактически, не имея своего устава. Мы продолжали издавать газету «Русское знамя», имея свою типографию и ведя переписку с членами союза русского народа. Но все-таки своего устава мы не имели до 1912 г., когда Дубровину удалось добиться у министра внутренних дел Макарова утверждения нового, Дубровинского союза, и таким образом стал действовать Дубровинский союз русского народа, председателем которого был Дубровин, товарищем же председателя и казначеем состояла я. Совет наш состоял из 12 лиц, фамилии которых упоминаются в наших протоколах Мы перебрались в мой дом, по Воскресенской набережной 30, в каковом доме помещалась и типография газеты «Русское знамя».
Пуришкевич, когда разошелся с Дубровиным, образовал союз под именем «Народный союз имени Михаила Архангела» (Моховая улица).

Протокол показаний И.И. Комиссарова.

Я занимался по письменной части и служил в акцизном ведомстве, затем был добровольцем в русско-японскую кампанию, откуда вернулся в сентябре 1905 г. ранее я никакими партиями не увлекался, но после русско-японской войны, отчасти под влиянием общего течения, а отчасти под влиянием нужды в заработке (главным образом), я поступил в союз русского народа в качестве писца на жалованье 40 руб. в месяц. Так как получить это место можно было только члену союза русского народа, то я поступил в этот союз, где оставался до июня – июля 1907 г.
Хотя союз русского народа был органом коллегиальным, управлялся советом, но, в действительности, руководителем, можно сказать – хозяином деятельности этого союза был А.И. Дубровин. Он был, в полном смысле этого слова полновластным руководителем, который не терпел никаких возражений или препятствий в осуществлении того, что находил нужным сделать. Не погрешу, если скажу, что он все делал, что только хотел. Получая и материальную, и иную поддержку со стороны правительства, он внушал к себе страх, как человек, с которым бороться было невозможно.

Протокол показаний Г.Ф. Вебера.

Вдохновителем образования союза (и убийств деятелей левых партий) был Рачковский, к этой идее присоединились Дурново, Герасимов и др. Во главе этого союза стал доктор Дубровин, скромный врач, имевший практику исключительно среди евреев. Он даже находился в любовной связи с еврейками, от которых и прижил детей. Зная очень много фактов, я могу самым категорическим образом сказать вам, что Дубровин никогда не был идейным человеком, а преследовал исключительно корыстные интересы.
На одном из тайных совещаний союза, на котором присутствовали наиболее видные деятели его, был составлен список 43 лиц, обреченных союзом к смерти, причем в копиях против каждой фамилии такого лица был помещен портрет его. Удостоверяю категорически, что у меня самого в руках был один из таких списков, который мне удалось достать чрез одного из союзников.
1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Финансирование организаций.
Протокол показаний И.И. Баранова.

Материальные средства у нас были – членский взнос в размере от 50 коп. в год и добровольные пожертвования. Никакой субсидии, никаких денег от правительства вообще и в частности от департамента полиции союз – ни главный совет, ни отделы – никогда не получали. В экстренных случаях мы допускали самообложение. На бывший в то время, 1905-1907 годах, террор слева мы действовали исключительно словом и убеждением.

Протокол показаний Е.А. Полубояриновой.

Средства к существованию союза русского народа. Мне известно, что в 1905 ил 1906 году Столыпиным была дана субсидия что-то тысяч полтораста; это было, насколько я слышала, вскоре после покушения на взрыв дачи Столыпина. В дальнейшем могу удостоверить, что официально наш союз субсидий не получал, я это знаю как казначей, - это я имею в виду Дубровинский союз русского народа. Что же касается чисто союза русского народа (марковского), то я слышала, что там получалась правительственная субсидия, но от кого именно и в каком именно размере – не знаю...
Я ежегодно по мере надобности вкладывала свои личные денежные средства в союз русского народа, поддерживая главным образом издание газеты «Русское знамя». Какую именно сумму я давала, сказать затрудняюсь и на этот вопрос прямо скажу «не помню», а на вопрос определить хотя бы приблизительно – могу сказать, что ежегодно около ста тысяч. Мои средства это позволяли. Давала я в виде пожертвования. Таким образом я затратила на союз за все время не менее 500 000 руб. Издание одной газеты обходилось мне около 60 000 ежегодно, так как она имела не особенно много подписчиков.
По прочтении мною показания прошу внести маленькое добавление: как я слышала, из полученной от Столыпина Дубровиным субсидии в 150 000 руб. большая часть пошла на предвыборную кампанию в Государственную думу и меньшая часть на издание «Русского знамени». Я могу даже пояснить более конкретно: как мне передавали, большая часть субсидии пошла на проведение Пуришкевича в члены Государственной думы по Кишиневу – это было желание самого Столыпина.

Протокол показаний Е. К. Климовича.

Что касается средств, какими снабжались союз русского народа и вообще правые организации, то источником таковых было министерство внутренних дел. Относительно выдачи этим организациям в период моего пребывания в Москве – мне абсолютно ничего не было известно. Будучи в Москве градоначальником в 1915 г. я получил для выдачи председателю монархического союза статскому советнику Кельцеву, незначительную сумму денег, в общем около 800 руб., которые были мне присланы, кажется, главным управлением по делам печати. Когда я был уже директором, то, относясь отрицательно к вопросу о денежной субсидии монархическим организациям, я стремился окончательно ликвидировать все предрешенные до моего вступления денежные выдачи, причем докладывал министру Штюрмеру (кажется) только об удовлетворении Василия Орлова, московского монархиста, железнодорожника, в пределах назначенного до меня по смете. из секретного фонда. Эта выдача была сразу на несколько месяцев и выражалась в нескольких сотнях рублей.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Боевые дружины.

Протокол показаний П. Соколова.

Когда на данном заводе или мастерской число записавшихся достигало нескольких десятков, их собирали вместе и старались образовать организованную ячейку. Необходимость организации понимали и сами рабочие, ибо иначе они чувствовали себя бессильными бороться с левыми, которые всячески преследовали, ставили на плиту, вывозили на тачке и даже не останавливались перед открытым убийством из ружья, револьвера, ножом и даже бомбой, не говоря уже о целом ряде «несчастных случаев» столь возможных при столь крупном машинном производстве. Так возникали так называемые боевые дружины.
Что касается самой организации таких боевых дружин, то она была такова: рабочие, члены союза, выбирали «десятских», «сотников» и даже тысячников из своей среды. Отдельные дружины группировались по районам, и во главе таких районных дружин стояли выборные более или менее интеллигентные лица, как-то инженеры, техники и др.

Протокол показаний М.Н. Зеленского.

Состоя секретарем совета, я тогда же обратил внимание на то, что союз русского народа в лице особого отдела совершено конспиративного характера образовал особую организацию, поставившею своею задачею оказывать вооруженное противодействие левым партиям. Для осуществления такой задачи были образованы боевые дружины, которые снабжались оружием. В нашей канцелярии стали появляться подозрительные типы, вооруженные револьверами.
Во главе этого отела находились: Дубровин, Майков, Соколов Виктор Павлович (горбатый), Юскевич-Красковский, граф Коновницын. Видимо, это было сорганизованное сообщество, так как у них был некий Степан Яковлев, служивший в охранном отделении и игравший тут роль «наводчика»... Были боевые дружины, в которых состояли Половнев, Ларичкин и др. Они наводили даже страх. Они заняли даже в нижнем этаже помещение.

Протокол показаний Е.А. Полубояриновой.

Я лично понятия о боевых организациях союза русского народа не имею, сама лично никакого отношения не имела к ним, и могу лишь сказать, что такие организации, насколько слышала от некоторых союзников, существовали в начале революции, но продолжали ли они существовать и позже – мне не известно.

Протокол показаний И.И. Комиссарова.

Идея об образовании боевых дружин союза русского народа была Дубровина, но как человек хитрый, он старался придать этой организации тайный, конспиративный характер. Деятельность таких боевых организаций поэтому не может быть отнесена к ответственности всего союза русского народа, так как работа таких боевых организаций являлась делом рук не всех членов союза.
Боевые дружины существовали как в Петрограде, так и в других наиболее крупных городах России, как-то: в Москве, Одессе, кажется, в Нижнем Новгороде и других городах, которых сейчас за давностью лет не помню. Возникли такие дружины на почве самообороны от активной работы революционеров, но затем они отклонились от этой своей прямой цели и стали совершать уже преступления. Нельзя сказать, чтобы такому роду деятельности дружин сочувствовали все дружинники. Главным, основным ядром боевых дружин были: Дубровин, как лицо подавшее идею и сочувствующее, но фактическим руководителем и начальником дружины был Николай Максимович Юскевич-Красковский. В Петрограде были, кроме общегородской дружины, еще и другие, районные дружины – нарвская, московская, путиловская и за Невской заставой. В каждой такой дружине был свой начальник. На Путиловском был начальником Половнев, за Московской – не помню кто, за Невской – Снесарев, прочих не помню, но во главе всех этих районных отделов стоял Юскевич-Красковский с помощниками (сотрудниками) Степаном Яковлевым, служившим в охранном отделении, горбатым студентом Виктором Соколовым; этих лиц чаще других посещал Майков.

Общегородская дружина была мало сорганизована, так как лица, состоявшие в ней, были разбросаны в разных частях города, тогда как районные, были более сорганизованы и сплочены, так как состояли из рабочих определенного завода или района. Кроме начальников дружин, у них были десятники. Вооружение состояло из револьверов разных систем, как-то: Лефоше, браунинг, парабеллюм и др. Доставлял вооружение Юскевич-Красковский, получавший таковое от петроградского градоначальника фон дер Лауница, с которым он состоял личной дружбе. Для хранения оружия была отведена маленькая комната в первом этаже в том же помещении-квартире, где находилась канцелярия союза в доме Дубровина… Мне известно, что Юскевич ездил в Финляндию за револьверами хороших систем, браунингами, и оттуда привозил, но у кого именно он там приобретал, мне неизвестно.
Дружина собирала фотографические карточки и изображения разных политических деятелей, но кого именно – не знаю. Видимо, с тою целью, чтобы ознакомиться с личностями намеченных жертв… При помощи такой дружины был убит Мухин (убил его Ларичкин), Герценштейн и в Москве – Иоллос. Вот те дела, которые, как мне известно, были выполнены при участии дружин.
Когда Пуришкевич, в виду происшедших недоразумений, отделился от союза русского народа, то боевые дружины остались при Дубровинском союзе.

Протокол показаний М.С. Комиссарова.

Что касается боевых дружин союза русского народа, то мне известно очень немногое: в организации таких дружин принимал участие градоначальник фон дер Лауниц, у которого был близким человеком некто Аркадий Болдырев, богатый помещик Тамбовской губернии: он заведовал и охраною самого Лауница и принимал участие, насколько припоминаю, и в организациях указанных дружин. Насколько припоминаю, граф Буксгевен был в близких отношениях с Болдыревым и, если не ошибаюсь, то Болдырев вместе с графом были у Герасимова, но точно последнего обстоятельства за давностью времени установить в памяти не могу.

Протокол показаний А.И. Пруссакова.

Созданием боевых дружин преследовали цели различные: во-первых, борьба с политическими противниками, во-вторых, сведение счетов с личными врагами и, наконец, иногда работа таких дружин сводилась к учинению разбоев, грабежей и убийств. В некоторых и даже многих городах, где имелось богатое население евреев, такие дружины служили страхом и часто требовали деньги от богатых евреев путем учинения погромов.
Дубровин не только не препятствовал явно преступной деятельности дружин, но даже поощрял их, так как такая преступная работа дружин служила иногда способом получения средств. Это и были деньги которые в виде откупов брались с евреев; правда, не все деньги, что получала дружина, попадали в союз, так как часть денег попадала в руки дружинников.
Инициатором создания боевых дружин был сам Дубровин; фактическим организатором и распорядителем дружин был отставной губернский секретарь Николай Максимович Юскевич-Красковский, который был руководителем не только боевых дружин в Петрограде, но и в провинции.
В Петрограде было несколько отделов дружин: так, был отдел за Невской заставой, под главенством ныне покойного Михаила Павловича Зубкова, по кличке «Душегуб», за Нарвской заставой – там был главным деятелем Юскевич-Красковский, помощником коего был Александр Половнев по кличке «Сашка косой». Там же деятельное участие принимал некий Степан Яковлев, он же закупщик и поставщик оружия; там же принимал участие ныне покойный граф Эммануил Иванович Коновницын. Эти два отделам не известны, и, насколько мне известно, других отделов не было. Путиловская дружина – это то же самое, что Нарвский отдел. Состав дружин был из подонков – людей, которые совершенно не разбирали средств. Они и грабили и совершали набеги, и все это сходило им с рук: зато, когда нужно было использовать эту боевую силу, союз мог направлять ее по своему усмотрению, и боевики выполняли даваемые указания союзом.
Члены таких дружин были вооружены оружием и взрывчатыми снарядами, которые привозили из Финляндии Юскевич-Красковский и Степан Яковлев; была даже особая «приемная комиссия», в состав которой, кроме Дубровина и Булацеля, входили еще Майков Ап. Аполлонович (вольный художник) и студент Виктор Павлович Соколов. Такая комиссия существовала на предмет расценки оружия, подсчетов расходов, затрачиваемых на оружие, определение пригодности взрывчатых снарядов и, наконец, рассылки через надежных людей о многие провинциальные отделы. Для обеспечения конспиративности оружие раздавалось из рук в руки. Мне лично известно, как очевидцу, что в ящики с литературой, рассылаемой в провинцию, секретно между книжками укладывались револьверы, преимущественно браунинги. Таким образом я могу положительно удостоверить факт снабжения боевых дружин оружием, причем таковым снабжались не только отделы петроградской боевой дружины, но и провинциальные отделы.

В состав боевых дружин входили карьеристы-чиновники, а также чиновники, опороченные по суду, опустившиеся рабочие, люди дна и содержатели домов терпимости. Все эти лица стояли на весьма низком уровне нравственности и, пользуясь званием членов русского народа, обделывали разные нечистые дела, как например, исходатайствования помилований и предоставления евреям, под видом ремесленников, права жительства в Петрограде.
За то, что боевые дружины служили союзу русскому народа, когда последнему нужно было свести счеты или «снять» влиятельного противника левой партии, как я уже упомянул, таким дружинам обеспечивалась преступная работа по совершению грабежей, шантажей, вымогательств. Должен отметить, что Пуришкевич к услугам боевых дружин не прибегал и, если что и делал, то пользовался лишь как угрозою для застращивания при агитации выборов.
Снабжал средствами такие дружины Дубровин, получавший деньги для союза из министерства внутренних дел, департамента полиции и от двора, получал и из охранного отделения.
Кроме того, у Дубровина был большой талант собирать частные пожертвования, которым не велось учета. При таком положении Дубровин имел полную возможность из сумм, собираемых на союз русского народа, снабжать боевые дружины деньгами.

Протокол показаний И.А. Лаврова (возглавлял одну из десяток Невского района).

Деятельность боевых дружин выражалась в исполнении всего того, что поручал Дубровин, как глава союза, через Юскевича-Красковского. В числе других обязанностей, на такую дружину возлагалось иногда обязанность убить неугодное для союза лицо. Так однажды Юскевич-Красковский поручил мне совершить убийство директора Невского судостроительного завода Гиппиуса, но я не хотел исполнить поручения; было тогда возложено это поручение на другого рабочего, ныне покойного Зорина. но и он не спешил, наконец, возложили на Якова Крикса, но выполнить убийство так и не удалось. Гиппиус – человек хороший, его, по-видимому, и рабочие любили, и поэтому убийство его как-то расстроилось.
Однако я стал замечать, что завод знает тех рабочих, которые состоят союзниками русского народа, и нас стали преследовать и убивать. Так был убит мой брат, и на меня стали покушаться, почему я, опасаясь, решил оставить союз. Я явился к Дубровину и указал на это обстоятельство, но на это не было обращено внимания, и я оставил союз.

Протокол показаний Л. Н. Андриянова.

В 1905 г. я работал на Невском судостроительном механическом заводе, за Невскою заставою. В нашем районе была организована боевая дружина, вооруженная револьверами и чинившая разные беззакония. Она присвоила себе власть всех лиц, казавшихся им подозрительными, обыскивать и арестовывать, причем она совершала разные имущественного характера преступления, как-то кражи и грабежи… В 1906 г. 18 февраля состоявший членом такой боевой дружины Илья Лавров пытался задержать моего товарища-нелегального, я заступился и стрелял в Лаврова, который со своей стороны стрелял в меня. Я был задержан и отправлен в Шлиссельбургский участок, на Московской улице. Там я провел несколько дней, меня затем судил окружной суд, и я был оправдан за покушение на убийство Лаврова. Тогда опрашивали Илью Лаврова, который на вопросы, откуда достают они револьверы, совершенно не стесняясь, говорил, что их снабжает оружием полиция.

Он также отмечал, что во время суда Лавров упоминал о приказании Дубровина убить Гиппиуса.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Вооружение дружин.

Протокол показаний П. Соколова.

Что касается вооружения дружин, то таковое было, если можно назвать оружием старые заржавленные револьверы системы Лефоше с игольчатыми патронами (патроны имели ударники), причем были в незначительном количестве: на каждые примерно 20-30 человек приходилось 2-3 револьвера. Тогда говорили мне, что они были доставлены по приказанию градоначальника фон дер Лауница, но так ли это, я не знаю, ибо в партии был слишком мелкой сошкой, чтобы меня посвящали в подобные вещи.
Рабочие были непрочь купить хорошие револьверы, но тут они встретили затруднение в департаменте полиции, нужны были разрешения на право покупки и ношения, но таковые выдавались очень скупо и выдавались через 2-3 месяца после подачи прошения. Порядок получения оружия, насколько припоминаю, был таков: союзник подавал прошение, адресуя его в департамент полиции, и подавал его в союз русского народа, а союз препровождал это прошение в департамент полиции. Разрешение приходило в союз, который и выдавал. Просьбы не все удовлетворялись, почему союз стал добиваться получить право самому выдавать такие разрешения, но в этом ему было отказано.

Протокол показаний И.А. Лаврова.

Участники боевой дружины были вооружены револьверами, которые получали от Юскевича-Красковского. Что касается самого порядка выдачи оружия членам боевой дружины, то порядок был такой. Как револьверы, так и свидетельство на хранение мы получали от Юскевича-Красковского, причем удостоверения были подписаны градоначальником фон дер Лауницем. На таких свидетельствах были оттиски печати петроградского союза русского народа. Мог удостоверить положительно, что я никакого прошения не подавал, с ходатайством о выдаче револьвера не обращался и получил как револьвер, так и свидетельство от Юскевича-Красковского. Из этого я заключил, что снабжает оружием нас сам союз, который уже непосредственно имеет дело с градоначальником. Я потому так хорошо могу удостоверить, что я, состоя десятником, имел револьвер офицерский, артиллерийского образца, и свидетельство, которое имел у себя на руках и, следовательно, видел и рассматривал свидетельство. На нем был штемпель клейма союза русского народа с изображением Георгия победоносца (после выхода из союза полиция конфисковала оружие, сам Степанов был арестован за хранение).

Протокол показаний Е. К. Климовича (начальник охранного отделения в Москве)

Относительно снабжения оружием монархических организаций я утверждаю, что такового не было в Москве за мою бытность там. Оружие выдавалось монархистам в общем порядке, причем я допускаю, что по ходатайствам отдельных лиц за союзников, пользовавшихся в моих глазах доверием, могли быть сделаны какие-либо облегчения в получении разрешения на оружие.
Хочу пояснить, что для союзников, как таковых только, я не делал облегчения в деле получения ими разрешений на оружие. В виду развития грабежей я не отказывал в выдаче разрешения на оружие вообще благонадежному элементу Москвы, просившему разрешение на оружие для самообороны, причем, если о выдаче разрешения на оружие кому-либо просили должностные или лично известные мне лица, то по таким ходатайствам ускорялась выдача разрешения, совершенно независимо от того, принадлежало ли данное лицо к правым организациям или нет. Ускорение это заключалось в том, что полицейские справки, наводимые на месте через околоточных надзирателей, заменялись ручательствами лично мне известных лиц.

Чуть-чуть о погромах (но подробнее о них позже напишу):

Протокол показаний А.И. Пруссакова.


По провинции рассылалась литература, прокламации, в которых население призывалось к избиению представителей левых партий, преимущественно евреев, причем истребление последних рекомендовалось вне зависимости от принадлежности их к каким-либо партиям. Конечно, такие призывы имели результатом погромы, которые и происходили, например, в Белостоке, в Гомеле, в Одессе, Кишиневе и др. Об этом производились даже расследования.
В Одессе члены местной боевой дружины, по указанию Дубровина и присяжного поверенного Булацеля и при участии председателя одесского отдела союза русского народа А.И. Коновницына, привязывали к ошейникам собак значки русского народа с изображением креста и Георгия-победоносца и выпускали собак на улицу около церквей, когда кончалось богослужение и народ выходил из храма, причем кричали, что это устраивают евреи. Это вызывало большое возмущение среди выходивших из церкви богомольцев, тем более, что по заранее намеченной программе союзники кричали, что это дело рук евреев. Это и вело к кровавой расправе с еврейским населением.
Кроме того, в «Русском знамени» велась систематическая травля, систематический призыв к возбуждению населения к погромам.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Взаимоотношения с властями.

Протокол показаний И.И. Баранова.

Бывший государь ни членом, ни покровителем союза русского народа не был, но он всегда сочувственно относился к деятельности союза. Это видно из того, что, когда мы 23 декабря 1905 г. были у него в числе депутации, он принял от нас наш знак союза и благодарил за это. Из высших правительственных чинов у нас членами никто не состоял, но с некоторыми из них наши члены были знакомы. Например, Дубровин и Пуришкевич бывали у бывшего председателя совета министров Столыпина.

Протокол показаний И.И. Комиссарова.

Что касается правительственных властей, то они относились благосклонно к этим союзам, попустительствуя работе их. Так, например, исхлопатывали помилования: по делу Герценштейна были помилованы Юскевич-Красковский, Половнев, и такое помилование ничем не вызывалось. Дубровин привлекался к допросу по делу Герценштейна, и власти не разрешили его вытребовать в Финляндию. Министром юстиции был тогда Щегловитов. Могу удостоверить, что всякий раз, как только раскрывалось какое-либо дело, компрометировавшее союз русского народа, делалось все, чтобы замять дело…

Протокол показаний А.В. Половнева.

Целью боевой дружины была борьба с революцией и анархией всеми средствами – вооруженною силою. Для осуществления такой цели боевая дружина снабжалась оружием и денежными средствами. Оружие дружина получала через градоначальника, снабжавшего револьверами. Что касается денежных средств, то таковые давали и правительственные власти. Почему я это знаю? А вот почему. Союз посещал бывший градоначальник охранного отделения Герасимов. Приезжал в дворцовой карете Фредерикс, также дворцовый комендант, и после их посещения Юскевич-Красковский, стоявший во главе боевой дружины, сам говорил: «Ну, теперь деньги нам даны».
Я удостоверяю, что деятельность союза русского народа в отношении вооруженной борьбы вплоть до убийства лиц левых партий была известна, и встречала содействие и покровительство со стороны высших правительственных властей. Они снабжал боевую дружину деньгами, оружием, были осведомлены о партийных убийствах и скрывали виновных. Вот, например, Дубровина, организовавшего убийство Герценштейна, не отдали под суд, а отыгрались с нами, потому что если бы Дубровина осудили, то признали бы виновность союза, признали бы, что союз занимается убийствами…

Протокол показаний И.А. Лаврова.

Полиция была отлично осведомлена о наших боевых дружинах и о нашем вооружении и, как мне было хорошо известно, полиция, то есть местные участки, были оповещены, чтобы вооруженных лиц задерживать, а нас, союзников русского народа, не задерживать.

Протокол показаний Е. К. Климовича.

В бытность мою начальником охранного отделения в Москве монархические организации находились под особым покровительством высших представителей местной власти, как генерал-губернатора Гершельмана, а вначале и градоначальника Рейнбота. который однако вскоре охладел к ним. Представители монархических организаций… часто посещали вышеупомянутых представителей власти, причем обыкновенно при этих посещениях ими сообщались всевозможные тревожные слухи о грядущих преступлениях революционеров.
Такие сведения направлялись на проверку обыкновенно мне, причем иногда с этими сведениями сообщавшие лица направлялись непосредственно ко мне. Особенно часто посещения этого рода были делаемы Николаем Ниловичем Ознобишиным – дворянином, состоявшим председателем союза русского народа. Значительная же часть поступавших к генерал-губернатору сведений передавалась мне сим последним при посредстве чиновника для особых поручений названного генерал-губернатора Александра Анатольевича Буксгевена, который часто посещал охранное отделение, кроме того, и по вопросам охраны личности генерал-губернатора при его выездах.
По-видимому, граф Буксгевен, посещая охранное отделение, далеко не всегда заходил ко мне, ибо бывали случаи, что о том или другом сведении, переданном графом Буксгевеном, я узнавал из доклада моего помощника, ротмистра, а ныне генерал-майора Михаила Фридриховича фон Коттен.
Н.Н. Ознобишин, посещая меня, обыкновенно сообщал весьма тревожные, но совершенно не соответствовавшие истине сведения о политическом положении вообще и о деятельности революционеров в частности. При этом он являлся сторонником поддержания возникших в Москве в период вооруженного восстания боевых дружин союза русского народа. Сие последнее обстоятельство было единственным, вызывавшим мое внимание фактом, и я употреблял все свое влияние и убеждение, чтобы доказать Ознобишину не только ненужность, но и абсолютный вред подобных организаций. Думаю, что в этом я имел успех, так как за всю мою бытность в Москве никаких выступлений таких организаций не было, если не считать убийства Иоллоса.
Переходя к графу Буксгевену. я должен сказать, что и теперь не отдаю себе ясного отчета, к какой именно из пяти-шести монархических организаций, существовавших в то время в Москве, он принадлежал…

Протокол показаний Г.Ф. Вебера.

Вдохновителем образования союза (и убийств деятелей левых партий) был Рачковский, к этой идее присоединились Дурново, Герасимов и др. Во главе этого союза стал доктор Дубровин, скромный врач, имевший практику исключительно среди евреев. Он даже находился в любовной связи с еврейками, от которых и прижил детей. Зная очень много фактов, я могу самым категорическим образом сказать вам, что Дубровин никогда не был идейным человеком, а преследовал исключительно корыстные интересы.
На одном из тайных совещаний союза, на котором присутствовали наиболее видные деятели его, был составлен список 43 ли, обреченных союзом к смерти, причем в копиях против каждой фамилии такого лица был помещен портрет его. Удостоверяю категорически, что у меня самого в руках был один из таких списков, который мне удалось достать чрез одного из союзников.
Связь с охранным отделением заключалась в том, что приближенные к Дубровину лица в то же самое время состояли агентам и охранного отделения.
Я возился с союзниками русского народа около 3 лет, беседовал откровенно со многими из них, и потому мне так хорошо известно про «работу» союза русского народа. Союз совершал преступные деяния в виде убийств лиц левых партий. Из рассказов самих же союзников я знаю, что в задачу деятельности его входило устройство погромов.
Что касается отношения правительственной власти, то ее отношение к союзу было совершенно определенное: они давали денежные средства союзу. Так мне известно, что средствами снабжали: охранное отделение в лице Герасимова, министерство внутренних дел – в лице товарища министра Лыкошина, министра внутренних дел Дурново, дворцовый комендант Дедюлин, градоначальник фон дел Лауниц.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Протокол показаний С.П. Белецкого. Его размещаю отдельно - во-первых, более поздний период, во-вторых, сразу несколько интересных вопросов затрагивает.

Все сношения при Столыпине с правыми организациями вел бывший в ту пору товарищем министра внутренних дел генерал Курлов, который в своих поездках по устройству высочайших проездов, как например, в Полтаву, всегда прибегал к посредничеству и содействию правых организаций. Так, например, в Полтаве, чтобы поразить государя, во время его посещения народного гуляния, вся полиция была снята, роль ее заменяли монархические дружины, и таким образом являлась для государя видимость проявления чувств широкой народной преданности.
После убийства Столыпина, по назначении Макарова министром внутренних дел, я состоял в должности директора департамента… Система охраны государя во время высочайших путешествий была несколько видоизменена, и центром руководительных действий на местах являлись местные градоначальники и губернаторы, которые тоже прибегали к содействию монархических организаций для обслуживания пути проезда высочайших особ…

Затем, когда я был товарищем министра при Алексее Николаевиче Хвостове, то все руководительные сношения с правыми организациями взял он на себя, и я ему помогал при осуществлении тех или других его предначертаний. Так, например, познакомившись уже к этому времени с Дубровиным, я, по поручению Хвостова, примирил Дубровина с Марковым 2-м, привлек Дубровина к деятельному участию в монархическом съезде, как в петроградском, так и в нижегородском, выдавал ему 10 000 рублей на поддержание его агентуры и затем, по поручению А.Н. Хвостова, исполняя просьбу Дубровина, ездил к министру юстиции и два раза его просил приостановить находившийся в исполнении приговор суда о заключении в тюрьму Дубровина за диффамацию. Кроме того, было обещано Дубровину исходатайствование пожалования его членом действительного статского советника, чего он усиленно добивался.
Затем, при Протопопове, в первые дни его назначения, я просил Дубровина, по просьбе Протопопова поддержать рядом статей Протопопова, что в шести номерах и было сделано. Кроме того, Протопопов, зная из моих слов о желании Дубровина быть действительным статским советником, просил меня передать ему, что он с особенным удовольствием возьмет на себя исходатайствование ему, Дубровину, этой награды.

На устройство двух монархических съездов, первого, разрешенного Щербатовым в Петрограде, и второго, разрешенного Хвостовым в Нижнем Новгороде, деньги были мною даны Маркову 2-му, насколько помню в размере 20 000 руб.
С Марковым и Замысловским мне приходилось видеться при их ежемесячных посещениях меня за получением дополнительной субсидии на «Земщину» и содержимый ими при этой газете лазарет 15 000 руб. Мне приходилось узнавать те или другие отражения их неудовольствия политикой правительства.

Что касается боевых организаций в составе союза русского народа, то переписок прошлого, ярко подтверждавших наличность их в составе партий, в департаменте, в бытность свою в нем директором, я не нашел, так как большинство интересных переписок, обрисовывавших борьбу с революцией в 1905 г., не оказалось. Но следы я видел, временно исполняя должность директора, в переписке по поводу подготовления террористического акта Федорова против Витте… Затем, со слов старожилов департамента и из частных разговоров с генералом М.С. Комиссаровым, состоявшим при Плеве и Дурново в петроградском охранном отделении и в особом отделе департамента, пользовавшимся особым доверием этих двух министров, в разгар борьбы Дурново с революционным движением, по словам этих лиц, союзы русского народа принимали самое энергичное и активное участие в содействии чинам общей и жандармской полиции путем учреждения боевых дружин, имевших задачею как активное выступление против революционеров, так и пропагандистскую деятельность… причем они снабжались оружием.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Некоторые выводы.

Черная сотня являлась массовой политический организацией, большинство членов состояло в ней по причине своей приверженности к монархизму, и их деятельность ограничивалась уплатой членских взносов, участием в собраниях и т.д. При этом в партии имелись боевые дружины, занимавшиеся террором и убийствами. Большинство членов партии к этим дружинам никакого отношения не имели, многое даже не знали об их существовании. Собственно, информация зачастую противоречивая, связано это с разной степенью информированности.
Очень может быть, что имелось два типа дружин - «дружины самообороны», возникавшие зачастую стихийно (на первых порах, затем они уже создавались организованно), и дружины боевиков, которые занимались террором. Скорее всего, первые по мере спада революционного движения прекращали свое существование, и с 1907 г. сохранились только вторые (возможно, и даже наверняка туда перешла часть людей из «дружин самообороны» - те, кто проявил в годы революции наибольшую «активность», и в дальнейшем они пополнялись за счет тех, всякого «сброда»

«карьеристы-чиновники, а также чиновники, опороченные по суду, опустившиеся рабочие, люди дна и содержатели домов терпимости. Все эти лица стояли на весьма низком уровне нравственности».

И уголовный элемент туда, судя по всему, тоже вербовали.
Действовали они полулегально - руководство союза (в первую очередь, Дубровин) поддерживало и направляло их деятельность, кто-то из членов союза знал или слышал об их существовании, но не вникал в детали. А представители власти закрывали глаза на эту сторону деятельности. Таким дружинам разрешали заниматься обычной преступной деятельностью (как для зарабатывания денег, так и для поддержания формы), а по мере необходимости им давали определенные задания.
С оружием, предполагаю, дело обстояло так. На первых порах «дружины самообороны» снабжались оружием при помощи полиции, а вот позже черносотенцы стали уже закупать оружие сами (в частности, упоминались «артиллерийские револьверы» - это явно самостоятельная закупка). При этом многие рядовые члены продолжали считать, что оружием снабжает полиция (в такой обстановке и при такой поддержке приятно работать).
Но вообще, по судя по показаниям Андриянова, оружие в период 1905-1907 гг. проблемой не являлось. Вроде бы, необходимо было разрешение на хранение оружия, но наказывали за отсутствие разрешения не всегда.

С фактами еврейских погромов не густо. При этом, скорее всего, в погромах в них принимали участие будущие члены этой организации. Вообще антиеврейские настроения в партии были довольно сильные. Немного отклонюсь в сторону от протоколов - брошюр такого характера было немало (мне несколько попадалось)причем к евреям они относили и кадетов. К слову, именно черносотенные авторы и выдвинули версию о "жидомассонском антироссийском заговоре", жертвой которой как бы стал император Николай II.

Финансирование, судя по всему, осуществлялось из разных источников, в том числе и из средств министерства внутренних дел. Министерство, скорее всего, выделяло деньги на развитие партии в целом, и, в первую очередь, на издательскую деятельность (помимо газет, черносотенцы еще и брошюры выпускали в довольно большом количестве) Возможно, Дубровин часть этих средств самостоятельно пускал на содержание дружин. Та же ситуация и с пожертвованиями. Но думаю, что дружины как раз находились на «самообеспечении», при этом сдавали часть денег Дубровину.

Собственно отношение властей к союзу было в целом положительным, и при этом зависело от личных качеств и взглядов того или иного руководителя среднего звена — градоначальников, руководителей охранных отделений. Кто хотел, тот мог ограничивать деятельность дружин, кто-то (как Лауниц), наоборот поддерживал это и оказывал максимальное содействие. И, похоже, что в Петербурге они развернулись именно за счет поддержки градоначальника, после его смерти деятельность дружин была уже ограничена. В то же время с черной сотней активно сотрудничали отдельные сотрудники охранки (в частности Яковлев) — либо по идейным соображениям, либо ради дополнительного приработка, таких деталей уже не установить.
К тому же сказывалось и отношение императора - к "партии" в целом он относительно весьма одобрительно, и не скрывал этого, насчет деятельности дружин - сказать трудно, возможно, "не хотел вникать" в такие детали. Как бы то ни было, положительно отношение сказывалось, и на основании этого многие считали, что государственная власть положительно и одобрительно относится к такой деятельности.

И еще один момент, уже по другим материалам. В в петроградских газетах 1917-1918 гг. обратил внимание на один любопытный нюанс: летом 1917 г. газеты записали черную сотню в союзники большевиков, а вот в начале 1918 г. они уже считались соратниками эсеров и кадетов. Что бы ни писали плохого о тех политических силах (сначала об одной, потом о другой), черная сотня обязательно присутствовала в рядах врагов властей (причем именно черносотенцев объявляли основной движущей силой в тех ситуациях)

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Черносотенцы и революционеры в Вологде в 1905 г.

В тот период в Вологде по согласованию с губернатором существовала боевая дружина, состоявшая из политических ссыльных (в 1905 г. в ней преобладали эсеры, в 1906 г. - социал-демократы), а также учащейся и рабочей молодежи. Списки этой организации представлялись губернатору.
Занимались они патрулированием по районам города - вооруженными группами (но оружие старались прятать под одеждой). В 1905 г. дружиной было подготовлено и легально расклеено по городу следующее объявление:

Городской союз охраны г. Вологда.
От городского союза по охранению лиц и жилищ в г. Вологде.
В виду все повторяющихся нападений "черной сотни" на отдельных лиц и их имущество, мы просим всех граждан г. Вологды сообщать известные им случаи проявления разбоев и подстрекательств к ним, чтобы передать виновных в руки правосудия.
Все сведения просим сообщать ежедневно в консультацию присяжных поверенных при Вологодском окружном суде (Здание Окружного суда, 2-й этаж) от 12 до 1 часу дня.
Комитет Городского союза лиц и жилищ в г. Вологде.

 

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Два вопроса:

 

Из показаний И.И. Комиссарова:

Я занимался по письменной части и служил в акцизном ведомстве, затем был добровольцем в русско-японскую кампанию, откуда вернулся в сентябре 1905 г. ранее я никакими партиями не увлекался, но после русско-японской войны, отчасти под влиянием общего течения, а отчасти под влиянием нужды в заработке (главным образом), я поступил в союз русского народа в качестве писца на жалованье 40 руб. в месяц.

 

 

Насколько массово это было и насколько характерно добровольчество в РЯВ в сочетании с участием в черносотенных организациях потом?

 

Нет ли аналогий с черными и красными ардити в Италии после ПМВ? С "Рот Фронт" и нацистами в Германии?

 

В тот период в Вологде по согласованию с губернатором существовала боевая дружина, состоявшая из политических ссыльных (в 1905 г. в ней преобладали эсеры, в 1906 г. - социал-демократы), а также учащейся и рабочей молодежи. Списки этой организации представлялись губернатору. Занимались они патрулированием по районам города - вооруженными группами (но оружие старались прятать под одеждой).

 

Фактически, губернатор оказался на стороне революции и не поддержал мэйнстрим со стороны правительственных органов в вопросе поддержки черносотенцев?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Насколько массово это было и насколько характерно добровольчество в РЯВ в сочетании с участием в черносотенных организациях потом?

Думаю, что единичные случаи. По крайней мере, других аналогичных мне не известно.

 

Фактически, губернатор оказался на стороне революции и не поддержал мэйнстрим со стороны правительственных органов в вопросе поддержки черносотенцев?

Да, совершенно верно. Он тоже был либеральным (хотя, по сообщениям полиции, более правильно относился к ссыльным и вольнодумцам, нежели его предшественник). :D

С другой стороны, ему и деваться некуда было. Проблема Вологды (и вообще северных губерний) в данном случае заключалась в том, что там евреев не было. А черносотенцы - имелись. И евреев им пришлось придумывать, вот они и накинулись на студентов, в первую очередь. А для губернатора главное - спокойствие в своем городе (губернии).

Поэтому как только образовались группы самообороны и стали обеспечивать порядок в городе, губернатор их сразу поддержал. В данном случае революционеры, по сути дела, стали властью, а черносотенцы - анархистами.

 

В Вологде все усугублялось еще одним фактором. Департамент полиции начальнику Вологодского губернского жандармского управления.
19 августа 1905 г.

 

В Министерстве внутренних дел получены сведения, что вологодский полицмейстер ведет нетрезвую жизнь, городовые не находятся на постах, вследствие чего в Вологде умножаются грабежи, кражи и убийства; что недавно в городе происходило избиение толпою воров, при чем полицмейстера не могли разыскать, и что поднадзорные открыто собираются на сходки и ведут себя дерзко. Вследствие чего Департамент полиции, по приказанию господина товарища министра внутренних дел, заведующего полицией, просит ваше высокоблагородие выяснить негласным путем, насколько приведенные сведения представляются достоверными, и о последующем сообщить Департаменту для доклада свиты его величества генерал-майору Трепову.

 

Начальник вологодского управления подтвердил то, что воров побили, как и то, что "поднадзорные ведут себя дерзко" (сходки устраивают), о чем он регулярно говорит полицмейстеру и губернатору, но те никаких мер не предпринимают, а ему предлагают все донесения в письменном виде оформлять.

 

Но тут интересна и общая обстановка в городе - полиция не могла справиться с обычной преступностью, поэтому такие дружины были необходимостью. А черносотенцы на это оказались неспособными, наоборот, сами увлеклись погромами.

 

Но вообще правительственная поддержка черносотенцев была отнюдь не везде. Похоже, в этом вопросе все зависело от личностей, то есть от взглядов и настроений должностных лиц - кто-то поддерживал, кто-то - не очень.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Похоже, в этом вопросе все зависело от личностей, то есть от взглядов и настроений должностных лиц - кто-то поддерживал, кто-то - не очень.

 

Пресловутая неоднородность власти?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Пресловутая неоднородность власти?

Да, разброс мнений в той части общества. Плюс (в случае с губернаторами) - общественное мнение в губернских  уездных городах. Оно все-таки некоторое влияние на губернаторов имело.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

А в Нижнем Новгороде получилось так:

 

9 июля 1905 г., в полугодовалый день памяти кровавого 9 января, черная сотня, с ведома и одобрения, если не сказать, при содействии губернатора, неожиданно устроила погром интеллигенции и, в сущности, мирных обывателей. В этот вечер в Народном доме была лекция, и при выходе с нее безоружные посетители – приехавшие на каникулы студенты, местные гимназисты и гимназистки и просто обывательская публика – были встречены черносотенцами, вооруженными дубинами. Такое же побоище произошло на Нижнем базаре у Блиновского садика. В таком маленьком городе, как Нижний, где лекции были редкостью, куда шли все, не оказалось ни одной семьи, которая не насчитывала близких или знакомых среди пострадавших лиц.

Негодование против губернатора было страшное, а тут еще его бестактная супруга сболтнула кому-то из местных дм, что Павлу Федоровичу так было приказано. Общество решительно отвернулось от губернатора, к его жене перестали ездить с визитами и избегали встреч с нею. Положение их стало так невыносимо, что свыше вняли его просьбам о переводе… Управлять губернией остался вице-губернатор, барон Фредерикс, пользовавшийся незавидной репутацией. Страстный и незадачливый картежник, живший выше средств, он всегда был кругом в долгу у всех знакомых, местных ростовщиков-евреев и даже у извозчиков…

Между тем события шли своим чередом. Началась историческая всеобщая забастовка, настал день 17 октября… Первые дни прошли в общем ликовании и повышенном настроении…
Вначале Нижний Новгород избежал черносотенных погромов, прокатившейся кровавой волной по всем большим городам России. Фредерикс, близко знавший кадетов – председателя губернской управы Савельева и члена ее Килевейна, обратился к ним за советом, как ему быть с черной сотней? «Спрячьте полицию, и не выпускайте из казарм казаков, и никаких столкновений не будет» - был мудрый совет. Местные погромщики, трактирщик Журавлев и извозопромышленник N, явились было к нему с заявлением, что души патриотов не могут долее терпеть революционных демонстраций красных и что нужно их проучить. Фредерикс решительно объявил, что при первом погроме повесит обоих явившихся, даже если они лично не будут в нем участвовать. Кроме того, он призвал приставов и полицмейстера и предупредил, что немедленно уволит того из них, в чьем участке начнется погром. С евреями, которым он так много был должен, ему неудобно было ссориться. А когда в первое же воскресенье в город прибыли сормовские рабочие и стройными колоннами продефилировали по улицам, то черная сотня и вовсе присмирела. И погромов не было.

Популярность барона сразу скакнула на 11 градусов вверх. Но де факто он оставался все лишь скромным вице, и когда заговорили о назначении нового губернатора, да вдобавок хорошо известного черносотенца – Нейдгардта, то нижегородцы послали просьбу о назначении на этот пост Фредерикса. Просьба была уважена, но новоиспеченный губернатор получил из Питера недвусмысленное предложение водворить порядок. Сколько барон не доносил о благополучии во вверенном ему крае, предложение снова подтверждалось, и ему пришлось понять, что от него требуют хотя бы запоздалого погрома. Он подчинился, и тогда произошло известное сормовское избиение рабочих.

 

Буланова-Трубникова О.К. Три поколения. М.; Л., 1928.

2 пользователям понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Общество решительно отвернулось от губернатора, к его жене перестали ездить с визитами и избегали встреч с нею. Положение их стало так невыносимо, что свыше вняли его просьбам о переводе…

 

Жаль, что сейчас это утрачено!

 

Но де факто он оставался все лишь скромным вице, и когда заговорили о назначении нового губернатора, да вдобавок хорошо известного черносотенца – Нейдгардта, то нижегородцы послали просьбу о назначении на этот пост Фредерикса. Просьба была уважена, но новоиспеченный губернатор получил из Питера недвусмысленное предложение водворить порядок.

 

Да, вот оно - истЕнное лицо "гоцудаля-импелатола скотины" (с)! С одной стороны - уважил просьбу населения, с другой - настоял на проведении погромов!

 

Святой, одним словом :-! 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Святой, одним словом :-!

И праведный - за православных был.

 

Жаль, что сейчас это утрачено!

Все-таки "высший круг" даже в губернских городах в то время был небольшим (и, можно сказать, узким), поэтому общество вполне могло и влиять на оного.  Опять же - у кого-то из таких могли быть связи в столице, что губернатор должен был учитывать.

Сейчас такое и вправду невозможно.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

В Риге получилось так:

 

Как только мы получили от наших ячеек Московского форштадта известие, что в трактирах идет черносотенная пропаганда погромов, так прежде всего выкинули на Московский форштадт боевую студенческую дружину с Деннемарком во главе, вооружили все наши конспиративные квартиры, созвали все комитеты многочисленных рижских партий и организовали Федеративный Рижский комитет, а от его имени (все это было сделано в один день), в 12 часов ночи, послали ультимативную делегацию к губернатору (вошли туда я, Осип, инженер Мямлин и доктор Элнасберг) с заявлением, что если он не разгонит сейчас же свою полицейско-шпионскую сволочь, то мы ее расстреляем. Звегинцев пытался вертеться, у него мы встретились лицом к лицу с делегацией "старообрядцев" Московского форштадта, от имени которых должна была начаться утром манифестация с иконами, портретами царя, хоругвями и проч.
Частично подействовал наш ультиматум, частично мы расстреляли ночью ряд черносотенцев-городовых, известных нам своей облавой на "Орлиное гнездо" Марка, главную же массу манифестантов встретили огнем у синагоги, где они начали избивать прохожих евреев. Манифестация разбежалась.

 

 

Кобозев П. Мои воспоминания о 1905 годе в гор. Риге // Красная летопись. 1922. № 5. С. 298.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Черносотенцы в Архангельске:

 

Говоря о черносотенных организациях в Архангельской губернии, нельзя обойти молчанием одного деятеля из этого лагеря в самом Архангельске, дворянина Фотина Клюева явившегося боле черносотенным, чем союз русского народа. В 1906 г. он, вместе с находившимся под его влиянием крестьянином Андеем Матвеевичем Корельским, задумал организовать в Архангельске особую политическую партию под названием "Громада верных сынов России" и представил выработанный им проект устава этого общества, состоявшего всего из двух учредителей. Присутствие по делам об обществах и союзах отказало в регистрации этого общества. Это однако не помешало Клюеву от имени союза русского народа посылать поздравительные телеграммы царю и получать благодарственные ответы. Чтобы, так или иначе, сократить вредную даже с точки зрения администрации деятельность этого "патриота", было придумано оригинальное средство: от имени губернатора обратиться за содействием к председателю союза русского народа Дубровину. В спроектированной для сего, но не посланной по назначению бумаге говорилось, что Клюев испросив разрешение на устройство предварительных собраний для организации предположенной им громады, сразу же стал своими речами возбуждать одну часть населения против другой, угрожая тем самым общественному спокойствию и безопасности, вообще своею деятельностью он вызвал к себе самое недоброжелательное отношение к нему со стороны самых умеренных людей и способствовал в значительной степени тому, что членами в государствнную думу третьего созыва от Архангельской губернии прошли лица, принадлежащие к левым партиям. В заключение сообщалось, что в регистрации Архангельского отдела союза русского народа под председательством Клюева будет отказано.

 

 

Из истории революционного рабочего движения 1905-1908 гг. в Архангельской губернии (составлен по делам канцеляри Архангельского губернатора и фабричного инспектора) // 1905 год. Революционное движение в Архангельской губернии. Очерки и воспоминания. Архангельск, 1925. С. 13.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Это к черной сотне не относится, но решил сюда - еврейские погромы на территории Грузии.

 

20 октября 1895 г. на ярмарке в мест. Самтреди Кутаисского уезда толпа местных крестьян, возмущенная распространившимся слухом об убийстве евреями в гор. Кутаисе христианина Коставы и находясь под влиянием известия о происшедшем в названном городе по этому поводу погроме евреев, напала на расположившихся на базарной площади евреев, в числе 42 лиц, и, нанеся им побои, истребила, а частью похитила находившееся там имущество и товары, в общей сложности на сумму свыше 4000 руб.

 

Порадовало изящество стиля судебных органов:

5 ноября 1896 г. крестьяне Кутаисской губернии и уезда селения Кулаши... за участие в публичном скопище, учинившем соединенными силами участников, вследствие побуждений, проистекавших из племенной и религиозной вражды к евреям и экономических к ним отношений, вторжение в их лавки, сопровождавшееся насилием над их личностью и уничтожением принадлежавшего потерпевшим имущества, присуждены были…

 

(8-10 месяцев тюремного заключения)
РГИА, фонд министерства юстиции.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Немного о судьбе погромщиков версии октября 1905 года в Черниговской губернии (таких документов в деле имеется несколько десятков - именно по поводу приговоров в Черниговской губернии, также несколько приговоров в Киевской:

 

IMG_20170207_144837.jpg

IMG_20170207_144843.jpg

IMG_20170207_144849.jpg

IMG_20170207_144854.jpg

IMG_20170207_144900.jpg

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
В 23.06.2015в23:16, Nslavnitski сказал:

Это к черной сотне не относится, но решил сюда - еврейские погромы на территории Грузии.

Там все евреи были местными.

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас

  • Похожие публикации

    • Анисимов Е. В. Петр II
      Автор: Saygo
      10 марта 1725 г. Санкт-Петербург хоронил Петра Великого. Это была грандиозная, невиданная ранее церемония, участники и зрители которой были подавлены мрачной красотой происходящего. Траурные звуки множества полковых оркестров, глухой рокот барабанов, слаженное пение нескольких сот певчих, плач тысяч людей, звон колоколов - все это периодически заглушалось пушечными выстрелами, следовавшими один за другим с паузой в одну минуту на протяжении нескольких часов. Это был как бы исполинский метроном, внушавший присутствующим, по словам архиепископа Феофана Прокоповича - участника и летописца похорон, - "священный ужас".
      Но разглядывая печальное шествие, траурные одежды, красочные гербы и флаги, опытный глаз французского посланника Ж.-Ж. Кампредона не мог не заметить одной важной детали: внук Петра I, единственный мужчина дома Романовых великий князь Петр Алексеевич следовал в процессии лишь на восьмом месте, после императрицы Екатерины I, ее дочерей Анны и Елизаветы, а также дочерей старшего брата покойного императора, Ивана, Екатерины и Прасковьи. И что больше всего возмутило знатоков протокольных тонкостей - это то, что 9-летний внук Петра I, прямой потомок московских царей, шел даже после двух сестер Нарышкиных и жениха старшей дочери Петра, Анны Петровны, - голштинского герцога Карла-Фридриха.
      Подобная расстановка участников траурного шествия, конечно, не была случайной, как и то, что великому князю не нашлось места среди ближайших родственников покойного во время церемонии погребения в Петропавловском соборе: юный Петр Алексеевич стоял вдали от императрицы и ее дочерей. Все это должно было демонстрировать те политические реальности, которые возникли после дворцового переворота в ночь смерти Петра, с 28 на 29 января 1725 года. Тогда в Зимнем доме, у еще не остывшего тела преобразователя России произошла острая политическая схватка. В жестоком споре столкнулись две группировки знати: родовитая аристократия ("старые бояре" донесений иностранных дипломатов) и "новая знать", выдвинувшаяся из низов благодаря своим способностям и симпатиям царя-реформатора, ценившего знатность, как известно, "по годности". Борьбу, которая, к счастью, не вылилась в кровопролитие, обостряло то обстоятельство, что Петр умер, не оставив завещания.
      "Бояре" - Долгорукие, Голицыны, П. Апраксин, Г. Головкин, А. Репнин - настаивали на кандидатуре великого князя Петра Алексеевича, сына погибшего в 1718 г. в застенке царевича Алексея. За ними была традиция передачи престола по мужской линии от деда к сыну и далее к внуку. Но за "худородной" новой знатью - А. Меншиковым, П. Ягужинским, П. Толстым, - предлагавшей возвести на престол вдову императора, Екатерину Алексеевну, - вчерашнюю "портомою" и кухарку, было нечто более весомое, чем традиция: оружие, деньги, сила окружавших дворец гвардейцев, горой стоявших за матушку- государыню, боевую подругу обожаемого императора. Их давление, угрозы расправы с несогласными повлияли, в конечном счете, на решение собравшихся во дворце сановников: императрицей была провозглашена Екатерина. "Бояре", а вместе с ними и их кандидат, великий князь Петр, были отодвинуты от престола, что и отразилось в протоколе похоронной церемонии.



      Родители Петра II Алексей Петрович и София-Шарлотта Брауншвейг-Вольфенбюттельская


      Мария Меншикова


      Евдокия Лопухина

      Екатерина Долгорукова

      В то время Петр был лишь пешкой в политической игре, как, впрочем, и позже, когда он, а точнее, его имя, титул, родственные связи вновь привлекли всеобщее внимание. Это было весной 1727 г., в самом конце короткого царствования Екатерины I. К этому времени здоровье императрицы, не щадившей себя в бесконечных празднествах, банкетах, вечеринках и попойках, стало резко ухудшаться. За состоянием ее здоровья внимательно наблюдали политические группировки в ожидании очередного этапа борьбы за власть. Больше всего от дум о ближайшем будущем должна была болеть голова у светлейшего князя А. Д. Меншикова, фактического руководителя государства при Екатерине I. Несмотря на сопротивление и интриги своих многочисленных недругов у подножия трона - генерал-прокурора П. И. Ягужинского, зятя царицы герцога Карла-Фридриха, тайного советника графа П. А. Толстого и других, - он уверенно и спокойно вел государственный корабль: кредит доверия к нему Екатерины, которая была многим ему обязана, был беспределен. Болезнь императрицы, особенно усилившаяся весной 1727 г., вынуждала светлейшего думать о необходимых для сохранения власти и влияния превентивных мерах.
      Сведения о некоторых замыслах Меншикова стали известны во второй половине марта - начале апреля 1727 года. Тогда Петербург заговорил о намерении светлейшего выдать одну из своих дочерей (позже уточнили - старшую, Марию) за великого князя Петра Алексеевича. Для всех участников борьбы за власть и наблюдателей стало ясно, что Меншиков хотел породниться не просто с великим князем, а с наследником престола, будущим императором.
      Можно поражаться энергии, настойчивости Меншикова, проявленным им в это время. Интриги, репрессии, запугивания, уговоры, предательство - весь ареснал закулисной борьбы за власть был использован светлейшим для достижения того, что казалось ему вершиной счастья для 53-летнего мужчины: стать тестем послушного его воле юного царя, генералиссимусом и, конечно, обладателем все новых и новых богатств, земель, крепостных, звезд, орденов, золота и бриллиантов. То, что в центре своей последней придворной игры Меншиков поставил именно фигуру великого князя Петра, случайным не было. В его силах было, например, женить своего сына Александра на второй дочери Екатерины I, Елизавете, а затем добиваться ее воцарения. Но он этого не сделал, так как прекрасно чувствовал обстановку, которая явно складывалась в пользу внука Петра Великого.
      Уже в 1725 г. французский посланник, вслед за другими наблюдателями, писал, что императрица беззаботно веселится, "а между тем за кулисами множество людей тайно вздыхают и жадно ждут минуты, когда можно будет обнаружить свое недовольство и непобедимое расположение свое к великому князю. Происходят небольшие тайные сборища, где пьют за здоровье царевича"1. Конечно, непривычному к российскому застолью французскому посланнику "тайные сборища" могли показаться чуть ли не заговором. Но его, очевидно, не было. Зато имелось то, что Меншиков учитывал: у Петра, в отличие от многих возможных кандидатов на престол, было бесспорное право наследовать власть своего деда, к его фигуре приковывалось внимание всех обиженных и недовольных порядками времен петровских реформ, в надежде, что с приходом к власти сына царевича Алексея должно "полегчать". К тому же поражение сторонников великого князя в 1725 г. не было полным, и "бояре" представляли серьезную политическую силу, с которой Меншиков не мог не считаться. Уже в 1726 г. было замечено, что светлейший "ласкал" родовитую знать. Благодаря ему князь М. М. Голицын стал генерал-фельдмаршалом, а Д. М. Голицын - членом образованного в феврале 1726 г. высшего правительственного учреждения - Верховного тайного совета.
      План Меншикова был крайне недоброжелательно встречен в кругу его сподвижников по возведению на престол Екатерины. Понять их можно - Толстой, главный следователь по делу отца великого князя, понимал, что означает для него приход к власти сына казненного царевича. Не могло быть иллюзии относительно будущего и у других мелкопоместных и безродных "птенцов гнезда Петрова", которых бы оттеснили от престола родовитые и обиженные на них потомки бояр. Толстой, как и генерал-полицмейстер А. Девьер, генерал А. Бутурлин, знали, что за ветеранов январского переворота их старый товарищ Меншиков не вступится. В итоге, против светлейшего начинает сколачиваться заговор.
      Однако Меншиков опередил Толстого и его единомышленников и нанес молниеносный удар: они были арестованы, подвергнуты пытке, а затем обвинены в заговоре против императрицы и интригах с намерением помешать женитьбе великого князя на Марии Меншиковой. И в день своей смерти, 6 мая 1727 г., Екатерина, идя навстречу желанию светлейшего, подписала суровый приговор заговорщикам, а также завещание, так называемый Тестамент, который содержал два самых важных для Меншикова пункта. Первый из них гласил: "Великий князь Петр Алексеевич имеет быть сукцессором" (наследником), а согласно второму пункту, императрица давала "матернее благословение" на брак Петра с дочерью Меншикова. До 16-летия монарха государство должно было управляться регентством, в которое входили дочери Екатерины, ее зять Карл-Фридрих, сестра царя Наталья и члены Верховного тайного совета.
      Это была явная уступка со стороны светлейшего, который тем самым как бы гарантировал будущее благополучие дочерей Екатерины. Впрочем, вскоре стало ясно, что эта уступка была временной и формальной. Меншиков сразу показал, что его роль в системе управления империи отныне становится исключительной. Это было подтверждено присвоением ему высшего воинского звания генералиссимуса и высшего военно-морского звания полного адмирала. А 25 мая Феофан Прокопович обручил 12-летнего императора и 15-летнюю княжну Марию Меншикову, ставшую официально "обрученной Его императорского величества невестой-государыней".
      В этой ситуации Петр по-прежнему фигура в игре других людей. С первых дней своего царствования юный император находился под присмотром светлейшего и его родственников. Для удобства контроля Меншиков переселяет мальчика, как бы на время, до завершения строительства царской резиденции, в свой дворец на Васильевском острове. Судя по "Повседневным запискам", которые вели секретари светлейшего, в первый раз Петр ночевал у Меншикова 25 апреля, то есть еще до смерти Екатерины, а уже после воцарения в Меншиковский дворец были перевезены с Адмиралтейской стороны все царские вещи и мебель. Бросив все государственные дела, светлейший все свое время уделял царю; он разъезжал с мальчиком по городу: на верфь, в конюшню, отправлялся также за город на охоту, часто обедал с ним2.
      Большие надежды возлагал Меншиков на назначенного им обер-гофмейстером, главным воспитателем царя, вице-канцлера А. И. Остермана, которого очень высоко ценил как интеллектуала, исполнительного и послушного человека. Весной 1725 г. он говорил о нем прусскому посланнику Г. Мардефельду: "Остерман - единственно способный и верный министр, но слишком боязлив и осмотрителен"3. Как показали дальнейшие события, светлейший плохо знал Остермана.
      Вероятно, и дальше Меншиков воспитывал себе "ручного императора", если бы в середине июля его не свалила болезнь, длившаяся пять-шесть недель. Но именно их-то и хватило, чтобы прежде послушный и тихий мальчик глотнул свободы, сошелся с людьми, которые, исполняя любое его желание, сумели довольно быстро настроить его против генералиссимуса. И в этом особую роль сыграл столь "боязливый" Остерман. Он сумел тонко развить недовольство юного императора своим зависимым от воли светлейшего положением, направить это недовольство в нужное русло. А о том, что такое недовольство у мальчика было, свидетельствуют донесения иностранных дипломатов, которые видели, как Петр пренебрегает обществом своей невесты, как он тяготится опекой Меншикова.
      Развязка наступила в конце августа - начале сентября 1727 г., когда Меншиков поправился. Поначалу он не придал значения демонстративной дерзости прежде послушного царя. Даже живя вдали от Петра, находившегося в Петергофе, он был спокоен, потому что рядом с мальчиком всегда был его человек - Остерман. Письма обер-гофмейстера успокаивали, усыпляли светлейшего. 21 августа Остерман написал Меншикову притворно-веселое письмо из Стрельны в Ораниенбаум, где тот поправлялся после болезни: "Е. и. в. писанию вашей высококняжеской светлости весьма обрадовался и купно с ее императорским высочеством (сестрой Петра Наталией Алексеевной. - Е. А.) любезно кланяются.."4. Между тем наступил последний и решающий этап борьбы с Меншиковым. Сам светлейший понял, что Остерман его предал, когда было уже поздно: в начале сентября царь подписывает несколько указов, которые лишают "полудержавного властелина" власти, значения, а потом и свободы.
      Конечно, не юный император придумал указы о переезде двора с Васильевского острова, о неподчинении распоряжениям Меншикова, о его домашнем аресте, о замене верного генералиссимусу коменданта Петропавловской крепости. Ранее Меншиков, игнорируя "Тестамент", использовал именные указы царя для своих целей. Теперь этот законодательный бумеранг вернулся к светлейшему. В серии подписанных Петром II в начале сентября 1727 г. императорских указов отчетливо видна опытная рука воспитателя Петра, Андрея Ивановича Остермана, довершившего свое дело специальной запиской о судьбе Меншикова, которую 9 сентября 1727 г. в присутствии царя обсудил Совет. А на следующий день Меншиков начал свой последний путь из Петербурга...
      Было бы ошибкой думать, что время Меншикова сменилось временем Остермана. На первый план вышел новый фаворит, державшийся раньше в тени, - князь Иван Алексеевич Долгорукий. Он был на семь лет старше царя, и можно себе представить, что означала компания 19-летнего "знающего жизнь" юноши для 12-летнего "царственного отрока". Князь Иван довольно рано втянул мальчика во "взрослую" жизнь, в "истинно мужские" развлечения и весьма преуспел в этом.
      Ровесник цесаревны Анны (родился в 1708 г.), Долгорукий в отличие от многих своих сверстников с ранних лет жил за границей - в Варшаве, в доме своего деда, выдающегося петровского дипломата князя Г. Ф. Долгорукого, а затем - у дяди, князя Сергея Григорьевича, сменившего престарелого отца на посту посланника в Польше. Вернувшись в Петербург, князь Иван получал уроки у Генриха Фика, крупного деятеля петровской государственной реформы. Но, как показали последующие события, жизнь за границей, уроки знаменитого государствоведа мало что дали юноше. В 1725 г. он был назначен гоф-юнкером захудалого двора великого князя Петра Алексеевича и вряд ли мог рассчитывать на успешную придворную карьеру, если бы не превратности судьбы его повелителя.
      Значение Долгорукого для Петра без труда разгадал уже Меншиков, который постарался запутать Ивана в дело Толстого и Девьера и добиться у Екатерины I отправки его, в наказание, в полевую армию. Но во время болезни Меншикова летом 1727 г. князь Иван оказался возле Петра и немало способствовал свержению светлейшего.
      С тех пор Долгорукий не покидал своего царственного друга. Особенно усилилось влияние его после переезда двора в Москву в начале 1728 года. Клавдий Рондо, английский резидент, писал, что ближе князя Ивана у царя нет никого, он "день и ночь с царем, неизменный участник всех, очень часто разгульных, похождений императора". Испанский посланник де Лириа дополняет: "Расположение царя к князю Ивану таково, что царь не может быть без него ни минуты: когда на днях его (Ивана. - Е. А.) ушибла лошадь и он должен был слечь в постель, Е. ц. в. спал в его комнате"5. Князь Иван показал себя тщеславным, недалеким, необязательным и слабовольным человеком. Не способный на серьезные поступки, ветреный, он целиком тратил себя на гульбу и питие или как тогда говорили, на "рассеянную жизнь", участником которой он делал и императора.
      Хотя влияние князя Ивана на Петра II было весьма сильным, юный император не был заводной игрушкой в его руках. Всем предыдущим воспитанием Петр был предрасположен к той безалаберной жизни, в которую он был втянут легкомысленным фаворитом. Судьба императора была печальной. Рожденный 12 октября 1715 г. в семье царевича Алексея Петровича и кронпринцессы Шарлотты-Христины-Софии Вольфенбюттельской, он, как и его старшая сестра Наталия (родилась в 1714 г.), не был плодом любви и семейного счастья. Брак этот был следствием дипломатических переговоров Петра I, польского короля Августа II и австрийского императора Карла VI, причем каждый из них хотел получить свою выгоду из семейного союза династии Романовых и древнего германского рода герцогов Вольфенбюттельских, связанного множеством родственных нитей с правившими тогда в Европе королевскими домами. Конечно, при этом никто не интересовался чувствами жениха и невесты.
      Кронпринцесса Шарлотта, сестра которой была замужем за австрийским императором, надеялась, что брак ее с "московским варваром" не состоится. В письме деду, герцогу Антону-Ульриху, в середине 1709 г. она сообщала, что его послание ее обрадовало, так как "оно дает мне некоторую возможность думать, что московское сватовство меня еще, может быть, минет. Я всегда на это надеялась, так как я слишком убеждена в высокой вашей милости"6. Но надежды ее были напрасны: после Полтавы за Петром - победителем Карла XII - стала ухаживать вся Европа, в том числе и герцог Антон-Ульрих Вольфенбюттельский. Свадьба была сыграна в Торгау в октябре 1711 г. и поразила всех великолепием стола и знатностью гостей.
      Но счастья новобрачным она не принесла. Отношения их не сложились, холодность супруги вызывала недовольство Алексея, а его грубые ухватки и тяжелый нрав пробуждали в Шарлотте только ненависть и презрение. Вскоре после рождения сына она умерла. Алексей, занятый своими делами, а потом - острым конфликтом с отцом, не обращал внимания на детей, и когда летом 1718 г. он погиб в застенке Петропавловской крепости, Наталия и Петр остались круглыми сиротами. Разумеется, Петр I не забыл внучат, они оставались членами царской семьи, но постоянно находились где-то на задворках. Лишь в 1721 г. дети были переселены в царский дворец, им определили штат придворных и прислуги. После смерти Петра и вступления на престол Екатерины мальчик оставался без внимания. Лишь в 1726 г. 11-летнего Петра и 12-летнюю Наталью стали приглашать на торжественные приемы, что все расценили как повышение статуса великого князя при дворе.
      К тому времени, когда престол перешел к юному Петру, его характер уже достаточно устоялся и не предвещал подданным в будущем легкую жизнь, С особым вниманием за развитием Петра наблюдали австрийские дипломаты, заинтересованные в превращении юного племянника австрийского императора в полноценного правителя дружественной державы.
      Однако они не могли сообщить в Вену ничего утешительного. На них, как и на других наблюдателей, Петр не производил благоприятного впечатления.
      Жена английского резидента, леди Рондо, писала в декабре 1729 г. своей знакомой в Англию: "Он очень высокий и крупный для своего возраста: ведь ему только что исполнилось пятнадцать (ошибка - 12 декабря 1729 г. Петру исполнилось 14 лет. - Е. А). У него белая кожа, но он очень загорел на охоте (загар в те времена считался вульгарным отличием простолюдина от светского человека. - Е. А.), черты лица его хороши, но взгляд тяжел, и хотя император юн и красив, в нем нет ничего привлекательного и приятного"7. О "жестоком сердце" и весьма посредственном уме Петра, ссылаясь на слова сведущих людей, писал еще в 1725 г. Мардефельд.
      Знакомые с нравами юного царя замечали в его характере многие черты, унаследованные им от деда и отца, людей очень нелегкого для окружающих нрава. "Царь, - пишет саксонский резидент Лефорт, - похож на своего деда в том отношении, что он стоит на своем, не терпит возражений и делает, что хочет". В другой депеше он уточнял: "Петр "себя так поставил, что никто не смеет ему возражать". Почти то же сообщал в Вену и граф Вратислав - посланник цесаря: "Государь хорошо знает, что располагает полной властью и свободою и не пропускает случая воспользоваться этим по своему усмотрению". Английский резидент писал о свойственном юноше непостоянстве, а французский посланник отмечал в характере царя заметные признаки "темперамента желчного и жестокого"8. Власть, как известно, кружит головы и людям сложившимся и немолодым. А что говорить о мальчишке, которому казалось, что именно он своею властью низверг могущественного Меншикова. Льстецы не преминули подчеркнуть, что он тем самым "освободил империю свою от ига варварского".
      По мнению многих, Петр был далек от интеллектуального труда и интересов, не умел вести себя прилично в обществе, капризничал и дерзил окружающим. Современники считали, что виной тому не столько природа, сколько воспитание. Действительно, в отличие от дочерей Петра Великого, внуков его обучали и воспитывали более чем посредственно. Все у них было как бы второсортным - жизнь, учение, будущая судьба. Занимались ими то вдова трактирщика, то вдова портного, то бывший моряк, который преподавал и письмо, и чтение, и танцы. Прусский посланник даже полагал, что Петр I умышленно не заботился о правильном и полноценном воспитании внука. Однако это не так. В 1722 г. Петр пригласил в учителя к внуку хорошего специалиста, выходца из Венгрии И. Секани (Зейкина). Он учил детей в семье Нарышкиных, и Петр, отбирая его у своих родных, писал учителю, что "время приспело учить внука нашего"9. Но занятия начались лишь в конце 1723 г. или даже позже и оборвались в 1727 г., когда Меншиков, очевидно, по наущению нового воспитателя Петра, Остермана, выслал Зейкина за границу.
      Вице-канцлер Остерман, ставший главным воспитателем царя весной 1727 г., был, конечно, лучше, чем воспитатель царевича Алексея А. Д. Меншиков, бестрепетно подписавший в 1718 г. смертный приговор своему воспитаннику. Но Андрей Иванович не был для мальчика тем, кем был для цесаревича Павла Петровича Н. И. Панин: подлинным учителем и другом. Впрочем, составленная Остерманом программа образования царя была по тем временам неплохой. Она включала изучение древней и новой истории, географии, картографии, оптики, тригонометрии, немецкого и французского языков, а также музыки, танцев, начал военного дела. И хотя режим обучения был весьма щадящий - много перерывов, занятий стрельбой, охотой, бильярдом, - усвоить основы наук было вполне возможно.
      Феофан Прокопович, главный эксперт по духовному развитию, сочинил особую записку: "Каким образом и порядком надлежит багрянородного отрока наставлять в христианском законе?" На бумаге все было хорошо и гладко, в жизни же - все иначе. Наиболее емко систему воспитания Петра охарактеризовал австрийский посланник Рабутин, писавший в 1727 г.: "Дело воспитания царя идет плохо. Остерман крайне уступчив, стараясь тем самым приобресть доверие своего воспитанника, и в этом заключается сильное препятствие успеха. Развлечения берут верх, часы учения не определены точно, время проходит без пользы и государь все более и более привыкает к своенравию"10. Так это было и позже, в Москве. Остерман постоянно маневрировал, стремясь удержаться в воспитателях - должности весьма престижной при юном царе, и достигал он этого тем, что старался не раздражать воспитанника большой требовательностью в учебе.
      Вице-канцлер был активным и обремененным делами политиком. Крепко держась за кормило власти, он думал не о том, как лучше подготовить юношу к тяжкому поприщу властителя великой империи, а о своих, не всегда бескорыстных, интересах. Вот что писал он Меншикову в 1727 г.: "За его высочеством великим князем я сегодня не поехал как за болезнию, так и особливо за многодельством, и работаю как над отправлением курьера в Швецию, так и над приготовлением отпуска на завтрашней почте и, сверх того, рассуждаю, чтобы не вдруг очень на него налегать". Б. -Х. Миних вспоминал, что Остерман виделся с царем "лишь во время утреннего туалета, когда тот вставал, и по вечерам, после возвращения с охоты"11.
      Последствия педагогики, "чтоб не вдруг очень на него налегать", были печальны. Юноша подчеркнуто почтительно обращался со своим нестрогим учителем, а за его спиной, в компании Долгоруких, потешался над Андреем Ивановичем. Успехов в освоении знаний у юного императора не было. Австрийские дипломаты очень печалились, что на аудиенциях царь не говорит с ними по-немецки и только кивает головой, делая вид, что все сказанное понимает. Зато самые глубокие знания Петр получил в науке уничтожения зайцев, медведей, косуль, уток и прочей живности. "Охота, - пишет Рондо в августе 1728 г., - господствующая страсть царя (о некоторых других страстях его упоминать неудобно)". Если не большую, то значительную часть своего царствования он провел в лесу и в поле, на охотничьих бивуаках, у костра, на свежем воздухе.
      Из немногочисленных автографов, оставленных Петром II потомкам, чуть ли не самыми длинными являются резолюции типа: "Быть по тому, Петр", "Отпустить. Петр." на росписи царской охоты, которая определяла норму ежедневного питания собак (по два пуда говядины каждой!), лошадей и даже 12 верблюдов, которые тоже участвовали в царских охотах. За осеннюю охоту 1729 г. Петр и его свита сворой в 600 собак затравили 4 тыс. зайцев, 50 лисиц, 5 рысей, 3 медведей12.
      Дипломаты ждали того дня, когда наконец можно будет увидеть царя и переговорить с ним. Вот типичные сообщения о времяпрепровождении Петра в 1728 г., взятые наугад из донесения де Лириа: "24 мая. Этот монарх еще не возвратился с охоты...; 31 мая. Царь воротился с охоты дня на два и послезавтра уезжает опять...; 7 июня. Получено донесение о смерти герцогини Голштинской (Анны Петровны. - Е. А.), принцессы, красивейшей в Европе. Но это отнюдь не заставило царя отложить поездку на охоту в окрестности, хотя и без принцессы Елизаветы...; 14 июня. Царь еще не возвратился с охоты, но надеются, что воротится на этой неделе,..; 21 июня. Этот монарх еще не возвратился в город, но надеются, что возвратится на этих днях". Ничего не изменилось и через год, в 1729 г.: "11 июня. Царь вчера уехал на охоту за две мили от города...; 1 августа. Здешний государь все развлекается охотой...; 8 августа. Царь все наслаждается охотой..."13.
      В феврале 1729 г. дошло до скандала. Узнав о том, что царь намеревается отправиться на три-четыре месяца на охоту подальше от Москвы, австрийский и испанский посланники сделали представление канцлеру, в котором в решительных выражениях заявили, что "при настоящих обстоятельствах не только вредно, но и неприлично оставаться нам такое долгое время без всякого дела, без возможности с кем сноситься о делах, так как с Е. в. отправляется и большая часть его министров"14. Но Петр не угомонился. По подсчетам историка князя П. В. Долгорукова, в июле - августе 1729 г. он был на охоте непрерывно 55 дней. Это был своеобразный рекорд - обычно царь находился на охоте по 10, 12, 24, 26 дней кряду. Долгоруков сосчитал также, что за 20 месяцев 1728 - 1729 гг. Петр провел на охоте восемь месяцев15.
      Не без отчаяния де Лириа обращался в Мадрид с просьбой отозвать его из Москвы: "Кажется, что я не только здесь бесполезен, но даже противно чести нашего короля оставлять меня здесь. Монарха мы не видим никогда... Повторяю вам, что уже говорил несколько раз, - достаточно и даже больше, чем достаточно иметь здесь секретаря или по крайней мере резидента"16. Англичане так и делали, полагая, что Россия утратила свое место в мире. О том же писал в Вену граф Вратислав. Остерман и австрийские дипломаты пытались даже, используя страсть Петра к охоте, чему-нибудь его научить. Предполагалось выписать из Вены опытного егеря-профессионала с тем, чтобы он попутно давал царю самые общие представления о природе и т. д. Но этот план оказался неосуществленным, как и план строительства под Москвой потешного военного городка, где юноша мог бы, подобно своему великому деду, обучаться военному ремеслу.
      В приведенном выше представлении посланников Австрии и Испании канцлеру допущена неточность - с Е. в. отправлялась на охоту не большая, а меньшая часть министров. Остальные же сановники просто отдыхали. Де Лириа писал 27 сентября 1728 г.: "Царь уехал недель на шесть на охоту. Этим воспользовались все министры и даже члены Верховного совета, и барон Остерман тоже уехал на неделю или дней на десять (а уж прилежный Остерман слыл чрезвычайно трудолюбивым чиновником, работавшим и в праздники, и по ночам. - Е. А.). Поэтому мы здесь весьма бедны новостями"17.
      При ознакомлении с журналами Верховного тайного совета, Сената или коллегий времен царствования Петра II возникает ощущение резкого замедления оборотов запущенной Петром Великим государственной машины. Заседания в высших учреждениях проводятся все реже, кворума на них часто нет, обсуждаемые вопросы второстепенны и даже ничтожны. Члены Совета уже ленятся ездить в присутствие и подписывают подготовленные секретарем протоколы дома. Долгих и частых, как при Петре, сидений или жарких обсуждений "мнений", как при светлейшем, нет и в помине.
      Уже в годы правления Екатерины I проведение петровских реформ было приостановлено. Под влиянием объективных трудностей, возникших вследствие длительной Северной войны и тяжелых преобразований, а также спекулятивных соображений, правительство императрицы разработало программу сокращения государственных расходов на армию и аппарат управления, взялось за пересмотр налоговой, торгово-промышленной политики, некоторых важнейших аспектов внешнеполитической доктрины. К январю 1727 г. программа контрреформ была окончательно выработана и затем утверждена Екатериной I. Какое-то время после ее смерти, уже при Петре II, планы переустройства государственного хозяйства довольно активно осуществлялись, но после свержения Меншикова осенью 1727 г. наступило полное затишье. Сначала его объясняли трудностями переезда в Москву, а затем многие дела были попросту заброшены.
      Флот, как сообщали в Верховный тайный совет из Адмиралтейства, "жестоко гнил", и если к кампании 1728 г. было подготовлено 24 корабля, то в 1729 г. в море вышло всего пять кораблей. Флот, как и недостроенная на берегу Невы столица, уже не был нужен новым правителям. Многочисленные уговоры, петиции иностранных дипломатов о возвращении двора в Петербург встречались в правительстве с неудовольствием, как будто закрепление России на балтийском побережье больше всего нужно было Австрии, Голландии или Испании. Исчерпав все возможные средства убедить царя вернуться в Петербург, де Лириа писал весной 1729 г.: "О Петербурге здесь совершенно забыли и мало-помалу начинают забывать и о всем хорошем, что сделал великий Петр Первый; каждый думает о своем собственном интересе и никто об интересе своего государя"18.
      Весь краткий период "тиранства" Меншикова (май - сентябрь 1727 г.) продемонстрировал, что "Тестамент" Екатерины I в части коллективного регентства оказался листком бумаги. Только указ 12 мая 1727 г. о присвоении Меншикову высшего звания генералиссимуса был подписан, кроме царя, всем составом регентства, начиная с Анны Петровны и кончая членами Совета. Все остальные официальные документы свидетельствуют, что коллективное регентство бездействовало, и Петр II почти сразу же стал ни в чем не ограниченным правителем, оставаясь, впрочем, инструментом, которым пользовался Меншиков. Именно ему было выгодно самодержавие мальчика- царя. Именем Петра светлейший давал распоряжения всем учреждениям, в том числе и Совету. После свержения Меншикова было решено как-то восстановить регентскую систему правления. Указом от 8 сентября 1727 г. предписывалось, что из Совета "все указы отправлены быть имеют за подписанием собственной Е. в. руки и Верховного тайного совета"19.
      Но порядок этот не мог продержаться долго - царь месяцами находился на охоте, и возникла опасность остановки государственных дел. Поэтому произошло как бы новое перераспределение власти: с одной стороны, Совет от имени царя выносил решения по текущим делам, а с другой - царь мог, ни с кем не советуясь, издавать указы, предписывать свою волю Совету, бывшему, согласно букве "Тестамента", его коллективным регентом. Такое положение было удобно тем, кто сверг светлейшего, и они уже сами, вместо Меншикова, нашептывали юному царю, о чем и как нужно распорядиться.
      "Перед полуднем, - записано в журнале Совета от 9 января 1728 г., - изволил Е. и. в. придти и с ним... Остерман. Е. в. на место свое садиться не изволил, а изволил стоять и объявил, что Е. в., по имеющей своей любви и почтении к Ея в. государыне бабушке желает, чтоб Ея в. по своему высокому достоинству во всяком удовольстве содержана была, того б ради учинили о том определение и Е. в. донести. И, объявя сие, изволил выйти, а вице-канцлер господин барон Остерман остался, объявил, что Е. в. желает, чтоб то определение ныне же сделано было. И по общему согласию (в Совете в тот день число членов прибавилось: к Г. И. Головкину, А. И. Остерману и Д. М. Голицыну присоединились назначенные накануне именным императорским указом князья В. Л. и А. Г. Долгорукие. - Е. А.) ныне же определение о том учинено". Остерман взял протокол, ушел к императору, который "апробовал" решение Совета, а затем объявил, "что Е. и. в. изволил о князе Меншикове разговаривать, чтоб его куда послать, а пожитки его взять"20. Иначе говоря, Остерман, передавая некий "разговор" царя, сообщал Совету высшую волю, которую тотчас и реализовали. Так строилась вся система высшего управления.
      Кажется, что самым главным делом правительства Петра II в 1727- 1728 гг. было решение вопроса о судьбе светлейшего и причастных к нему людей. Допросы, ссылки, а самое основное - перераспределение конфискованных земельных богатств Меншикова - вот чем долго занимался Совет. Через 2 - 3 месяца после ссылки светлейшего в Совет стало поступать немало челобитных от чиновников, гвардейцев, высших должностных лиц с просьбой выделить им какую-то долю из меншиковских богатств. Среди просителей были и те, кто ранее считался приятелем светлейшего.
      Собственник в России не был уверен в том, что его собственность сохранится за ним. Умирая, он писал духовную и знал, что ее будет утверждать государь, который вправе изменить завещание собственника, да просто - "отписать" на себя часть его имущества. О провинившихся в чем-либо перед властью и говорить не приходится - собственность твоя, пока так считает государь, а иначе... И вот сразу после такого "отписания" на имущество опального сановника накидываются его вчерашние друзья, товарищи, коллеги, прося государя в своих челобитных пожаловать их "деревенишками и людишками" из отписного. Некоторые владения не раз переходили от одного попавшего в немилость сановника к другому. В 1723 г. московский дом опального вице-канцлера барона П. П. Шафирова получил граф П. А. Толстой. Весной 1727 г., когда он был сослан на Соловки, этот дом получил ближайший прихлебатель светлейшего, генерал А. Волков. После свержения Меншикова Волков лишился и своего генеральства и нового дома. В ноябре 1727 г. его хозяином стал новый челобитчик, подписавшийся так, как это обычно делалось в России титулованными холопами: "нижайший раб князь Григорий княж Дмитриев сын Юсупов княжево"21.
      Своеобразным финалом дела Меншикова стало переименование в середине 1728 г. "Меншикова бастиона" Петропавловской крепости в бастион "Его императорского величества Петра Второго".
      К середине 1728 г. двор, дипломатический корпус, государственные учреждения уже перебрались в старую столицу, и с переездом в Москву как бы завершился один цикл российской истории и начался другой. "Здесь везде царит глубокая тишина, - пишет саксонский посланник Лефорт, - все живут здесь в такой беспечности, что человеческий разум не может постигнуть, как такая огромная машина держится без всякой подмоги, каждый старается избавиться от забот, никто не хочет взять что-либо на себя и молчит". И продолжал: "Стараясь понять состояние этого государства, найдем, что его положение с каждым днем делается непонятнее. Можно было бы сравнить его с плывущим кораблем: буря готова разразиться, а кормчий и все матросы опьянели или заснули... огромное судно, брошенное на произвол судьбы, несется, и никто не думает о будущем"22. Довольно точный образ: петровский корабль, потеряв своего царственного шкипера, несся по воле ветра, никем не управляемый.
      После ссылки Меншикова борьба за кормило власти практически не прекращалась. Это было время интриг, подсиживаний. Царствование Петра II весьма походило на другие, подобные ему царствования, но поскольку оно было коротким, изучающий его постоянно натыкается на окаменелые остатки взаимного недоброжелательства, интриг, ненависти, подлости и злобы. Пожалуй, самой примечательной чертой обстановки при дворе, в высших кругах знати, была неуверенность, тревога за завтрашний день.
      Свержение Меншикова стало крупнейшим событием первых послепетровских лет. В политическое небытие ушел наиболее значительный деятель петровской "команды", опытный администратор и военачальник. Осенью 1727 г. многие радовались крушению российского Голиафа, прославляя освобождение от "варвара". Но все же были люди - опытные, дальновидные, - понимавшие, что со сцены ушел подлинный "хозяин" страны, нравы, привычки, чудачества которого были, тем не менее, хорошо известны, а поступки понятны, предупреждаемы, если, конечно, вести себя разумно. Опыт этих людей говорил, что новый господин может оказаться хуже старого.
      Время показало, что возник наихудший вариант, когда явного хозяина в стране не было. Юный император почти полностью устранился от управления государством и даже нечасто посещал свою столицу. Иван Долгорукий, конечно, пользовался огромным влиянием, но многим казалось, что он не особенно дорожит им. Самое же главное состояло в том, что князь Иван был равнодушен к государственным делам, некомпетентен, ленив, не желал ради какого-нибудь дела занимать внимание царя, на чем-то настаивать. Его закадычный приятель де Лириа, вошедший в полное доверие к временщику, неоднократно просил, требовал, умолял, чтобы князь Иван передал в руки царя записку австрийских и испанских дипломатов о настоятельной необходимости возвращения правительства в Петербург. Но князь Иван затянул дело так, что записка, в конце концов, затерялась, а сам он каждый раз находил какой-нибудь благовидный предлог, чтобы не передавать ее царю.
      Реальную власть имел, конечно, вице-канцлер Остерман. Без его участия и одобрения не принималось ни одного важного решения Совета, который подчас даже не заседал без Андрея Ивановича. Как писал, немного утрируя, Рондо, без Остермана верховники "посидят немного, выпьют по стаканчику и вынуждены разойтись"23. Однако Остерман, дергая тайные нити политики, роль хозяина играть явно не хотел. Он держался в тени, не любил принимать самостоятельных решений, был скромен. Кроме того, его положение не было незыблемым, и вице-канцлеру приходилось постоянно маневрировать между царем, Долгорукими, Голицыными, другими деятелями петровского царствования. Остермана спасало от неприятностей то, что заменить его, знающего и опытного политика и дипломата, было некем.
      В итоге, политический горизонт был затянут туманом, и, как писал осенью 1727 г. советник Военной канцелярии Е. Пашков своим московским приятелям, "ежели взять нынешнее обхождение, каким мучением суетным преходят люди с людьми: ныне слышишь так, а завтра иначе; есть много таких, которые ногами ходят, а глазами не видят, а которые и видят, те не слышат, новые временщики привели великую конфузию так, что мы с опасением бываем при дворе, всякий всякого боится, а крепкой надежды нет нигде". В другом письме Пашков советовал своей приятельнице, княгине А. Волконской, высланной Меншиковым в Москву, но не получившей, несмотря на "отлучение варвара", прощения: "Надлежит вам чаще ездить в Девичий монастырь искать способу себе какова". В письме другому опальному приятелю, Черкасову, он также советует: "Лучше вам быть до зимы в Москве и чаще ездить молиться в Девичь монастырь чудотворному образу Пресвятой богородицы"24.
      Не чудотворная икона привлекала в Новодевичьем монастыре царедворцев, а жившая там после Шлиссельбургского заточения старица Елена - в миру бывшая царица Евдокия Федоровна, первая жена Петра Великого. Многие ожидали, что значение Евдокии, бабушки царя, после падения Меншикова и переезда двора в Москву должно было сильно возрасти. "Ныне у нас в Питербурхе, - продолжал Пашков, - многие... безмерно трусят и боятся гневу государыни царицы Евдокии Федоровны"25. Опасения были, по-видимому, основательны: старый лис Остерман сразу же после свержения Меншикова написал в Новодевичий более чем ласковое письмо, в котором подобострастно извещал старушку, что "дерзновение восприял ваше величество о всеподданнейшей моей верности обнадежить, о которой как Е. и. в., так и, впрочем, все те, которые к В. в. принадлежат, сами выше засвидетельствовать могут"26.
      Бабушка-инокиня, особа весьма экспансивная и темпераментная, бомбардировала письмами Петра II и его воспитателя, выказывая крайнее нетерпение и требуя немедленной встречи с внучатами. Но внук почему-то не проявлял ответных чувств и, даже приехав в Москву, не спешил повидаться с бабушкой. Когда же эта встреча состоялась, то император пришел на нее с цесаревной Елизаветой, что Евдокии понравиться не могло. И хотя в начале 1728 г. она получила статус вдовой царицы с титулом "Ее величества", значение ее оказалось ничтожным - царь уклонился от влияния бабушки, как и всего семейства отца - Лопухиных, которые после расправ 1718 г., связанных с делом царевича Алексея, были реабилитированы Петром II.
      Некоторые царедворцы полагали, что большую роль при Петре будет играть его старшая сестра Наталия Алексеевна. Иностранцы писали о ней как об особе доброжелательной, разумной, имевшей влияние на неуправляемого царя. Однако осенью 1728 г. Наталия умерла. Не меньшее, а даже большее внимание придворных искателей счастья привлекла цесаревна Елизавета, которой осенью 1728 г. исполнилось 18 лет. Этой деликатной темы не решился касаться, опасаясь перлюстрации своих писем, даже английский резидент Рондо. Дело в том, что все наблюдатели поражались стремительному взрослению Петра II. Весной 1728 г. прусский посланник писал о 12-летнем мальчике: "Почти невероятно как быстро, из месяца в месяц, растет император, он достиг уже среднего роста взрослого человека и притом такого сильного телосложения, что, наверное, достигнет роста своего покойного деда"27.
      Подлинный учитель жизни князь Иван преподавал царю начала той науки, которую люди осваивают в более зрелом возрасте. Недаром он заслужил довольно скверную славу у мужей московских красавиц. Князь М. М. Щербатов, ссылаясь на мнение очевидцев, писал: "Князь Иван Алексеевич Долгоруков был молод, любил распутную жизнь и всякими страстями, к каковым подвержены младые люди, не имеющие причины обуздывать их, был обладаем. Пьянство, роскошь, любодеяние и насилие место прежде бывшаго порядку заступили. В пример тому, к стыду того века, скажу, что слюбился он или лучше сказать - взял на блудодеяние себе между прочими жену К. Н. Е. Т., рожденную Головкину (речь идет о Настасье Гавриловне Трубецкой, дочери канцлера. - Е. А. ), и не токмо без всякой закрытости с нею жил, но и при частых съездах к К. Т. (князю Н. Ю. Трубецкому. - Е. А.) с другими младыми сообщниками пивал до крайности, бивал и ругивал мужа... Но... согласие женщины на любодеяние уже часть его удовольствия отнимало и он иногда приезжающих женщин из почтения к матери его (то есть посещавших мать князя Ивана - Е. А.) затаскивал к себе и насиловал... И можно сказать, что честь женская не менее была в безопасности тогда в России, как от турков во взятом граде"28. Как о ночном госте, "досадном и страшном", писал о князе Иване Феофан Прокопович.
      Естественно, что нравы "золотой молодежи" полностью разделял и царь, тянувшийся за старшими товарищами. Именно поэтому подлинный переполох в высшем свете вызвали слухи о неожиданно вспыхнувшей нежной семейной дружбе тетушки и племянника. Елизавета, веселая, милая красавица с пепельными волосами и ярко-синими глазами, многим кружила головы и при этом не была ханжой и пуританкой. Она, как и император, любила танцы, охоту. В донесениях посланников говорится, что "принцесса Елизавета сопровождает царя в его охоте, оставивши здесь всех своих иностранных слуг и взявши с собой только одну русскую даму и двух русских служанок". Как бы то ни было, казавшиеся химерическими проекты графа С. В. Кинского, австрийского посланника начала 1720-х годов, предлагавшего Петру Великому решить сложную династическую проблему путем заключения брака великого князя Петра и цесаревны Елизаветы, вдруг стали вполне реальными.
      Долгорукие всполошились, начались интриги, усилились разговоры о том, чтобы выдать легкомысленную дочь Петра I за какого-нибудь заграничного короля, инфанта или герцога. Но тревога была напрасной, Елизавета не рвалась под венец с племянником, не стремилась она тогда и к власти - пути царя и веселой цесаревны довольно быстро разошлись, и по полям Подмосковья они скакали уже с другими спутниками. На этот счет есть примечательная цитата из донесения де Лириа: "Любящие отечество приходят в отчаяние, видя, что государь каждое утро, едва одевшись, садится в сани и отправляется в подмосковную (имеется в виду усадьба Долгоруких Горенки - Е. А) с князем Алексеем Долгоруким, отцом фаворита, и с дежурным камергером и остается там целый день, забавляясь как ребенок и не занимаясь ничем, что нужно знать великому государю"29.
      Все понимали, что князь Алексей начал активно вести собственную игру. С одной стороны, он хотел отвлечь царя от Елизаветы, а с другой - стал оттеснять от трона своего сына, с которым был в сложных отношениях и соперничал при дворе. Князь Алексей Григорьевич Долгорукий - бывший смоленский губернатор, президент Главного магистрата при Петре I, ничем примечательным себя не проявил, оставаясь где-то во втором-третьем ряду петровских сподвижников. Как и его сын Иван, он долго жил в Варшаве, в доме своего отца, но ни знание латыни, ни годы жизни в Польше и в Италии ничего не дали князю Алексею, человеку, по словам Щербатова, "посредственного ума".
      К весне 1729 г. стало ясно, что соперничество с сыном - не самоцель князя Алексея. Иностранные дипломаты стали примечать, что он "таскает своих дочерей во все экскурсии с царем". Среди трех дочерей князя выделялась 17- летняя Екатерина, "хорошенькая девушка, роста выше среднего, стройная, большие глаза ее смотрели томно"30, как описывает будущую невесту царя генерал Х. Манштейн. Позже выяснилось, что Екатерина показала себя неуживчивой, капризной, склочной. Но это понять тоже можно: ведь она оказалась в ссылке в далеком сибирском Березове.
      Вся веселая компания часто останавливалась в Горенках, проводя время в танцах, карточной игре, пирах и, естественно, на охоте. Кончилось это тем, чего и добивался князь Алексей: 19 ноября 1729 г. Петр II, вернувшись с очередной охоты, собрал Совет и объявил, что женится на Екатерине Долгорукой. Таким образом, был начат, по меткому слову де Лириа, "второй том глупости Меншикова". Исполненный важности, князь Алексей на правах не просто члена Совета, но и будущего тестя, стал ходить к императору на доклады. В апреле 1730 г. в особом указе о "винах" клана Долгоруких, императрица Анна Ивановна записала, что Долгорукие "всячески приводили Е. в., яко суще младого монарха, под образом забав и увеселения отъезжать от Москвы в дальние и разные места, отлучая Е. в. от доброго и честнаго обхождения... И как прежде Меншиков, еще будучи в своей великой силе, ненасытным своим честолюбием и властолюбием, Е. в. ...племянника нашего, взяв в собственные руки, на дочери своей в супружество зговорил, так и он, князь Алексей с сыном своим и с братьями родными Е. и. в. в таких младых летех, которые еще к супружеству не приспели, Богу противным образом... противно предков наших обыкновению, привели на зговор супружества к дочери ево князь Алексеевой княжны Катерины"31.
      30 ноября 1729 г. в Лефортовском дворце торжественно прошло обручение царя и "принцессы-невесты". Долгорукие деятельно начали готовиться к свадьбе, которая намечалась на январь 1730 года. Предстоящий брак очень много "весил" в придворной борьбе. Он обеспечивал закрепление влияния клана Долгоруких на длительное время, означал победу их в давней борьбе с другим влиятельным кланом князей Голицыных. Перевес Долгоруких наметился давно - с тех пор, как князь Иван вошел "в случай", стал обер-камергером, майором гвардии и андреевским кавалером, и как в феврале 1728 г. двое из Долгоруких, отец фаворита и В. Л. Долгорукий вошли в состав Совета.
      Если фельдмаршала М. М. Голицына явно "придерживали" на Украине, где он командовал южной группой войск до января 1730 г., то его соперник из клана Долгоруких, генерал В. В. Долгорукий, довольно быстро ("по болезни") выбрался из гнилого и опасного Прикаспия и получил чин генерал- фельдмаршала. Стоило только сыну князя Д. М. Голицына Сергею, камергеру двора, чем-то понравиться царю, как его тотчас отправили посланником в Берлин.
      Параллельно с царской свадьбой готовилась и свадьба князя Ивана, который внезапно воспылал любовью к богатейшей невесте России графине Наталии Борисовне Шереметевой, 15-летней дочери покойного петровского фельдмаршала. Две грандиозные свадьбы должны были украсить триумф Долгоруких, но судьба рассудила иначе...
      Присутствуя вместе с невестой на льду Москва-реки на традиционном празднике водосвятия 6 января 1730 г., Петр II сильно простудился. На следующий день он занемог, а через три дня у него обнаружились признаки оспы. Нормальное течение этой тогда уже излечимой болезни 17 января вдруг приняло опасный оборот, положение больного сделалось сначала крайне тяжелым, а потом - безнадежным, и в ночь с 18 на 19 января 14-летний император умер, произнеся, по словам Лефорта, последнюю фразу: "Запрягайте сани, хочу ехать к сестре". Мужская линия династии Романовых пресеклась.
      Трудно сказать, что ждало Россию, если бы Петр II поправился и правил бы страной много лет. Зная некоторые факты из жизни юного императора, неприглядные черты его характера, вряд ли можно питать иллюзии относительно благополучного будущего России при Петре II.
      Примечания
      1. Сб. Русского исторического общества (Сб. РИО). Т. 64. СПб. 1888, с. 105.
      2. См. ПАВЛЕНКО Н. И. Полудержавный властелин. М. 1988, с. 255.
      3. Сб. РИО. Т. 15. СПб. 1875, с. 274.
      4. СОЛОВЬЕВ С. М. История России с древнейших времен. Кн. X, т. 19. М. 1963, с. 113.
      5. Осмнадцатый век (далее - ОВ). Кн. 2. М. 1869, с. 62.
      6. ГЕРЬЕ В. Кронпринцесса Шарлотта, невестка Петра Великого. - Вестник Европы, 1872, т. 3, с. 29.
      7. Безвременье и временщики. Л. 1991, с. 197.
      8. Сб. РИО. Т. 15, с. 273; т. 5. СПб. 1870, с. 307; т. 58. СПб. 1887, с. 67 и др.
      9. СОЛОВЬЕВ С. М. Ук. соч., с. 92.
      10. Там же, с. 94; Безвременье и временщики, с. 46.
      11. Сб. РИО. Т. 66. СПб. 1889, с. 4.
      12. Сб. РИО. Т. 5, с. 331.
      13. ОВ. Кн. 2, с. 108 - 110.
      14. Там же, с. 80 - 83, 156.
      15. ДОЛГОРУКОВ П. В. Время императора Петра II и императрицы Анны Иоанновны. М. 1909 с. 37 - 38.
      16. ОВ. Кн. 2, с. 108 - 110.
      17. Там же, с. 111.
      18. Там же.
      19. Сб. РИО. Т. 69. СПб. 1889, с. 357.
      20. Сб. РИО. Т. 79. СПб. 1891, с. 179 - 180.
      21. Сб. РИО. Т. 69, с. 761.
      22. Сб. РИО. Т. 5, с. 316.
      23. Сб. РИО. Т. 66, с. 18.
      24. СОЛОВЬЕВ С. М. Ук. соч., с. 130.
      25. Там же, с. 131.
      26. Там же, с. 125.
      27. Сб. РИО. Т. 15, с. 396.
      28. Безвременье и временщики, с. 279; ЩЕРБАТОВ М. М. О повреждении нравов в России. М. 1984, с. 39 - 40.
      29. ОВ. Кн. 2, с. 157.
      30. МАНШТЕЙН Х. Г. Записки о России. СПб. 1875, с. 16.
      31. С.-Петербургские ведомости, N 34, 27.IV.1730.
    • Борис Иванович Куракин
      Автор: Saygo
      Г. М. КАРПОВ. БОРИС ИВАНОВИЧ КУРАКИН

      Князь Борис Иванович Куракин занимает особое место в плеяде сподвижников Петра Великого. Он заметно выделялся среди современников образованностью, разносторонними интересами, а главное - стоял у истоков отечественной дипломатии нового времени.

      Древний род князей Куракиных происходит от Гедемина. Правнук великого князя литовского Патрикей, князь южного галицкого Звенигорода, в 1408 г. отъехал в Москву и поступил на службу к Василию Дмитриевичу. Внук Патрикея князь Василий Иванович, прозванный Булгаком, имел четырех сыновей. Третий отпрыск Булгака князь Андрей Иванович - боярин и воевода Ивана III и Василия III - стал родоначальником рода Куракиных1.

      Одним из основных источников о жизни и деятельности Куракина до 1710 г. является его автобиография2. Из нее мы узнаем, что будущий дипломат родился 20 июля 1676 года. Его родители - князь Иван Григорьевич и Федосья Алексеевна, урожденная княжна Одоевская. "При крещении, - замечает автор, - имел счастье не малое". Восприемниками новорожденного были царь Федор Алексеевич и его сестра Екатерина Алексеевна, что предвещало ему положение "фаворита" при дворе.


      Однако счастливым детство князя не было. Он не знал материнской ласки (мать умерла через несколько недель после родов), часто болел. На третьем и четвертом году жизни перенес две операции. Сорвавшись со строительных лесов в 8 лет, он долго не мог оправиться, хворал лихорадкой, отчего иногда казался окружающим слабоумным. Еще раньше мальчик остался круглым сиротой. Смоленский воевода князь Г. И. Куракин скончался в 1683 году. В дом Куракиных перешла бабушка юного князя Ульяна Ивановна Одоевская, "жена... великого ума и набожная, и в остиме (уважении) от всех". Под ее присмотром мальчик и рос.

      Образование в ту пору за редким исключением даже для отпрысков знатных родов ограничивалось славянской грамотой, которую он постигал в течение двух лет. В это же время 7-летний мальчик, пожалованный в царские спальники, вовлекается в потешные баталии Петра. Юный князь не избежал участия и в первых уже более серьезных военных предприятиях - в Семеновских походах и в маневрах под Кожуховым.

      В автобиографии Куракин подробно повествует о своих болезнях, но ничего (кроме простого упоминания о своем участии в потешных баталиях) не говорит о своих тогдашних ощущениях и впечатлениях. Можно только догадываться, чего стоили болезненному подростку эти учения-экзерции, усложнявшиеся год от года. Особенно трудно ему приходилось, когда увлекательные детские игры в войну сочетались с тяжелой физической работой. Соратники царя плели фишины, строили укрепления, отрывали траншеи. Полупоходная жизнь физически закалила многих сверстников Петра, но не Куракина. Болезни его не оставляли, но он научился мобилизовывать свои духовные и физические силы в нужный момент.

      Прапорщик, а затем поручик Куракин участвовал в составе Семеновского полка в Азовских походах. При возвращении "после взятия" Азова молодого офицера свалила жестокая лихорадка, которая долго его не отпускала и от которой он пришел в "великую тощету и слабость". После второго похода он получил "болезнь великую... имел гипохондрию и меланхолию... чуть жив ходил и от еды аппетиту нимало не имел". Вылечил семеновца грек Спиридон какими-то каплями.

      Поправившись после очередной перенесенной болезни, Борис Куракин под именем московского дворянина Бориса Иванова в марте 1697 г. в числе 39 молодых людей отправился в Италию для "научения наукам навтичным" (навигационным) и овладения искусством судовождения. В Венеции он пробыл около полутора лет, освоив начальный курс морского дела (дважды при этом выходил в море) и "довольно научась итальянскому языку". По возвращении из-за границы в феврале 1699 г. похоронил жену. Несмотря на молодость он уже семь лет как был женат на Ксении Лопухиной - родной сестре супруги царя - Евдокии.

      Для защиты "свидетельствованного листа" (аттестата), полученного от мореходов и властей Венеции, Куракин отправился в Воронеж, где в ту пору находился государь. Петр, видимо, остался доволен познаниями навигатора. "Некоторое счастье я себе видел от его величества" - вспоминал позднее о тех днях свояк царя.

      К лету 1699 г. в Азове сформировалась эскадра, которой предстояло отправиться в Керченский поход. Петр стремился опробовать на морской волне построенные в Воронеже корабли, проверить в деле выучку только что набранных экипажей судов. Не менее важная задача похода заключалась в том, чтобы наглядно продемонстрировать турецким властям Керчи морские притязания России. Борис Куракин в числе немногих русских оказался участником похода (не только капитаны и офицеры, но и большинство матросов на судах были иностранцами). Он был определен на корабль Шаутбенахта Ван Реза "Цвет войны".

      С начала Северной войны капитан Куракин находится в действующей армии, участвуя в известных сражениях - под Нарвой, Нотебургом, Ниншанцем. При штурме Нарвы (1704 г.) он был еще майором, спустя четыре года стал подполковником.

      Тяжелые военные кампании сказались на здоровье князя. Всю зиму и весну 1705 г. он болел, а летом получил царский указ "ехать за море для лечения". В России уже тогда знали о целительных водах Карлсбада. Туда и отправился офицер-отпускник. В Карлсбаде он провел один месяц, но в целом его путешествие продолжалось 13 месяцев. Из них более полугода он провел в Голландии, продолжая лечение у разных докторов. Здоровье князя поправилось благодаря лекарствам, процедурам и свободной жизни путешественника, не обремененного поручениями. Он осматривал достопримечательности посещаемых городов, знакомясь с бытом и нравами разных слоев населения. Особенно обогатило его впечатлениями путешествия по городам Голландии, страны, в которой ему вскоре предстояло на протяжении многих лет представлять Россию.

      В 1707 г. Куракин сделал первые шаги на дипломатическом поприще. Петр отправил его в Рим с поручением добиться от папы осуждения притязаний Станислава Лещинского на польский престол. Посланник высказал опасения относительно будущего католицизма в Польше в случае, если там утвердится ставленник шведского короля, известного своим неприязненным отношением к Римской церкви. На этом фоне Куракин старался в выгодном свете представить положение католиков в России. Он напомнил папе и кардиналам, что царь разрешил им свободное исповедование своей веры, позволил строить костелы, не препятствует проезду через Россию католических миссионеров, отправлявшихся в восточные страны.

      Однако несмотря на эти заверения и продолжительное, почти 7-месячное пребывание в Риме, Куракин выполнил поручение царя наполовину, добившись только уклончивого ответа понтифика: он не склонен признать Станислава до тех пор, пока его не признает королем вся Речь Посполитая. Но даже такую осторожную позицию папа отказался зафиксировать в письменном ответе царю, так как в такой же устной форме ранее дал ответ французскому королю, добивавшемуся, напротив, от папы признания королем Станислава. Римский престол опасался усиления недовольства приверженцев Станислава в Польше, и без того возмущавшихся тем, что папа не поддерживает их избранника.

      Выполняя поручения Петра в Риме, Куракин приобрел начальный опыт дипломатии, познакомился с ее внешней стороной - этикетом и протоколом, а главное - получил представление о хитросплетениях европейской политики.

      Возвращался в Россию Куракин кружным путем, посетив Венецию, Флоренцию, Вену, Прагу, Лейпциг, Гамбург, города Голландии. Все, что, на его взгляд, заслуживало внимания из увиденного, он заносил в дневник и путевые заметки3. В русской традиции подобного опыта не было. Путешественника интересовала финансовая система западноевропейских стран: деятельность кредитных учреждений, техника перевода денег, вексельного обращения, обменные курсы валют. В записках имеются также сведения о масштабах торговых операций (в большей мере это относится к Голландии), развитии мануфактурного и ремесленного производства. Все эти сведения могли быть источником для изучения состояния экономики европейских стран. Борис Иванович обращает внимание на внешний вид городов и особенности городского быта, отмечая чистоту улиц, застройку преимущественно каменными домами, наличие ночного освещения, устройство оранжерей, садов, зверинцев, опрятность горожан, вошедшие в моду загородные пикники, променады, лечение на водах, катание на коньках (Голландия) и посещение кофеен - излюбленных мест общения горожан. К числу важнейших и неизменных принадлежностей европейских городов Куракин относит университеты (по его терминологии - академии).

      В городах Голландии он любовался прямыми каналами, широкими улицами, удобными гаванями с множеством кораблей. В Амстердаме осмотрел построенный царем и волонтерами корабль "Петр и Павел", к этому времени уже совершивший несколько плаваний в Ост-Индию. Куракин как человек военный подмечал особенности амуниции и строевой подготовки воинских подразделений армий посещаемых им стран. С большим интересом он наблюдал анатомические опыты, рассматривал диковинные экспонаты в собраниях натуралистов (как известно, этим пристрастием отличался и Петр I).

      Однако по меркам более позднего времени, да и самого Бориса Ивановича в зрелые годы его наблюдения 1705 - 1708 гг. еще довольно поверхностны, подчас наивны. Его природная любознательность не подпитывалась необходимой образованностью. Не случайно в дневниковых записках не нашлось места хотя бы для беглого упоминания о театральных преставлениях, прочно вошедших в городской быт европейских стран. Более доступными для автора оказались массовые карнавальные действа, которые он наблюдал в итальянских городах. Находясь долгое время в Риме, где сохранились зримые следы античного наследия, русский путешественник отметил только один памятник древности - Колизей - "великую махину", где Нерон "травил христиан зверями". Борис Иванович еще не приобрел вкуса и к слушанию светской музыки (в записках имеются два упоминания об исполнении ораторий в храмах Рима, впрочем не особенно ему понравившихся). Однако обращает на себя внимание упоминание в письме к шурину А. Ф. Лопухину об отправке им из Гамбурга двух ящиков с книгами: одного - побольше - для себя, другого - поменьше - для Петра.

      Осенью 1708 г. Куракин снова в действующей армии. За несколько дней перед решающим событием Северной войны - Полтавским сражением - Борис Иванович заболел и вынужден был даже исповедоваться и причаститься. Но "потом хотя не твердо, однако ж в бодрость малую пришел, и был на баталии генеральной", командуя лейб-гвардии Семеновским полком до самого конца сражения. Но заслуженной награды не получил, хотя "по той баталии все взысканы" подарками, чинами, деревнями, "крестами кавалерийскими" - с горечью сообщает в автобиографии командир Семеновского полка, хотя многие из награжденных, по его мнению, не отличаются знаниями и старанием, а, напротив, подвержены порокам "пьянства и завидости". Сам Куракин терялся в догадках о причинах охлаждения царя к нему. Несмотря на родство с Петром по жене, Куракин не входил в его "компанию". Что же касается упомянутого родства, то оно после заточения Евдокии в монастырь также не способствовало душевной близости Петра к свояку. Однако это не могло быть причиной того, что командир одного из двух гвардейских полков был обойден наградами. Очевидно князь "по возмущению неприятельскому получил гнев" государя. А "неприятелей" у Куракина было немало. Причиной тому его независимый характер, ироничные, а подчас желчные суждения о ближайших соратниках царя. Но вскоре Петр, руководствуясь интересами дела, преодолел антипатию к князю.

      После Полтавы жизнь Куракина круто переменилась. Он оставляет военную службу и вступает на дипломатическое поприще. Этому способствовали заграничные путешествия князя, во время которых он познакомился с западным миром, освоил иностранные языки (сначала итальянский, затем - немецкий, голландский, французский), получил в Риме начальный опыт дипломатии. Первоначально у Петра желание офицера-семеновца стать дипломатом не встретило благожелательного отклика. Но вскоре царь изменил свое отношение к этому. По мере того, как Россия все более активно входила в систему международных отношений, ее внешнеполитическое ведомство испытывало острую нужду в специалистах. Петр вскоре убедился, что России будет более полезен Куракин-дипломат, чем Куракин-офицер.

      В октябре 1709 г. "подполковник от гвардии и комнатный его царского величества" (так именовался Куракин в посольских документах) отправился в Ганновер. Ему предстояло склонить правителя этого одного из крупных протестантских государств империи курфюрста Георга-Людвига к союзническим отношениям с Россией.

      Известие о полтавской победе русских было холодно встречено во всех европейских столицах. Каждая из противоборствующих сторон в войне за Испанское наследство - Франция и Испания, с одной стороны, Англия, Голландия и Австрия - с другой, надеялись привлечь Швецию, обладавшую первоклассной армией, на свою сторону. Теперь с этими надеждами пришлось расстаться. Только в Копенгагене и Дрездене поражение Швеции было воспринято с явным удовлетворением.

      Как замечает Т. К. Крылова в работе "Полтавская победа и русская дипломатия" в Западной Европе тогда "склонны были приписывать Петру замыслы самые грандиозные. Наоборот, русские дипломатические документы, может быть не без тайного умысла, усиленно подчеркивают умеренность политических планов Петра"4.

      Усилия российской дипломатии в ту пору сводились к тому, чтобы: восстановить Северный союз, расширить его состав, нейтрализовать возможные попытки морских держав (Англия, Голландия) оказать помощь Швеции.

      Над решением второй и третьей задач предстояло трудиться Куракину. Первой акцией на этом пути была его поездка в Ганновер.

      Русскому послу пришлось мобилизовать весь свой небольшой дипломатический опыт, проявить твердость и одновременно гибкость в отстаивании интересов России. Ганновер и Швеция как протестантские государства были традиционно связаны узами дружбы, общими интересами в приграничных спорах с Данией и Пруссией и рядом союзных договоров. Однако Полтава существенно повлияла на характер международных отношений в Европе, внесла заметные коррективы в настроения и намерения Ганновера. Курфюрст, пользуясь ослаблением Швеции, надеялся расширить свои владения за счет соседних с Ганновером Бремена и Вердена, которые принадлежали Швеции. Петр был намерен поддержать эти намерения Ганновера и тем самым приобрести еще одного союзника в Европе.

      Учитывая важность и секретность предстоящих переговоров, Куракина снабдили подробным наказом5, который по указанию царя составил канцлер Г. И. Головкин. Наказ предписывал послу убедиться, насколько верны слухи в "склонности его светлости" к России. В случае, если слухи подтвердятся, послу необходимо было добиваться приватной аудиенции у курфюрста. От имени царя его следовало уведомить, что в России знают о традиционных дружественных отношениях Ганновера со Швецией, что курфюрст "всякие услуги и доброхотства шведской короне чинил", но что "немного за то благодарения от шведской стороны получил, но наипаче всякие досады". А из-за близости к Ганноверу шведских владений Бремена и Вердена король "всегда может быть опасен... ибо их шведское ненасытие к распространению своей власти уже всем соседям" хорошо известно.

      Послу надлежало подчеркнуть, что российский государь королю шведскому "конечного опровержения не намерен искать", но "намерен силу его таки обуздать", чтобы он не мог как прежде вредить России, империи и прочим соседним государствам.

      После такого вступления дипломату надлежало предложить Георгу присоединиться к восстановленному в октябре 1709 г. Северному Союзу. В этом случае Россия обязуется поддерживать стремление Ганновера расширить свои владения за счет приграничных бременских провинций.

      Строго придерживаясь инструкции, Куракин вместе с тем в более мягкой, дипломатической форме сформулировал эту задачу своей миссии. В ответ Георг, связанный системой международных договоров, ограничился пожеланием скорейшего (нынешней зимой) мира между Швецией и Россией.

      На фоне в целом благожелательного отношения к российской стороне и определенного интереса к предложениям посла при ганноверском дворе имелась достаточно влиятельная прошведская партия во главе с сыном курфюрста. Куракину необходимо было нейтрализовать ее влияние. С этой целью посол нанес визит матери курфюрста Софии, у которой сохранились приятные воспоминания о встрече с русским царем в Коппенбрюгге летом 1697 г., во время его заграничного путешествия.

      В последующих переговорах ганноверская сторона в лице министров Бернсдорфа и Ельца уверяла русского посла в расположении и дружеских чувствах курфюрста к царю. Однако от наступательного союза и присоединения к Северному союзу уклонялась, ссылаясь на то, что войска курфюршества, согласно договору, находятся на службе у Великого союза (Англия, Голландия, Австрия).

      Куракин отступил на предусмотренный наказом запасной вариант - заключить оборонительный союз, идея которого для Ганновера казалась более приемлемой. Уже через несколько дней обсуждался проект такого договора. Задача посла заключалась в том, чтобы наполнить его более выгодным для России содержанием. В частности, он настаивал на том, чтобы курфюрст приложил старания "дабы король датский и польское величество в своих владениях атакованы (шведами) не были". Куракин стремился также добиться заверения, что Ганновер будет всячески препятствовать усилению шведского корпуса генерала Крассау, располагавшегося в Померании, путем вербовки рекрутов и притока денежных средств. Со своей стороны, Россия обязывалась не нападать на шведские войска в Померании, если ее войска в Польше не будут ими атакованы.

      Это добавление к проекту оказалось весьма своевременным, так как послу вскоре стало известно о попытке шведского агента добиться от ганноверского двора финансовой поддержки. Куракину удалось убедить партнеров по переговорам отказать Швеции в получении займа. Попутно такие же заверения он получил и в Вольфенбютеле, куда он ездил в феврале 1710 г. для переговоров с тамошним герцогом о заключении оборонительного союза, скрепленного браком принцессы Софии Шарлоты с царевичем Алексеем.

      Усилия русского посла оказались результативными не только благодаря его умению вести переговоры. Этому благоприятствовали успехи России на поле брани, а также упрямство Карла XII, его нежелание даже в том затруднительном положении, в котором он оказался после поражения на Украине, поступиться хотя бы малейшей частью обширных владений Швеции. Ганновер, пользуясь финансовыми затруднениями Швеции, предложил Стокгольму уступить ему бременские земли за весьма солидную сумму. Но шведская сторона согласилась только на временный их залог.

      Затянувшиеся переговоры Ганновера и Стокгольма отдаляли завершение миссии Куракина, что не могло не беспокоить Петра. Посольская канцелярия направила ему новый проект договора, содержавший уступки пожеланиям Ганновера.

      Но посол, проявив выдержку, не стал знакомить ганноверских коллег с этим отступным вариантом соглашения. Дальнейшие события показали, что такой риск с его стороны оказался оправданным. Этому способствовали очередные победы России в войне и нежелание Швеции считаться с менявшимися реалиями.

      Русско-ганноверский договор "о взаимной дружбе и союзе" на основе ранее согласованного проекта был подписан полномочными представителями 22 июня 1710 года. Однако Георг-Людвиг не сразу его ратифицировал. Только после взятия русскими войсками Выборга и капитуляции Риги он подписал трактат 18 июля.

      Осмысливая по горячим следам итог своей миссии в Ганновере, Куракин подчеркивает, что "интерес из сего обязательного трактата нашему двору есть многий". Курфюрст с "того дня с шведом никакого альянса в противность нашим интересам учинить не может". Ганновер обязывался противодействовать всяким попыткам нападения на Саксонию и Польшу и не пропускать шведские войска из Бремена в Померанию. Шведы не получили запрашиваемого займа. По настоянию Куракина в договор были включены весьма важные пункты о взаимопомощи ("вспоможении") в случае необходимости одной стороне другой войсками и иными средствами. Ценность договору прибавляло и то, что согласно акту о наследовании английского престола, Георг должен был стать после смерти королевы Анны королем Англии. Это давало основание руководителям российской дипломатии надеяться на улучшение отношений со страной, заметно влиявшей на характер международной обстановки.

      Окончив дела в Ганновере, Куракин должен был отправиться с секретной миссией в Лондон. Задача посла заключалась в том, чтобы убедить Лондон в миролюбивых намерениях царя. Как и в Ганновере, ему надлежало убедить английский двор в том, что русский государь продолжает войну со Швецией не по причине "ненависти и коварства" и не из-за стремления к "полному опровержению" шведского короля, "но токмо дабы его силу и гордость вредительную... поукротить". Поэтому Россия хотела бы надеяться на нейтралитет Англии в военном конфликте на Севере Европы. При этом всякое посредничество в поисках мира Россия не ищет, но в отличие от Швеции не отвергает.

      Послу необходимо было создать в Лондоне впечатление об умеренности притязаний России. При этом надлежало даже подчеркнуть, что она создает флот на Балтике не для того, чтобы чинить угрозу соседям, а исключительно для обороны своих рубежей. Послу, следовало также подтвердить открытость портов России для английского "свободного купечества"6.

      При этом посол учитывал и те изменения в международной обстановке, которые произошли в течение года. Морские державы Голландия, Англия и их союзница Австрия выступили с инициативой дипломатического оформления идеи о Северном нейтралитете, согласно которой в землях империи должна была установиться атмосфера "тишины и покоя". Актом, подписанном его инициаторами-гарантами в марте 1710 г., предлагалось прекратить всякие военные действия на территории империи между Швецией и ее противниками Данией и Саксонией. Акт поддержали германские государства, в том числе наиболее крупные из них Ганновер и Пруссия.

      Россия, чтобы не оказаться в изоляции, присоединилась к нему. Как заметил несколько позже вице-канцлер П. П. Шафиров: "И хотя сие весьма противно было его царского величества и его союзников высокому интересу, однакож дабы всему свету свою умеренность показать изволил согласитца с своими союзниками и склонить оных к восприятию того, хотя и не полезного их интересу, предложения"7.

      Еще более категорично высказался по этому поводу Н. Н. Молчанов: "Трудно было представить более явное враждебное объединение Европы в защиту Швеции и против России"8. Провозглашенный нейтралитет на севере Европы сулил немалые выгоды ослабленной и нуждавшейся в передышке Швеции. Но то же требовалось и России после успешной, но весьма затратной компании 1709 - 1710-х годов.

      Однако все расчеты европейских (в том числе и шведских) политиков разрушил Карл XII, который привык решать возникшие проблемы не средствами дипломатии, а мечом. Он отверг спасительную для Швеции инициативу двух военных союзов Европы и приказал корпусу генерала Крассоу, запертому в Померании, готовиться к наступлению против войск Северного союза и германских князей, заинтересованных в поражении Швеции.

      В этих условиях русский посол, постоянно получавший инструкции из России, использует малейшую возможность, чтобы убедить Лондон в бесперспективности его политики в отношении Швеции. Он многократно встречался с руководителями внешнеполитического ведомства, но добиться ощутимых благоприятных для своей страны результатов ему не удалось.

      21 апреля после полугодичного пребывания в Лондоне Куракин предпринимает еще одну попытку повлиять на позицию Англии. В аналитической записке "Рассуждения о состоянии дел в Европе"9, адресованной статс-секретарю Сент-Джону (Болинброку), он уверяет английских коллег в том, что их приверженность политике нейтралитета в германских делах наносит вред национальным интересам Англии. По его мнению, приблизить благоприятный для Англии и ее союзников исход войны против Франции могут не столько их успехи на полях Фландрии, сколько отказ от упомянутой политики. Дело в том, что Швеция, не признающая принцип "тишины и покоя" в империи, готовится нанести удар в Германии, что, несомненно, на руку Франции: союзники в этом случае вынуждены будут отвлекать часть сил, действующих против нее, для удерживания корпуса Крассоу в Померании. Посол советует упредить несговорчивого, не понимающего своей выгоды соперника и ударить по нему, используя для этого при символическом участии Англии и Голландии объединенные силы Саксонии, Дании, России.

      Во главе объединенных войск предлагается поставить известного полководца Европы Евгения Савойского. Это принудит Францию заключить "разумный мир и покончить войну". Напротив, она может разгореться с новой силой, если шведские войска вступят в империю.

      Куракин верно оценил опасность сближения Франции и Швеции не только для России, но и для морских держав и особенно для их союзницы Австрии. 1 сентября 1712 г. в Бендерах, где находился Карл XII, был подписан шведско-французский договор, согласно которому Швеция, получив субсидию в 1 млн. ливров, обязывалась вступить в войну за Испанское наследство на стороне Франции. Последняя брала обязательство склонить Турцию к войне с Россией. Правительство Людовика XIV, по-прежнему рассматривавшее Швецию как традиционного союзника, было заинтересовано и в сохранении шведского присутствия в северной Германии10.

      Англия стремилась нейтрализовать французское влияние на Швецию и перетянуть ее на свою сторону. Несмотря на все старания русского посла задача "отвлечь английский двор от шведа" не была выполнена, что он и констатировал в докладе царю 18 июня 1711 года. 8-месячное пребывание Куракина в Лондоне убедило его в "противности" Англии интересам России.

      Однако нужно было сохранить видимость дружественных отношений. Поэтому в отзывной грамоте (25 мая 1711 г.) Куракину предписывалось никак не затрагивать факт неутешительных результатов его миссии, а просто объявить королеве, что ему велено "быть ради некоторых надобностей" к царскому двору. На место князя в Лондон был направлен наемный дипломат фон дер Литт, до этого аккредитованный при прусском дворе.

      В бытовом плане Куракин был также недоволен пребыванием на берегах Темзы, где ему было "холодно и голодно, а паче всего безденежно, или просто бедно". За восемь месяцев он прожил 6 тыс. годового жалованья и 10 тысяч своих денег. В этой связи любопытна одна дневниковая запись посла. Во время одного из приемов во дворце королева оказала ему честь играть с ним в карты. "За неполною мошной" он вынужден был учтиво отговориться.

      В январе 1711 г., когда Куракин был в Лондоне, ему был пожалован посольский ранг. До этого в Англии и ранее в Ганновере он выполнял дипломатические поручения в качестве неофициального представителя, как тогда говорили - посланника "без характера".

      В конце июля Куракин прибыл в польский город Ярослав, где в ту пору находились государь и посольская канцелярия. Он рассчитывал на определенный интерес к своей персоне, полагая, что его деятельность в Ганновере и Лондоне, приобретенные опыт и наблюдения в области международной политики заслуживают быть отмеченными. Однако неожиданно для себя встретил "прием холодный" со стороны канцлера Головкина и других деятелей из окружения Петра. Царь также далеко не сразу определился, как в дальнейшем использовать Куракина. Видя такую неопределенность своего положения, он даже хотел проситься в полк, который покинул два года назад.

      Через Головкина Борис Иванович вскоре узнал о намерении Петра послать его во Францию. Но это назначение не состоялось. Снова неопределенность, тяготившая его деятельную натуру. В течение лета и осени 1711 г. он сопровождал государя в Карлсбад, присутствовал на свадьбе царевича Алексея с вольфенбюттельской принцессой Софией Шарлоттой Христиной в Торгау. Здесь осенью 1711 г. Куракин узнал о назначении его послом в Гаагу, где уже в течение многих лет в качестве российского резидента пребывал А. А. Матвеев. В условиях, когда кадровые возможности внешнеполитического ведомства были весьма ограничены и большинство резидентов являлись иностранцами на русской службе, пребывание в одном месте двух наиболее подготовленных дипломатов из русских трудно объяснить. Еще более странным представляется назначение их обоих представителями России на Утрехтском конгрессе.

      Схожие сомнения возникли у Куракина. Отчасти их смягчил царский Указ, предписывавший Матвееву без совета с Куракиным "ничего не делать", равно как и другим представителям России при европейских дворах. В добавление к посольским делам князю поручалось организовать покупку кораблей в Англии и Голландии (специально посланный для этой цели Федор Салтыков с этим делом плохо справлялся), опекать российских навигаторов, стажировавшихся под руководством князя Львова в Голландии.

      Все это, видимо, вызывало ревность Матвеева, о чем сообщает в своих записках Куракин: "Мне немалая была трудность с ним политически поступать и также дела делать" (более откровенные замечания в адрес Матвеева, видимо, скрываются в сентенциях на итальянском языке, к которому он прибегал в этом и подобных случаях).

      С каждой почтой Куракин отправлял в Россию подробные донесения о ходе конгресса, который во многом определял расстановку сил в Европе и опосредованно затрагивал интересы России.

      Окончание войны в Западной Европе осложнило положение России. После подписания мира державы, воевавшие за Испанское наследство, получили возможность активнее влиять на северные дела. Особенно настойчиво в этом направлении действовала Англия. Еще на конгрессе лорд Страффорд в беседе с русским послом недвусмысленно дал понять, что его страна не допустит завоевания и разорения шведской короны, несмотря на упорное нежелание короля вступать в переговоры о мире. Англия оказывала давление на Голландские Штаты, но последние, как заметил Куракин, "по обыкновенной своей тихости... неохотно в те дела вступают".

      Используя наметившиеся между вчерашними союзниками противоречия, русский посол стремился нейтрализовать прошведскую активность своих английских коллег. Его своеобразным "союзником" в этом деле оказался Карл XII, отвергавший любые компромиссы. В июне 1713 г. Куракин доносил Головкину: "Английский двор, хотя намерение имел и имеет вступить в дела северные, но не может способу к тому сыскать... видя несклонность к миру короля шведского"11.

      После возвращения в 1714 г. Карла на родину Швеция вступила в открытый конфликт с Англией, захватывая ее торговые корабли, направлявшиеся в российские порты. Королевский "Каперский указ", узаконивавший открытое пиратство, не только ущемлял торговые интересы Англии, но крайне затруднял приток жизненно важных для морской державы товаров из России (лес, пенька, парусина).

      Такие действия Швеции на Балтике невольно способствовали сближению Англии и России. Этому благоприятствовало еще одно обстоятельство. В августе 1714 г. королем Англии стал курфюрст Ганновера Георг, с представителями которого российский посол Куракин от имени своего государя в 1710 г. подписал договор "о взаимной дружбе и союзе". Для России возникла реальная возможность приобрести сразу двух союзников.

      В неменьшей степени в союзе был заинтересован и Георг как король Англии и курфюрст Ганновера. Он давно мечтал округлить свои наследственные владения за счет приграничных бременских земель. Россия еще в 1710 г. обещала поддержать притязания курфюрста. Но тогда для дележа шведского наследства на континенте еще не созрели условия. Спустя четыре года обещанная поддержка России оказалась как нельзя кстати. Новое положение Георга, ослабление недружественной Швеции (помимо захвата английских торговых кораблей Карл XII поддерживал изгнанную династию Стюартов), изменение баланса сил на Севере Европы в пользу России создавали реальные предпосылки, чтобы осуществить давнюю мечту. Английский король выступил с инициативой переговоров о союзе.

      Об этом ганноверский министр Бернсдорф известил Куракина, который в ранге чрезвычайного и полномочного посла в ноябре 1714 г. прибыл в Лондон. Лучше князя никто из российских дипломатов к этой ответственной миссии не подходил. Он хорошо знал лондонскую и ганноверскую политические элиты, равно как и самого короля. Куракин потребовал от Головкина отстранить от переговоров российских представителей в Лондоне и Ганновере барона Шака и Шлейница (Шака он вообще предлагал отозвать). Это требование полномочного посла было вызвано вполне понятным желанием Бориса Ивановича, чтобы "другие не вмешивались" в порученное ему дело, не путали карты. Кроме того при обсуждении вопросов, затрагивавших имперские дела, иностранцы часто руководствовались собственными, а не российскими интересами. В Лондоне также предпочитали иметь дело с русским представителем, который бы выражал официальную позицию русского царя. "Здесь англичанам национальный есть приятнее", - доносил в Петербург Куракин12.

      Вначале договор о союзе был заключен с Ганновером. Представители царя и курфюрста подписали его в Грейфсвальде (Германия) в октябре 1715 года.

      По этому договору Ганновер присоединялся к Северному союзу, объявлял войну Швеции, признавая право России на завоеванные территории в восточной Прибалтике. Россия со своей стороны обязывалась содействовать присоединению к Ганноверу приморских бременских земель. Таким образом, антишведская коалиция пополнилась еще одним участником. Теперь в нее входило пять держав (незадолго до российско-ганноверского соглашения в нее вступила Пруссия). Более того, Грейфсвальдский договор открывал вполне реальные перспективы для заключения союза с Англией.

      Куракину приходится курсировать между Лондоном и Гаагой, где он по-прежнему выполнял обязанности постоянного представителя России. В марте 1716 г. он снова в Лондоне, где ведет переговоры сначала с доверенным лицом короля Бернсдорфом, а затем с английским министром Тоунсендом. Английская сторона заявила о желании короля и парламента заключить с Россией союзный и торговый договоры, что послужило бы, как заметил Куракин, "великому авантажу" России и несомненно приблизило бы долгожданный мир в Северной Европе.

      Однако российская дипломатия не смогла воспользоваться этой благоприятной конъюнктурой. Вины Куракина в этом нет. Все испортило так называемое мекленбургское дело, в котором активную роль сыграл Петр I.

      Герцогство Мекленбург, расположенное на севере Германии, из-за близости к театру военных действий часто подвергалось нашествиям иностранных (чаще всего шведских) войск. Ситуацию усугублял непрекращавшийся конфликт герцога со своим дворянством. В силу этого Карл-Леопольд нуждался в сильном покровителе. Из всех европейских государей для этой роли, по его мнению, как нельзя лучше подходил русский царь, с которым он имел контакты с 1712 года.

      Инициатива в оформлении союзнических отношений России и Мекленбурга исходила от герцога, который предложил скрепить союз женитьбой на одной из родственниц царя. Выбор пал на Екатерину Ивановну, племянницу Петра (дочь его покойного брата Ивана). В конце января 1716 г. в Петербурге был подписан брачный договор, а в апреле в Гданьске состоялась официальная церемония бракосочетания. Это соглашение значительно выходило за рамки обычного брачного контракта. Согласно союзному договору, царь гарантировал безопасность герцога. В его распоряжение передавалось десять полков пехоты, а в качестве приданного был обещан приморский город Висмар после изгнания из него шведов.

      Взамен этого русское командование получало право использовать территорию и гавани герцогства для борьбы против Швеции. Русские подданные, пользуясь покровительством Герцога, могли беспрепятственно посещать Мекленбург, свободно заниматься торговлей, располагая здесь складами и пристанями.

      Историки достаточно единодушно оценивают этот договор как протекторат России над Мекленбургом13.

      Как показали последующие события, выгоды от этого союза оказались призрачными. Он заметно охладил отношения России с союзниками и похоронил надежды на союз с Англией.

      Вскоре после подписания брачного контракта, но еще до заключения союзного договора России с Мекленбургом Куракин предостерегал царя: "Женитьба герцога мекленбургского и отдача ему Висмара противна двору английскому. Мой долг донести, что никак не должно спешить этою женитьбою..., через это нынешняя дружба может быть потеряна".

      Так и произошло. Лондонские переговоры о союзе зашли в тупик.

      Борис Иванович пользовался кредитом доверия в дипломатических кругах Европы. Часто именно через него иностранные коллеги зондировали почву о реакции Петербурга на ту или иную акцию.

      Усилия российской дипломатии после военных успехов в Прибалтике (овладение Ригой, Выборгом в 1710 г.) были направлены на поиски мира. Нужно было переломить неблагоприятную для России международную ситуацию в свою пользу или, по крайней мере, нейтрализовать системой союзов враждебные намерения ряда держав; установить контакты со Швецией с целью зондажа планов противника и последующих переговоров о мире.

      Куракин, являясь ведущим дипломатом России, активно участвовал в решении этих задач. Летом 1717 г. он сопровождал царя в его поездке в Париж и в августе вместе с вице-канцлером Шафировым заключил договор между Россией, Францией и Пруссией "о дружбе и восстановлении мира в Европе". Этот договор не имел далеко идущих последствий, на что рассчитывала российская сторона. Петр I, как подметил герцог Сен-Симон, имел "страстное желание заключить союз с Францией". Автор многотомных мемуаров, весьма заинтересованно наблюдавший за визитом царя, подчеркнул значение возможного сближения Франции и России не только для своей страны, но и в целом для обстановки в Европе: "Не было ничего более выгодного для нашей торговли, нашего положения на севере, в Германии и во всей Европе ... Франция бесконечно выиграла бы от тесного союза" с Россией. Схожих мнений придерживались и другие политики Франции14.

      Однако в правительстве Филиппа Орлеанского возобладала тенденция укрепления "согласия с британским величеством" (в январе 1717 г. Франция связала себя договором с недавним противником из-за конфликта с Испанией). Кроме того, Франция не отказывалась от союзнических отношений со Швецией, напротив, толкала Россию на противостояние с ее естественным (из-за турецких дел) союзником - Австрией.

      Все же договорные отношения с Францией имели для России определенное положительное значение. Они подвели черту под длительной полосой натянутых, а временами враждебных русско-французских отношений, что было закреплено учреждением постоянного представительства России в Париже. Франция обязывалась склонить Швецию к мирным переговорам с Россией.

      Однако, как вскоре выяснилось, французского посредничества не потребовалось ни России, ни Швеции. Еще до визита Петра I в Париж по инициативе шведской стороны стали налаживаться российско-шведские контакты. Все они осуществлялись через Куракина и носили характер зондажа. В августе 1717 г. Куракин встретился с советником Карла XII бароном фон Герцем. Он сообщил русскому послу "о склонности короля к миру". То же от имени своего государя заявил и Куракин.

      В начавшихся предварительных переговорах о мире Петр I предоставил ему самые широкие полномочия ("всемерную мочь"). Царской грамотой послу делегировалось право "в конференции о том вступать, трактовать, заключать и подписывать так свободно, якобы мы то сами присутственно чинили". Царским словом гарантировалась нерушимость и ратификация всего того, что послом "предложено, трактовано, заключено, подписано и разменено будет"15.

      Ценой небольших уступок России Герц намеревался привлечь Россию к осуществлению широких завоевательных планов в Европе. Пользуясь доверием короля, он побуждал его сосредоточить усилия на возврате утраченных владений в Южной Прибалтике и завоевании Норвегии, принадлежавшей Дании.

      В письме к царю Куракин показал авантюризм подобных намерений, участие в которых вовлекло бы Россию в войну против союзников (Дания, Пруссия, Ганновер) и значительно осложнило бы отношения с Англией и Францией. По мысли Куракина, это был не лучший путь к долгожданному миру.

      Российская сторона на Аландском конгрессе (переговоры велись на Аландских островах), руководствуясь инструкциями Петра I, из-за тактических соображений не отвергла шведских условий. Однако кардинальные изменения внешнеполитического курса Швеции, последовавшие после смерти Карла XII, снова отдалили мир.

      Новое правительство Швеции Ульрики-Элеоноры и Фредерика I заключило мирные договоры со вчерашними союзниками России - Данией, Ганновером, Пруссией, установило союзнические отношения с Англией. Казалось, России грозила полная международная изоляция. В Петербург стали поступать тревожные вести о планах вторжения в Россию коалиции ряда стран, намечаемого на 1720 год.

      Вместе с тем Куракин, анализируя международную обстановку в начале 1720 г., находит ее не столь безнадежной для отечества. По его мнению, Дания и Пруссия, удовлетворив свои территориальные притязания (первая получила Шлезвиг, вторая - Штеттин), никак не были заинтересованы в войне за чужие интересы. Крупнейшим державам континента - Франции и Австрии - военная авантюра против России ничего, кроме огромных расходов и вероятного поражения, не сулила. Сама Швеция не располагала достаточными ресурсами для широкомасштабной наступательной войны. Швеция уже не имела сильной сухопутной армии.

      Прогноз Куракина полностью оправдался. Когда встал вопрос о собирании воинских сил для агрессии против России, ни одно из европейских государств не поддержало планы Лондона и Стокгольма. Более того, даже не возникло речи о разрыве дипломатических отношений с Петербургом.

      Однако Швецию продолжала поддерживать Англия, располагавшая самым большим флотом в Европе. Антирусские настроения на Британских островах разжигали распространявшиеся в стране памфлеты, в которых русские выставлялись в крайне неприглядном свете, а Россия - как угроза европейской безопасности. Куракин не мог безучастно наблюдать за этими враждебными его стране демаршами. С одобрения Петербурга дипломат подготовил встречные "мемориалы", в которых как бы от частных лиц, в стиле, присущем публицистике, разъяснялись истинные намерения правительства России и приводились примеры, свидетельствующие, что не оно повинно в ухудшении российско-британских отношений.

      Руководствуясь советами Куракина, резидент в Англии Ф. Веселовский распространил такой "мемориал" среди наиболее влиятельных членов парламента. То же сделал Борис Иванович и в стране своего пребывания. Посол обратился к правительству Голландии с просьбой о содействии в нормализации отношений с Лондоном, "в чем мы господ Статов медиацию (посредничество. - Г. К.) охотно приемлили". В новом, более обстоятельном "мемориале" последовательно прослеживалась политика Георга I со времени, когда он был еще претендентом на английский престол (который занял в 1714 г., будучи ганноверским курфюрстом). В нем приводились факты, изобличавшие курфюрста и короля в двуличии, в нарушении договоренностей и подчинении британской политики интересам своего княжества (Ганновера). Король вынужден был в ответ оправдываться.

      Общественное мнение Англии стало постепенно отходить от антирусской истерии. Веселовский доносил в Петербург, что восемь из десяти членов парламента независимо от партийной принадлежности полагают, что необъявленная война России наносит вред интересам Британии.

      В Лондоне наиболее болезненно была воспринята безрезультатно окончившаяся балтийская экспедиция адмирала Норриса летом 1720 г., стоившая казне 600 тыс. фунтов. По поручению Петра I посол в Голландии распространил через газеты сообщение об "успехах" огромного объединенного англошведского флота, а "особливо, об избе и бане", уничтоженных десантом на о. Нарчине за неимением ничего более существенного. Несомненно, позитивно на международном престиже России сказалась политика свободы торговли, которой по настоятельному совету Куракина придерживался Петр I.

      Упорство Англии, единственной державы, поддерживавшей Швецию, было сломлено. Летом 1720 г. не только парламент, но и сам Георг I предложил Швеции начать переговоры с Россией о мире. Окончательно подтолкнули к этому короля безуспешные попытки английского флота защитить собственно коронные земли союзника от русских десантов. В Швеции возникло опасение, что Россия готова предпринять более масштабные действия на территории неприятеля.

      Куракин в записке "О войне и мире"16, составленной в 1720 г., полагает, что к "мирным кондициям" Швецию может склонить только полная оккупация страны, когда русские войска будут маршировать в Стокгольме. Однако, по его мнению, осуществить переброску значительных сухопутных сил крайне рискованно по причине полного превосходства на море соединенных флотов Швеции и Англии.

      Другая рекомендация автора записки представляется не столь однозначной. Он предлагает придерживаться в войне тактики активной обороны, не растрачивая силы на малорезультативные наступательные операции, не дозволяя, в свою очередь, неприятелю "чинить десанты" в Лифляндии и Финляндии.

      Можно предположить, что в той обстановке, какая сложилась к началу 1720 г., время работало на Россию. В следующем году не пятитысячный десант и осада города Евле, а комплекс упомянутых выше причин побудил Швецию заключить мир.

      В этом немалая заслуга принадлежит российской дипломатии. Находясь по-прежнему вдалеке от родины, Куракин разделял радость своих соотечественников, праздновавших в Петербурге окончание войны и подписание Ништадтского мира 1721 года.

      Куракину, безвыездно находившемся долгие годы за границей, приходилось выполнять массу разнообразных поручений Петра I от закупки кораблей, добывания секретных сведений о намерениях правительств, враждебных России, вербовки агентов, устройства на службу русских гардемаринов, приискании архитекторов или подмастерьев ("из лучших") для строившегося Петербурга и "людей потребных для учиненной Академии наук и художеств" до закупки для двора необходимых винных и съестных припасов, картин, скульптур, шпалер и т.д.

      На все это казна отпускала необходимые субсидии. Но основные представительские расходы посол оплачивал из своих средств, а их часто не хватало. В прошении на высочайшее имя в марте 1723 г. он жалуется: "Ныне нахожу себя в крайнем разорении... пришел в великие долги, которые ныне не имею способа к оплате". Продав несколько своих деревень, Куракин не смог погасить большую часть задолженности. Особенно много ему пришлось тратить в 1716 г., когда он должен был содержать два дома и два выезда - в Лондоне и Гааге. Борис Иванович просит погасить долги и повысить жалование с 8 тыс. до 11 тыс. рублей, заметив при этом, что такое жалование получал тогдашний посол в Париже В. Л. Долгорукий17.

      Куракин достойно представлял Россию не только в странах, где был аккредитован, но шире - в системе тогдашних европейских международных отношений. В русском биографическом словаре утверждается: "Нельзя сказать, что дипломатическая деятельность князя Куракина увенчалась крупными успехами, но положение его, как и других русских представителей тогда за границей, было столь трудно, что заслуживает признательности, если они успели избегнуть больших неудач"18.

      Куракин, как и другие его русские коллеги, учился на ходу искусству дипломатии. Благодаря природному уму, восприимчивости, склонности к аналитическому мышлению он, используя выражение историка дипломатии Гарольда Никольсона, принадлежал к лучшему типу дипломатов - "рассудительных гуманных скептиков", в отличие от менее успешных их коллег - "адвокатов, миссионеров, фанатиков".

      По мнению Молчанова, Борис Иванович исповедовал подход, рассчитанный на "терпеливую работу без иллюзий и надежд на какие-то сенсационные достижения", добиваясь "постепенного внедрения, укоренения в систему европейских отношений, поиска стабильных, прочных связей", что неизбежно способствовало повышению авторитета посла и страны, которую он представлял19.

      Петр I ценил Куракина, как правило, принимал к сведению его рекомендации и нередко им следовал. Заслуги князя отмечены чинами генерал-майора (1712 г.), тайного советника (1713 г.), орденом Андрея Первозванного (1717 г.). После смерти Петра Великого Куракин был награжден орденом Александра Невского и произведен в действительные тайные советники; в 1727 г. предполагалось ввести его в Верховный тайный совет, но помешал этому очередной европейский конгресс, на котором ему как одному из самых опытных дипломатов было поручено представлять Россию.

      В личной жизни Борис Иванович не был особенно счастлив. В браке с рано умершей Ксенией Лопухиной имел дочь Татьяну и сына Александра. В ноябре 1699 г. он женился на княжне Марии Федоровне Урусовой, которая родила ему сына Сергея, скончавшегося в младенчестве, и дочь Екатерину.

      Со временем супруги, жившие долгие годы врозь, стали чужими людьми.

      Об отношении супругов мы узнаем из приватной переписки князя с Г. И. Головкиным. Она возникла в связи с предполагаемой женитьбой сына канцлера Михаила на дочери Куракина Екатерине. Борис Иванович дал согласие на этот брак. Мария Федоровна в отместку мужу этому воспротивилась, находя к тому же жениха не столь родовитым. Она лишила дочь приданого - отписанных на нее в свое время урусовских поместий и вотчин. В письме к мужу, пересланному через Головкина, княгиня его извещает: "Дело наше, начатое с графом Гавриилом Ивановичем, не свершилось". Куракин вынужден был признаться несостоявшемуся свату, что не знает способа, как образумить свою строптивую жену.

      Борис Иванович, находясь долгие годы вне семьи, имел сердечные увлечения и привязанности. Достоверно известно об одном таком увлечении. Зимой 1707 - 1708 гг. в Венеции он провел два месяца в обществе "славной хорошеством" синьоры Франчески. Князь был так в нее влюблен, что "не мог и часу без нее быть... из сердца тот amor не может выдти и, чаю, не выдет" - не скрывая своих чувств спустя два года он записал в автобиографии.

      Борис Иванович скончался 18 сентября 1727 г. в Париже, где он в течение нескольких лет настойчиво продвигал идею франко-российского союза. Гроб с его телом перевез в Москву сын Александр Борисович. 24 января 1728 г. петровский дипломат был погребен в родовой усыпальнице Куракиных в Чудовом монастыре. На надгробии на латинском и русском языках можно было прочесть о жизненном пути усопшего.

      Куракин оставил после себя обширный архив, в котором кроме деловой переписки, упомянутой автобиографии, дневников и путевых заметок хранились его сочинения: "Гистория о царе Петре Алексеевиче", план и наброски обширного труда по истории государства Российского, заметки о русско-шведской войне, записки по разным вопросам, касавшимся внешней политики России и международных отношений.

      Прямые потомки сподвижника Петра Великого наследовали его деловые качества и дипломатическое поприще. Наиболее известен правнук Бориса Ивановича - Александр Борисович (1752 - 1818 гг.) - посол в Вене и Париже, вице-канцлер при Александре I.

      Примечания

      1. Родословная князей Куракиных. Архив кн. Ф. А. Куракина. Кн. I. СПб. 1890, с. 351 - 368; кн. II. СПб. 1891, с. 435 - 438.
      2. Архив кн. Ф. А. Куракина. Кн. I, с. 242 - 287.
      3. Там же, с. 101 - 240; БРИКНЕР А. Г. Русский турист в Западной Европе в начале XVIII века. СПб. 1892.
      4. КРЫЛОВА Т. К. Полтавская победа и русская дипломатия. Петр Великий. М. -Л. 1947, с. 125.
      5. Архив... Кн. II. СПб. 1891, с. 22 - 26.
      6. Архив... Кн. II, с. 26 - 29.
      7. МОЛЧАНОВ Н. Н. Дипломатия Петра Великого. М. 1990, с. 263.
      8. Там же.
      9. Перевод записки с французского. Архив... Кн. IV. СПб. 1893, с. 410 - 414.
      10. БОБЫЛЕВ В. С. Внешняя политика России эпохи Петра I. М. 1990, с. 90.
      11. Архив... Кн. VIII. СПб. 1899, с. 85.
      12. Архив... Кн. X. СПб. 1902, с. 270.
      13. БОБЫЛЕВ В. С. Ук. соч., с. 96 - 97; МОЛЧАНОВ Н. Н. Ук. соч., с. 334.
      14. МОЛЧАНОВ Н. Н. Ук. соч., с. 348.
      15. Архив... Кн. II, с. 130 - 131.
      16. Там же. Кн. I, с. 341 - 348.
      17. Там же, с. 289 - 290.
      18. Русский биографический словарь. Т. IX. СПб. 1903, с. 576.
      19. МОЛЧАНОВ Н. Н. Ук. соч., с. 377 - 378.

      Вопросы истории, № 9, Сентябрь 2007, C. 18-32.
    • Контрабанда оружия в начале XX века
      Автор: Nslavnitski
      Невский С.А. Противодействие незаконному ввозу оружия и боеприпасов в Россию в начале XX в.
      http://justicemaker.ru/view-article.php?id=21&art=1297
    • Сурен Езникович Ерзинкян
      Автор: Saygo
      В. Л. ГЕНИС. ДЕЛО ЕРЗИНКЯНА

      Среди высокопоставленных советских чиновников, перешедших в 1930 г. в ряды "невозвращенцев", выделяется колоритная фигура торгпреда СССР в Финляндии С. Е. Ерзинкяна, который, пользуясь расположением кандидата в члены политбюро ЦК ВКП(б) А. И. Микояна и председателя ЦКК ВКП(б) Г. К. Орджоникидзе, доставил немало хлопот гельсингфорсскому полпреду И. М. Майскому и стал героем нашумевшего судебного процесса, освещавшегося всей мировой прессой...

      Ерзинкян родился в 1881 г. в селе Ахпат Борчалинского уезда Тифлисской губернии в семье видного деятеля армяно-григорианской церкви, но окончив в 1901 г. духовную семинарию в Тифлисе, отправился "покорять" Париж. И, хотя он поступил на историко-литературный факультет Сорбонны, сам католикос Мкртич поручил "благословенному пастырю проживающих в Европе армян" возвести в сан архидиакона "Сурена, сына протоиерея Езника Ерзинкяна, пастыря армянского Ванского собора в Тифлисе", изучающего где за границей богословие. Впоследствии, правда, Ерзинкян напишет, что "рукоположение", устроенное ему отцом, "редактором-издателем реакционно-клерикальных органов "Овив" и "Овит" (основан журнал в конце 1905 и начале 1906 гг.)", было не более чем фикцией, необходимой для освобождения от воинской повинности, но не вызвавшей сыновней благодарности. "Вернувшись из Парижа домой, - вспоминал Ерзинкян, - я потребовал от отца закрыть свой журнал, и, когда он не согласился, уехал навсегда из дома, прервав всякие сношения... Был в ссоре целых семь лет и, по просьбе матери, "помирился" за два дня до его смерти" (последовавшей 22 июня 1917 г.). Впрочем, конфликтуя с отцом, он продолжал оставаться на его иждивении.

      Хотя в 1903 - 1907 гг. Ерзинкян входил в большевистскую студенческую группу в Париже, борьбе с самодержавием он предпочел продолжение образования на юридическом факультете Женевского университета, где, получив в 1912 г. звание приват-доцента, намеревался заняться "профессорской научной работой". Но, приехав в Тифлис в мае 1914 г. навестить родных, Ерзинкян застрял в России из-за начавшейся мировой войны, вследствие чего пришлось подтверждать свой женевский диплом со сдачей экзаменов за курс юридического факультета Московского университета. Февральская революция, признавался Ерзинкян, "меня абсолютно не тронула. Я стремился пробраться в Швейцарию". Но вместо Женевы он снова оказался в Тифлисе, где, став помощником присяжного поверенного, в мае 1918 г. вступил в большевистскую партию1.

      С марта 1919 г. Ерзинкян работал секретарем редакционно-издательского отдела при подпольном Кавказском крайкоме РКП (б), а с сентября - председателем самочинного исполкома Совета крестьянских депутатов в Лорийской "нейтральной зоне", где издавал также газету "Голос лорийских крестьян". Арестованный и заключенный в Метехский замок, он вышел оттуда благодаря подписанию в мае 1920 г. недолговечного мирного договора между РСФСР и меньшевистской Грузией, и, депортированный в Азербайджан, заведовал "Социалистическим издательством" в Баку2.

      Вернувшись в Тифлис в ноябре, Ерзинкян до и после советизации Грузии руководил изданием газеты "Кармир Астх" ("Красная звезда"), занимая также должность полпреда Армении. В январе 1925 г. его вновь перебросили в Баку для редактирования местного официоза "Коммунист" и газеты "Мартакоч", но 20 октября 1927 г. Закавказская Контрольная Комиссия ВКП(б) вынесла Ерзинкяну выговор за опубликование статьи, "основанной на непроверенных слухах": в своем фельетоне он намекал на участие ответственного секретаря ЦК КП(б) Армении А. Г. Иоанесяна в банкете - с распеванием "Боже Царя храни", устроенном в 1916 г. "дашнаками и царскими жандармами" в честь посетившего Эривань поэта В. Я. Брюсова. В итоге оплошавшего редактора откомандировали в Москву, где 9 февраля 1928 г. политбюро ЦК ВКП(б), согласившись с предложением Микояна, тогда - наркома внешней и внутренней торговли СССР, санкционировало назначение Ерзинкяна торгпредом в Финляндии. Однако в Гельсингфорсе он рассорился с полпредом С. С. Александровским, причем в склоку оказались втянутыми и рядовые сотрудники, запуганные "мелочным и не терпевшим критики" Ерзинкяном, который постоянно ссылался на свою дружбу с Микояном. Кроме того, аппарат торгпредства был деморализован начавшимся сокращением, которое, по свидетельству инспектора Абезгауза, проводилось без всякой подготовки, "путем вызова к себе сотрудников с немедленным откомандированием в СССР, не давая им даже опомниться": в 1928 г. из 70 работников уволили 33, в 1929 г. - еще 12, из-за чего в коллективе развились "подхалимство, наушничество, угодничество и страх перед начальством"3.

      В конце мая 1929 г. Александровского сменил Майский, которого Микоян настоятельно просил ликвидировать "гражданскую войну" с торгпредством. Но, хотя Майский старался не задевать самолюбие обидчивого Ерзинкяна, уже к сентябрю их отношения испортились. Уведомляя об этом 4 ноября члена коллегии НКИД СССР Б. С. Стомонякова, полпред жаловался, что Ерзинкян игнорирует не только его, но и "землячество" (парторганизацию), и даже не был на собрании, посвященном измене поверенного в делах СССР во Франции Г. З. Беседовского. "Человек он вообще крайне неуравновешенный, - сетовал полпред, - резкий, самодурный и сегодня никогда нельзя знать, что он сделает завтра". Кроме того, будучи "мало общительным, сугубо подозрительным, колючим", Ерзинкян все больше сторонится коллектива, замыкается, неизвестно куда исчезает, и у него установилась весьма "странная близость" с бывшей актрисой Мариинской оперы А. Эрола, от которой торгпред совершенно потерял голову.

      Увы, влюбчивость Ерзинкяна сыграла отнюдь не последнюю роль в его будущих злоключениях: выплачивая алименты трем бывшим женам, от которых он имел четверых детей (13-летнего от первой, жившей в Ленинграде; 9-летних, мальчика и девочку, близнецов, - от второй, работавшей в Звенигороде санитарным врачом, и 2-летнюю девочку - от третьей, из Баку, с которой он еще не был даже разведен), торгпред был совершенно очарован Эрола. "Сейчас ей 40 лет, - сообщал Майский, - но она весьма красива и эффектна. Официально она занимается кое-какой коммерцией, в частности торгует антикварными вещами, являясь представительницей каких-то французских фирм. Неофициально она является финско-английской разведчицей. По антикварным делам имеет отношения с торгпредством. В марте даже ездила по этим делам в Ленинград, хотя нашу визу получила с большим трудом: ей три раза отказывала Москва...". Тем не менее, продолжал Майский, "за последние шесть недель Эрола почти ежедневно бывает в служебное время у торгпреда и просиживает в его кабинете буквально часами. Иногда торгпред в это время никого к себе не пускает. Иногда, наоборот, в присутствии Эрола ведет все дела торгпредства, принимает доклады от своих работников, дает им распоряжения, инструкции и т.д. Бывает, что в присутствии Эрола он "распекает" провинившихся. Недавно в его кабинете разыгралась возмутительная сцена, когда он с криками и угрозами набросился на шифровальщика т. Глазкова только за то, что тот строго выполнял правила конспирации, предписанные ему законом. А Эрола в это время сидела в кабинете торгпреда и наблюдала. Вообще эта хитрая разведчица стала какой-то неотъемлемой частью торгпредского кабинета. Она все видит и все знает. Известно ли торгпреду, что Эрола - разведчик? Известно. Не говоря уже о прошлом, я сам его об этом предупредил".

      Еще в сентябре 1929 г. Ерзинкян попросил Майского выдать Эрола визу для поездки в Ленинград, поясняя, что от нее зависит судьба крупной сделки по продаже антиквариата. Полпред запросил о визе Москву, присовокупив, что поддерживает ходатайство торгпреда, но из НКИД пришла шифровка с категорическим отказом, мотивированным тем, что Эрола - "разведчица". Узнав об этом, Ерзинкян был взбешен, но через пару дней явился к Майскому с сообщением, что говорил по телефону с руководителем "Ленгосторга", заверившим его в согласии тамошних "соседей" (представителей ОГПУ) на поездку Эрола в СССР, в связи с чем Майский вторично телеграфировал в НКИД о визе, но ответа не получил.

      "Несмотря на столь большую внимательность, проявленную мной по его адресу, - сетовал полпред, - Ерзинкян с этого момента возненавидел меня и стал мстить мне за Эрола, где и в чем только мог. Он начал избегать меня и перестал ходить на наши еженедельные субботние свидания, где мы обычно обменивались информацией и решали различные текущие дела. Он начал бойкотировать парторганизацию (отказывался приходить на заседания ячейки и бюро), ибо я жил в хороших отношениях с ней. Он отказывался снабжать меня необходимыми сведениями и справками касательно работы торгпредства. Он стал распространять среди беспартийных сотрудников самые дикие слухи про меня и мою жену, - в частности, "по секрету", сообщал то одному, то другому из них, будто бы я требую откомандирования их в СССР за "неблагонадежность" и что только благодаря его, Ерзинкяна, "связям" в высоких кругах они еще до сих пор сидят на месте. Он, не только не согласуя со мной, но даже не уведомляя меня, стал непосредственно, минуя полпредство, обращаться по различным делам в министерства и другие финские учреждения". Указывая на то, что Ерзинкян "ссорится с земляками, уходит от своих, а одновременно, почти ежедневно, часами проводит время в обществе финско-английской разведчицы", Майский просил инструкций, ибо, сокрушался он, "всякая моя попытка поговорить на данную тему с торгпредом может иметь самый неожиданный результат, особенно принимая во внимание кавказский темперамент т. Ерзинкяна"4.

      Растущая неприязнь к Майскому проявилась и в приглашении Ерзинкяном, без уведомления об этом полпреда, представителей местной прессы для беседы о размещении советских заказов в Финляндии. Узнав об интервью из газет, возмущенный Майский позвонил Ерзинкяну и пригласил к себе для серьезного разговора, но тот, по обыкновению, не явился и, больше того, через несколько дней уехал в командировку в СССР. Перед отъездом, негодовал полпред, "он даже не нашел нужным зайти ко мне попрощаться, информировать, почему и на какой срок он едет и кого оставляет заместителем", каковым, как выяснилось, назначил беспартийного "спеца" - заведующего экспортным отделом торгпредства Н. Р. Кастля.

      В середине же ноября секретарь "землячества" получил шифровку от Бюро заграничных ячеек при ЦК ВКП(б) с распоряжением опросить торгпреда по вопросу о сокрытии им от партии (в чем обвинил его в отместку Иоанесян) своего духовного сана. Воспользовавшись этим, Майский обратился 2 декабря 1929 г. к Стомонякову с ходатайством о замене торгпреда. Инкриминируя ему отношения с Эрола и сугубое покровительство ее протеже, вызов в Гельсингфорс своих детей от второго брака и систематически проводимую линию на замещение беспартийными руководящих должностей в торгпредстве, Майский заранее просил снять с него всякую ответственность за возможные последствия в случае возвращения Ерзинкяна в Финляндию5.

      Впрочем, ознакомившись с переданными ему Стомоняковым донесениями полпреда, Микоян уже сам решил сменить гельсингфорсского торгпреда и, посылая их Орджоникидзе, пояснял: "Я не могу сомневаться в правильности фактов, которые сообщает т. Майский, и на основании этих писем пришел к выводу, что нам необходимо отозвать т. Ерзинкяна из Финляндии. Хотя должен подчеркнуть, что в отношении его личной честности и преданности партии у меня никаких сомнений не имеется. В деловом же отношении, по свидетельству наших работников, работа торгпредства поставлена неплохо. Во всяком случае, имеются значительные улучшения против того, что было до т. Ерзинкяна: обороты расширены, штаты решительно сокращены и работа улучшена, чего мы не имеем во всех торгпредствах". Вместе с тем Микоян считал, что Ерзинкян "немного зарвался, проявил неосторожность как в отношении бывшей артистки Эрола, так и в случае с интервью", и не сумел наладить дружную работу с двумя полпредами. Предупреждая, что он позволил Ерзинкяну ознакомиться с порочащими его обвинениями Майского, Микоян просил Орджоникидзе поручить расследование этого неприятного дела одному из членов ЦКК ВКП(б).

      Понятно, что в личном письме "товарищу Анастасу" от 29 ноября 1929 г., Ерзинкян решительно отрицал "лживые" наветы и, забыв о своей любви, с жаром заявлял: "Я утверждаю самым категорическим образом, что торгующая антиквариатом бывшая артистка Мариинского театра Эрола годами путалась в полпредстве и с полпредской публикой до моего приезда туда в сентябре 1928 г. Никто другой, как я, получив от наших заслуживающих доверия покупателей сведения о ней, предупредил (задолго до приезда Майского), что Эрола связана с финской контрразведкой... Одновременно предупредил всех ответственных работников торгпредства и канцелярию о необходимости быть начеку, когда она появляется в учреждении (а к нам лезет много подозрительных подобных субъектов). Я впервые обратил внимание (об этом говорил в Москве и с [начальником ИНО ОГПУ] Трилиссером), что делающий темные дела с нашим отделением Нефтесиндиката и ближайший сотрудник и "друг" (так величали его) представителя "соседей" в Финляндии, белоэмигрант, получивший финское гражданство не зря, бывший ярославский купец Кир[илл] Павл[ович] Бутузов ведет двойную игру и "свой" человек в финской контрразведке. Я предупреждал также, что любовник известной эстонки Вуолиоки (почему-то она пользуется особым вниманием полпредства), бывший британский морской атташе в Петрограде при Бьюкенене, Гранфельд близко связан с английской контрразведкой и что систематическое посещение им финско-советской границы и Ладожского побережья ловко прикрывается лесными делами эстонки Вуолиоки. Я весьма отрицательно относился к неоднократным визитам Майского (с ночевкой на 2 - 3 дня) в имение к "бывшему и будущему дипломату" Гранфельду. Майскому следовало бы давно (и я советовал ему) избавиться от своей квартирной финки-прислуги, молодой и красивой Хилии, которая недавно только снята (ясно, что была связана с финской охранкой). Радикально очистив от финнов торгпредство (недаром меня одно время считали "финноедом"), я добиваюсь замены всех своих курьеров и уборщиц нашими земляками..."

      Но торгпред не только защищал себя, но и сам переходил в наступление: "Утверждаю, что я был на докладе Майского о Беседовском и привел с собой директора нашего банка в Стокгольме Маргулиса, прервав с ним совещание о наших финансово-коммерческих операциях. Но вскоре ушел к себе, так как, несмотря на всю ура-коммунистическую фразеологию, от доклада Майского по обыкновению воняло гнилым меньшевизмом, и я не хотел выступать по этому вопросу и дискредитировать его, - тем более, что он и без того считается у нас и в финских кругах "липовым большевиком"... На докладе о Беседовском необходимо было подчеркнуть и поставить со всей большевистской прямотой, что измену несут нам чуждые, втершиеся в партию интеллигенты-мещане, выходцы из меньшевистской и эсеровской партий, и что наша большевистская дипломатия только тогда будет в надежных руках, когда она будет представлена самим рабочим классом, подлинными пролетариями на ответственных постах (полпред, секретарь, консул и пр.) и что нельзя орабочить НКИД курьерами. Это мое большевистское убеждение, но этого нельзя было сказать, и я предпочел уйти к себе под предлогом головной боли. Должен заметить, что в ячейке создалось положение, когда избегают слово "меньшевик", чтобы не обидеть полпреда... Ясно, что человек, которому 46 - 47 лет и который почти до 40 лет был меньшевиком, а после "прихода с боем" [в партию] проводит свои годы в Лондоне, Токио и Гельсингфорсе, [такой человек] краснеет как рак, когда кто-нибудь из выступающих кроет русских меньшевиков по-настоящему".

      Особенно возмущало торгпреда, что Майский настоял на досрочных перевыборах партбюро, введя туда двух курьеров, переводчика и стажера - "людей политически неграмотных, безвольных и безмолвных", а также собственную жену, которая "держит под каблуком несчастного соглашателя-мужа, командует им". Но, заполучив "карманное" бюро, полпред захотел овладеть и "массой", для чего, мол, начал устраивать у себя субботние вечера, на которых публика до двух часов ночи "фокстротировала под дирижерством "статс-дамы" Майской", и "выписывать дипломатическими посылками до десятка громадных ящиков (по квадратному метру каждый) всякого рода спиртных напитков, как-то: водку, зубровку, коньяк, белое и красное кахетинское вино, портвейн и прочее", что реализовывалось сотрудникам через кооперативную комиссию, лишавшую, однако, этого удовольствия служивших в полпредстве финских граждан. В результате же получилось "сплошное пьянство" и распространение по Гельсингфорсу слухов, будто русский посол "торгует спиртом". Торгпред же не скрывал от четы Майских своего негативного отношения к алкоголю и фокстроту и всегда демонстративно уходил к себе, что им не нравилось6.

      В начале декабря 1929 г. Ерзинкян вернулся в Финляндию для сдачи дел назначенному исполняющим обязанности заместителя торгпреда З. М. Давыдову, но тот приехал в Гельсингфорс лишь в конце месяца. Поскольку же Ерзинкян из чувства самосохранения перестал афишировать свои отношения с Эрола, сначала ему удалось перетянуть Давыдова на свою сторону, - тем более, что тот, по отзыву встречавшегося с ним юрисконсульта берлинского торгпредства А. Ю. Рапопорта, в деловом отношении оказался "бестолков и в себе не уверен"7. Во всяком случае, в письме Микояну от 3 января 1930 г. Давыдов заступался за торгпреда: "Считаю, что поведение т. Ерзинкяна, как партийца-коммуниста, здесь в Финляндии вне всякого упрека. История с покупателем антиквариата гражданкой Эрола и ее связи с торгпредством никакого подтверждения не получают и, как видно из разговоров даже инициаторов этого заявления, являются лишь предположениями и догадками с их стороны". Давыдов отмечал, что политика Майского в отношении торгпреда "субъективна и пристрастна", а бывший секретарь бюро ячейки А. Пастухов не внушает никакого доверия и привлечен к партийной ответственности "за изнасилование в пьяном виде" финской прислуги. Самое же главное, подчеркивал Давыдов, что хорошая работа и честность Ерзинкяна не вызывают ни у кого никаких сомнений, и поэтому уход его с поста торгпреда принесет делу только вред. Впрочем, Микоян уже подыскал земляку должность в Москве, назначив его председателем оргбюро внешнеторгового объединения "Утильэкспорт".

      Сам же Ерзинкян в послании "дорогому товарищу Серго" от 3 января уверял его, что вовсе не дорожит заграничной работой, но, подчеркивал он, "я стараюсь добросовестно выполнить мой долг перед партией и оправдать твое и т. Анастаса ко мне доверие. Я ввожу в курс нового своего зама т. Давыдова и в конце января приеду в Москву: у меня отпуск, который я хочу посвятить выяснению правды и клеветы. Я очень прошу уделить внимание моему делу, лично ознакомиться с моим письмом т. Анастасу и, если хватит времени, лично почистить хоть одного торгпреда и полпреда, чтобы реально представить себе, что за гнусная атмосфера вообще царствует в наших учреждениях заграницей и какая адская стойкость требуется от нас, чтобы не опуститься до лжи и гнусности. Тов. Серго, я не люблю беспокоить наших товарищей. За все годы моей работы под твоим руководством я едва ли больше одного - двух раз писал тебе, когда возмущение мое против неправды и клеветы нуждалось в твоей поддержке. Я прошу дело наше разобрать по всей партийной строгости".

      В упоминаемом Ерзинкяном письме Микояну он также указывал, что в ближайшее время намерен выехать с детьми (от второго брака) в разрешенный ему полуторамесячный отпуск. "Гнусная кампания, - негодовал торгпред, - затеянная против меня женой и мужем Майскими и их подхалимами, представителем "соседей" Красовским и "карманным бюро" Майских в лице секретаря землячества Пастухова, была в разгаре, когда я вернулся из Москвы. В мое отсутствие ставится на общем собрании землячества доклад секретаря ячейки, человека темного и политически абсолютно неграмотного, Пастухова на тему: "О правом уклоне на практике", т. е. в торгпредстве. В мое отсутствие Майские стараются в корне дезорганизовать торгпредство, натравить коммунистов против спецов и пр. По возвращении из Москвы я немедленно ставлю на общем собрании землячества доклад "О работе торгпредства за истекший 28/29 операционный год и о выполнении директив НКРКИ в первом квартале 29/30 года". Четыре вечера подробнейшим образом землячество детально разбирало работу торгпредства и стало жарко Майским и его клике - Красовскому и Пастухову, когда вопреки их стараниям подавляющим большинством была принята резолюция - считать работу торгпредства удовлетворительной". На созванном 19 декабря собрании ячейки Ерзинкян также одержал победу, и в результате перевыборов в новый состав бюро не вошли ни жена, ни сторонники Майского.

      Указывая, что полпреду осталось лишь заниматься доносительством, Ерзинкян подтверждал свое намерение распрощаться с Финляндией, но требовал расследования дела в ЦКК ВКП(б), ибо "ясно: или я вру и какой-то бесчестный негодяй, или Майский, который втерся в нашу партию, - карьерист и сволочь". Более того, Ерзинкян считал, что этим должен заняться именно Орджоникидзе, который, мол, сможет лично убедиться, что "нам, торгпредским работникам, некогда даже выйти хоть на несколько минут на воздух, в то время как дармоеды и бездельники из полпредских работников прямо с жиру бесятся, пьянствуют, фокстротят и от нечего делать навязывают нам склоку"8.

      Тем не менее Ерзинкян отложил свой отъезд из-за начавшейся в середине января реорганизации торгпредства, но, хотя "разгром" его, по определению Майского, закончился уже к началу февраля, по-прежнему не спешил в СССР. Уверившись в заступничестве влиятельных покровителей и окончательно потеряв бдительность, он опять чуть ли не каждую ночь проводил у Эрола и ни за что не хотел с ней расстаться. Неудивительно, что в начале февраля Орджоникидзе доставили анонимный донос: "Снова напоминаем, что торгпред в Гельсингфорсе Ерзикиан продает партию ради сомнительной финки. Все время у нее и ночует там, утром приезжает на ее собственном автомобиле. Она бывает у него в кабинете. Только мерзавцы покровительствуют мерзавцам. У него где-то есть жена, детей возит "свояченица", нескольким дает судом алименты, жил с женой [замторгпреда] Банквицера, теперь - со шпионкой. Проспите второго Беседовского". На письме - резолюция Орджоникидзе: "Сказано сегодня [9 февраля] т. Микояну послать Ерзинкяну телеграмму о немедленном выезде в Москву"9.

      Его отъезда из Гельсингфорса с понятным нетерпением ожидал и полпред, который 21 февраля жаловался Стомонякову, что Ерзинкян опять дал интервью без согласования текста и уведомления полпредства, причем данная анархическая выходка - еще полбеды по сравнению с его поведением: "Свой отъезд он первоначально назначил на 1 февраля, потом, без всяких видимых причин, перенес на 3 - 5 февраля. Потом заявил о своем намерении ехать в Ревель, хотя решительно никаких дел в Ревеле у него не было. С помощью разных уговоров нам удалось отклонить его от поездки... 10 февраля пришла телеграмма т. Микояна, предлагавшая т. Ерзинкяну немедленно выезжать в Москву. Сегодня уже 21 февраля, а т. Ерзинкян все еще - в Гельсингфорсе, и я, по совести, не знаю, когда он думает ехать. Дела он официально сдал 15-го, все визиты сделал 17-го. Телеграфировал т. Микояну, что выезжает 16-го. И ни с места. Каждый день откладывает отъезд на завтра, каждый день находит какой-нибудь предлог для оттяжки. Когда, наконец, все возможные поводы были исчерпаны, т. Ерзинкян заявил, что находится в отпуске и хочет прожить в Финляндии несколько дней. Его срочно вызвали в Ленинград на совещание в "Ленгосторге" с участием приехавшего туда эстонского торгпреда т. Смирнова, - т. Ерзинкян отказался даже подходить к телефону для разговоров по этому поводу с т. Бронштейном [руководителем "Ленгосторга". - В. Г.]. И все время, до настоящего дня, т. Ерзинкян ежедневно ночует у Эрола. Для всех совершенно ясно, что основной причиной задержки т. Ерзинкяна в Финляндии является эта женщина".

      Видя полную безуспешность предпринимаемых мер по выманиванию Ерзинкяна из Гельсингфорса, Майский показал, что может быть вероломным. Поскольку еще 7 февраля торгпред отправил, наконец, в Москву своих детей, я, признавался Майский, "устроил так, что Ерзинкян получил из дома телеграмму с сообщением, что его сын якобы опасно заболел дифтеритом. Это подействовало. Ерзинкян позвонил в Москву по телефону - ему там подтвердили мнимое заболевание. Тогда, 23 февраля, он, в сопровождении т. Давыдова, сел на поезд и уехал в СССР". Но, хотя Майский надеялся, что в конце концов удастся обвинить Ерзинкяна в растрате, "торгпредская касса оказалась в общем в порядке, был обнаружен только большой перерасход по представительским деньгам"10.
      В Москве делом Ерзинкяна занялись в ЦКК ВКП(б), причем в личном письме "дорогому товарищу Серго" от 2 марта торгпред вновь просил наказать "зарвавшихся клеветников" из полпредства, распространяющих о нем слухи как о "своем Беседовском" и установивших за ним "почти гласную слежку". Кроме того, Майский и Красовский пытались создать себе опору в торгпредстве, группируя вокруг себя всех "недовольных" и обиженных Ерзинкяном, включая служившего осведомителем "соседей", но отказавшегося вернуться в СССР товароведа Рахлина и "удравшего в Аргентину" товароведа А. Б. Михальского. Негативное же отношение к Ерзинкяну со стороны представителей "соседей", традиционно занимавших в полпредстве должность второго секретаря (сначала таковым являлся Смирнов, настоящая фамилия - С. М. Глинский, которого сменил Красовский, соответственно - И. Н. Каминский), объясняется лишь противодействием торгпреда "бутузовщине".

      "Кто такой Бутузов? - объяснял Ерзинкян. - Белоэмигрант, ярославский купец, который удрал в Финляндию, открыл в Выборгском районе лавчонку и поджег, чтобы получить страховку и премию, но попал в тюрьму, откуда вскоре вышел финским гражданином и охранником и был прикомандирован к торгпредству! Но этот финский охранник одновременно ловко связался с представителем "соседей". Смирнов и Красовский неоднократно гостили у Бутузова". Будучи их главным агентом в Финляндии, он нажил себе неплохое состояние за счет активного посредничества в делах торгпредства, но Ерзинкян, что называется, "отшил" Бутузова и потребовал, чтобы тот вернул числившиеся за ним полсотни тысяч рублей. Поскольку же, продолжал Ерзинкян, "я был неуязвим и как большевик, и как торгпред, необходимо было выкинуть какой-нибудь фортель и, так как я встречался, между прочими финскими семьями, также с А. Эрола, представитель "соседей" Смирнов, в качестве мести за отшитие от торгпредства провокатора Бутузова, оговорил А. Эрола, объявил ее работающей в финской контрразведке..."

      В свою очередь член партколлегии ЦКК ВКП(б) С. Васильев извещал Орджоникидзе, что Ерзинкян передал ему заявление на имя зампредседателя ОГПУ С. А. Мессинга, в котором, ручаясь за Эрола, настаивает на ее приезде в СССР. Сам ходатай, писал Васильев, "оставляет впечатление абсолютно морально разбитого человека, у которого почва под ногами уходит, нет равновесия и он готов принять любое условие из-за этой гражданки. Видимо, он живет в данный момент чувством, а не рассудком". Тем не менее, подчеркивал Васильев, "тов. Мессинг по-прежнему, самым категорическим образом, возражает против приезда гр-ки Эрола в СССР и связи с ней т. Ерзинкяна". Впрочем, аналогичной точки зрения придерживался и сам Васильев... Упомянутое же заявление Ерзинкяна от 22 марта начиналось так: "Прошу разрешить мне перебросить в СССР жену мою, финку Авиду Ароновну Эрола (по первому мужу), 37 лет, и мальчика ее, 11 лет, Улерми Эрола. 29 января сего года она получила развод с мужем в судебном порядке. Заявляю самым категорическим образом, что жена моя никакого касательства к какой-либо политической организации (как финской, так и другой) никогда ни в какой степени не имела, и за ее политическую благонадежность и абсолютную непричастность вообще к политике ручаюсь головой...". Поскольку же Мессинг упорствовал, 29 марта Ерзинкян апеллировал к Орджоникидзе, в письме которому горько сетовал:

      "Вот уже месяц, как я добиваюсь разрешения перебросить мою жену к себе в Союз и ничего не выходит. Тов. Мессинг отказывает мне в праве получить свою жену без разрешения нужной инстанции, т. е. без твоего разрешения. Я даю любую гарантию за свою жену: 1) Головой ручаюсь и отвечаю, что моя жена (ей 37 лет) не была причастна ни в какой степени ни к какой политической организации и вообще к политике. 2) Готов по-революционному расстрелять собственноручно мою жену, если есть хоть малейшая улика о ее "политической работе", кроме безответственных доносов Бутузова и прочее. Если меня посмели оклеветать, что требуется для того, чтоб, одним словом, опорочить мою жену - какую-то финку. 3) Согласен переехать на постоянное жительство к себе в родное село, т.е. добровольно изолирую мою жену - семью, коль скоро кое-кто сомневается в моих утверждениях. 4) Если деревня наша "роскошь" для меня и моей семьи, готов ехать куда-угодно в ссылку - Сибирь и пр. 5) Если я совершил недопустимое с партийной точки зрения "преступление", женившись на финке, готов нести любое наказание, да и сам уже наложил на себя довольно суровое наказание, переводя себя на деревенскую работу в масштабе нашего села в 120 дворов.

      Тов. Серго, я - в полном отчаянии. Неужели необходимо выбить меня из колеи, издергать мои нервы, довести меня не знаю до какой глупости - отчаяния, и все это абсолютно незаслуженно... Неужели моя жена, за которую я полностью ручаюсь и отвечаю, из себя представляет уж такую "опасность", что даже нельзя ее пустить в деревушку и под моим надзором?! Неужели я не заслужил в партии малейшего доверия (хотя бы столько, сколько Майский, Смирнов или Красовский), чтоб иметь право перебросить к себе свою жену, и Октябрьская революция требует развести меня с моей женой только потому, что она - финка? Других улик, кроме ее национальности, и мести за бутузовщину (а торгпред Ерзинкян был неуязвим как большевик и торгпред), нет и не может быть. Я ближе и лучше знаю свою жену, которая до того, как связалась со мной, имела свободный доступ (до весны 29 года) в СССР. Тов. Серго, вся Финляндия знает, что она - моя жена и должна переехать ко мне. Создалось тяжелое положение. Я за все время нашей власти никогда не беспокоил личной просьбой тебя. И если я прошу твоего внимания, то поверь, что я абсолютно прав в моих утверждениях, и я не хуже других умею разбираться в людях (пусть [это] будет даже собственная жена). Прошу позвонить т. Мессингу, что "нужная инстанция" разрешает перебросить, дает право перебросить мою жену. Очень прошу твоего личного внимания к моему делу, так как затягивается переброска семьи, и я в полном отчаянии"11.

      В тот же день, 29 марта, Ерзинкян, согласно постановлению Совнаркома, был освобожден от обязанностей торгпреда в Финляндии, каковым назначался Давыдов. Впрочем, уже 11 апреля парттройка ЦКК ВКП(б) в составе ее высших руководителей - Орджоникидзе, Е. М. Ярославского и М. Ф. Шкирятова, заслушав объяснения бывшего торгпреда и ознакомившись с материалами по его делу, признала, что "нет основания предъявлять т. Ерзинкяну компрометирующие его обвинения и что он может работать по поручению партии на любой работе как в СССР, так и заграницей". Со слов Давыдова известно, что Ярославский возражал против данной формулировки, но все решило веское слово Орджоникидзе, сказавшего, что "не стоит дискредитировать т. Ерзинкяна", и дело квалифицировали заурядной склокой. Вердикт парттройки ЦКК ВКП(б) предопределил и принятое 29 апреля постановление ее Центральной проверочной комиссии: "Считать проверенным".

      Таким образом, к величайшему неудовольствию Майского, Ерзинкян был не только реабилитирован, но и вернулся 4 мая 1930 г. в Гельсингфорс в отпуск для урегулирования семейных дел. "Это было страшным ударом как для меня, так и для всей здешней советской колонии, - вспоминал полпред в докладной записке Сталину от 20 августа 1931 г. - Ерзинкян с места в карьер поселился на квартире у Эрола, стал разъезжать на ее автомобиле и жить на ее средства, ибо собственных денег у него не было. С помощью разных ухищрений он несколько раз пытался, совершенно незаконно, получить довольно крупную сумму в торгпредстве, но это ему не удалось. Ни ко мне, ни вообще в полпредство Ерзинкян не заходил, но в торгпредстве сделался частым гостем, сидел там часами, занимался демагогией среди низших служащих и всем мешал работать. Первоначально говорил, что приехал только на две недели, но потом заявил, что проведет в Финляндии весь свой двухмесячный отпуск. Положение создавалось совершенно скандальное. В одной из враждебных нам финских газет уже был написан весьма ехидный фельетон о Ерзинкяне, Эрола и прочих вещах, и мне лишь с большим трудом удалось предотвратить его появление".

      23 мая вопрос "о пребывании в Финляндии т. Ерзинкяна" обсуждался на заседании партбюро, которое, осудив его за "грубое нарушение принципиальных основ партийной этики", выразившееся в том, что он "днюет и ночует с торговкой - нашим классовым врагом", постановило вызвать бывшего торгпреда для объяснений. Но тот отказался явиться, вследствие чего партбюро, рассмотрев 27 мая вопрос "о сожительстве т. Ерзинкяна с гражданкой Эрола в связи с его прибытием в настоящее время в Финляндию", решило немедленно апеллировать к ЦКК и ЦК ВКП(б). Хотя уже 9 июня из Москвы пришла телеграмма за подписью замнаркомторга с предписанием Ерзинкяну выехать в Москву, тот ответил, что находится в отпуске, который еще не истек.

      Последний раз в торгпредстве его видели 14 июня, а утром 17 июня адвокатское бюро Э. Энберга предъявило к оплате вексель на сумму в 260 тыс. руб. или 5,2 млн. финских марок, выписанный Ерзинкяном и выданный-де им год назад местному домовладельцу К. В. Шалину. Поскольку в книгах торгпредства указанный вексель не значился, 19 июня оно заявило о его подложности и потребовало от финских властей привлечь Ерзинкяна к судебной ответственности. Но, приступив к предварительному дознанию, гельсингфорсская уголовная полиция проявила явное нежелание его арестовывать, на чем, собственно, и настаивал Майский, который считал, что решившийся на подлог Ерзинкян пойдет дальше. И, действительно, в ночь на 21 июня 1930 г. редакция газеты "Helsingin Sanomat" получила открытое письмо бывшего торгпреда, сопровождавшееся просьбой сообщить его текст в другие издания12.

      В своем заявлении, озаглавленном: "Два слова, почему я отказываюсь возвратиться в СССР", Ерзинкян писал: "Начиная с октября прошлого года, советский полпред в Гельсингфорсе Майский и его второй секретарь Красовский посредством письменных и телеграфных доносов в Москву начали обвинять меня в том, что, будто бы, я имею сношения с финляндско-английской контрразведкой, приставили ко мне шпионов и т. д. После того, как это дело было рассмотрено в Москве, я получил возможность отправиться в Финляндию на две недели, с 1 по 15 мая. Но едва я успел пересечь границу между Финляндией и СССР, как снова начались слежка, доносы, вызовы к секретарю Чека, требования отправиться для разъяснений в управление Чека, угрозы отправить меня в СССР и т. д., все по тем же причинам - связь с английско-финляндской разведкой. Это печальное дело, продолжающееся уже 9 месяцев, огорчало меня до бешенства, и я решил не возвращаться в СССР (хотя там остаются мои дети и другие близкие) и вообще удалиться от политики. Хочу надеяться, что Майский, Красовский и другие не вынудят меня больше вспоминать о них"13.

      Узнав около двух часов ночи о том, что в утренних газетах должно появиться данное заявление, Майский немедленно разослал по всем редакциям свое официальное коммюнике, в котором указывал, что бывший торгпред скрылся после совершения ряда подлогов и будет привлечен к судебной ответственности. В тот же день Майский обратился в МИД Финляндии с настоятельным требованием арестовать Ерзинкяна, что возымело, наконец, действие, и уже вечером его заключили под стражу. Торгпредству не стоило большого труда доказать, что оно не получало никаких денег по спорному векселю, не вело никаких дел с бюро Энберга и в то время, когда вексель был якобы выписан, имело на текущем счету в одном из банков свыше 5 млн. марок, в связи с чем отнюдь не нуждалось в дополнительных средствах. Но Ерзинкян, по выражению Майского, "выкинул свой козырной трюк", объяснив следователю, что никаких следов данного векселя в торгпредских книгах, действительно, нет, ибо он являлся не каким-то обыкновенным, а ..."политическим".

      Подследственный утверждал, что приехавший в мае 1929 г. в Гельсингфорс полпред Майский привез с собой "секретный приказ" о выдаче ему из средств торгпредства 25 тыс. фунтов стерлингов на цели "политической агитации". Поскольку такой суммы в торгпредстве не оказалось, ибо оно больше покупало, чем продавало, Ерзинкян обратился к финскому домовладельцу Шалину, пообещавшему достать необходимые деньги. 17 июня торгпред явился на квартиру Шалина, где они подготовили текст векселя на сумму в 5,2 млн. финских марок или 25 тыс. фунтов стерлингов, который Ерзинкян тут же, мол, подписал и удостоверил печатью. Получив вексель, Шалин вышел в другую комнату, с кем-то поговорил и вынес необходимую сумму наличными. Но так как операция не имела ничего общего с делами торгпредства, факт ее был зафиксирован лишь в тайной ордерной книге, хранящейся у полпреда, а "секретный приказ", согласно полученной инструкции, уничтожен с сообщением о его исполнении шифровкой в Москву. Допрошенный полицией Шалин подтвердил показания Ерзинкяна, указав, что деньги ему дал представитель одной из финских компаний, рассчитывавшей на лесную концессию в Карелии. Сам Шалин собирался получить за свое посредничество определенное количество акций, но так как вексель своевременно выкуплен не был, поручил бюро Энберга произвести взыскание денег с торгпредства14.

      "Эта басня, - писал Майский, - была сдобрена целым рядом подробностей в духе уголовно-бульварных романов о "железных комнатах", специальной охране при стальных дверях из восьми человек, секретном отделении "Чека" и тому подобных "ужасах", которые-де укрываются под крышей большевистского полпредства в Гельсингфорсе. Весь этот бред сумасшедшего был подхвачен финской прессой и 27 июня на первой странице, под сенсационными антисоветскими заголовками, опубликован в газетах. Полпредство немедленно опровергло басню Ерзинкяна, заявив, что в ней нет ни одного слова правды и выдумана она исключительно для того, чтобы "придать видимость политического акта совершенному им чисто уголовному преступлению". Тогда Ерзинкян в газетах от 30 июня опубликовал факсимиле полученного им от ЦКК решения по своему делу. История, таким образом, все более разгоралась..."

      В начале июля полицейское дознание было закончено, и дело передали на рассмотрение 3-го отделения Гельсингфорсского ратгаузского (городского) суда. При этом Ерзинкяна предполагалось выпустить из-под стражи, однако, благодаря нажиму полпредства на МИД Финляндии освобождение удалось предотвратить. Что же касается местного судопроизводства, то Майский описывал его так: "Оно еще и сейчас основывается на старом шведском кодексе 1734 г. и поэтому носит чрезвычайно архаический характер. Так, судебного следствия, в нашем смысле слова, в финских судах нет. Сначала полиция производит весьма поверхностное дознание, а затем передает дело в совершенно "сыром виде" в ратгаузский суд. Последний сам уже ведет расследование дела при участии сторон, вызывая свидетелей, производя экспертизы и т.п. Поэтому каждое дело тянется обычно очень долго, пока после ряда повторных заседаний суд не выясняет окончательно картины преступления, после чего он уже принимает решение. Приговор тоже объявляется не сразу, а лишь недели через две после вынесения. Судебный процесс носит не состязательные, а "инквизиционные" формы. Перекрестного допроса свидетелей нет. Вопросы свидетелю может задавать только председатель суда. Адвокаты сторон имеют право в письменном виде передавать свои вопросы свидетелям председателю, но последний решает, ставить их свидетелю или нет. Показания свидетеля, не дающего присяги, не считаются ни во что. Выступления адвокатов на иностранных языках не допускаются, требуются обязательно финский или шведский языки и т. д. и т. п. В силу указанных обстоятельств дело Ерзинкяна заняло 11 заседаний и тянулось в низшей инстанции полгода-с июля по декабрь"15.

      На открывшемся 22 июля слушании дела подсудимый (типичный армянин, как описывала его пресса, "с острой бородкой и жгучими глазами") упорно придерживался своей версии. "Помимо займов чисто коммерческого свойства, я, - уверял Ерзинкян, - был вынужден устраивать т.н. "внутренние" секретные займы специально для надобностей полпреда, резидентов Чека и военного ведомства, когда они нуждались в деньгах. В таких случаях мне предъявлялись шифрованные требования из Москвы, где условно говорилось: "деньги возьмите у хозяина". За два года таким путем через мои руки прошло около 2 млрд. финских марок. На оплату таких займов мне присылали деньги в особых пакетах дипломатической почтой. Такие векселя считались секретными и к ним не применялись правила о двух подписях, тогда как на торговых векселях всегда была одна подпись - бухгалтера, а другая - моя. У меня было 13 бухгалтеров и 67 служащих. Наше помещение состояло из 32 комнат и, конечно, всем торговым векселям велся правильный учет и о них сообщалось Госбанку. Не нужно забывать, что в то время, когда Майский требовал с меня 25 тыс. ф. ст., в связи с необходимостью произвести немцам срочный платеж в 65 млн. рублей, у нас было катастрофическое положение с деньгами; мы были вынуждены продавать за бесценок товары; денег не было не только в Гельсингфорсе, но и в других торгпредствах. Это и было одной из причин, почему я обратился за займом к Шалину". Тот же, не скрывал Ерзинкян, "согласился ссудить мне эту сумму еще и потому, что я должен был ему устроить лесную концессию на 60 млн. рублей".

      Касаясь того, что заставило его отказаться от возвращения в СССР, Ерзинкян повторил, что Майский, завидовавший-де успехам торгпреда, лживо обвинил его в связях с финской и английской контрразведками. "Вот уже 50 дней, - негодовал подсудимый, - как я содержусь в тюрьме, не имея возможности, вследствие этого, добыть доказательства своей невиновности, а Давыдов, этот бывший портной из Могилевской губернии, катается то и дело в Москву, фабрикует какие ему угодно документы... Я прошу суд освободить меня до приговора из заключения"16.

      В доказательство своей версии Ерзинкян представил показания ряда свидетелей, причем не только Шалина, но и некоего лейтенанта Мустонена, подтвердившего, что именно он напечатал спорный вексель на своей пишущей машинке и присутствовал при обмене его на деньги. В свою очередь известная гельсингфорсская ясновидящая Коскинен, которую иногда посещал сам президент Л. Реландер, заявила, что видела злополучный вексель у Шалина именно в июне 1929 г. и даже предрекла ему в связи с этим всякие несчастья. Наконец, коммерсант Райкас утверждал, что лично привез Шалину из заграницы 12 тыс. ф. ст., а Эрола и другие менее важные свидетели дополняли и подкрепляли версию Ерзинкяна показаниями, данными под присягой. В результате суд посчитал доказанным, что Ерзинкян действительно взял у Шалина деньги, но не передал их по назначению, т. е. совершил растрату. Советская же сторона пыталась доказать, что вексель - подложный, так как составлен не в июне 1929 г., а годом позже, когда Ерзинкян не являлся уже торгпредом, и поэтому никаких денег получить не мог, а значит подсудимого надлежит судить за мошенничество и подлог. С целью доказательства своей версии торгпредство ходатайствовало о проведении экспертизы чернил, которыми Ерзинкян подписал вексель, однако, на состоявшемся 5 августа очередном своем заседании суд отклонил указанную просьбу.

      Этому немало способствовало и усиление праворадикальных настроений в Финляндии и находившееся в пике своего развития т. н. "фашистское" лапуасское движение, названное по имени своего центра - деревни Лапуа. Лапуасцы, по оценке Майского, пытались спровоцировать конфликт с "восточным соседом" в надежде создать благоприятную почву для провозглашения военно-фашистской диктатуры, но предпринятая ими в октябре попытка государственного переворота не удалась. Напряженная внутриполитическая обстановка и обострение финляндско-советских отношений создавали дополнительные трудности в деле Ерзинкяна, которого лапуасцы взяли под особое покровительство и даже прикомандировали к нему военного юриста.

      "В момент начала процесса, - отмечал Майский, - мы располагали только помощью юрисконсульта торгпредства - адвокатского бюро Хело и Иоутсенлахти. Оба они - социал-демократы, причем первый - плохой юрист, но видный член сейма и бывший министр социальных дел в социал-демократическом кабинете Таннера 1927 г., а второй - неплохой юрист для дел обыкновенного масштаба, но горький пьяница и человек, абсолютно лишенный всякой инициативы. Учитывая трудность и серьезность дела, мы хотели иметь по возможности лучшего адвоката Финляндии. К тому же Хело и Иоутсенлахти сильно трусили и на первых порах старались как-нибудь увильнуть от необходимости представлять советские интересы в суде. Мы начали поиски, но тщетно! Мы обратились к 11 известнейшим адвокатам Финляндии из разных политических партий - все отказались под разными благовидными предлогами, хотя все время чувствовалось, что делают это они с тяжелой душой, ибо предвкушали "хороший заработок". Один, более откровенный, сказал: "Если я возьму ваше дело, меня объявят под бойкотом и я потеряю всю свою прочую клиентуру". А другой, не менее откровенный, прямо заявил: "Я не хочу быть переброшенным в Россию!" Наконец, с большим трудом мы нашли одного известного выборгского адвоката Сарасте, который согласился выступать и который сразу же потребовал аванс в 1250 рублей. Пришлось исполнить его желание. Однако когда подошел день выступления в суде (19 августа), Сарасте вдруг оказался лишенным возможности исполнить взятое на себя обязательство и вместо себя послал своего "друга" - адвоката Миссимиеса. Накануне судебного заседания один из агентов Ерзинкяна всю ночь спаивал Миссимиеса (это выяснилось впоследствии), и тот явился в суд совершенно пьяным и, конечно, провалил для нас этот день"17.

      Поскольку экспертиза установила, что печать на векселе является подлинной, суд постановил освободить Ерзинкяна из-под стражи. Полпред видел за этим влияние лапуасцев, которые даже приставили к подсудимому специальную охрану для защиты от "агентов Чека" и одно время предоставляли ему убежище в Лапуа. Кстати, уже 26 августа на заседании первого отделения ратгаузского суда, на котором рассматривался гражданский иск Шалина к торгпредству, впервые фигурировала официальная доверенность на имя Ерзинкяна, от 14 января 1929 г., согласно которой торгпред действительно уполномочивался выдавать "всевозможные обязательства, в том числе кредитные и вексельные"18.

      В результате, сокрушался Майский, "Сарасте пришлось прогнать и иметь с ним еще неприятные денежные разговоры. Затем мы нашли еще одного адвоката, который согласился взять наше дело - социал-демократического депутата сейма Эриха. Он - член известной в Финляндии семьи, его родной брат был премьер-министром Финляндии, а ныне является финским посланником в Стокгольме. Казалось бы, можно было рассчитывать хотя бы на элементарную буржуазную честность со стороны столь видного человека. На деле, однако, вышло иначе. Эрих, подобно Сарасте, тоже согласился выступить от нашего имени на заседании 11 сентября и тоже попросил вперед аванс в размере 1250 рублей. Мы дали. И вот, в самый день заседания, за два часа до открытия заседания, Эрих вдруг является в торгпредство и заявляет, что условленный с ним гонорар (5000 руб. за ведение дела во всех инстанциях плюс 2500 руб. в случае выигрыша) его не удовлетворяет и что если мы не удвоим цифру, то он отказывается сегодня выступать. Это было самое нахальное вымогательство! Как ни критично было наше положение, но мы показали Эриху на дверь, и в спешном порядке мобилизовали Иоутсенлахти для выступления в суде 11 сентября"19.

      На указанном заседании советская сторона выставила ряд свидетелей, которые показали, что первое знакомство Ерзинкяна с Шалиным состоялось лишь осенью 1929 г., то есть значительно позже даты, указанной на векселе. Однако все приглашенные свидетели являлись бывшими или настоящими работниками торгпредства, то есть "большевиками", не желавшими к тому же давать присягу, из-за чего они не произвели впечатление на суд и публику, которые им просто не поверили. Поистине "гласом вопиющего в пустыне" осталось и заслушанное судом официальное письмо Майского, подтверждавшего, что он не получал никаких денег от подсудимого, и заявление Иоутсенлахти, в котором утверждалось, что Шалин и Ерзинкян злонамеренно столковались с целью обманным путем заполучить более 5 млн. финских марок.

      В то же время Ерзинкян, продемонстрировав суду всех своих финских свидетелей, добавил к этому еще два "козыря": первым стали показания специально приехавшего из Парижа некоего Н. Штильмана, который рассказал, как в мае 1929 г. лично передал коммерсанту Райкасу 12 тыс. ф. ст., доставленных-де последним Шалину. На вопрос, откуда он взял такую сумму, Штильман сначала немного замялся, но потом решительно ответил, что получил ее у парижского банкира Анри Дюпюи. Вторым "козырем", вызвавшим большую сенсацию, стал "документ-удостоверение", подписанный невозвращенцами Г. С. Агабековым, Г. З. Беседовским, СВ. Дмитриевским, Н. П. Крюковым-Ангорским, М. В. Наумовым, А. А. Соболевым, К. А. Сосенко и еще недавно служившим в гельсингфорсском торгпредстве Н. Р. Кастлем. В заявлении утверждалось, что при всех советских миссиях за границей имеются тайные канцелярии, руководимые представителями ИНО ОГПУ, в которых вся отчетность является секретной и недоступна рядовым служащим. Дмитриевский же показал суду, что, по его сведениям, ОГПУ ежегодно расходует на секретную работу в Финляндии около 600 тыс., а Коминтерн - несколько миллионов финских марок, причем именно торгпредства занимались тайной закупкой, перевозкой и хранением оружия для финских коммунистов20.

      Переполненные, по выражению Майского, "антисоветскими гнусностями и клеветами" показания невозвращенцев были полностью зачитаны на процессе и широко распубликованы финской прессой, которая не обошла вниманием и длинного заявления Ерзинкяна, по-прежнему настаивавшего на политической подоплеке своего дела. Обращаясь к "многоуважаемым судьям", подсудимый, "перед лицом всей Европы", умолял их не отдавать его "в жертву темной игры темных сил", а, наоборот, позволить вывести Россию "из-под политического, экономического и морального ига", о котором с таким трудом проникают сведения через надежно охраняемую "агентами Чека" границу. В конце концов, признавался Майский, "с заседания 11 сентября Ерзинкян, несомненно, ушел победителем, и наша тактика в этот момент сводилась лишь к тому, чтобы оттянуть решение суда до более благоприятного для нас момента".

      Понятно, что "разоблачения" Ерзинкяна использовались лапуасцами почти на каждом их собрании, а лидер организации В. Косола цитировал показания бывшего торгпреда на избирательном митинге 18 сентября, обещая, что на очередном судебном заседании 16 октября мир будет потрясен еще более "ужасными открытиями". Более того, специально опубликованная книжка "Пути лапуасского движения", которая, по словам полпреда, сплошь состояла из антисоветских речей Ерзинкяна на суде и показаний в его пользу, данных "корифеями невозвращенчества", стала чуть ли не главным агитационным пособием лапуасцев во время избирательной кампании в сейм. Даже правительственный официоз "Uusi Suomi" столь неумеренно защищал Ерзинкяна, что Майскому пришлось выступить по этому поводу со специальной нотой протеста. Хотя лапуасцы настаивали на выдворении Майского из Финляндии, правительство ограничилось требованием убрать из страны чекиста Красовского, который был вынужден покинуть Гельсингфорс.

      "Испытав столько разочарований с финскими адвокатами, - продолжал Майский, - я решил попробовать со шведскими, учитывая, что швед может выступать в финском суде на своем родном языке, а к тому же в состоянии обнаружить больше смелости и независимости как гражданин другой страны, пользующийся значительным весом в Финляндии. Через наше полпредство в Стокгольме мне удалось завербовать одного из крупнейших шведских адвокатов, большого специалиста по вексельным делам, некоего Лагеркранца. Он приехал в Гельсингфорс и весьма рьяно принялся за дело. Но человеком он был совсем чуждого нам мира и весьма далеким от политики. Когда на одном из заседаний суда Ерзинкян, желая запугать и суд, и "общественное мнение" Финляндии, хвастливо заявил, что за два года работы в Гельсингфорсе через его руки прошло 50 миллионов рублей, которые он якобы передал агентам ГПУ, военной разведки и Коминтерна, бедный Лагеркранц совсем перетрусил и сбежал из суда, не досидев до конца заседания. В тот же вечер он на аэроплане улетел домой. В столь критическом положении я просил НКТ и НКИД спешно прислать нам какого-нибудь опытного русского юриста, который мог бы, если не сам выступать в суде, то хотя бы подготовлять такие выступления и вообще руководить нашей защитой".

      Наркомторг прислал юрисконсульта берлинского торгпредства А. Ю. Рапопорта, но тот, поприсутствовав на одном из заседаний суда, в Гельсингфорсе не задержался и, вернувшись в Германию, сам перешел в ряды невозвращенцев. После всех этих злоключений Майский пришел к выводу, что в сложившихся условиях вряд ли удастся найти достаточно видного иностранного адвоката, готового защищать интересы СССР, вследствие чего сам взялся за ведение дела, уповая на собственные "здравый рассудок и политическую изворотливость" и используя в качестве ширмы финского адвоката Иоустенлахти, выполнявшего в суде указания полпреда. Однако после заседания 11 сентября для Майского стало ясно, что если не пустить в ход какие-либо "героические средства", дело будет несомненно проиграно.

      "В связи с процессом, - отмечал полпред, - я уже не раз говорил с тогдашним мининделом Прокопе, требуя его помощи в целях выяснения истины. На протяжении всего разбирательства я произвел подобных демаршей свыше 15. Однако первоначально Прокопе относился к моим настояниям и протестам довольно прохладно. Во второй половине сентября мне улыбнулось счастье. Выпущенный под давлением лапуасцев на волю Ерзинкян немедленно же засел за писание "разоблачений" в виде книги под заглавием "Два года моей работы в Финляндии". Это был первый том его "мемуаров". Его он успел закончить к середине сентября и даже сдал для печатания в лапуасскую типографию. Второй том, посвященный его работе в СССР и "воспоминаниям" о руководящих товарищах нашей партии, был отложен Ерзинкяном на более поздний срок. Мне удалось узнать содержание первого тома, а также название типографии. В своей книжке Ерзинкян, между прочим, резко нападал на Прокопе, изображая его контрабандистом и безвольной игрушкой в советских руках. При ближайшем свидании с Прокопе я поделился с ним моими сведениями. Прокопе был страшно взбешен, но сначала не вполне мне поверил. Потом навел нужные справки и... превратился в нашего союзника в деле Ерзинкяна. Печатание книги Ерзинкяна было прекращено, а давление Прокопе на суд в нашу пользу явственно увеличилось".

      Примерно в то же время полпреду стало известно, что между Шалиным и лейтенантом Мустоненом возник конфликт (возможно, эту информацию получили от некоей О. Мустонен, служившей в торгпредстве курьершей, но уволенной Ерзинкяном еще в сентябре 1928 г.). Суть дела заключалась в том, что за дачу нужных ему свидетельских показаний Шалин пообещал Мустонену 5 тыс. руб., но заплатил лишь 50, обещая выдать остальную часть суммы только после выигрыша дела в суде. Понимая, что это открывает некоторые перспективы в ходе, казалось бы, безнадежного для торгпредства процесса, Майский "через соответственные каналы" намекнул Мустонену, что если тот откажется от своих показаний и расскажет правду, то не останется внакладе и немедленно получит солидное вознаграждение. После некоторых колебаний Мустонен согласился, но, поскольку он боялся лапуасцев, пришлось отправить его в Стокгольм, где в присутствии нотариуса лейтенант и поведал, как в действительности было дело. Более того, Мустонен доказал свое алиби, то есть, что он не мог находиться на квартире Шалина 17 июня 1929 г., и представил расписку последнего, коей тот обязывался выдать ему 5 тыс. руб. за лжесвидетельство. Новые показания сыграли роль поворотного пункта в процессе Ерзинкяна, и тот на заседании суда 16 октября был вновь заключен под стражу, причем вместе с ним за решетку отправились Шалин и Райкас, превратившиеся из свидетелей в обвиняемых.

      Далее удалось выяснить, что та серия бланков, на одном из которых и был выписан спорный вексель, поступила в торгпредство на месяц позже указанной на нем даты. Это стало новым ударом по выстроенной Ерзинкяном схеме защиты, которая стала окончательно разваливаться, когда выяснилось, что никакой Анри Дюпюи по указанному Штильманом адресу в Париже не проживает и вообще там нет банкира с таким именем, что подтверждали официальные документы из Франции. Суд и печать были ошеломлены этими фактами, но Майский считал, что нужен еще один, решающий, удар, дабы чаша весов окончательно склонилась на сторону торгпредства.
      "После некоторого размышления, - сознавался полпред, - я пришел к выводу, что наиболее слабым звеном в ерзинкяновской цепи является Шалин, старик, слепой, богач, попавший в тюрьму. Поэтому через соответственные каналы я начал с ним переговоры. Я предложил такую сделку: Шалин делает суду полное сознание и прекращает начатое было им 25 августа гражданское дело против торгпредства по взысканию спорного векселя, а мы по возможности щадим Шалина в ходе процесса и не возражаем против его освобождения из тюрьмы до окончания разбирательства. Шалин колебался. Тогда я вспомнил о его феноменальной жадности и скупости, о которых по Гельсингфорсу ходят анекдоты, и попробовал поймать его на деньги. Я предложил, в дополнение к прочим условиям, еще отказаться от требования с него судебных издержек по гражданскому делу (максимум мы могли получить 500 руб.). Алчная душа Гарпагона не выдержала, и Шалин согласился. Действительно, 21 ноября он в письменном виде представил суду свое сознание, а 24 ноября аннулировал гражданское дело против торгпредства. Теперь для Ерзинкяна наступила катастрофа. Все возведенное им здание с треском рушилось. В результате сознания Шалина были арестованы Эрола и гадалка Коскинен. Припертые к стене, все эти мошенники стали топить друг друга и наперерыв делать "сознания"...".

      При этом выяснилось, что 17 июня 1929 г. Ерзинкян, конечно, не выписывал никакого векселя и соответственно не получал по нему никаких денег, но зато Эрола активно посредничала в сделках торгпредства с финскими коммерсантами, беря с них "комиссионные" за свои услуги. Так, за содействие Шалину в получении лесной концессии Эрола получила 15 тыс. руб., а торгпред, вечно нуждавшийся в деньгах и тоже не побрезговавший "премиальными", - 12,5 тыс. рублей. Неудивительно, негодовал Майский, что перед своим отъездом из Гельсингфорса в феврале 1930 г. Ерзинкян "имел массу денег, швырял ими направо и налево, - мы только не могли понять, откуда они у него". С целью же поддержания доверия к себе Ерзинкян уверял Шалина и Эрола, что уезжает в Москву, дабы "стать народным комиссаром торговли вместо Микояна". Но "Кареллес", с подачи Майского, не утвердил оформленный Ерзинкяном концессионный договор, и, вернувшись в мае в Финляндию, экс-торгпред узнал, что разозленный Шалин категорически требует возвращения напрасно затраченных им денег. Поскольку же ни Эрола, ни тем более Ерзинкян не могли вернуть Шалину полученные ими комиссионные, а тот грозил сообщить обо всем в Москву, тем самым, пояснял Майский, отступление в СССР Ерзинкяну было отрезано: "Полученная в феврале взятка крепко держала его в Финляндии. Вместе с тем Шалин наступал все более угрожающим образом. В этой крайности Ерзинкян и Эрола напали на мысль подделать торгпредские векселя и по ним получить с торгпредства деньги, - конечно, в таком размере, чтобы можно было рассчитаться с Шалиным, а вместе с тем и самих себя обеспечить на остаток жизни. Но на торгпредских векселях всегда имеется штамп торгпредства. Вот для того, чтобы, улучив удобный момент, поставить на свою подделку торгпредский штамп, Ерзинкян в начале июня и ходил так упорно в торгпредство. И, в конце концов, ему удалось это сделать"21.

      Хотя сам Ерзинкян утверждал теперь, что, выписав злополучный вексель в декабре 1929 г., передал его Эрола, и о дальнейшей судьбе ничего не знал, выяснилось, что он сфабриковал не один, а четыре векселя - примерно на 400 тыс. рублей. Если бы торгпредство согласилось оплатить первый из них, ему затем предъявили бы остальные, а в случае проигрыша дела советской стороне пришлось бы отдать, вместе с процентами и судебными издержками, около полумиллиона рублей. Но, благодаря давлению лапуасцев, как уверял Майский, не желавших бросать "своего друга" на произвол судьбы, суд признал Ерзинкяна и Эрола виновными только "в покушении на мошенничество, не увенчавшееся успехом", приговорив обоих к четырехмесячному тюремному заключению. Гораздо более суровая кара выпала на долю их соучастников, которым, кроме попытки мошенничества, инкриминировали лжесвидетельство и подстрекательство к оному, в результате чего Коскинен приговорили к тюремному заключению сроком на 18 месяцев, Шалина - на 22 месяца, а Райкаса - на три года. Суд также постановил взыскать с осужденных 80 тыс. финских марок в качестве судебных издержек22.

      После поражения на нашумевшем судебном процессе в Париже в январе 1930 г. по аналогичному делу СМ. Литвинова (родного брата наркоминдела СССР), обвинявшегося в подделке векселей берлинского торгпредства и оправданного судом присяжных, Москве следовало расценивать осуждение Ерзинкяна и его сообщников как победу не только юридическую, но и политическую23. Однако в появившейся 26 декабря 1930 г. в "Правде" заметке "Дело проходимца Ерзинкьяна, агента финляндских фашистов" выражалось гневное возмущение относительно того, что, "несмотря на наличие неопровержимых улик, на полную доказанность совершенного Ерзинкьяном мошенничества, финляндский суд, обычно не скупящийся на самые свирепые приговоры борцам революционного рабочего движения, обнаружил в отношении явного вора и мошенника исключительную мягкость...". Естественно, что Майский заявил официальный протест в связи с необъективностью суда в отношении Ерзинкяна, а тот, в свою очередь, немедленно обжаловал приговор во второй судебной инстанции - гофгерихте, вплоть до решения которого получил возможность оставаться на свободе.

      "Прокопе сообщил мне, - указывал Майский, - что ввиду моего протеста Ерзинкян, впредь до окончания дела, будет сослан в маленький провинциальный город, где за ним будет строго следить полиция. Это обещание, однако, было в дальнейшем выполнено лишь отчасти. Ерзинкян действительно жил в провинции, но, во-первых, из маленького городка он скоро был переведен в крупный центр Таммерфорс, а, во-вторых, ему часто разрешалось приезжать на время в столицу". Хотя 23 марта 1931 г. гофгерихт утвердил во всех частях приговор первой инстанции, экс-торгпред перенес дело в Верховный суд Финляндии, который 23 июля постановил ...удвоить срок заключения двум главным подсудимым - Ерзинкяну и Эрола, вновь арестованным и препровожденным в гельсингфорсскую тюрьму для отбытия наказания. Одновременно суд уменьшил сроки заключения Шалина и Райкаса, соответственно - до 6 и 26 месяцев. В итоге, докладывал полпред Сталину, "мы можем все-таки чувствовать известное удовлетворение, ибо политически Ерзинкян убит и здесь нам в первый раз удалось посадить в тюрьму крупного невозвращенца, наклеив ему на лоб ярлык уголовного мошенника... Есть основания думать, что дело Ерзинкяна явилось хорошей острасткой для тех потенциальных невозвращенцев, которые, к сожалению, еще до сих пор не перевелись в наших заграничных аппаратах".

      Но еще 2 февраля 1931 г. "Правда" напечатала большую статью "Свиное рыло невозвращенца", в которой, описывая ход дела экс-торгпреда, подчеркивала, что "оно с необыкновенной яркостью обнаруживает подлинное лицо, или, вернее, "свиное рыло" тех изменников, которые, подобно Беседовскому, Дмитриевскому и другим, перебежали в лагерь классового врага и теперь пытаются представиться "политическими" героями, не смогшими примириться с "режимом Чека". Заявляя, что "попытка Ерзинкяна задрапироваться в тогу "политического мученика" окончательно провалилась", а на его лбу "ярко горит клеймо самого обыкновенного уголовного мошенника", газета пыталась уверить читателей, что все невозвращенцы - такие же проходимцы.

      Но, пожалуй, самое поразительное, что, выйдя из тюрьмы, Ерзинкян обратился за помощью ни к кому иному как к... Микояну! На что надеялся экс-торгпред, еще 10 августа 1930 г. исключенный из рядов ВКП(б), "как изменивший делу рабочего класса", и заклейменный на родине "уголовником" и даже "агентом финляндских фашистов"? И, тем не менее, в июле 1932 г. управляющий секретариатом Наркомата снабжения СССР, которым руководил в то время Микоян, направляет, по его поручению, в ЦКК ВКП(б), НКИД и заместителю председателя ОГПУ Г. Г. Ягоде копии двух недатированных, весьма косноязычных (возможно, из-за перевода?), телеграмм Ерзинкяна, посланных им из Данцига. Трудно в это поверить, но "невозвращенец" просился ...в СССР!

      "С большими трудностями, - говорилось в первой из телеграмм, - наконец, освободившись от тех дней [так в тексте. - В. Г.] только сегодня, я обратился к здешним непосредственно нашим разрешить мне приехать после двухлетнего пленения. Я - не преступник, не изменник ни на одну минуту. Будучи в плену в течение двух лет под судебными следствиями, ежедневно нахожусь под смертельной опасностью. Надеюсь доказать нашему суду это все свидетельскими показаниями. Я послал из той страны, через наших, мою книгу в 500 страниц с заглавием "Два года плена в руках противника". Прошу мне разрешить приехать, судиться и скрыть [видимо, открыть. - В. Г.] все. Я только сегодня физически имею возможность к Вам обратиться. Сурен". Вторая телеграмма гласила: "Опять прошу разрешения приехать. Ни на одну копейку не совершал грязного дела. Теперь и всегда меня держали здесь силой. Разрешите мне издать листовки [? - В. Г.]. Я приеду и предстану перед судом. Сурен"24.

      Дождался ли Ерзинкян ответа из Москвы и как сложилась дальнейшая его судьба, к сожалению, неизвестно...

      Примечания

      1. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Материалы справочной группы (далее - МСГ), л. 204, 171, 86. Краткие сведения о С. Е. Ерзинкяне см. также: Вопросы истории, 2000, N 1, с. 59 - 60; РУПАСОВ А. И. Советско-финляндские отношения. Середина 1920-х - начало 1930-х гг. СПб. 2001, с. 310.
      2. РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. 15202/6176, л. 2 - 3; оп. 112, д. 65, л. 107.
      3. Там же, оп. 3, д. 672, л. 3; МСГ, л. 70, 183 - 185, 166.
      4. Там же, л. 153 - 154, 273.
      5. Там же, л. 150, 118 - 119.
      6. Там же, л. 134, 173 - 176.
      7. РАПОПОРТ А. Советское торгпредство в Берлине. Из воспоминаний беспартийного спеца. Нью-Йорк. 1981, с. 222.
      8. РГАСПИ, ф. 17, оп. 74, д. 57, л. 44; МСГ, л. 214 - 216.
      9. Там же, ф. 85, оп. 27, д. 191, л. 1.
      10. Там же, МСГ, л. 222 - 223, 240.
      11. Там же, л. 143 - 146, 256, 243 - 245.
      12. Там же, л. 286 - 287, 236 - 239; ф. 17, оп. 36, д. 1536, л. 118.
      13. Почему гельсингфорский торгпред отказывается вернуться в СССР. - Сегодня. Рига. 23.VI.1930, N 171.
      14. Скандал в полпредстве. (От нашего корреспондента). - Руль. Берлин. 4.VII.1930, N 2918; Скандал в гельсингфорском торгпредстве. Опять неоплаченные векселя. - Последние новости. Париж. 22.VI.1930, N 3378; Дело торгпреда Эрзинкьяна. (От собственного корреспондента). - Возрождение. Париж. 1.VII. 1930, N 1855.
      15. РГАСПИ, МСГ, л. 266 - 267.
      16. Гельсингфорский торгпред перед судом. - Возрождение. 13.VIII.1930, N 1898; 14.VIII.1930, N 1899.
      17. РГАСПИ, МСГ, л. 264 - 265.
      18. Эрзинкиан освобожден. - Руль. 22.VIII. 1930, N 1907; Дело Эрзингияна. - Возрождение. 31.VIII.1930, N 1916.
      19. РГАСПИ, МСГ, л. 264.
      20. Дело торгпреда Эрзинкиана. Заявление 8 невозвращенцев. - Возрождение. 14. IX. 1930, N 1930; Сенсационные разоблачения на процессе Эрзинкиана. Письмо из Финляндии. - Там же. 18.IX.1930, N 1934.
      21. РГАСПИ, МСГ, л. 261 - 269, 241.
      22. Дело гельсингфорского торгпреда. - Возрождение. 26.XII. 1930, N 2033; Дело Эрзинкьяна. - Последние новости. 26.XII. 1930, N 3565.
      23. О деле С. М. Литвинова см.: Вопросы истории, 2000, N 10, с. 98 - 112.
      24. РГАСПИ, МСГ, л. 257, 293 - 295.

      Вопросы истории. - 2005. - № 7. - С. 69-86.
    • Крестьянский самосуд в России
      Автор: Saygo
      В. Б. БЕЗГИН. КРЕСТЬЯНСКИЙ САМОСУД И СЕМЕЙНАЯ РАСПРАВА (КОНЕЦ XIX - НАЧАЛО XX ВВ.)

      Согласно нормам обычного права самыми тяжкими преступлениями в деревне являлись поджог, конокрадство и воровство. В крестьянском представлении кража считалась более опасным преступлением, чем преступления против веры, личности, семейного союза и чистоты нравов. Потерпевший рассматривал кражу его зерна или коня как покушение на него самого вопреки официальной трактовке такого рода преступлений уголовным кодексом. Из всех имущественных преступлений самым тяжким в селе считалось конокрадство, так как потеря лошади вела к разорению крестьянского хозяйства. Мужик полагал, раз преступление направленно против него лично, то и наказание должно быть прямым и непосредственным. Кроме того, он не был уверен в том, что преступника накажут - конокрады умело скрывались1.

      Факты самосуда над конокрадами были отмечены большинством исследователей русской деревни2. Священник села Петрушково Карачевского уезда Орловской губернии Птицын в сообщении 25 мая 1897 г. так описывал местный самосуд: "С ворами и конокрадами крестьяне расправляются по-своему и могут убить совсем, если вовремя пойман, а увечья часто бывают таким людям"3. К конокрадам, застигнутым на месте преступления, крестьяне были безжалостны. Сельский обычай требовал немедленной и самочинной расправы над похитителями лошадей. Вот некоторые примеры таких самосудов. В деревне Танеевка Обоянского уезда Курской губернии "крестьяне как-то гнались за вором, укравшим лошадь и, поймав его в лесу убили". Житель села Казинки Орловского уезда той же губернии В. Булгаков 30 июня 1898 г. сообщал в этнографическое бюро: "Крестьяне с конокрадами поступают очень жестко, если поймают с лошадьми. Доносят начальству они редко, а большей частью расправляются самосудом, т. е. бьют его до тех пор, пока он упадет полумертвым"4. Этнограф Е. Т. Соловьев в своей статье о преступлениях в крестьянской среде приводит примеры, когда пойманным конокрадам вбивали в голову гвозди и загоняли деревянные шпильки под ногти5. Единственное, что могло спасти конокрада или поджигателя от смерти это самооговор в убийстве. По юридическим обычаям, крестьяне считали себя не в праве судить за грех (убийство) и передавали задержанного в руки властей.

      Решение о самосуде принималось, как правило, на сходе домохозяевами 35 - 40 лет во главе со старостой. Приговор выносился втайне от местных властей, чтобы они своим вмешательством не препятствовали расправе. Практически всегда уличенного вора ждала смерть. Так, крестьяне деревни Григорьевской Самарской губернии 3 декабря 1872 г. собрались на сходку и порешили поймать Василия Андронова, обвиняемого в конокрадстве и поджоге, и разобраться с ним. Под предводительством старосты он был найден и убит. В Казанской губернии крупный вор по общему согласию крестьян был убит на берегу реки сельским старостой железным ломом и зарыт в песок. В Саратовской губернии шестерых конокрадов повесили и бросили в снег. Застигнутого с поличным конокрада застрелили из ружья в Вятской губернии. Крестьяне Самарской губернии делали на "каштанов" (конокрадов) облавы, а при их поимке бросали жребий, кому приводить приговор мирского схода в исполнение6. Даже если вора не убивали сразу, его ожидала суровая кара. Например, Ельшанский сельский сход Актырского уезда решил сам судить всех воров, уличенных в краже лошадей. В качестве наказания им назначали до 200 ударов розгами, это притом, что сход редко приговаривал виновных более, чем к 20 ударам. Часто такие экзекуции заканчивались смертью.

      Не менее жестоко в деревне расправлялись и с поджигателями. Пожар для деревянных строений села был поистине страшным бедствием. Последствием огненной стихии являлось полное разорение крестьянского хозяйства.

      Поэтому жители села не церемонились с теми, кто пускал "красного петуха". Если поджигателя задерживали на месте преступления, то его жестоко избивали так, что он умирал7. По сообщению корреспондента "Тамбовских губернских ведомостей" в селе Коровине Тамбовского уезда крестьянина, заподозренного в поджоге, привязали к хвосту лошади, которую затем несколько часов гоняли по полю8. Традиция крестьянского самосуда отличалась особой устойчивостью. Сами использовавшие разрушительную силу огненной стихии в борьбе с ненавистным помещиком, крестьяне были непримиримы к тем, кто поджигал их избы и имущество. В 1911 г., по сообщению в департамент полиции, в селе Ростоши Борисоглебского уезда Тамбовской губернии был избит и брошен в огонь крестьянин Пастухов, задержанный местными жителями за поджог риги9. В корреспонденции из деревни Муравьево Краснохолмского уезда Тверской губернии за 1920 г. дано описание сельского самосуда. Очевидец произошедшего события рассказал о расправе местных жителей над Клавдией Морозовой, обвиненной в пожаре, который уничтожил половину деревни. "Раздался крик: "Бей ее!" и вся озверевшая толпа с проклятиями иступленными воплями набросилась на Морозову. Милиционер ничего не мог поделать, и дикий самосуд свершился, в нем приняли участие и дети. Били ее каблуками, поленьями, вырывали волосы, рвали одежду, особенно зверствовали женщины, с матерей брали пример и дети. Морозову убили. Но убить толпе было мало, на тело плевали, ругали, потом потащили топить в пруду"10.

      Решительно крестьяне расправлялись и с ворами, застигнутыми на месте преступления. Автор обзора об обычаях крестьян Орловской губернии в конце XIX в. писал, что "преступникам мстят, только захвативши на месте преступления, бьют, иногда и убивают до смерти. Бьют все как хозяин, так и соседи". В декабре 1911 г. в департамент полиции поступила информация о том, что "в с. Никольском Богучарского уезда Воронежской губернии совершен самосуд над тремя крестьянами за кражу с взломом из амбара. Один преступник убит, другой искалечен, третьему удалось бежать. За самосуд арестовано 6 крестьян". Самосуд был не только результатом эмоционального всплеска, проявлением коллективной агрессии, то есть непосредственной реакцией на произошедшее преступление, но и действием, отсроченным во времени, не спонтанным, а обдуманным. В селе Троицком Новохоперского уезда Воронежской губернии 13 апреля 1911 г. были задержаны крестьяне Митасов и Попов, укравшие на мельнице рожь и муку. При конвоировании задержанных толпа крестьян пыталась отбить их у стражников для учинения самосуда над ворами11. Вмешательство со стороны власти воспринималось крестьянами как досадное препятствие, могущее помешать справедливому возмездию.

      Самосуд являлся не просто личной расправой потерпевшего, в наказании участвовали и другие члены общины. В жестокой самочинной расправе соединялись воедино чувства мести, злобы и страха. Именно страх превращал деревню в коллективного убийцу. Объясняя этот феномен, Н. М. Астырев в "Записках волостного писаря" утверждал, что крестьяне, воспитанные на страхе, сами прибегали к этому методу воздействия. "Отсюда и сцены дикого самоуправства, - писал автор, - когда при отсутствии улик за какое - либо деяние, наводящее страх (колдовство, поджог, конокрадство) доходят своими средствами, бьют, калечат, убивают и жгут"12. Чувство коллективного страха перед преступником, который разгуливал на свободе, а, следовательно, мог и впредь учинить подобное, и толкало сельский мир на скорую расправу. В народе говорили: "Ни чем вора не уймешь, коль до смерти не убьешь"13. Другой причиной было то, что крестьяне не верили в заслуженное возмездие. Так, в селе Низовом Тамбовского уезда в 1884 г. участились случаи самоуправства с ворами. Местные жители говорили: "Поди, там, таскайся по судам, с каким-нибудь негодяем, вором, а лучше всего топором в голову, да и в прорубь"14. Народные расправы в конце XIX в. заканчивались ежегодными убийствами. В 1899 г. уездный исправник проводил расследование в селе Щучье Бобровского уезда Воронежской губернии по делу об убийстве трех крестьян. Выяснилось, что "крестьяне убиты всем обществом, по мнению которого они постоянно занимались кражами, сбытом краденых вещей и вообще были людьми небезопасными для окружающего населения"15.

      Крестьяне были убеждены в своем праве вершить самосуд, и при таких расправах они не считали убийство грехом. Убитого самосудом общество тайком хоронило, зачисляя его в список без вести пропавших. Судебные власти пытались расследовать факты самосудов, ставшие им известными. Все усилия полиции выяснить обстоятельства произошедшего, найти преступника, как правило, были безрезультатны. Определить виновного было сложно, так как на все вопросы следователя крестьяне неизменно отвечали, что "били всем миром", или говорили: "Да мы легонько его, только поучить хотели. Это он больше с испугу умер"16. Те немногие дела, которые доходили до суда, заканчивались оправдательным приговором, который выносили присяжные из крестьян17. Традиция самочинных расправ отличалась устойчивостью, что подтверждалось фактами крестьянских самосудов, отмеченных в советской деревне в 20-е гг. XX века18.

      Самосуду в деревне подвергали неверных жен и распутных девок. По народным понятиям разврат являлся грехом, так как он задевал честь семьи (отца, матери, мужа). Гулящим девкам отрезали косу, мазали ворота дегтем, завязывали рубаху на голове и по пояс голыми гнали по селу. Еще строже наказывали замужних женщин, уличенных в прелюбодеянии. Их жестоко избивали, затем нагими запрягали в оглоблю или привязывали к телеге, водили по улице, щелкая по спине кнутом.

      Особой категорией сельских самосудов следует признать самочинные расправы, учиненные на почве суеверия. Во время деревенских бедствий, будь то мор или эпидемия, на сельских колдунов и ворожеек указывали как на причину постигших несчастий. И они становились жертвой крестьянской мести. Как свидетельствуют документы, самосудов над колдунами, завершавшихся убийствами, было немало. Крестьяне хорошо понимали, что в этом вопросе они не могут надеяться на официальный закон, который не рассматривал колдовство как преступление. Неудовлетворенные таким положением вещей селяне брали инициативу в свои руки. В народных представлениях убить колдуна не считалось грехом19. Информатор из Орловского уезда А. Михеева сообщала: "Убить колдуна или сжечь его, мужики даже за грех не считают. Например, жила одна старуха, которую все считали за колдунью. Случился в деревне пожар, мужики приперли ее дверь колом, избу обложили хворостом и подожгли"20.

      Другими служителями сатаны, как считали в деревне, были ведьмы. Жители села были убеждены, что ведьмы портили людей, изводили скотину. Порча производилась посредством собранных в ночь Ивана Купалы трав наговорами на еду и питье. Человек, на которого навели порчу, начинал чахнуть или делался "припадочным", или начинал "кликушествовать". Только сглазом можно было объяснить, почему вдруг корова перестала доиться или молодая девушка "таяла" на глазах21. Повсеместно ведьм считали виновницами летних засух и неурожаев. В селе Истобном Нижнедевицкого уезда Воронежской губернии в начале XX в. крестьяне чуть не убили одну девушку, которую подозревали в ворожбе. Девка эта якобы ходила голая по селу и снятой рубахой разгоняла тучи. Вмешательство местного священника спасло несчастную от расправы22.

      За менее тяжкие преступления, такие как кража одежды, обуви, продуктов, воров в селе подвергали "посрамлению". Обычное право предусматривало наказания вовсе неизвестные официальному законодательству. Одно из таких - обычай срамить преступника, то есть подвергать его публичной экзекуции, унижающей его честь и достоинство. Крестьяне объясняли существование этого обычая тем, что "сраму и огласки более всего боятся"23. Такая форма самосуда носила, прежде всего, демонстрационный характер. Ритуалом "вождения" вора община показывала свою власть и предупреждала жителей деревни, что в случае воровства кары не избежит никто. По приговору сельского схода уличенного вора, порой нагишом, с украденной вещью или соломенным хомутом водили по селу, стуча в ведра и кастрюли. Во время такого шествия по селу каждый желающий мог ударить преступника24. Били по шее и в спину, чтобы истязаемый не мог определить, кто наносит удары. После такого публичного наказания вора сажали в "холодную", а затем передавали в руки властей. С этой же целью, "для сраму", применялись общественные работы. Женщин заставляли мыть полы в волостном правлении или мести улицы на базаре. В селе Новая слобода Острогожского уезда Воронежской губернии мать и дочь за дурное поведение очищали слободскую площадь от навоза. Мужики, в качестве наказания, исправляли дороги, чинили мосты, копали канавы25.

      Коллективные расправы над преступником в ходе самосуда служили действенным средством поддержания сельской солидарности. Община решительно пресекала споры, проявление вражды между односельчанами, то есть все то, что могло разрушить социальные связи и общность людей. Участие селян в самосудах служило и возможностью выхода энергии агрессии, затаенной вражды. Мирской приговор, предшествующий самосуду, придавал ему в глазах крестьян законную силу и делал месть со стороны жертвы маловероятной.

      Не менее жестоким был семейный самосуд. Вот пример такой домашней расправы. Свекровь застала невестку с холостым братом мужа. На семейном совете порешили наказать "гулену". Муж, свекровь и старший брат попеременно избивали ее плетью. В результате истязания несчастная более месяца лежала при смерти26. В другом случае для расправы оказалось достаточным одного подозрения в супружеской неверности. Мать и сын в течение нескольких дней били беременную невестку. После очередного избиения она "выкинула" ребенка и сошла с ума27.

      Безотчетная власть мужа над женой отражена в народных поговорках: "Бью не чужую, а свою"; "хоть веревки из нее вью"; "жалей как шубу, а бей, как душу" 28. Этот варварский обычай, шокировавший просвещенную публику, в деревне являлся делом обыденным. С точки зрения норм обычного права битье жены не считалось преступлением в отличие от официального права. Рукоприкладство в деревне было чуть ли не нормой семейных отношений. "Бить их надо - бабу да не бить, да это и жить будет нельзя". Мужик бил свою жену беспощадно, с большей жестокостью, чем собаку или лошадь. Били обычно в пьяном виде за то, что жена скажет поперек или из-за ревности. Били палкой и рогачем, сапогами, ведром и чем попало29. Порой такие расправы заканчивались трагически. В местных газетах того времени периодически появлялись сообщения о скорбном финале семейных расправ. Приведем одно из них. "Тамбовские губернские ведомости" в номере 22 за 1884 г. писали, что в деревне Александровке Моршанского уезда 21 февраля крестьянка, 30 лет от роду, умерла от побоев, нанесенных ей мужем.

      Русский мужик старался следовать традиции, соответствовать образу "грозного мужа". "Крестьянин сознает, что он глава жены, что жена должна бояться своего мужа, вот он и выражает свое превосходство перед нею, внушает ей боязнь, уважение к себе кулаком, да вожжами" - делился своими впечатлениями о деревенских нравах священник из Курской губернии. Корреспондент В. Перьков из Волховского уезда Орловской губернии сообщал: "Власть мужа состояла в том, что он мог от нее требовать работы и полнейшего повиновения во всем. Он мог ее бить, и соседи относятся к этому хладнокровно. "Сама себе раба, коль не чисто жнет" - говорят они". Общественное мнение села в таких ситуациях всегда было на стороне мужа. Соседи, не говоря уже о посторонних людях, в семейные ссоры не вмешивались. "Свои собаки дерутся, чужая не приставай" - говорили в селе. Иногда крестьяне колотили своих жен до полусмерти, особенно в пьяном виде, но жаловались бабы посторонним очень редко. "Муж больно бьет, за то потом медом отольется"30. Сама женщина относилась к побоям как к чему-то неизбежному, обыденному, своеобразному проявлению мужниной любви. Не отсюда ли пословица "Бьет - значит любит!"

      Поводов для семейного рукоприкладства всегда было более чем достаточно. "Горе той бабе, которая не очень ловко прядет, не успела мужу изготовить портянки. Да и ловкую бабу бьют, надо же ее учить"31. Такая "учеба" в селе воспринималась не только как право, но и как обязанность мужа. Крестьяне говорили, что "бабу не учить - толку не видать". О живучести таких взглядов в сельской среде свидетельствуют данные по Больше - Верейской волости Воронежской губернии, собранные краеведом Ф. Железновым. В своем исследовании за 1926 г. он приводил результаты ответа крестьян на вопрос "Надо ли бить жену?" Около 60% опрошенных ответили утвердительно, считая это "учебой". И только 40% сельских мужиков считали, что делать этого не следует32.

      Главной причиной семейного самосуда являлся факт супружеской измены. Прелюбодеяние не признавалось основанием для расторжения брака. От обманутого мужа ожидали вразумления неверной жены, а не развода. Жен, уличенных в измене, жестоко избивали. На такие расправы в селе смотрели как на полезное дело, по понятиям крестьян с женой всегда нужно обращаться строго - чтобы она не забаловалась.

      Вот описания нескольких эпизодов расправ мужей с неверными женами в селах Орловского уезда в конце XIX века. "Жену, захваченную на месте преступления, муж, крестьянин села Мешкова привязал вожжами к воротам, а косами за кольцо в воротах и начал бить. Он бил ее до посинения и иссечения тела. Затем несчастная три раза поклонилась, при всей родне, мужу в ноги и просила прощения. После этого ее принудили пойти по селу, и, заходя в каждый дом, заказывать женщинам, не делать этого". "В деревне Кривцовой мужья наказывали своих жен за прелюбодеяние, связав им назад руки, а сами брали жен за косы и секли ременным кнутом (женщины при этом были в одних рубахах) объясняя, за что они их бьют". "В деревне Суворовке муж на жене-прелюбодейке пачкал дегтем рубаху и запрягал в телегу без дуги, а хомут надевал на голову. Волосы обязательно были распущены. Муж садился на телегу, брал в руки кнут и при огромном стечении народа ехал вдоль деревни, что не есть силы, подгоняя ее кнутом, приговаривая: "Ну, черная, не ленись, вези своего законного мужа". В соседнем селе Людском обманутый муж сначала, совсем не по-людски, бил жену ремнем, затем привязывал к столбу на улице, распустив волосы и обсыпав пухом. После этого он бил ее по щекам ладонями и плевал в лицо: "Больно и стыдно тебе от моего наказания, а мне еще было больнее и стыднее, когда я узнал, что ты развратничала"33. Публичность наказания и его назидательный характер являлись непременными атрибутами семейного самосуда.

      Насилие порождало насилие, создавало примеры для подражания. И то, что шокировало стороннего наблюдателя, воспринималось в деревне как обыденное явление. Интересное суждение о сельских нравах приводил в своих мемуарах А. Новиков, прослуживший семь лет в должности участкового земского начальника Козловского уезда Тамбовской губернии. Он писал: "В крестьянской семье, чем где-либо проявляется победа грубой физической силы; уже молодой муж начинает бить свою жену; подрастают дети, отец и мать берутся их пороть; старится мужик, вырастает сын и он начинает бить старика. Впрочем, бить на крестьянском языке называется учить: муж учит жену, родители учат детей, да и сын учит старика - отца, потому что тот выжил из ума. Нигде вы не увидите такого царства насилия, как в крестьянской семье"34.

      Русская баба, являясь объектом насилия, репродуцировала его. Сама, терпя побои, воспринимая их как должное, она культивировала эту "традицию" у подрастающего поколения. Приведу описание сцены семейной расправы, произошедшей в селе Александровке. Этот документ обнаружен мной в архиве редакции "Красный пахарь" и датирован 1920 годом. "На расправу сбежалась вся деревня и любовалась избиением как бесплатным зрелищем. Кто-то послал за милиционером, тот не спешил, говоря: "Ничего, бабы живучи!" "Марья Трифовна, - обратилась одна из баб к свекрови. - За что вы человека убиваете?". Та ответила: "За дело. Нас еще не так били". Другая баба, глядя на это избиение, сказала своему сыну: "Сашка, ты что ж не поучишь жену?" И Сашка, совсем парнишка дает тычок своей жене, на что мать замечет: "Разве так бьют?". По ее мнению так бить нельзя - надо бить сильнее, чтобы искалечить женщину. Неудивительно, что маленькие дети, привыкнув к таким расправам, кричат избиваемой отцом матери: "Дура, ты, дура, мало еще тебе!"35.

      Крестьянство России на рубеже веков сохраняло обычаи, выработанные веками. Об официальных законах деревня имела смутное представление и продолжала регулировать свои семейные и общественные отношения нормами обычного права. Стремление крестьян подчиняться суду своих односельчан, часто ничего общего не имеющего с судом формальным, следует объяснить тем, что он вполне удовлетворял нормам народной морали. Сохранение самосуда в крестьянской среде отражало приверженность жителей села традициям общинного уклада. Карательный характер народных расправ был направлен против преступлений, последствия которых грозили существованию крестьянского хозяйства. Жестокость наказания была обусловлена как желанием отомстить, так стремлением предотвратить рецидив подобных преступлений. Убийство преступника в ходе самосуда не считалось грехом и воспринималось как заслуженная кара.

      Примечания

      1. ФРЕНК С. Народная юстиция, община и культура крестьянства. 1870 - 1900. История ментальностей и историческая антропология. Зарубежные исследования в обзорах и рефератах. М. 1996, с. 236.
      2. ПОЛИКАРПОВ Ф. Нижнедевицкий уезд. Этнографические характеристики. СПб. 1912, с. 142; ТЕНИШЕВ В. Правосудие в русском крестьянском быту. Брянск. 1907, с. 33, 47; СЕМЕНОВ С. П. Из истории одной деревни (записки волоколамского крестьянина). Кн. 7. 1902, с. 23; ПАХМАН С. В. Очерк народных юридических обычаев Смоленской губернии. Сборник народных юридических обычаев. Т. I. СПб. 1878, с. 17.
      3. Государственный архив Российской федерации (ГАРФ), ф. 586, оп. 1, д. 114, л. 6.
      4. Архив Российского этнографического музея (АРЭМ), ф. 7, оп. 2, д. 685, л. 6; д. 1215, л. 13.
      5. Сборник народных юридических обычаев. Т. 2. СПб. 1900, с. 281.
      6. МАТВЕЕВ П. А. Очерки народного юридического быта Самарской губернии. Сборник народных юридических обычаев. Т. 1. СПб. 1878, с. 30; СОЛОВЬЕВ Е. Т. Преступление и наказание по понятиям крестьян Поволжья. Т. 2. СПб. 1900, с. 281, 282; ЯКУШКИН Е. И. Обычное право. Материалы для библиографии обычного права. М. 1910, с. 19.
      7. СЕМЕНОВА-ТЯНЬ-ШАНСКАЯ О. П. Жизнь "Ивана". Очерки из быта крестьян одной из черноземных губерний. СПб. 1914, с. 101.
      8. Тамбовские губернские ведомости. 1884, N 27.
      9. ГАРФ, ф. 102, д. 4. 1911, д. 449, л. 101об.
      10. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 17, оп. 5, д. 254, л. 106.
      11. ГАРФ, ф. 586, оп. 1, д. 120а, л. 6; ф. 102 д. -4. 1911, д. 449, л. 104об., 52об.
      12. АСТЫРЕВ Н. М. В волостных писарях. Очерки крестьянского самоуправления. М. 1898, с. 263.
      13. ВСЕВОЛОЖСКАЯ Е. Очерки крестьянского быта. Этнографическое обозрение. 1895, N 1, с. 31.
      14. Тамбовские губернские ведомости, 1884, N 27.
      15. ГАРФ, ф. 102. ДП. 2-е д-во, д. 158, ч. 15, л. 9об.
      16. АРЭМ, ф. 7, оп. 2, д. 685, л. 6.
      17. ВСЕВОЛОЖСКАЯ Е. Ук.. соч., с. 31.
      18. РГАСПИ, ф. 17, оп. 5, д. 254, л. 105, 106.
      19. ГАРФ, ф. 586, оп. 1, д. 114, л. 6.
      20. АРЭМ, ф. 7, оп. 2, д. 1316, л. 15.
      21. ЛЕВИН М. Деревенское бытие: нравы, верования, обычаи. Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ежегодник. 1997. М. 1997, с. 104.
      22. ДЫНИН В. И. Когда расцветает папоротник ... Народные верования и обряды южно-русского крестьянства XIX-XX веков. Воронеж. 1999, с. 94.
      23. ОРШАНСКИЙ И. Г. Исследование по русскому праву обычному и брачному. СПб. 1879, с. 140.
      24. ГАРФ, ф. 586, оп. 1,д. 114, л. 6.
      25. ЗАРУДНЫЙ М. И. Законы и жизнь. Итоги исследования крестьянских судов. СПб. 1874, с. 180; СОЛОВЬЕВ Е. Т. Самосуды у крестьян Чистопольского уезда Казанской губернии. Сборник народных юридических обычаев. Т. 1. СПб. 1878, с. 15 - 16; ЯКУШКИН Е. И. Ук. соч., с. 28.
      26. ТЕНИШЕВ В. Ук. соч., с. 64.
      27. Сборник народных юридических обычаев. Т. 2, с. 293.
      28. БУНАКОВ Н. Сельская школа и народная жизнь. СПб. 1907, с. 50, 51; ИВАНИЦКИЙ Н. А. Материалы по этнографии Вологодской области. Сборник для изучения быта крестьянского населения России. М. 1890, с. 54.
      29. СЕМЕНОВА-ТЯНЬ-ШАНСКАЯ О. П. Ук. соч., с. 5.
      30. АРЭМ, ф. 7, оп. 2, д. 686, л. 23; д. 1011, л. 2, 3; д. 1215, л. 3.
      31. НОВИКОВ А. Записки земского начальника. СПб. 1899, с. 16.
      32. ЖЕЛЕЗНОВ Ф. Воронежская деревня. Больше-Верейская волость. Воронеж. 1926, с. 28.
      33. АРЭМ, ф. 7, оп. 2, д. 1245, л. 8, 9.
      34. НОВИКОВ А. Ук. соч., с. 9 - 10.
      35. РГАСПИ, ф. 17, оп. 5, д. 254, л. 113.

      Вопросы истории. - 2005. - № 3. - С. 152-157.