Sign in to follow this  
Followers 0
Saygo

Маньчжуро-корейская война 1636-1637 гг.

1 post in this topic

В. Г. ДАЦЫШЕН., Н. С. МОДОРОВ. РАСШИРЕНИЕ МАНЬЧЖУРСКОГО ГОСУДАРСТВА В ПЕРВОЙ ТРЕТИ XVII В. МАНЬЧЖУРО-КОРЕЙСКАЯ ВОЙНА 1636-1637 ГГ.

Укрепление социально-экономического поло­жения, внутриполитическая стабильность, рост населения, расцвет науки и культуры, успехи на международной арене всегда составляло вершину чаяний правительства любого государства. И Ки­тай в этом плане не составлял исключение. Та­ким временем для него был, бесспорно, период, охвативший вторую половину XVII — начало XVIII вв. Именно в это время он добился наивысших успехов во внешней политике, в территориаль­ном росте и т.д.

Эти успехи во внешней политике были обус­ловлены как талантом маньчжурских политиков и военачальников, энергией всего маньчжурского общества, так и огромным экономическим и куль­турным потенциалом маньчжурского государства. Всё это вместе взятое и обеспечило ему победу над противниками на всех направлениях.

Эпоха завоевательных войн маньчжуров на­чалась, как принято считать, с похода в Корею в 1618 г. Это её европейское название произошло от «Корё», т.е. от названия государства и динас­тии, существовавшей в X—XIV вв. Со времени господства династии «Ли», государство было пе­реименовано в «Чосон» (по-китайски — «Чао-сянь»). Однако, справедливости ради, отметим, что объектом их агрессивной дипломатии она стала ещё до того, как к власти пришла династия Цин.

Как известно, уже при Нурхаци, когда мань­чжурское государство — только ещё сформировав­шееся — начало войну с Минской династией и оно уже тогда пыталась оказать давление на Ко­рею и заставить ее разорвать союзные отношения с Китаем. Но добиться этого маньчжурам тогда не удалось. Более того, с конца XIV в., когда к власти в Корее пришла династия «Ли» (правила в стране 1392 по 1910 г. — Авт.), между после­дней и Китаем установились мирные и дружествен­ные отношения, переросшие во времена японо­корейской (или «имчжинской» — Авт.) войны (1592—1598 гг.) в военный союз. Помощь, ока­занная Китаем Корее в этой войне, ещё более ук­репила китайско-корейские связи.

Забегая немного вперед, скажем, что такую же помощь окажет Корея Китаю и через 20 лет, когда маньчжурские ханы развяжут войну «за захват Ляодуна». Тогда она пошлет ему 13-ты­сячную армию во главе с Кан Хоннипом [1, с. 335]. Однако совместные действия союзников не увенчались успехом: минские войска были раз­биты, а корейские, понеся большие потери, сна­чала прекратили (в апреле 1619 г. — Авт.) борь­бу, а потом и вовсе сдались маньчжурам. В ходе переговоров с командованием последних, корейс­кий парламентер* так объяснил участие корейцев на стороне Китая: «Мы прибыли сюда не по своему желанию. Прежде, когда японцы вторглись в наше государство, захватили наши города, заняли нашу территорию и создали опасное положение, мы, благодаря помощи, оказанной нам [Китаем], зас­тавили японские войска отступить. Ныне, чтобы отблагодарить за благодеяние [мы] получили при­каз прибыть сюда. Вы умиротворили нас, и мы должны перейти на [Вашу] сторону» [2, гл. 6, л. 13б-14а].

Похоже, этот эпизод показал Нурхаци «спо­соб» как можно «перетянуть» Корею на свою сто­рону, лишив, таким образом, Минскую династию своего давнего союзника. И маньчжурский прави­тель начал активное дипломатическое «наступле­ние» на Корею. Первым делом он отправил на родину командующего корейскими войсками и их командиров, добровольно сдавшихся маньчжурам. Затем были направлены в Корею два маньчжурс­ких чиновника с его письмом к корейскому пра­вителю, главная цель которого состояла в «воз­буждении у последнего недовольства» Минской империей. «Корея, — писал Нурхаци в своём по­слании, — помогла Минам войсками. Мы знаем, что это — не по Вашему желанию, что [Вы] не могли поступить иначе. К тому же, Мины никог­да не помогали Вам в войне с японцами. Поэтому [Вы] отблагодарили их за такое благодеяние, при­няв участие [в войне с нами] [2, гл. 6, л. 16а]. Далее, автор письма, не без замысла, вопрошал: «Разве допустимо, чтобы существовало только великое государство, а малое — целиком погиба­ло? Мин является великой страной... [поэтому] ведет себя разнузданно, усиливает жестокость и несправедливость, угнетает [другие] государства и приносит им бедствия. Разве ван (в данном слу­чае — король — Авт.) не знает об этом? Мы на­слышаны о намерениях минского правителя. Он желает, чтобы его сыновья управляли нами, мань­чжурами, и твоей Кореей, что поистине опозорит оба наших государства. Ван должен сказать о сво­их намерениях. [Поскольку] оба наших государ­ства не враждуют, [то] будете ли с нами строить планы, как отомстить Минам, либо, коль скоро вы помогали Минам, не оставите их? Об этом сообщите нам» [2, гл. 6, л. 16б-17а].

Вот такую дипломатическую «разведку» раз­вязали в 1619 г. маньчжуры. Прощупывая пози­ции Кореи, они намеренно запугивали корейско­го правителя тем, что, не откликнувшись на призыв маньчжуров, его страна может попасть под власть минских наследников. Иначе говоря, Нурхаци настойчиво «вбивал» клин в отношения между Кореей и Китаем. Но этот дипломатичес­кий демарш не принес правителю маньчжуров же­лаемого результата.. Порукой тому — доставлен­ный ему спецкурьером ответ корейского «вана». В нем последний четко и определенно заявил маньчжуру, что его страну связывают с династией Мин давние сыновние отношения, забвение которых равносильно нарушению «великого» долга. «Мины и мы, — заявил корейский правитель, — в тече­ние более 200 лет не враждовали. Ныне Ваше государство враждует с Минами, в результате вой­ны, которую Вы ведете между собой, страдает на­род. Мины [же] и наше государство подобны отцу и сыну. [И] это разве не прекрасно?» [2, гл. 6, л. 17б-18а].

Получив такой ответ, Нурхаци понял, что привлечь Корею на свою сторону ему не удастся. Более того, последняя продолжала хранить вер­ность союзническим отношениям с Минами. В частности, она укрыла перебежчиков из Ляодуна, отступавших под натиском маньчжурских войск. Это обстоятельство вызвало у предводителя пос­ледних откровенное раздражение. «Если ты (куда девалась недавняя лояльность и вежливое обра­щение «Вы»), — писал он, согласно китайскому источнику, 12 мая 1621 г., — желаешь помогать Минам, тогда [с тобой] нечего и разговаривать» [2, гл. 7, л. 22б].

И, действительно, маньчжурский правитель перешел, вскоре, от слов к делу: против Кореи, не пожелавшей порвать с Минами «узы дружбы», он применил оружие. К его применению Нурхаци подвигло, похоже, и укрытие Кореей минского полководца Мао Вэнь-луна, преследуемого маньчжурскими войсками, который, получив помощь от корейцев, продолжал противостоять неприя­телю на границе Кореи и Ляодуна [1, с. 335]. Такой «наглости вана» Нурхаци, естественно, потерпеть не мог. В конце 1621 г. он направил в Корею 5-тысячное войско с заданием: уничтожить армию Мао Вэнь-луна. Истребив часть ее, маньч­журские войска ушли из Кореи [2, гл. 8, л. 10а]. Но это еще не свидетельствовало о том, что они оставили страну в покое. Завершив объединение чжурчжэньских племен, маньчжуры вновь напа­ли на Ляодун и захватили его, после чего, ими были разработаны планы захвата Кореи и Монго­лии, о которых Нурхаци доложил своим «бэйлэ» и сановникам на их сборе в апреле 1622 г. «Наше государство, — говорил он, — получило содействие Неба. [Мы] приобрели земли Ляодуна...На юго-востоке находится Корея, на севере — Монголия. Оба государства еще не покорены (естественно, маньчжурами — Авт.) [2, гл. 8, л. 17а].

Определившись с этим, маньчжуры стали це­ленаправленно обострять свои отношения с Коре­ей, объясняя свои действия тем, что последняя оказывала поддержку остаткам минских войск, действовавших против маньчжуров на границе Кореи и Ляодуна. Не отказал их правитель и в поддержке «мятежников корейского вана». В ча­стности, маньчжуры «приютили» в 1625 г. сына Ли Кваля, восставшего против «короля Кореи», и других соучастников этого «мятежа». Им было предоставлено не только «политическое убежи­ще», но и «даны чиновничьи должности», с полагавшимся им рабами, скотом, жилищем, иму­ществом и землей [2, гл. 9, л. 9б-10а].

Все эти идеологические, дипломатические и силовые «диверсии» вылились 23 февраля 1627 г. в войну маньчжуров против Кореи. Именно в этот день войска получили приказ о выступлении про­тив «мятежного корейского вана». Обосновывая своё решение, маньчжурский хан подчеркнул, что Корея, в течение нескольких поколений «была виновной [перед] нашим государством». Поэтому «наш поход» предпринимается не только «для покарания» её, но еще и потому, что «минский Мао Вэнь-лун очень близко приблизился к морс­ким островам Кореи и, пользуясь её помощью, свирепствует против нас. Вот, почему мы «и сна­рядили [против него] войска в поход» [3, с. 98].

Не надо было быть большим стратегом, что­бы не видеть замысел маньчжурского правителя, вознамерившегося одним ударом покончить и с Мао Вэнь-луном, и захватить Корею. Начиная войну, новый маньчжурский правитель (Абахай — Авт.) даже не известил вана последней о причи­нах своей агрессии (он это сделает значительно позже, когда маньчжурские войска уже успешно будут продвигаться по корейской территории — Авт.). В силу этого, корейский ван вынужден был обратиться к командующему маньчжурской ар­мией «бэйлэ Аминю» за разъяснениями. И после­дний сделал это. В своем письме он указал следу­ющие причины, побудившие его правителя «наказать корейского вана за то, что:

1.   Во время завоевания маньчжурами племе­ни «варка» (примерно, в 1600 г. — Авт.), корей­ские войска вступили на границе в борьбу с маньчжурской армией.

2.   Корея не поблагодарила маньчжурского хана за то, что когда он, по просьбе их вана, убедил своего зятя (улаского бэйлэ Бучжаньтая — Авт.) отвести войска с корейской территории, куда тот неоднократно вторгался.

3.   В 1619-1620 гг. Корея неоднократно по­могала Минам своими войсками, воевавшими про­тив маньчжуров. Когда минские войска потерпе­ли поражение, а корейцы попали в плен, то их не казнили, а вернули на родину. Однако корейский ван не оценил это и не поблагодарил победите­лей.

4.   Корея укрыла минского военачальника (Мао Вэнь-луна), который захватив острова, стал гра­бить народ Ляодуна, который был «пожалован» Небом (якобы) маньчжурам. Несмотря на неоднок­ратные требования последних, выдать им Мао Вэнь-луна, корейский ван так и не выполнил «за­конного требования маньчжуров».

5.   Корейцы не поблагодарили последних за их попытку в 1621—1622 гг. разгромить и пле­нить Мао Вэнь-луна, не нанесших даже малей­шего вреда корейцам.

6.   Корейский правитель помог Мао Вэнь-луну, терпевшему трудности с «провиантом», предоста­вив ему землю для посева хлебов.

7.   Корея не прислала маньчжурам своего по­сла, чтобы выразить соболезнование, в связи со смертью Нурхаци (он умер 30 сентября 1626 г. — Авт.), и поздравить с восхождением на «ханово место» его сына — Абахая. Такой поступок, по мнению «бэйлэ Аминя», никак «не простителен», тем более, что Корея находилась «с умершим ха­ном в дружественных отношениях», в то время, как Минское государство, даже будучи врагом маньчжуров, но оно всё же выразило нам своё соболезнование [4, гл. 2, л. 16а-17а].

Вот такие «обвинения» выставили маньчжу­ры корейцам, начиная войну против них. Но они, по мнению исследователей, не выдерживают ни­какой критики. Во-первых, большая их часть от­носится к далекому прошлому, т.е. ко времени (1619, 1621 и 1624 гг.), когда маньчжуры сами «вторгались» в пределы Кореи, разрушая ее горо­да и села, убивая мирных жителей.

Значительная часть маньчжурских «обвине­ний» просто надумана. К примеру, чего стоит их упрек в адрес Кореи относительно того, что она «не отблагодарила» маньчжурского хана за втор­жение его войск, топтавших корейские земли, преследуя китайцев и, якобы, не нанесея при этом вреда корейцам. Или же другое обвинение, касав­шееся неотправки соболезнования маньчжурам, по поводу смерти Нурхаци. О ней корейский ван мог (просто-напрасто) не знать. Именно на это и указывал последний в своем письме хану Абахаю [4, гл. 2, л. 18б-19а)].

Теперь, что касается «деятельности» минс­кой армии, предводительствуемой Мао Вэнь-луном. Корейская сторона (и этого не могли не осознавать маньчжуры) не могла нести ответственности за ее «деяния». Дело в том, что вышеназванная армия была направлена минским правительством, а посему она целиком и полнос­тью опиралась на его авторитет и поддержку. Сле­довательно, вступить в борьбу с этой армией оз­начало одно: во-первых, нарушить традиционные дружественные отношения с Минской империей, а во-вторых, обречь себя на войну с ней. То и другое было для Кореи не только противоесте­ственным, но и неразумным делом. В связи с вы­шесказанным, возникает закономерный вопрос: «Почему (в этом случае) должно было нести от­ветственность правительство Кореи за то, что в противостоянии с минской армией маньчжуры оказались не столь удачными ни в конце 1621 г. ни в сентябре 1624 г.»? Теперь два слова относи­тельно земель, которые обрабатывали воины Мао Вэнь-луна, выращивая на них «продукты для сво­его пропитания». Так, вот эти земли корейское правительство не передавало («добровольно», как это утверждают маньчжуры) Мао Вэнь-луну, а он захватил их, устроив затем на них свой «плац­дарм».

Иначе говоря, семь из восьми «обвинений», предъявленных маньчжурами Корее, были несос­тоятельными. И, тем не менее, они использовали их для оправдания своих агрессивных действий по отношению к Корее.

Развязанная маньчжурами война против нее, оказалась весьма удачной для агрессора. Его ар­мия достаточно быстро продвигалась по корейс­кой территории. Согласно докладу ее командую­щего, уже 1 марта 1627 г. маньчжуры подошли к корейскому городу Ыйчжу и, захватив его, пого­ловно уничтожили солдат, защищавших его. Го­рожане же были пленены победителями. Оставив в поверженном Ыйчжу 1000 солдат (для охра­ны — Авт.) остальное воинство «бэйлэ Аминя» атаковало остров Чхольсан, где засел Мао Вэнь- лун и разгромили его войско. Сам предводитель вынужден был спасаться бегством. 2 марта в ру­ках маньчжуров оказался г. Чончжу. Спустя три дня они осадили г. Хансан и после упорного сра­жения, захватили его. Та же участь постигла 8 марта и г. Анчжу. Следуя своей тактике, победи­тели истребили половину защитников города, а оставшихся (10 000 солдат) взяли в плен. Отдох­нув в Анчжу четыре дня, маньчжуры двинулись на Пхеньян.

В отличие от других городов, столица не ока­зала врагу сопротивления. 13 марта ее защитни­ки сдались маньчжурам без боя. Окрыленные этим успехом, последние, в тот же день, переправи­лись через р. Тэдонган и разбили там свой ла­герь. На следующий день маньчжурская армия подошла к г. Чунхва [4, гл. 2, л. 13а-15б]. 15 марта сюда прибыли послы корейского правителя и передали «бэйлэ Аминю» письмо своего вана. В нем он предложил последнему отвести свои вой­ска с территории Кореи и начать переговоры о мире [4, гл. 2, л. 16а].

Этот шаг корейского правителя был обуслов­лен создавшимся в стране положением. Быстрое продвижение вражеской армии и откровенно сла­бая боеспособность корейских войск воочию по­казали, что они не в состоянии «достойно» про­должать войну. Дальнейшее ее продолжение в создавшейся ситуации грозило привести страну к новым жертвам, значительным разрушениям и естественно к еще большей потере территории.

Ознакомившись с послание корейского вана, Аминь отправил тут же ему свой ответ. В нем, как и раньше, вновь были повторены «семь обвинений» в адрес Кореи, но командующий «милос­тиво согласился» приостановить наступление своих войск, но только на пять дней. За это время, подчеркнул он, в его ставку должен прибыть ко­рейский посол. Словом, направленный вану от­вет, являл собой обычный ультиматум. «Если [ты], — писал Аминь, — действительно желаешь вести переговоры, [то] быстрее отправляй [свое­го] посла. Если будет нарушено [это] условие и [твой посол] не приедет [вовремя], то наша армия тотчас. пойдет. вперед» [4, гл. 2, л. 17б].

Кроме этого, командующий маньчжурской армией предложил в письме, отправленном с гон­цом, направить к нему доверенное лицо, уполномоченное ваном вести переговоры. Относительно отведения своих войск, о чем просил правитель Кореи, Аминь ответил, что они будут отведены только после завершения переговоров [4, гл. 2, л. 19а].

Судя по развернушимся дальше собятиям, можно преположить, что корейский посол не ус­пел прибыть вовремя, поскольку маньчжуры продолжили свое наступление и 21 марта 1627 г. они заняли г. Хванчжу (расположенный южнее г. Чунхва— Авт.) [4, гл. 2, л. 10а]. Лишь день спустя, к Аминю прибыли корейские послы, со­общившие ему о следовании «к бэйлэ доверенно­го человека вана для переговоров». Но это известие не было (вопреки возражениям многих командиров) принято во внимание маньчжурским командующим, отдавшим приказ войскам продол­жать наступление. Это создало угрозу корейской столице. Поэтому ван (вместе с семьей) покинул ее и бежал на остров Канхвадо. Покинула столи­цу и большая часть горожан.

А маньчжурские войска продвигались, тем временем, дальше на юг. 23 марта, у г. Пхёнса- ня, занятого ими накануне, им встретился ко­рейский посол. В беседе с Аминем, он заявил, что уполномочен ваном вести переговоры. Далее он подчеркнул, что его страна готова признать предъявленные ей «обвинения», выслушать «ма­териальные претензии», ценой которых можно прийти к принятию «соглашения» и остановить наступление маньчжурской армии.

Выслушав посла, предводитель последней «со­гласился» (т.е. показал вид), что предложения посла им приняты. Он даже попросил посланца назвать населенные пункты, где можно было бы разместить маньчжурские войска. И последний назвал таковые. Они были также «приняты» командирами Аминя, как приемлемые для размеще­ния войск. Однако, когда посол отбыл, Аминь тут же отверг все предложения корейской сторо­ны «по умиротворению» и приказал (вопреки воз­ражениям своих командиров) готовить армию для дальнейшего наступления на корейскую столицу [4, гл. 2, л. 20б].

С подобным «коварством» главнокомандую­щего не согласились многие его подчиненные, в частности, «бэйлэ Юэто и младший брат Аминя (бэйлэ Цзиэрхапан — Авт.), направившиеся (воп­реки приказу Аминя) со своими войсками в г. Пхёнсан, расположенный в 30 ли (чуть более 17 км— Авт.) от места расположения основных сил маньчжурской армии, чтобы ждать там окон­чания мирных переговоров [4, гл. 2, л. 21а].

А дальше события развивались так: корейс­кий посол был оставлен в расположении маньч­журской армии, а к корейскому правителю, на­ходившемся в это время на острове Кванхвадо, был направлен «фуцзян (военный чин — Авт.) Лю Син-цзо». Прибыв в ставку корейского вана, он повел себя весьма вызывающе, ни сколь не соблюдая «дипломатической вежливости и этике­та». Разгневанный спокойствием и молчанием корейского вана, Лю Син-цзо, всячески обругал его и обвинил в том, что он не думает «о бедстви­ях своего народа» [4, гл. 2, л. 21а-21б].

Удовлетворив своё самолюбие, спесивый фуц- зян выдвинул перед правителем Кореи ряд усло­вий, с учетом которых мог быть заключен мир. В числе их значились: отправка в маньчжурский лагерь сына или младшего брата вана, который должен был дать клятвенное обещание о заклю­чении союза, давать маньчжурскому хану ежегод­но «дань» скотом и другими «местными изделия­ми» и др. Только «по завершению всех этих дел», заявил Лю Син-цзо, будут выведены из Кореи «наши войска» [4, гл. 2, л. 21б].

Выслушав спесивого посланца, ван твердо за­явил ему: переговоры о мире могут начаться только после отвода маньчжурских войск. Однако это предложение сразу же было отклонено Лю Син- цзо. В силу этого, корейский правитель отправил в г. Пхёнсань своего младшего брата (Ли Гака — Авт.), который и прибыл туда вместе с фуцзяном маньчжур. Посланнику (а, по сути дела, залож­нику — Авт.) корейского вана была устроена пыш­ная встреча, в ходе которой последнему пришлось выполнить унизительную церемонию обряда «коу-тоу» (троекратное коленопреклонение и отвеши­вание девяти земных поклонов — Авт.). По ее окончанию, Ли Гак преподнес подарки маньчжур­скому правителю (100 лошадей, 100 тигровых и барсовых шкур, 400 кусков тонкого полотна и 15 тыс. кусков холста). После их вручения, Аминь устроил в честь посланника корейского правите­ля пышный банкет [4, гл. 2, л. 22б].

Завершив церемониальные «торжества», сто­роны приступили к переговорам, если можно так назвать действия маньчжуров. Последние все делали для того, чтобы затянуть решение об отводе их войск. С этой целью, бэйлэ Ю-это внес, к при­меру, предложение о даче клятвы правителем Ко­реи « о союзе», после которой, мол, уже можно говорить об отводе войск. Однако это предложе­ние вызвало немалые возражения даже среди мань­чжурских военачальников. Правда, командующий армией твёрдо заявил: если, кто хочет, то пусть возвращается на родину, а он, несмотря ни на что, намерен направиться снова к корейскому вану и возобновить с ним переговоры. Словом, в об­становке разногласий, всё же было принято ре­шение об отправке к правителю Кореи маньчжур­ского посла с предложением: принять им клятву. В соответствии с данным решением, на остров Кан- хвадо отправились Лю Син-цзо и Бакши Курчань. Переговоры с корейским правителем продолжа­лись несколько дней и завершились (после жар­ких споров) принятием процедуры заключения мира и текста клятвы. Принятие и подписание последней состоялось 18 апреля 1627 г. [4, гл. 2, л. 24а-24б].

Заключив мир, маньчжурские послы отпра­вились домой. 19 апреля они были уже в распо­ложении своих войск. После составления докла­да о переговорах с ванном, он был доставлен маньчжурскому хану.

Однако заключение мира, не принесло корей­ской стороне облегчения, поскольку маньчжуры не собирались, по сути дела, выполнять условия подписанного ими договора. В частности, они не вывели свои войска из Кореи. На ее территории продолжали оставаться 1000 маньчжуров и 2000 монголов, которые не давали корейцам «спокой­но жить и трудиться» [4, гл. 2, л. 25а-26б]. Свои действия бэйлэ Аминь объяснял правителю Ко­реи (по совету своего хана— Авт.) так: «.Мы потому разместили [свои] войска в Ыйчжу, что­бы защищаться от Мао Вэнь-луна. Если ты не будешь снисходителен к последнему, то наши вой­ска...будут выведены из Ыйчжу [4, гл. 2, л. 26а].

Это, по общему признанию исследователей, был самый настоящий шантаж. Весьма разнузданно вел себя в данной ситуации бэйлэ Аминь. В условиях действия положения о мире, он разрешил своим войскам, возвращавшимся на родину грабить ко­рейское население, попадавшее им на пути. Про­тив такого распоряжения главнокомандующего вступили бэйлэ Ю-это и другие маньчжурские вое­начальники, справедливо полагавшие, что «гра­беж населения — это нарушение условий мира». Однако Аминь не внял возражениям подчиненных и разрешил «трехдневный грабеж» захваченной маньчжурами территории [4, гл. 2, л. 27а].

Говоря о заключении маньчжуро-корейского мира 1627 г., невольно возникает вопрос: «Поче­му отказался маньчжурский двор от полного завоевания Кореи»? Ответ на него исследователи увязывают с несколькими причинами. Во-первых, с незавершенностью военных действий с Внутрен­ней Монголией и Минской империей. Похоже, что маньчжурский правитель вполне справедливо по­лагал, что не завершив вышеозначенные войны, ему трудно будет рассчитывать на то, что ему уда­стся удержать в повиновении корейцев. Учиты­вал, похоже, Абахай и то, что к этому времени корейская армия прекратила оказывать маньчжу­рам противодействие, но в стране развернулось широкое народное сопротивление агрессору, осо­бенно в провинции Пхёнандо [1, с. 337]. Именно учитывая все эти обстоятельства, и пошел, похо­же, маньчжурский хан на заключение мира с Ко­реей, на достаточно легких для неё условиях.

Идя на это, Абахай, что, вне всякого сомне­ния, преследовал и еще одну важную для себя цель, а именно: исключить из борьбы Корею и обезопасить, таким образом, свой тыл, а Минс­кую империю — лишить союзника. Но заключен­ный маньчжурами мир с Кореей, отнюдь не га­рантировал последней, что первый раз и навсегда примирятся с ее «самостоятельностью» и ее ней­тралитетом. Порукой вышесказанному — послу­жила незавершенность вывода маньчжурских войск из Кореи. Уже 20 августа 1627 г. корейс­кий правитель вновь поднял перед маньчжурс­ким двором вопрос о выводе остатков его войск с территории его страны, «кои мешают населению заниматься земледелием, [а к тому же] они по­всюду грабят [наше население] [4, гл. 3, л. 31б].

В ответ на это, маньчжурский правитель от­ветил 29 августа 1627 г., что пребывание в Ыйчжу его войск — это вынужденная мера, что они оставлены там для предотвращения «разрушения» Минами установившегося мира. Чтобы не допус­тить этого, ван обязан послать в данный район свои войска и лишь только после этого, «мы убе­димся... что подданные Мин. воровски не захва­тят [Вашу территорию, наши войска будут оста­ваться здесь] — в Ыйчжу» [4, гл. 3, л. 32а-32б].

Подобный ответ, естественно, не удовлетво­рил правителя Кореи. В октябре 1627 г. он снова повторяет свой запрос относительно вывода мань­чжурских войск из Кореи. «Территорию нашего государства, — подчеркнул Инчжо, — мы охра­няем сами.Кто же, по-воровски, захватит ее»? [4, гл. 3, л. 37а]. Настойчивость корейцев дос- тигла-таки своего: в октябре 1627 г. маньчжурс­кие войска были, наконец-то, выведены из Ыйч­жу [4, гл. 3, л. 37б].

После этого, между двумя государствами уста­новились регулярные посольские связи и оживи­лась торговля. Для активизации последней, в Ко­рею прибыл в начале 1628 г. маньчжурский посол Инээрдай, а в марте — апреле того же года в г. Чунгане был открыт рынок [3, с. 105]. «Идил­лия» такого рода отношений продолжалась меж ними только лишь до весны 1631 г. Корея, до того времени исправно исполнявшая все свои «дан­нические отношения», вдруг нарушила их. Это вы­разилось в поставке весной 1631 г. сюзерену зна­чительно меньшего количества дани. Это сразу же насторожило маньчжурский двор. Ответом на «не­допоставку» Кореей «дани», последний ответил «уменьшением размеров ответных подарков» вану. Когда его посол обратился к советнику Инээрдаю за разъяснениями, то тот резко ответил: «Преж­де, Вы помогали Минам нападать на нас, это при­вело к тому, что мы открыли [против вас] воен­ные действия и потребовали [от Вас] ответственности. Твой ван бежал на острова. Наше государство поступило [тогда, по отношению к Вам] весьма щедро, вернув [Вам] территорию. Вы сами согласились с усердием отправлять [нам] дань. А ныне [Вы] осмеливаетесь сравнивать количество [дани] с подарками» [5, гл. 293, л. 8а].

Раздраженные происшедшим инцидентом маньчжуры, отправили домой корейского посла, задержав у себя его сына. Подобные же претен­зии, которые выслушал посол, были высказаны маньчжурскими властями и в письме, направлен­ном вану. Дабы не «раздражать» последних, он прислал «сюзерену» в апреле 1631 г. «дополни­тельную дань» и конфликт меж ними был на вре­мя исчерпан. Однако последний, как показало время, и не думал оставлять Корею в «покое» и стал выставлять ей новые «требования». Так, летом 1631 г. Абахай, предпринимая очередное наступление против Минского Китая, потребовал от Кореи поставить ему военные корабли. Но та ответила отказом. В ответ на это, Мукден отпра­вил в начале 1632 г. в Корею своего посла с гра­мотой, содержавшей обвинения «в потакании сво­их граждан к занятиям контрабандной торговлей, браконьерством и даже разбоями на маньчжурс­кой территории. Наряду с этим, Корея «обвиня­лась» и в резком сокращении поставляемой Мук­дену дани. Суммируя все «обвинения», последний потребовал от вана «восстановления присылки дани в былом размере», а также возвращения «сю­зерену всех его беглецов» [3, с. 106].

Корейский правитель, свидетельствуют источ­ники, согласился со всеми «претензиями», выд­винутыми в его адрес маньчжурским двором. Чтобы не обострять с ним отношений, он обязал­ся выполнить требуемые от него «поставки». Од­нако, как заметили маньчжурские власти, «дань от строптивца поступала в урезанном виде» [5, гл. 293, л. 8а].

Это обстоятельство вновь «активизировало» переписку между двумя государствами. Главны­ми ее темами стали в течение 1632—1633 гг. дань и торговля. Первая, как и прежде, рассматрива­лась маньчжурским двором как «символ» вассаль­ной зависимости вана от него, а вторая — как средство «взаимного обогащения и процветания». Руководствуясь тем и другим, он уделил «дани» более, чем значительное внимание. Об этом, с боль­шой тревогой писал корейский правитель в нача­ле 1633 г. В своем послании, он подчеркнул, что за год, т.е. в течение 1633 г., маньчжуры увели­чили дань в 10 раз. В ответ на данное «замеча­ние», маньчжурский хан признался в марте 1633 г., что это «увеличение» надо воспринимать, как «репрессивную меру». «В прошлый раз, — писал Абахай 1633    своему оппоненту, — дань, прислан­ная твоим государством, была мала [по количе­ству] и плоха [по качеству]. Поэтому теперь [тебе] установлена сравнительно большая дань [5, гл. 293, л. 8а]. Сделав такое серьезное «внуше­ние» вассалу, хан Абахай предупредил последне­го, что если его государство, т.е. Корея, будет присылать «нам дань» ниже установленного «уровня», то с ваном будет прекращен обмен по­слами. Однако «торговлю [ты] можешь продол­жать по-старому [5, гл. 293, л. 8а].

Понимая, что «требуемая с вана дань» нелег­ка, маньчжурский хан уведомлял «вассала», что ее «мы можем заменить посильной: и Абахай пред­ложил заменить выплату дани «отправкой» ко­рейских войск и военных кораблей в поход про­тив Минской империи. «Если ты,— писал маньчжур, — жалеешь финансы. то помоги нам один раз войсками против Минов... или пошли 300 больших кораблей для нападения на острова...И этим ты искупишь [свою] вину [перед нами] за укрытие [у себя] нашего беглого народа» [5, гл. 293, л. 8а]. Чувствуя свое военное превосход­ство, маньчжурский правитель вел себя нагло и развязано. «Или помоги войсками и кораблями, — ультимативно заключал он свое письмо, — или вноси быстрее дань и подарки!.. Размышляй и решай скорее» [5, гл. 293, л. 8а].

Не желая ввязываться в войну, корейский пра­витель предпочел выплатить маньчжурам дань. И она была «явлена» им в середине 1633 г. За полную и своевременную ее выплату, доставивший оную корейский посол удостоился «соответствую­щих наград». Не остался без поощрения и ван: ему были пожалованы «черные соболи» [3, с. 107].
 
Урегулировав в известной степени вопрос о дани, маньчжуры задумали разрешить (несмотря на разногласия) также и проблему «взаимовыгодной торговли» и о нелегальном переходе гра­ницы гражданами того и другого государства. Однако занятые войнами с Внутренней Моноголией и с Минской империей, они не доводили ре­шение этих обеих проблем до военного конфлик­та. Маньчжурский двор, «видя, что Корея не ценит договора с нами», решился в «сложившейся си­туации» только лишь на применение против нее «политических и экономических санкций», в т.ч. и на временное прекращение торговли с Ко­реей [4, гл. 14, л. 18а].

Но, принимая такое решение, маньчжуры по­нимали, что в этой торговле больше всего заиетере- сованы они сами, нежели корейцы. Об этом, в пол­ной мере свидетельствует письмо хана Абахая, написанное им в октябре 1633 г. Из него видно, что со времени заключения договора 1627 г., его подданные неизменно настаивали нам, чтобы «вза­имная торговля велась четыре раза в год». Однако Корея не согласилась с таким требованием. Поэто­му они, «скрепя сердце», пошли на принятие усло­вия выдвинутого ею: проводить торговлю на корей­ской территории только два раза в год (весной и осенью) и только в Ыйчжу [5, гл. 293, л. 8б].

Возбуждая вопрос о торговле, так им необхо­димой, маньчжуры в то же время намеревались установить «свои правила игры», т.е. они уста­навливали высокие цены на свои товары, особен­но на женьшень, и неизменно понижали их на корейские товары. Приведем на сей счет жалобу корейского правителя, высказанную им в сентяб­ре 1633 г. в письме, адресованном маньчжурско­му хану. «Ваш посол, — писал он, — прибыл в Хверен и [он] приказал купцам продавать и поку­пать [товары] по уравненным (им назначенным) ценам» [5, гл. 293, л. 8б].

Подобный диктат со стороны маньчжуров, естественно, не способствовал развитию торговли между двумя государствами. Это было невыгодно для Кореи и она, по идее, должна была высказы­вать свое недовольство, по этому поводу, в пер­вую очередь. Но на деле, все обстояло иначе: свои претензии неизменно высказывали Корее маньч­журские власти. Их постоянно не устраивали цены на товары, а также «отсутствие доброкачествен­ных (естественно, корейских — Авт.) товаров» и закрытие ею рынков. В октябре 1633 г. маньч­журы в очередной раз подняли вопрос о «сниже­нии цен» на женьшень и закрытии корейской сто­роной ряда рынков. «.Вы, — писал маньчжурский хан, — по-прежнему нарушаете соглашение. Преж­де была установлена цена на женьшень[в разме­ре] 16 лянов (1 лян = 37,3 г серебра— Авт.). Твое государство, ссылаясь на то, что у вас[в Ко­рее — Авт.)] женьшень не употребляют, давало только 9 лянов. И, несмотря на указания, что отсутствует необходимость в женьшене, каждый год [твои люди] переходят с твоей территории на нашу и, пренебрегая виной, собирают этот «не­нужный [для вас] корень. Почему же [они так] поступают?.. Что касается закрытия твоим (вме­сто «Вашим» — Авт.) государством рынков, то не для того ли [это делается], чтобы поставить [нас] в затруднительное положение, в связи с по­требностью нашего государства в одежде» [5, гл. 293, л. 8б]?

Выдержки и приведенного выше письма, воо­чию свидетельствуют о недовольстве маньчжурс­ких властей положением, сложившимся в торгов­ле между двумя государствами. На его изменении (естественно, в свою пользу) и настаивали маньч­журы, нисколько не заботясь об «интересах» сво­их партнеров. Даже зная о затруднениях корей­цев в «товарах», он не переставали обвинять их в умышленном сокращении их поставок на мань­чжуро-корейский рынок. О своих затруднениях корейский Ван откровенно писал Абахаю в нояб­ре 1633 г. «[Наши] государственные запасы [то­варов] уже иссякли. Островных товаров (вероят­ней всего, японских — Авт.) уже давно нет. [нечем] .заполнить рынок. [Поэтому] прошу Ваше государство извинить [нас]» [5, гл. 293, л. 8б].

К этому чистосердечному признанию, следо­вало бы и отнестись по-человечески. Но не таков был Абахай. В последовавшем от него ответе (в декабре 1633 г. — Авт.) он с сарказмом заявил: «[Два] государства дружат, но не торгуют. Это неразумно» [5, гл.293, л.8б].

Подобный же настрой, в отношении торгового партнера, сохранил маньчжурский правитель и в 1634 г. В направленном им весной того же года письме, он снова настаивал на своевременном от­крытии торговых рынков, об установлении «твер­дых цен», требовал не прекращать торговлю шел­ковыми тканями и бумагой. Ответ корейского вана на все эти «надо», был очень тактичен: «в весен­нюю торговлю у наших купцов было мало и шел­ка и полотна», значительно уменьшилось у них и «количество бумаги» [5, гл. 293, л. 9а].

Дальнейшая переписка сторон о развитии тор­говли между ними выявила только одно: стрем­ление Кореи «ограничить» торговлю с маньчжу­рами, сведя ее к товарообмену между послами и сопровождавшими их людьми. Было похоже, что корейских купцов, правительство Кореи в целом, не устраивал диктат Мукдена в деле установле­ния условий торговли, цен и в определении ас­сортимента товаров.

Столкнувшись с твердой позицией Кореи в торговых делах, противная сторона не нашла ни­чего лучшего как обвинить первую в желании ве­сти «контрабандную торговлю». В одном из сво­их писем, посланных Абахаем корейскому вану в конце 1634 г., он с раздражением вопрошал: «Раз­ве [Ваша] тайная торговля с нашим беглым насе­лением не увеличивает [ваших] злоупотреблений? Ведь уже выяснено, что твои (опять унизитель­ная для корейского правителя форма обращения — Авт.) подданные из Кёнхына и других пунктов тайно торгуют с нашими беглыми людьми. Разве подобные злоупотребления исходят не от твоего (вновь недопустимая форма обращения) государ­ства» [5, гл. 293, л. 9а]?

Но корейский правитель, судя по развитию дел в дальнейшем, не пошел на обострение отно­шений с маньчжурским двором и, не допуская репрессий с его стороны в свой адрес, взял на себя «вину» за сокращение торговли. Такой оборот дел удовлетворил маньчжурского правителя, о чем он (опять не без сарказма) написал в своем письме. При этом, Абахай опять не отказал себе в «удо­вольствии» в очередной раз упрекнуть вана: «Не­понятно, откуда берутся у тебя товары для кон­трабандной торговли и почему их нет, когда к тебе приезжают наши послы» [5, гл. 293, л. 9а].

В последующие два года в отношениях двух государств не было «острых моментов». Два раза в год они обменивались послами, причем, после­дние и сопровождавшие их лица занимались тор­говлей. К сожалению, имели в это время и «нару­шения» границ. В них маньчжурские власти неизменно обвиняли Корею, которая, заявля­ли они, не в силах была «осуществлять контроль на границе». Более того, маньчжурский хан пря­мо обвинял корейского вана в «поощрении своих подданных на вторжения на нашу территорию» с целью приобретения женьшеня, ловли рыбы и для иного воровства». Эти и другие «вины корейца» он «подкрепил» и его запретом «продавать на­шим купцам» хорошие товары.

Таким образом, слова и дела маньчжурского правительства свидетельствовали, что над Кореей «сгущаются тучи». Об это же говорило и содержа­ние письма, пришедшее ее вану из Мукдена. В нем «кореец» был обвинен в «неучтивости» к маньч­журскому хану, которая проявилась в намеренном пропуске иероглифа «фын» (который употребля­ется в обращении «низшего» к «высшему» и вы­ражает «преданность, уважение», а также подчер­кивает «неравенство сторон» — Авт.), в нарушении правил торговли, в помощи, наконец, продуктами Минам. Разъяснения, направленные Абахаю ко­рейским ваном не были приняты во внимание ни ханом, ни его правительством.

Несложное сопоставление данных переписки сторон позволяют сделать вполне очевидный вы­вод: своими «обвинениями» в адрес корейского вана, маньчжурское правительство намеревалось усилить на него свое давление, с целью получе­ния от последнего различных уступок, а глав­ное — они служили оправданием агрессивных ак­ций, готовившихся Мукденом против Кореи. Последние особенно активизировались с лета 1635 г., т.е. со времени победы маньчжуров над Чахарским ханством.

На агрессивные действия против Кореи их подталкивала и её известная самостоятельность, а также ее твердая позиция в вопросах торговли. Не последнюю роль сыграла в этом деле и война маньчжуров против Минской империи. Поставив Корею «на колени», они могли получить, с одной стороны, послушного «во всем вассала», а с дру­гой, — «союзника» в борьбе против Минов. Сло­вом, Абахаю нужен был «прочный мир и спокой­ствие на границах с Кореей. Став союзником маньчжуров, она могла не нанести удар Минской империи с тыла.

Однако решить «корейский вопрос», оказа­лось делом, весьма непростым. Корейское госу­дарство держалось с достоинством в отношениях со всеми народами, в т.ч. и с маньчжурами. При­нять же добровольно «их подданство», корейс­кий правитель, естественно, не собирался. Это претило богатым традициям его народа в борьбе за независимость. С другой стороны, он не хотел быть «послушной марионеткой» Мукдена. Всё вышесказанное, всецело подтверждалось перепис­кой, ведшейся между этими государствами.

Правоту положения и дел корейского прави­теля осознавал и Абахай. Однако по мере роста его сил, укрепления Маньчжурского государства (благодаря подчинению соседних племен и наро­дов на юге Маньчжурии и в Южной Монголии — Авт.), честолюбивые и агрессивные тенденции их правителя с каждым годом возрастали. Этому, в немалой степени, способствовало и личное его «возвеличивание». В соответствии с «нижайшим прошением» его приближенных советников (в об­щей сложности 25 человек —Авт.), Абахай при­нял в марте 1636 г. (в связи с 10-летием своего правления — Авт.) титул «хуанди» (т.е. импера­тор — Авт.), который имел до этого времени только китайский император. По этому случаю, Абахай «пожелал», чтобы о происшедшем узнал и корейс­кий ван. Выполняя «пожелание хуанди», пред­ставители маньчжурской и монгольской аристок­ратии направили в Корею соответствующее письмо. Одновременно с этим, Абахай направил к вану и своего посла Инээрдая. Похоже, ему просто не тер­пелось узнать, как же отреагирует последний на его «возвеличение». Однако корейский правитель не поддержал «рвение» маньчжурский и монгольс­ких «бэйлэ». Отказался он и принять посла «но­воявленного хуанди». Чем же был обусловлен столь опасный — для корейского вана — шаг?

А «ларчик», как гласит народная мудрость, открывался очень просто. Во-первых, он руковод­ствовался заботой о своей стране. Дело в том, что признание, а точнее, согласие вана признать мань­чжурского хана «хуанди», т.е. императором, сра­зу же превращало его во «владыку Поднебесной» и автоматически ставило Корею в зависимое (под­чиненное) положение. С другой стороны, «при­знание» им письма манчжурской и монгольской знати являло собой, без всякого преувеличения, враждебный акт по отношению к китайскому им­ператору. На унижение достоинства последнего корейский правитель, естественно, пойти не мог. Не последнюю роль во всем этом сыграло и вызы­вающее поведение маньчжурского посла (оскорби­тельный тон в беседе с корейским министром, уг­розы ему и чиновникам, отказ взять ответное письмо корейского правителя и др.) в ожидании приема у последнего. Не удостоившись его, Инээрдай «си­лой» взял у жителей корейской столицы лошадей и, нарушая дипломатический этикет, самовольно покинул Корею [6, гл. 28, л. 6а-6б].

Узнав о самовольном отъезде маньчжурского посла, ван отправил вслед за ним гонца, чтобы вручить ему свое письмо. И его маньчжур встре­тил «грубо»: он «силой отобрал у посланника пись­ма, предназначавшиеся пограничным чиновникам, в которых им предписывалось быть бдительными и крепить оборону границ [6, гл. 20, л. 6б].

Маньчжурская сторона очень резко отреаги­ровала на случившееся. Маньчжурский двор тут же (25 апреля 1636 г.) собрал большой совет. Раз­гневанные его участники, единодушно высказались за отправку «большой армии [чтобы] уничтожить Чаосянь (т.е. Корею — Авт.) [6, гл.28, л.9б]. Од­нако маньчжурский хан несколько охладил пыл ретивых сановников: он предложил корейскому вану прислать к нему (в качестве заложников) сво­их сыновей, а также сыновей своих сановников. В случае отказа — он пригрозил ему походом и «на­казанием» его страны [6, гл. 28, л. 9б].

Подобное, вызывающее поведение маньчжур­ского двора по отношению к Корее объяснялось только одним: он был окрылен успехами, достигнутыми в противостоянии с Минской империей. На этой волне Мукден был намерен осуществить свою давнюю мечту: превратить Корею в своего «подлинного и послушного вассала». Но начи­нать первыми военные действия против корейс­кого правителя Абахаю не хотелось, ибо в этом случае, его могли назвать агрессором. Война же против Кореи, по его замыслу, должна быть «на­казанием» за ее «проступки». И маньчжурский правитель с нетерпением стал ждать удобного «случая» (повода) для начала войны. Но «под­лый солхо» (кореец — по-маньчжурски —Авт.) вел себя достойно и не давал Абахаю даже малейше­го повода для развязывания войны. Потому-то он и вынужден был до конца 1636 г. проводить политику «высокой дипломатии», т.е. осуществ­лять обмен послами и письмами. Чтобы прослыть поборником мира, маьчжурский правитель даже «проигнорировал» оскорбительный для себя «вы­пад» корейского вана, выразившийся в «непоч­тительном поведении» его послов на церемонии провозглашения Абахая императором и измене­нии, в силу этого, названия маньчжурского цар­ства «Цзинь» на «Цин»: корейские послы не поклонились тогда (в отличие от других дипломатов) маньчжурскому правителю. Последний, желая спровоцировать конфликт, резко заявил: «[Похоже, корейский ван] желает, чтобы мы первыми пошли на конфликт, убив его послов, а затем [он] намерен возложить на нас ответственность [за то], что мы нарушили клятву о союзе. Поэто­му [он] побудил их (своих послов — Авт.) так [поступить], т.е. не совершать поклон [6, гл. 28, л. 22б]. Эти же «измышления Абахай повторил и в своем письме, направленном, позднее, правителю Кореи. «Если ты сам осознаешь свои преступления и раскаешься в них, — ультимативно заявлял он, — [ты] должен послать [к нам своих] сыновей и бра­тьев в качестве заложников. В противном случае, мы в определенный [день] отправим большую ар­мию к твоим границам, и если ты даже раскаешь­ся, то будет поздно» [6, гл. 28, л. 49а].

Везший вану это письмо посол, не выдержал и вскрыл его. Ознакомившись с его «оскорби­тельным содержанием», он не нашел нужным передавать «сие послание» маньчжурского хана, чтобы не позорить своего «отца-государя». По­этому, добравшись до маньчжурского погранич­ного пункта Тунъюньбао, корейский посол вер­нул ханово письмо правителю данного города [5, гл. 293, л. 10а].

С этого момента отношения между двумя го­сударствами стали (по инициативе маньчжуров — Авт.) обостряться. В ноябре 1636 г. маньчжурс­кий двор не принял корейского посла. «Твой ван, — заявил ему Абахай, — не принял моей гра­моты и отправил моего посла обратно. [Поэто­му], с какой стати, мы будем читать твое пись­мо» [5, гл. 293, л. 10а]. Иначе говоря, посол вана вернулся обратно «ни с чем».

Такого рода дипломатические «пикировки» привели , по инициативе маньчжуров, к логичес­кому концу: в середине декабря 1636 г. Абахай отждал приказ Бинбу (Военной палате — Авт.) о сборе войск 25 декабря 1636 г. в Шенцзуне, ко­торый и был срочно выполнен [6, гл. 32, л. 12б- 13а, 18б]. Уже 28 декабря «хуанди» приказал цинь-ванам (князьям первой степени) и бэйлэ — князьям третьей степени — Авт.) идти в поход против Кореи [6, гл. 32, л. 19а].
 
Отправке войск в поход предшествовала «про­пагандистская» (иначе и ее и не назовешь) ак­ция, устроенная императором Абахаем: в храме предкам им была прочитана молитва, в которой звучала «жалоба» на Корею, перечислялись все «ее вины», обусловившие его принять решение начать войну против этого государства. Всё это было изложено и в указе, обращенном к идущим в поход воинам. В нем император, не отходя от «традиции», собрал воедино и прошлые, и ны­нешние «вины» корейского вана , в частности, помощь Кореи минским войскам в 1619—1620 гг., воевавших с маньчжурами; укрытие у себя ки­тайских беженцев и снабжение их продовольстви­ем; и укрытие у себя китайских беженцев и снаб­жение их продовольствием в 1521 —1622 гг.; «незаконное вторжение корейцев на маньчжурс­кую территорию (для рыбной ловли и охоты) в 1627 г.; в отказе Кореи поставить маньчжурам боевые корабли для борьбы с Минами и др. [6, гл. 32, л. 13-15а].

Как видим, большая часть обвинений, предъявленных маньчжурским императором к Корее, не могла быть поводом к войне, если учесть, что за многие из них она расплатилась (или про­должала расплачиваться) кровью своих поддан­ных и обременительной (для населения) данью. Видимо, сознавая это, «хуанди Абахай» ввёл (для «цементации» шаткости выдвигаемых им обви­нений) «новый обвинительный аргумент» — нарушение Кореей «многолетней дружбы», выразив­шееся в решении ее правителя укрепить и усилить пограничные заставы на случай войны. В этих его «деяниях», маньчжурский император увидел «нарушение союза и дружбы (между государства­ми — Авт.).и замышление предательства» [6, гл. 32, л. 16а].

Так, опираясь на действительные и мнимые «вины», маньчжурский двор «определился» в воп­росе о войне с Кореей и начал интенсивно гото­виться к ней.

Наряду с подготовкой к войне регулярных войск, которые, получив приказ, отправились в Корею, маньчжурский правитель направил в ее столицу «спецотряд» — 300 солдат-диверсантов, значившиеся по документам «торговцами». Ата­ка регулярных войск с фронта и диверсионные акции мнимых торговцев начались одновремен­но: в конце декабря 1636 г. К сожалению, Корея оказалась не готовой к войне. В силу этого, она стала терпеть одно поражение за другим. Несмот­ря на упорное сопротивление корейских солдат и мирного населения, маньчжуры достаточно легко устраняли очаги сопротивления. Уже к 5 января 1637 г. они подошли (с юга) к г. Ыйчжу [6, гл. 32, л. 21а]. Спустя четыре дня, маньчжурские войска под командованием Юэто подошли к Пхенья­ну. Возглавлявший его оборону градоначальник, не принимая боя, тут же бежал [6, гл. 32, л. 22б].

В тот же день (т.е. 9 января — Авт.) к сто­лице Кореи подошли и другие маньчжурские вой­ска. Всё говорило о том, что дни ее «сочтены». Чтобы выиграть время, корейцы вступили в пе­реговоры с «победителями», которые завершились банкетом в честь последних. Используя эту «пау­зу», правитель Кореи тайно покинул столицу. Узнав об этом, маньчжуры сразу же устремились в погоню за ним. 11 января отряд, возглавляе­мый Мафутой, подступил к г. Намхансину, где укрылся корейский ван, и осадил его [6, гл. 32, л. 25а].

Говоря о действиях маньчжуров по «умирот­ворению» Кореи, следует сказать два слова о ме­рах, которые они принимали для достижения намеченной цели. Главной из них, естественно, было применение войной силы. Но не меньшую роль, наряду с нею, сыграла и «психологическая» ата­ка, широко использовавшаяся маньчжурами. С этой целью, они распространяли письма, обраще­ния своего императора, обращённые к населению Кореи, чиновникам и к армии. Дискредитируя правителя Кореи, который, по их словам, «не заботился» ни о государстве, ни о своём народе, они призывали корейцев отказаться от такого руководителя, прекратить сопротивление и «по­кориться» нашему «хуанди» коей и позаботится о них [6, гл. 32, л. 22б-24б]. Расхваливая своего правителя, маньчжуры уделяли много внимания его «миролюбию». Говоря о нём, они всячески очерняли корейского вана, породившего «эту вой­ну», нарушив многолетнюю дружбу и союз с «вами». На это маньчжуры особенно акцентиро­вали внимание в обращении, адресованном наро­ду Кореи.

«Мы, — гласило оно, — не желали наносить вам вреда, это ваш государь и чиновники навлек­ли бедствия на вас. Вы живите спокойно и трудитесь. Будьте осторожны, не поступайте легко­мысленно. Если [Вы] .убежите, то. встретитесь с нашими войсками и подвергнитесь опасности. Оказавшие сопротивление будут уничтожены.Тем же, кто добровольно покорится [нам], не будет причинено никакого вреда. Более того, им будет оказана [наша] милостивая поддержка» [6, гл. 32, л. 18б].

Особенно активно воздействовали они, в этом плане, на командование корейской армии. Но, видимо, не слишком надеясь на «психологичес­кое воздействие» на противника, маньчжуры раз­вернули широкое наступление на суше (на города Намхансан, Ыйечжу, Анчжу и др. — Авт.) и на море (на острова Кадо, Чхольсан и др. — Авт.). Не встречая почти нигде серьезного сопротивле­ния, маньчжурские войска быстро продвигались вперед. 24 января 1637 г. они подошли к Пхень­яну, взяли его и «разграбили» население столи­цы. Но были населенные пункты, где маньчжуры встретили серьезное сопротивление. Главным из числа таковых — стал г. Намхансан. В его райо­не, сообщал маньчжурский источник, были разгромлены корейские войска, насчитывавшие (в общей сложности) 23 тыс. человек. Оконча­тельное сопротивление в этом районе было ликвидировано лишь в конце января 1637 г. [6, гл. 34, л. 12а].

Разгром корейских войск под Намхансаном (и на данном направлении — Авт.) показал, что Корея уже не в силах противостоять агрессору. Осознав это, корейский ван, направил своих са­новников в ставку маньчжуров, которые пере­дали там 11 февраля 1637 г. "желание" своего правителя подчиниться приказам маньчжурского императора. Однако его двор, не сразу принял капитуляцию корейского вана. Поэтому он вынужден был еще раз обратиться (теперь уже пись­мом — Авт.) к императору с аналогичной просьбой. Ознакомившись с данным посланием, последний приказал вану арестовать трех-четырех своих са­новников, виновных «в нарушении договора о дружбе» и передать их Цинам для «наказания» (т.е. казни). Наряду с этим, вану было приказано покинуть «осажденный город» и лично явиться к императору «с повинной» [6, гл. 33, л. 19а-19б].

С подобным унижением ванну было трудно согласиться. Но обстоятельства — понуждали его сделать это. Скрепя сердце, он указал в письме хуанди, что «представляемое им государство. же­лает быть вассальным владением и из поколения в поколение служить великому государству» [6, гл. 33 л. 26а].

Приняв «личную» капитуляцию корейского правителя, маньчжурский двор направил ему со­ответствующий указ, в котором было перечисле­но, что должна выполнить Корея (в обязатель­ном порядке — Авт.): а) отказаться от минского летосчисления; б) прекратить связи с Минским государством: в) передать Цинам грамоты и печа­ти, полученные от династии Мин; г) отправить к маньчжурскому двору двух сыновей вана, а так­же сыновей или (при их отсутствии) младших братьев сановников; д) применять при переписке дайцинский календарь; е) посылать послов и по­дарки к Новому году и к торжественным дням императорской семьи (к дням рождения хуанди, его жены и сыновей), а также в дни траура.

Большие обязанности выпали на долю вана, в связи с капитуляцией. Его государство должно было оказывать Цинам военную помощь (пехо­той, кавалерией, кораблями) в случае похода маньчжуров против Минской империи. Сразу же после капитуляции корейский ван обязан был направить в район острова Кадо (Пхидао) свою пехоту и 50 кораблей. Что касается пленных, захваченных маньчжурами, то последние определились так: в случае их бегства, они разыскива­ются, задерживаются, а потом передаются Ци­нам. Корейцы не имели права строить новые и укреплять старые городские стены. Торговать Корея могла только с японцами. Послов Японии Корея должна была препровождать до маньчжур­ского двора, всячески их оберегая.

Чётко был определен и размер дани, которую Корея должна была раз в год поставлять маньч­журам «местными изделиями», а также золотом и серебром. В частности, она обязана была давать 100 лянов (1 лян = 37,3 г) желтого золота, 1000 лянов серебра, 200 пар буйволовых рогов, 100 барсовых (леопардовых) шкур, 100 оленьих шкур, 1000 пакето чая, 400 шкур выдр, 200 кусков белого полотна, 2000 кусков разноцветного шел­ка, 400 кусков льняной ткани, 1000 кусков раз­ноцветного тонкого полотна, 1400 кусков хол­ста, 10 000 мешков риса и др. [6, гл. 33, л. 31б-32а].

Захват маньчжурами 24 февраля 1637 г. ко­рейского острова Канхвадо, пленение жены и сы­новей корейского вана, многих его сановников с семьями поставили последнюю точку в маньчжу­ро-корейской войне. Ею стала церемония приня­тия маньчжурским императором капитуляции пра­вителя Кореи. Она проходила недалеко от г. Намхансана. Покинув город, последний (в ок­ружении гражданских и военных чиновников) по­шел «на поклон» маньчжурскому императору, вос­седавшему на троне невдалеке от своего военного лагеря. Ван и его окружение, совершив обряд «коу-тоу» (трёхкратное коленопреклонение и де­вять земных поклонов), пали ниц перед Абахаем и «повинились в своих проступках». После это­го, корейский ван произнес краткую речь, в кото­рой отметил «великодушие» императора, поми­ловавшего «всех виновных» и сохранившего (тем самым) «гибнущее наше государство. что потом­ки будут помнить вечно» [6, гл. 33, л. 33а].

В ответной речи Абахай в очередной раз под­черкнул, что корейский правитель «осознал [нако­нец] свою вину и покорился [нам]. Отныне и впредь он [должен быть] предан нам всем сердцем и [не должен забывать] милостей, ему оказанных. По­этому не следует больше говорить о прежних делах и вспоминать о старом зле» [6, гл. 33, л. 33б].

Выслушав речь «хуанди», корейский ван при­близился (по его приказу) к нему. И снова прави­тель Кореи, его сыновья сановники вновь повто­рили трехкратное коленопреклонение и отвесили девять земных поклонов. Завершилась церемония «приёма капитуляции» банкетом, окончившийся возвращением корейскому вану пленённых (жены, детей и сановников) [6, гл. 33, л. 33б-34а].

Приняв капитуляцию корейского правителя, маньчжурский император приказал своим воена­чальникам отправить в корейскую столицу жену правителя, его третьего сына (вместе с домочад­цами — 76 чел.), а также жен и сыновей санов­ников (166 чел.), оставив в качестве заложников (при маньчжурском дворе) старшего и среднего сына вана.

Так закончилась маньчжуро-корейская война 1636-1637 гг., которая привела к ещё большей за­висимости Кореи от маньчжурского государства Цин.

Библиографический список:

1.  История Кореи. Перевод с кор. Ким Дю Бона и др.— Т. 1. — М., 1960.
2.  Да Цин Тайцзу Гаохуанди шилу» (Хроника правления всех государей великой (династии) Цин. — Токио,1937- 1938. Использованы материалы В.А.Моисеева.
3.  Внешняя политика государства Цин в XVII веке. — М.: Восточная литература, 1977.
4.  Хроника правления императора Тайцзу великой дина­стии Цин. - Токио, 1937. Материалы В. А. Моисеева.
5.  Хуанчао вэнь сянь тункао (Систематический свод и исследование письменных источников и материалов [касающихся] царствующей [цинской] династии). [б.м.], [б.г.]. Материалы В. А. Моисеева.
6. Да Цин Тайцзун Вэньхуанди шилу (Хроника правления императора Тайцзуна великой династии Цин). — То­кио, 1937.

Мир Евразии. - 2013. - № 2. - С. 26-36.

 

* В источнике было "парламент", я при распознавании счел логичным заменить на "парламентер" - прим. Saygo.

1 person likes this

Share this post


Link to post
Share on other sites


Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now
Sign in to follow this  
Followers 0

  • Similar Content

    • Ганин А. В. Гибель атамана А. И. Дутова на территории Западного Китая в 1921 году
      By Saygo
      Ганин А. В. Гибель атамана А. И. Дутова на территории Западного Китая в 1921 году // Новая и новейшая история. - 2006. - № 6. - C. 162-174.
      В начале апреля 1920 г. Войсковой атаман Оренбургского казачьего войска генерал-лейтенант А. И. Дутов оказался на территории Западного Китая в городе Суйдин. Атаману было тогда 40 лет, он был полон энергии и не мог смириться с тем, что дело, которому посвятил всего себя, проиграно, поэтому начал подготовку нового похода на Советскую Россию. Активная и успешная антибольшевистская деятельность Дутова и его непререкаемый авторитет в казачестве стали причинами физического устранения атамана.
      Александр Ильич Дутов (1879 - 1921) - из дворян станицы Оренбургской, родился в семье казачьего офицера. Идя по стопам своего отца, выбрал военную карьеру, закончил Николаевскую академию Генерального штаба. Участвовал в русско-японской войне в 1905 г., с 1916 г. - воевал на фронтах первой мировой. После Февральской революции избран председателем Совета Союза казачьих войск. 1 октября 1917 г. избран Войсковым атаманом Оренбургского казачьего войска. Временным правительством назначен главноуполномоченным по продовольствию по Оренбургскому казачьему войску, Оренбургской губернии и Тургайской области. Не принял Октябрьскую революцию, даже издал приказ о непризнании большевистского переворота. Его избрали депутатом Учредительного Собрания от Оренбургского казачьего войска. Во время гражданской войны командовал вооруженными формированиями на Южном Урале. В мае 1919 г. был назначен Походным атаманом всех казачьих войск. В апреле 1920 г. отступил в Китай1.
      Литература о ликвидации Дутова достаточно обширна. Эта спецоперация являлась фактически единственным эпизодом биографии Дутова, которому в советской историографии было уделено сколько-нибудь пристальное внимание, причем интерес к обстоятельствам этой первой из целого ряда осуществленных советскими спецслужбами зарубежных ликвидации сохранился вплоть до настоящего времени2.
      Только в последние годы опубликованы некоторые новые данные и предприняты первые попытки обобщений. В статье журналиста А. Е. Хинштейна и сотрудников Центрального архива ФСБ (ЦА ФСБ) А. Т. Жадобина и В. В. Марковчина впервые стали всеобщим достоянием недоступные даже для исследователей документы ВЧК из ЦА ФСБ и изложена официальная версия обстоятельств ликвидации Дутова3. Книга В. В. Марковчина "Три атамана" также отчасти посвящена ликвидации атамана. Эта работа, несмотря на ряд ошибок, представляет прежде всего археографический интерес, поскольку в ней увидели свет некоторые по-прежнему недоступные даже для специалистов документы о деятельности Дутова из ЦА ФСБ. К. Э. Козубский и М. Н. Ивлев4 с равной степенью доверия относятся и ко вторичным, и даже к художественным произведениям, что не дает возможности отделить реально произошедшие события от позднейших, в том числе идеологических, наслоений. До сих пор внимание историков не привлекал целый ряд свидетельств очевидцев и участников тех событий. Таким образом, точка в этом сюжете еще пока не поставлена.
      Не вызывающим сомнений историческим фактом является то, что 6 февраля (24 января) 1921 г. около 18 часов атаман Дутов в возрасте 41 с половиной года был смертельно ранен в своем доме в Суйдине и на следующий день, 7 февраля, в 7 часов утра скончался от большой кровопотери. На этом достоверно известная информация об обстоятельствах произошедшего практически заканчивается.
      Существует несколько версий произошедшего. Отбросим явно несуразные, что Дутов был убит разочаровавшимся в белом движении семиреченским казаком, подосланным Семиреченской ОблЧК5, или что его убил собственный адъютант6. Долгое время после гибели Дутова в СССР официальной являлась версия о том, что атаман был убит кем-то из своих7, однако позднее (после реабилитации в 1960-х годах репрессированных участников спецоперации) ликвидация была все же поставлена в заслугу советским спецслужбам.
      Большевистское руководство приняло решение покончить с Дутовым, но задача эта была непростой. Спецоперация была разделена на два этапа - внедрение в окружение Дутова и собственно похищение (или ликвидация) атамана. Чекисты дважды пытались войти в доверие к Дутову, но обе попытки не увенчались успехом. Тогда и было решено подготовить спецоперацию. Чем объяснялся выбор момента ликвидации? Основная версия - приближение дня, намеченного Дутовым для выступления. Имеющиеся данные позволяют утверждать, что не похищение, а именно ликвидация атамана была санкционирована Ташкентом, а до этого Москвой. Осуществление спецоперации лично курировали полномочный представитель ВЧК в Туркестане Я. Х. Петерс и ответственный сотрудник РВС Туркфронта В. В. Давыдов, ставший в дальнейшем уполномоченным по Илийскому пограничному округу. Важную роль играли председатель Джаркентской ЧК Суворов и его заместитель Крейвис. Таким образом, это была совместная операция РВС, в ведении которого также находились вопросы безопасности, и ВЧК, и ставить ее в заслугу одним лишь чекистам неверно. Наркомфин выделил на осуществление операции немалую сумму - 20 тыс. руб. золотом8.
      Непосредственным руководителем операции стал 23-летний начальник джаркентской милиции Касымхан Галиевич Чанышев. Известно, что Чанышев, призванный в армию во время войны, служил денщиком у военного врача, осенью 1917 г., перейдя на сторону большевиков, он стал одним из руководителей Красной гвардии Джаркента9.
      Следует упомянуть, что Чанышев считался потомком князя или хана, родился в богатой купеческой семье. В Кульдже жил его дядя, что позволяло будущему ликвидатору сравнительно часто бывать в городе, не вызывая особых подозрений. В 1919 г. Чанышев вступил в большевистскую партию10. Такой человек был вполне подходящей фигурой для того, чтобы возглавить операцию. Выбор оказался действительно удачным, тем более, что свой первый удар Дутов планировал нанести как раз по Джаркенту. Перед отправкой Чанышев побывал в Ташкенте, где лично беседовал с Петерсом и Давыдовым.
      Городской голова Джаркента (позднее - г. Панфилов) Ф. П. Мидовский, бежавший в Кульджу, рекомендовал Чанышева Дутову для связи с городом. Тем более что Чанышев ранее рассказал Мидовскому о готовности к восстанию целого ряда лиц в Джаркенте. По официальной версии, прежде, чем попасть к Дутову, Чанышев общался и с отцом Ионой (начальником контрразведки Дутова). Впрочем, по мнению неизвестного офицера личного отряда Дутова, с отцом Ионой Чанышева свел ветеринарный врач и одновременно секретарь русского консульства А. П. Загорский (Воробчук), живший тогда в Кульдже11. Скорее всего, такая точка зрения безосновательна - Воробчук в годы гражданской войны лично пострадал от действий Чанышева и едва не был им убит. Вряд ли он мог поддерживать отношения со своим явным недругом, к тому же расследование деятельности Воробчука, осуществленное в эмиграции, подтвердило его полную благонадежность12.
      Воробчук вспоминал, что Чанышева с Дутовым, наоборот, познакомил отец Иона13.
      Из Джаркента Чанышев написал Дутову письмо, в котором выражал недовольство Советской властью, жаловался на то, что у его отца были конфискованы сады, и заявлял о своей готовности в любой момент вместе с чинами милиции поддержать атамана. В конце письма содержалась просьба о личном знакомстве с Дутовым с целью изложить сведения о подготовке восстания в Джаркенте. Ответа от Дутова не последовало.
      Тогда Чанышев отправился к Дутову сам. По официальной версии их встреча произошла при содействии полковника Аблайханова14, являвшегося переводчиком Дутова. Чанышев знал его с детства. Они встретились в лучшей харчевне Суйдина. Аблайханов быстро организовал встречу Чанышева с атаманом. Дутов беседовал с Чанышевым с глазу на глаз. Последний выдавал себя за ярого антибольшевика - члена подпольной джаркентской организации и обещал периодически снабжать Дутова информацией о положении в Семиречье. После получения первых сведений от Чанышева Дутов обещал направить к нему своего человека в качестве помощника. В дорогу будущему ликвидатору Дутов выдал листовки для распространения в Семиречье.
      Чанышев так вжился в свою роль, что организаторы операции даже стали сомневаться, не ведет ли он двойную игру?! По одному из свидетельств, первоначально Чанышев действительно был завербован Дутовым, но позднее перевербован красными15. По свидетельству опытного чекиста Д. А. Мирюка, находившегося тогда на ответственной работе в Семиречье, он лично задержал Чанышева при попытке пересечь границу с Китаем на одной из горных троп. Насколько этому можно верить - большой вопрос. Тем не менее Мирюк заявлял, что именно он задержал и разоблачил Чанышева как белогвардейца, изъял у него пакет со сведениями о расположении воинских частей, их численности, об особых отделах, списки комиссаров, работников трибуналов, членов большевистской партии с их адресами, а также призывом к Дутову с такими строчками:
      "Только один ваш шаг - и у нас тут все готово, чтобы перебить большевиков и разгромить Совдепию"16. Чанышев был арестован. Либо это было скоропалительным шагом самого Мирюка, не осведомленного о спецоперации и роли в ней Чанышева, либо последний действительно изначально являлся антибольшевиком, либо вся эта версия является неправдой.
      Гарантией выполнения Чанышевым возложенных на него задач стал арест отца (по некоторым данным, кроме него посадили еще десять родственников). Скорее всего, его просто взяли в заложники на случай бегства сына к Дутову17, а главный "ликвидатор" стал жертвой большевиков. После встречи с атаманом Чанышев вернулся на советскую территорию. Обладая хорошей зрительной памятью, он сумел нарисовать план квартиры Дутова, уточненный позднее при помощи М. Ходжамиарова (Ходжамьярова), он привез Дутову первое донесение "Князя" (такое кодовое имя получил Чанышев у атамана), написанное примерно через неделю после первой встречи Чанышева с Дутовым18. Последующие донесения направлялись Чанышевым с другими связными, что дало возможность сформировать целую группу боевиков, которые могли беспрепятственно контактировать с Дутовым. При беспечности атамана в отношении собственной безопасности, думается, это было несложно.
      Бывший секретарь российского консульства в Кульдже А. П. Загорский (Воробчук), встречавшийся с Дутовым в октябре 1920 г. и активно помогавший атаману, предупредил последнего, что Чанышеву доверять нельзя. Он писал впоследствии:
      "При упоминании атаманом имени Чанышева я невольно вздрогнул. Касымхана Чанышева я, как б[ывший] председатель Джаркентской городской думы и управляющий Джаркентским уездом, знал очень хорошо. Это был молодой, лет 25, местный татарин, во время войны призванный в армию и служил в г. Скобелеве денщиком у доктора квартировавшего там артиллерийского дивизиона. В конце [19] 17-го года он дезертировал из дивизиона, прибыл в г. Джаркент, где жили его мать и брат, и стал усердным сторонником коммунизма. В первых числах марта [19] 18-го года квартировавший в Джаркенте 6-й Оренбургский полк ушел в Оренбург, Джаркент и весь уезд остались без всякой защиты. Касымхан Чанышев и писарь местного управления воинского начальника Шалин секретно организовали из всяких бродяг и преступников отряд в 78 человек, захватили никем не охранявшиеся военные склады с имевшимся там оружием и казармы и объявили себя местным отрядом красной гвардии.
      В моем распоряжении как начальника уезда и председателя Думы было всего 35 милиционеров, которые немедленно разбежались, и город попал в руки этих бандитов. 14-го марта я и целый ряд местных чиновников, находившихся в городе, прибывших с фронта офицеров и общественных деятелей были ими арестованы и заключены в тюрьму. Все это я рассказал А. И. Дутову, умоляя его прекратить всякие сношения с Чанышевым, как с подосланным к нему советчиками провокатором. Александр Ильич, улыбаясь, ответил мне:
      - То, что было тогда, теперь совершенно изменилось, Чанышев - верный мне человек и уже доставил мне 32 винтовки с патронами, а в ближайшие дни доставит даже несколько пулеметов. Он и его группа дали мне обязательство сдать мне Джаркент без боя и вступить в мой отряд...
      Атаман не сказал мне, кто его и как познакомил с Чанышевым, но позже мне говорили близкие к Александру Ильичу, что это знакомство произошло через игумена Иону. Сам о[тец] Иона мне никогда ничего об этом не говорил"19.
      Таким образом, Дутов, планируя новый поход, проявил свойственное ему вопиющее легкомыслие. Неудивительно, что этот поход генерал А. С. Бакич, командир Отряда атамана Дутова, справедливо посчитал авантюрой, а финал самого Дутова оказался таким трагичным.
      Однако вернемся к официальной версии подготовки ликвидации. В основном Чанышев контактировал с игуменом Ионой, лишь в исключительных случаях встречаясь с самим Дутовым (таких встреч было две). Донесения Дутову с заведомо ложной информацией составлялись Чанышевым под руководством Давыдова. Почту в Суйдин доставляли будущие участники ликвидации М. Ходжамиаров (дважды), братья Г. У. и Н. У. Ушурбакиевы и др.
      Первоначально Дутов проверял Чанышева: "Там от вас неподалеку в Чимпандзе стоит мой полковник Янчис, не сможете ли вы подбросить ему две винтовки и револьвер системы "наган""20. Задание явно бесполезное ввиду малого количества единиц оружия. Вероятно, это была проверка. Тем не менее Чанышев встретился с полковником и сделал все, о чем просил атаман.
      В своих ответах на донесения Чанышева Дутов излагал те планы, которые собирался реализовать. В частности, он писал Чанышеву: "Письмо ваше получил. Теперь сообщаю новости. Анненков уехал в Хами. Все находящиеся теперь в Китае мною объединены. Имею связь с Врангелем. [Дела комиссаров Кульджи все хуже и хуже, наверное, скоро уедут. Началось восстание в Зайсане.] Наши дела идут отлично. Ожидаю на днях получения денег, они уже высланы. [Связь держите с Чимпандзе, там есть полковник Янчис, он предупрежден, что к нему будут приезжать люди, от кого - он не должен спрашивать, да ему и не сообщается о вас. Про Вас знаю только я один. Продовольствие нужно: на первое время хлеб по расчету на 1000 человек, на три дня должен быть заготовлен в Боргузах или Джаркенте, и нужен клевер и овес. Мясо тоже. Такой же запас в Чилике на 4000 человек хлеба и фураж. Надо до 180 - 200 верховых лошадей. Даю слово никого не трогать и ничего не брать силой. Передайте мой поклон Вашим друзьям - они мои. Посылаю своего человека под Вашу защиту и ответ.] Сообщите точно число войск на границе, как дела под Ташкентом и есть ли у Вас связь с Ергашбаем [Поклон, дружище, ваш Д. К Янчису будете посылать - говорите только одно: по приказу атамана]"21. Упоминаемые в расчетах Дутова 4 тыс. человек - скорее всего, силы А. С. Бакича, на которые он надеялся. Дата написания этого документа мне неизвестна и едва ли может быть установлена без доступа к материалам ЦА ФСБ.
      Дело в том, что с датами основных событий ликвидации налицо весьма сильная путаница. По официальной версии Чанышев познакомился с Дутовым лишь в январе 1921 г. Кроме того, известно, что атаман для контроля за Чанышевым направил в Джаркент своего контрразведчика, уроженца Троицка поручика Д. И. Нехорошко, устроившегося на работу в милицию делопроизводителем. Однако если Чанышев познакомился с Дутовым только в январе 1921 г. и тот прислал затем в Джаркент Нехорошко, то как объяснить данные об аресте Нехорошко Джаркентской ЧК и о расстрельном приговоре, вынесенном ему по решению Коллегии Семиреченского ОблЧК еще в конце декабря 1920 г.?!22 Более того, эти данные никак не вяжутся со сведениями официальной версии спецоперации об аресте Нехорошко в конце января 1921 г. Очевидно, что в разных даже официальных версиях ликвидации допущены искажения, которые в отношении столь значимого события носят, скорее всего, намеренный характер.
      В официальной истории органов госбезопасности Узбекистана говорится о том, что Дутов и Чанышев активно работали вместе уже в ноябре 1920 г.23 Следовательно, их знакомство должно было состояться еще раньше. Такая версия ближе к действительности, а срок спецоперации в этом случае существенно удлиняется. Значит, и письмо Дутова о готовности к выступлению относится не к январю 1921, а к 1920 г. Нехорошко, дезориентированный чекистами, сообщал Дутову о Чанышеве: "Он действительно отдается нашему делу. Что от него зависит, он делает. Так что работа его деятельная, но очень остры шипы у Советской власти... С нетерпением ожидаем Вас и Вашего прихода, но никак не дождемся"24. Кстати, в одном из последующих писем Дутов прислал Чанышеву свою фотографию с дарственной надписью в знак особого расположения.
      Участники операции надеялись выманить Дутова на советскую территорию для рекогносцировки, но это не удалось. Впрочем, в официальной версии указывается, что Дутов в какой-то момент начал сомневаться в Чанышеве и направил его в Кульджу на встречу с неким отцом Падариным (с запиской: "Отец Падарин. Предъявитель сего из Джаркента - наш человек, которому помогите во всех делах"), от которой Чанышев уклонился, уехав в Джаркент. Кстати, небезынтересно, что Падариным разведка Турк-фронта ошибочно считала отца Иону25. Характерно, что эта ошибка в дальнейшем закрепилась и в официальных советских версиях ликвидации Дутова.
      По данным сотрудников ФСБ Чанышев в общей сложности не менее пяти раз переходил в Китай через границу.
      В начале января 1921 г. Чанышев предпринял первую попытку убить Дутова (в Китай направлены М. Ходжамиаров, Ю. Кадыров и один из братьев Байсмаковых), однако из-за восстания в 3-м Китайском пехотном полку 9 января 1921 г.26 Суйдин был взят под усиленную охрану, и о покушении нечего было и думать. В этот период Дутов занимался формированием в своем отряде пластунского батальона в Чимпандзе.
      15 января 1921 г. Чанышев и его помощники были арестованы Семиреченской ОблЧК по подозрению в причастности к контрреволюционной организации полковника Бойко27, причем эта новость всполошила весь Джаркент. По городу поползли слухи, что он как особо опасный преступник отправлен в Ташкент. По свидетельству Мирюка Чанышеву был вынесен расстрельный приговор. Теперь привлечь его к ликвидации Дутова было просто. По одному из свидетельств Чанышев собрал группу боевиков из отчаянных контрабандистов во главе с Ходжамиаровым. Контрабандистское прошлое Ходжамиарова документально подтверждено28. Все боевики были малограмотными или имели начальное образование. Впрочем для участия в операции нужно было совсем другое - физическая сила, решительность и выносливость. Этими качествами они обладали.
      31 января группа Чанышева пересекла границу с Китаем уже непосредственно для организации убийства оренбургского атамана29. Сейчас известны имена всех ликвидаторов, ушедших тогда в Китай. Их было шесть: Чанышев, Ходжамиаров, Ушурбакиев, братья Байсмаковы, Кадыров. Как вспоминал сам Чанышев, с ними был еще и С. Мо-ралбаев30. При этом Чанышев вовсе не упоминает НУ. Ушурбакиева, присоединившегося к группе позднее. 2 февраля ликвидаторы прибыли в Суйдин.
      Долгое время от группы не поступало сообщений. В связи с отсутствием известий о группе в Суйдин был направлен и Н. У. Ушурбакиев (по другим данным, это был не он, а его брат Г. У. Ушурбакиев) с напоминанием ликвидаторам, что в случае задержки операции заложники будут расстреляны.
      Как оказалось, группа расположилась на явочной квартире в Суйдине. По одной из версий, предполагалось вывезти Дутова в мешке, ответив при возможной проверке, что внутри воззвания атамана. Накануне ликвидации, по свидетельству Н. У. Ушурбакиева, роли распределились следующим образом: "В штаб к Дутову идет Махмут Ходжамьяров... Старший из братьев Байсмаковых, Куддук, знакомый с часовыми, должен все время находиться как можно ближе к Махмуту. Касымхан Чанышев и Газиз (или Азиз, Ушурбакиев. - А. Г.) будут прохаживаться у ворот крепости, готовые в любую минуту броситься на помощь Махмуту и Куддуку. Юсупу Кадырову, Мукаю Байсмакову и мне поручалось прикрыть огнем отход главных участников операции в случае, если вспыхнет перестрелка"31. Операцию, по утверждению Ушурбакиева, наметили на 22 часа, когда город затихнет, но Дутов еще не ляжет спать, ворота крепости будут открыты, а караулы не будут удвоены на ночь.
      Белое движение имело три версии гибели Дутова. Одна из них исходит от игумена Ионы. С его слов подробности убийства Дутова были таковы: спецотряд, вооруженный револьверами с отравленными пулями, прибыл в день убийства в Суйдин, расположившись в отдельном доме на окраине города. Дутов ежедневно ездил в казармы один, без охраны. Чанышев разделил свой отряд на две группы и подстерегал Дутова по двум дорогам из города в казармы. Однако в тот день Дутов из-за болезни остался на квартире. Около 17 часов к воротам его дома подъехали три мусульманина. У ворот должен был дежурить китайский солдат, но его не было на месте. Один из прибывших остался у входа, двое зашли во двор. Вестового попросили доложить, что привезен пакет из России. Во дворе у входных фонарей стоял дневальный. Вестовой доложил Дутову, тот разрешил гостям войти, один из них остался с дневальным, а второй пошел с вестовым. Дутов вышел, а убийца, доставая пакет, выхватил из-за сапога револьвер и застрелил его двумя выстрелами в упор, потом выстрелил в вестового и убежал. Мусульманин во дворе после первого выстрела убил дневального. Пуля пробила Дутову руку и проникла в живот, на следующий день атаман скончался32. Есть сведения о том, что Дутов был ранен в печень33.
      По значительно более детальному и заслуживающему доверия свидетельству одного из сотрудников российского консульства в Кульдже, близко знавшего Дутова, пропуск Чанышеву и сопровождавшим его лицам к атаману выдал игумен Иона, находившийся тогда в Кульдже. Получается, что сам игумен Иона в своих показаниях либо побоялся сознаться в этом, либо преднамеренно скрыл данный факт.
      В 10 утра трое из отряда Чанышева выехали из Кульджи в общем дилижансе, предполагая к 16 часам быть в Суйдине. В этот день Дутов отправил в Кульджу своего племянника и адъютанта, сотника Н. В. Дутова, а к самому атаману должен был прибыть его товарищ по академии, семиреченский атаман генерального штаба генерал-майор Н. П. Щербаков. Щербаков пробыл у Дутова до темноты. Возвращаться в Кульджу ему было поздно и небезопасно, поэтому Дутов предложил ему переночевать в Суйдине, в отряде, отправив его на тройке в помещение отряда ("Западный Базар") и выделив для сопровождения своего фельдъегеря Лопатина. Сам атаман также намеревался присоединиться к своему отряду, где предполагался вечер в честь Щербакова.
      Другой фельдъегерь Дутова, И. Санков, отправился поить лошадей за город. Кроме самого Дутова, в доме оставалось лишь три казака: глухой повар и два часовых - сын фельдъегеря В. Лопатин и В. Павлов. Около 17 часов к квартире атамана верхом (так в описании анонимного офицера отряда Дутова. - А. Г.) подъехал Чанышев с сопровождающими. Оставив одного из подельников у входа с лошадьми, Чанышев с другим убийцей вошли в кухню и, предъявив пропуск, попросили у находившихся там повара и Лопатина разрешения увидеть Дутова по срочному делу. Дутов, сославшись на усталость, отказался принять Чанышева, но последний проявил настойчивость и указал на важность пакета, который привез.
      Дутов уступил просьбам и пригласил Чанышева (второй убийца остался рядом с Павловым). Следом за Чанышевым с винтовкой зашел часовой Лопатин. Атаман вышел из спальни в приемную (по некоторым данным в одном белье34), встав около двери в спальню. Чанышев вошел, хромая, и сказал: "Вам есть пакет". Затем он нагнулся, как бы доставая пакет из сапога, выхватил оттуда револьвер с отравленной, как показала экспертиза, пулей и выстрелил. Пуля пробила Дутову руку, которую атаман имел обыкновение держать у последней пуговицы кителя, и попала в живот. Вторым выстрелом Чанышев застрелил часового, попав ему пулей в шею. Третий выстрел вновь был направлен в Дутова, однако к этому времени атаман скрылся в спальне и пуля застряла в дверном косяке. С началом стрельбы сопровождавший Чанышева мусульманин ликвидировал второго часового, попав ему в живот. Еще одним выстрелом Чанышев прострелил ногу упавшего Лопатина и быстро выбежал во двор. Затем все трое участников операции вскочили на лошадей и, проскакав 49 верст, благополучно скрылись на территории Советской России. Смертельно раненный Дутов выбежал за дверь и, не чувствуя ранения, крикнул вдогонку: "Ловите этого мерзавца!". Между тем, глухой повар Дутова вообще ничего не услышал.
      Первую перевязку Дутову сделала его молодая жена А. А. Васильева, имевшая на руках грудного ребенка - дочь Веру. Всю ночь Дутов, находившийся в сознании, провел в страшных мучениях. По имеющимся данным, из часовни отряда к нему была перенесена чудотворная Табынская икона Божьей Матери, однако чуда не случилось. С 2 часов ночи боли значительно усилились, началась частая рвота, атаман стремительно терял силы. Стало ясно, что Дутов умирает. Лишь к 6 утра из Кульджи прибыли игумен Иона и врач А. Д. Педашенко, но было поздно. Игумен Иона едва успел наскоро напутствовать умирающего, а помощь врача уже не требовалась. Дутов скончался рано утром 7 февраля от внутреннего кровоизлияния в результате ранения печени и заражения крови от отравленной пули (по другим данным - от большой потери крови35 ). В тот же день скончались и оба часовых. Дутов и часовые были похоронены во дворе казарм отряда, но позднее, при ликвидации отряда, 28 февраля 1925 г. все три гроба были перенесены на местное католическое кладбище36.
      Между тем, по свидетельству генерала Щербакова, "отец Иона принимал деятельное участие в убийстве атамана. Об этом... говорил и поручик Аничков, который также, как и генерал Щербаков, и отец Иона, был в момент убийства атамана в Кульдже"37.
      Приведем еще одну версию, изложенную анонимным офицером личного отряда Дутова. Впрочем, автор неточен в указании даты убийства - якобы 21 февраля по старому стилю. Соответственно, можно сомневаться в том, насколько близко он соприкоснулся с произошедшими событиями:
      "Мы, офицеры атамановского отряда и ближе к нему стоящие - личного конвоя, до сих пор не знаем детально тех причин, которые были сложны и сплетены из многих и многих интриг, приведших к трагической смерти любимого всеми батьки-атамана...
      О, мы не говорим, что отец Иона - отрядный и военный батюшка, любимец атамана, был к этому злому делу причастен, мы этого сказать не можем, но вспомнить должны, что он много знал, слишком было велико его влияние на атамана и не всегда оно было благотворным...
      О[тец] Иона жил в Кульдже и часто ездил, проходя без доклада в кабинет, к атаману.
      Большую к нему любовь и уважение питал наш вождь...
      Вечерело. Атаман только что пообедал... К нему только что приезжал атаман Семиреченского казачьего войска генерал Щербаков...
      Атаман приказал кучеру Андрюшке... отвести... генерала в отряд.
      Офицеры отряда делали ему банкет, на который позже должен был приехать и сам атаман....
      Темнело, надвигалась зимняя ночь, как у ворот послышался конский топот.
      Приехало трое: Чанышев и еще двое. Чанышев с одним пришли к крыльцу атамановской фанзы, другой остался у ворот с лошадьми.
      Казак Маслов крикнул:
      - Кто идет?
      - Чанышев. К атаману!
      - Подожди, доложу. - И Маслов свистком вызвал офицерский караул.
      Сын Лопатина пошел с докладом к атаману. Атаман отказался принять, но Чанышев добивался, говорил, что привез что-то особенно важное, и походный с большим неудовольствием сказал:
      - Ну, черт с ним! Пусть идет, - а сам вышел в приемную.
      Чанышев вошел в комнату, сильно хромая. Как будто повредил ногу. Он был в халате.
      Подхромал к атаману и сказал: "Ну, я тебе, атаман, привез хорошее письмо". И он стал шарить за пазухой, потом мгновенно выпрямился, в руке его сверкнул сталью револьвер, и посыпались выстрелы в атамана и в стоящего в стороне сына Лопатина.
      Атаман бросился в кабинет за "Смит-Вессоном", который у него всегда лежал на столе, а в это время на дворе послышались тоже выстрелы. Приехавший с Чанышевым в упор стрелял в казака.
      Атаман вертелся в кабинете, ища револьвера, сын Лопатина лежал смертельно раненым в приемной, и, когда походный выскочил без револьвера туда, Чанышева уже не было.
      В темноте ночи слышался удаляющийся топот лошадей.
      - Держи их, мерзавцев! - крикнул атаман и, когда из столовой вышла его жена, сказал: - Мерзавец, ранил в руку!..
      Погоня никого не настигла. Часовых у ворот не оказалось. Через полчаса у атамана был отрядной фельдшер....
      Пуля попала в руку и рикошетом в живот. Слепое ранение.
      Весть была для всех потрясающая. С атаманом рушились все надежды, с атаманом уходила душа отряда, отряд лишался того, на кого чуть не молился.
      Утром, в шесть часов, атаман умер. И в десять утра умерли сын Лопатина и казак Маслов....
      Утром приехал о[тец] Иона. Он был потрясен трагичной вестью, плакал и в плаче рассказывал, что уже давно знал о готовящемся покушении, но перепутал числа и опоздал предупредить атамана.
      Перепутал на один день.
      Не верить ему было нельзя - слишком искренне было его горе и мучился он так сильно, что не мог служить панихиду38.
      Все три версии представителей белых - отца Ионы, анонимного дипломата и неизвестного офицера личного отряда Дутова - в основном совпадают. Не исключено, что в их основе рассказ самого, уже смертельно раненного Дутова. Очевидно, атаман перед смертью сообщил своему окружению о предательстве Чанышева. Имя же Ходжамиарова в Суйдине никому ничего не говорило. Если о нем и знали, то в любом случае как о человеке Чанышева. В этой связи в белой историографии в дальнейшем закрепилась ошибочная версия о том, что непосредственным убийцей был Чанышев. Вызывает интерес и свидетельство о том, что отец Иона знал или догадывался о готовящемся покушении. Кстати, эти данные подтверждаются и другим мемуаристом, по сведениям которого о приезде убийц в Кульджу с целью покушения на атамана 6 февраля отца Иону предупредил какой-то киргиз. Отец Иона не поверил и отправил его к китайцам клясться на Коране. В итоге было бездумно потрачено время, а атамана спасти не удалось39. Кстати, осведомленный британский генеральный консул в Синьцзяне П. Эсертон считал, что именно священник у Дутова был большевистским агентом40. Преемник Дутова на посту начальника отряда полковник Т. В. Гербов (в 1919 г. служил в штабе Верховного Главнокомандующего) отмечал, что в отряде знали о предполагавшемся покушении, но Дутов отказался принять меры предосторожности41.
      Рассмотрим теперь версии противоположной стороны. По одной из них Дутов был с адъютантом. Убийца выпустил две пули в лицо атаману, одну - в адъютанта. В комнату охраны один из участников бросил гранату, еще три гранаты были брошены самим Чанышевым в окно штаба Дутова, в окно казармы и в центр крепостного двора42. Впрочем такая версия нигде не находит подтверждения, равно как и сведения о том, что Ходжамиаров попытался оглушить Дутова, чтобы запихнуть его в мешок и похитить - бесшумно осуществить столь дерзкую акцию в присутствии третьего лица (часового, ординарца или адъютанта) было невозможно. По содержащим некоторую долю преувеличения воспоминаниям Н. У. Ушурбакиева - участника операции, пережившего всех остальных, - "вечером 6 февраля, как было условлено, наша группа подошла к крепости. Махмут и Куддук лихо осадили коней у самых ворот. Спешились и направились к часовому.
      - Пакет для его превосходительства, - сказал Махмут, показывая конверт с большими сургучными печатями.
      - Жди, позову дежурного, примет, - ответил тот.
      - Велено вручить лично в руки, видишь? - показал он дутовцу подчеркнутые двумя жирными линиями слова: "Совершенно секретно" и "Вручить лично".
      Махмут спокойно, как будто каждый день ходил по этой дорожке, зашагал к дому, стоящему в глубине двора. Вслед за ним протиснулся Куддук. Разговор с охранником у дома был примерно таким же. Только на этот раз казак доверительно добавил: "Кажись, их превосходительство уже почивают...". Дутов полулежал на тахте, о чем-то вполголоса говорил с адъютантом, который разбирал на столике бумаги. Махмут успел заметить только поблескивающие в свете лампады иконы, большеглазые лики святых.
      Лихо козырнув, Махмут протянул пакет. Адъютант вскрыл его, подал Дутову. Тот стал читать вслух: "Господин атаман, хватит нам ждать... Пора начинать. Все сделал43. Ждем только первого выстрела..."44 - и вдруг метнул исподлобья острый, изучающий взгляд на гонца. Махмут стоял, как изваяние. Атаман стал читать дальше: "Сожалею, что не смог приехать лично"... 45.
      - А где Чанышев? - так же резко вскинув голову, спросил Дутов.
      - Он ушиб ногу и сам приехать не может, - спокойно ответил Ходжамьяров. - Он ждет вашу милость у себя.
      - Это еще что за новости?! - выкрикнул атаман.
      Махмут понял, что вариант похищения Дутова отпадает. Выхватив наган, он выстрелил в упор. В то же мгновение на него бросился адъютант. Еще выстрел, и он падает к ногам Махмута. Третий раз Махмут выстрелил в Дутова, свалившегося с тахты"46. При всей важности свидетельства Ушурбакиева он участвовал лишь в обеспечении операции и мог знать детали только со слов Ходжамиарова. Куда важнее сохранившийся в ЦА ФСБ и по сей день недоступный даже для специалистов, хотя и опубликованный сотрудниками ФСБ, отчет непосредственного убийцы - Ходжамиарова: "При входе к Дутову я передал ему записку, тот стал ее читать, сидя на стуле за столом. Во время чтения я незаметно выхватил револьвер и выстрелил в грудь Дутову. Дутов упал со стула. Бывший тут адъютант Дутова бросился ко мне, я выстрелил ему в упор в лоб. Тот упал, уронив со стула горевшую свечу. В темноте я нащупал Дутова ногой и выстрелил в него еще раз"47. Письмо Чанышева, по всей видимости, должно было дать Ходжамиарову несколько секунд, чтобы сориентироваться в обстановке и приготовиться убить или все же похитить атамана. В кабинете атамана Ходжамиаров захватил одну из лучших фотографий Дутова, которая в настоящее время хранится в ЦА ФСБ. Однако члены группы Чанышева даже после стрельбы не могли быть полностью уверены в том, что Дутов мертв. Вообще же, если Чанышев не участвовал в самой ликвидации, непонятно, зачем он был нужен боевой группе в Суйдине, где его легко могли узнать и, по некоторым данным, действительно узнали.
      Далее участники операции разделились: Чанышев и Г. У. Ушурбакиев отправились в Кульджу, где несколько дней провели в доме дяди Чанышева. Остальные же ликвидаторы вернулись в Джаркент. Действия Чанышева и Ушурбакиева мотивированы неуверенностью в успехе операции. Однако уже в ближайшие дни новость о гибели Дутова широко распространилась по Суйдину и Кульдже и можно было возвращаться в Советскую Россию (Чанышев и Ушурбакиев вернулись спустя два дня). На следующий день после убийства в 14 часов состоялись похороны атамана. Могила была вырыта среди землянок отряда, во дворе казарм. Атамана отпевал игумен Иона. Все присутствовавшие, по свидетельству очевидца, "навзрыд плакали"48.
      По одной из версий, через два-три дня после похорон могила Дутова была ночью разрыта, а тело обезглавлено и не захоронено - убийцам нужны были доказательства исполнения приказа49. Впрочем, если Дутов был похоронен в расположении отряда, сделать это было практически невозможно и свидетельство об отрезании головы остается скорее легендой. Впоследствии, при передаче казарм отряда Дутова СССР, спустя несколько лет, казаки с разрешения католического духовенства перенесли останки Дутова на суйдинское католическое кладбище (вероятно, кладбище Доржинки в 4 км от Суйдина), где на его могиле сложили пирамиду из крупного булыжника.
      После гибели атамана в Суйдине было проведено серьезное расследование обстоятельств случившегося, допрошено множество людей, связанных с Дутовым. К большому сожалению материалы этого расследования по сей день не обнаружены. В нашем распоряжении есть лишь небольшой документ с выжимками из него. Даже из этой выборки понятно, что следственный материал имеет огромную ценность.
      До сих пор оставалось не вполне ясно, была ли проведена целенаправленная ликвидация или же убийство Дутова произошло в результате провала группой Чанышева похищения и вывоза атамана в Советскую Россию с целью предания суду революционного трибунала?! В книге А. Е. Хинштейна приводится телеграмма джаркентских чекистов в Верный с незамысловатой просьбой: "Разрешите убить Дутова, расход от пятидесяти до ста тысяч николаевских"50. По свидетельству автора, соответствующее разрешение было дано в канун Нового года. С учетом этих сведений можно утверждать, что изначально предполагалось похищение атамана, но, когда такая операция была сочтена малореальной, было принято решение о ликвидации. В последний приезд группы Чанышева в Суйдин ее участники готовились уже именно к убийству Дутова. Это было заранее спланированное политическое убийство. Охрана атамана, да и сам он в задуманной им опасной игре с большевиками, оказались не на высоте, не учтя главного - обеспечения собственной безопасности.
      После ликвидации в Ташкент Петерсу и в Москву Дзержинскому были отправлены телеграммы об успехе операции. 11 февраля Петерсом из Ташкента в Москву (ВЧК) с копией председателю Туркестанской комиссии ВЦИК и СНК, члену РВС Туркестанского фронта Г. Я. Сокольникову (Брилианту) была направлена следующая телеграмма: "В дополнение посланной вам телеграммы сообщаю подробности: посланными через джаркентскую группу коммунистов шестого февраля убит генерал Дутов и его адъютант и два казака личной свиты атамана при следующих обстоятельствах. Руководивший операцией зашел [на] квартиру Дутова, подал ему письмо и, воспользовавшись моментом, двумя выстрелами убил Дутова, третьим адъютанта. Двое оставшихся для прикрытия отступления убили двух казаков из личной охраны атамана, бросившихся на выстрелы в квартиру. Наши сегодня благополучно вернулись [в] Джаркент". Копия телеграммы была адресована в ЦК РКП (б)51.
      В приказе по отряду Дутова от 7 февраля (25 января) 1921 г. говорилось: "Сего числа, в 8 часов утра, раненый рукою злодея, скончался Походный Атаман всех казачьих войск и Войсковой Атаман Оренбургского казачьего войска Генерального Штаба Генерал-Лейтенант Дутов"52. Командование отрядом, расположенным в Суйдине, Мазаре и Чимпандзе, принял на себя полковник Т. В. Гербов. Начальником штаба был подполковник П. П. Папенгут.
      Раненные убийцами атамана ординарец Дутова, старший урядник Лопатин, и часовой, приказный конвойной сотни Маслов, "за верную службу, кровью запечатленную"53, в тот же день были произведены в прапорщики. Как оказалось, ранения были смертельными. Верных соратников Дутова похоронили 10 февраля.
      9 февраля приказом по отряду было объявлено, что "тела Атамана и верных ему офицеров здесь, на чужой земле, погребены временно и наш святой долг, во имя незабвенной любви к нашему дорогому вождю, вывезти прах его, вместе с погибшими с ним двумя офицерами, в родное Войско, дабы останки его были вечным укором насильников народной воли в гибели любимого героя нашего правого дела"54. Приказано было заказать три цинковых гроба.
      За успешно проведенную ликвидацию Чанышев в Ташкенте получил орден Красного Знамени, золотые часы с цепью от ВЧК (N 214 365, награждение произведено лишь 4 августа 1924 г. "за непосредственное руководство операцией убийства атамана Дутова"55), наградной "наган" и пост председателя джаркентского ГПУ (по другим данным, особоуполномоченного по Семиреченской области), именем Чанышева была названа одна из главных улиц этого города. Есть сведения о том, что эта награда была выдана ему одновременно и за участие в ликвидации полковника П. И. Сидорова - единственного крупного белого вождя в Западном Китае, уцелевшего после ликвидации Дутова и разгрома Бакича.
      7 марта 1921 г. Чанышев получил и еще один подарок - прекращение с учетом новых заслуг Чанышева его дела Семиреченской ОблЧК56. Небезынтересно, что лишь в 2000 г. Чанышев по этому делу был реабилитирован. По горячим следам в апреле 1921 г. Чанышеву было выдано охранное удостоверение за подписью самого Петерса (N 1883): "Предъявитель сего, тов. Чанышев Касымхан, 6 февраля 1921 г. совершил акт, имеющий общереспубликанское значение, чем спас несколько тысяч жизней трудовых масс от нападения банды, а поэтому требуется названному товарищу со стороны советских властей внимательное отношение и означенный товарищ не подлежит аресту без ведома Полномочного представительства"57.
      Ходжамиарова наградили золотыми именными часами и маузером с надписью: "За лично произведенный террористический акт над атаманом Дутовым товарищу Ходжамьярову". Давыдов был отмечен орденом Красного Знамени от Президиума ЦИК СССР и золотыми часами от РВСР58. В том же 1921 г. он вступил в большевистскую партию.
      Так окончилась жизнь атамана - генерала А. И. Дутова, положившего начало Белому движению на востоке России. "Если суждено быть убитым, то никакие караулы не помогут"59, - говорил Дутов летом 1919 г. во время своей поездки на Дальний Восток. Подобный фатализм и легкомыслие стали причиной его гибели спустя полтора года. Ликвидация Дутова была первой в длинной череде спецопераций, организованных советскими органами госбезопасности за пределами Советской России, а позднее СССР.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Подробнее о нем см.: Ганин А. В. Александр Ильич Дутов. - Вопросы истории, 2005, N 9, с. 56 - 84.
      2. Огарев О. Агония белых в Синцзянской провинции. - Военная мысль, Ташкент. Издание РВС Туркфронта, 1921. Кн. 2. Май-июль, с. 327 - 330; Арипов Р. А., Мильштейн Н. Я. Из истории органов госбезопасности Узбекистана (документальные очерки истории 1917 - 1930 гг.). Ташкент, 1967; Рузиев М. Р. Возрожденный уйгурский народ. Алма-Ата, 1976; Голинков Д. Л. Крушение антисоветского подполья в СССР, кн. 2. М., 1980, с. 146 - 149; Альтов В. Именем Республики Советов. - Страницы незримых поединков. Челябинск, 1989, с. 50 - 62; Колпакиди А. И., Прохоров Д. П. КГБ: спецоперации советской разведки. М., 2000, с. 21 - 28; Марковчин В. В. Три атамана. М., 2003.
      3. Хинштейн А.[Е.], Жадобин А.[Т.], Марковчин В.[В.] Конец атамана. - Московский комсомолец, 30.05.1999, с. 8 - 9.
      4. Козубский К. Э., Ивлев М. Н. Теракт в Суйдуне: убийство оренбургского атамана. - Казачество России в Белом движении. Белая гвардия. Исторический альманах, 2005, N 8.
      5. Цебоев М. М. Встреча в Гонолулу (о дипкурьере Е. М. Климеке). - Дипкурьеры. Очерки о первых советских дипломатических курьерах. М., 1970, с. 201 - 204.
      6. Петров В. И. Мятежное сердце Азии. Синьцзян: краткая история народных движений и воспоминания. М., 2003, с. 304.
      7. См., например: Р. К ликвидации Бакича. - Красная Армия на Востоке, Иркутск, 1922, N 6, апрель, с. 45.
      8. Хинштейн А.[Е.], Жадобин А.[Т.], Марковчин В.[В.] Указ. соч., с. 8.
      9. Личность и деятельность А. П. Воробчука и обстоятельства убийства атамана А. И. Дутова. - Bakhmeteff Archive of Russian and East European History and Culture, Vorobchuk Papers, Box 3, Subject Files.
      10. Тибекин П., Кульбаев С. Непозволительные домыслы и смещения. - Простор, Алма-Ата, 1965, N 6, с. 108.
      11. Ени. Смерть Атамана Дутова (по личным воспоминаниям офицера Личного отряда Атамана). - Государственный архив РФ (далее - ГА РФ), ф. Р-5873, оп. 1, д. 8, л. 144.
      12. Личность и деятельность А. П. Воробчука и обстоятельства убийства атамана А. И. Дутова.
      13. Загорский А.[П.] К истории атамана А. И. Дутова. - Оренбургский казак. Сан-Франциско, 1952, с. 18.
      14. Сведений об этом офицере обнаружить не удалось, впрочем известен надворный советник Султан Аблайханов, находившийся в начале 1921 г. в Западном Китае. - ГА РФ, ф. Р-5873, оп. 1, д. 7, л. 23.
      15. Василенко Г. Хранитель истории. Из книги "Крик безмолвия". - Кубань, 1993, N 9 - 10, с. 77 - 78.
      16. Там же, с. 78.
      17. Тому, что имя Чанышева оказалось "оклеветанным" и на самом деле он даже изначально не был контрреволюционером, а являлся молодым коммунистом, был посвящен ряд публикаций в советских журналах: Тибекин П., Кульбаев С. Указ. соч., с. 107 - 109; Вахидов Х. Еще раз об искажении исторических фактов. - Простор, 1966, N 10, с. 118 - 119.
      18. Милованов Н. Касымхан Чанышев. - Незримый фронт. 1917 - 1967. Алма-Ата, 1967, с. 54.
      19. Загорский А.[П.] Указ. соч., с. 17 - 19.
      20. Цит. по: Милованов Н. Указ. соч., с. 57.
      21. Арипов Р. А., Мильштейн Н. Я. Указ. соч., с. 117; Хинштейн А.[Е.], Жадобин А.[Т.], Марковчин В.[В.] Указ. соч., с. 9; Марковчин В. В. Указ. соч., с. 104. В квадратных скобках текст, приведенный в книге Марковчина.
      22. Жертвы политического террора в СССР. Компакт-диск, 3-е изд., перераб. и доп. М., 2004.
      23. Арипов Р. А., Мильштейн Н. Я. Указ. соч., с. 117.
      24. Цит. по: Альтов В. Расплата. - Урал, 1971, N 5, с. 109.
      25. Российский государственный военный архив (далее - РГВА), ф. 110, оп. 7, д. 53, л. 7.
      26. РГВА, ф. 6, оп. 10, д. 297, л. 35.
      27. Архив департамента Комитета национальной безопасности республики Казахстан по г. Алматы (далее - АДКНБ РК), производство 1921 г., д. 013225. По некоторым данным был арестован и родной брат Чанышева Абас, также принимавший участие в спецоперации. - Хинштейн А.[Е.] Подземелья Лубянки. М., 2005, с. 65.
      28. АДКНБ РК, производство 1938 г., д. 07899, л. 186.
      29. Ранее утверждалось, что группа выступила в Китай почти сразу после ареста (в середине января 1921 г.). Здесь была главная нестыковка всех версий, на которую никто из исследователей почему-то не обращал внимания. Если группа выступила в новый рейд практически сразу после ареста и угрозы расстрела Чанышева и его взятых в заложники родственников, то как она могла добраться до Суйдина лишь ко 2 февраля, при том что все расстояние преодолевалось за несколько часов!
      30. Милованов Н. Указ. соч., с. 64, 66; Марковчин В. В. Указ. соч., с. 122.
      31. Альтов В. Рейд за кордон. - Советская Россия, 02.X.1971, с. 4.
      32. ГА РФ, ф. Р-6343, оп. 1, д. 277, л. 22; Н. Т. Атаман Дутов. - Казачьи Думы, София, 1922, N 13, с. 1; Архив епископа Ханькоуского Ионы (Покровского). - Проблемы истории Русского зарубежья: материалы и исследования, вып. 1. М., 2005, с. 319.
      33. Акулинин И.[Г.] Атаман Дутов. К годовщине его смерти. - Возрождение, Париж, 06.11.1928, N 979, с. 2.
      34. Оренбуржец. Светлой памяти атамана А. И. Дутова. - ГА РФ, ф. Р-5873, оп. 1, д. 9, л. 15.
      35. Там же.
      36. С. Н-н. Последний этап жизни и трагическая смерть атамана Дутова. - Оренбургский казак. Харбин, 1937, с. 91 - 94.
      37. ГА РФ, ф. Р-5873, оп. 1, д. 2, л. 20.
      38. Ени. Указ. соч. - ГА РФ, ф. Р-5873, оп. 1, д. 8, л. 143об. - 144об.
      39. Синдзянский. Как погиб Атаман Дутов (записки конвойца). - Луч Азии, Харбин, 1936, N 20/4, апрель, с. 9.
      40. Etherton P. T. In the Heart of Asia. London, 1925, p. 197.
      41. Шалагинов В.[К.] Последние. Новосибирск, 1973, с. 105.
      42. Гуламов К. Крах атаманов. Ташкент, 1970, с. 91.
      43. После этой фразы по другой версии следует: "Готовы". - Арипов Р. А., Мильштейн Н. Я. Указ. соч., с. 118.
      44. После этой фразы по другой версии следует: "Тогда и мы спать не будем. Ваш Чанышев". - Там же.
      45. По другой версии такой фразы не было. - Там же.
      46. Альтов В. Рейд за кордон, с. 4.
      47. Цит. по: Хинштейн А.[Е.], Жадобин А.[Т.], Марковчин В.[В.] Указ. соч., с. 9.
      48. Загорский А.[П.] Указ. соч., с. 19.
      49. Софронова Е. И. Где ты, моя Родина? М., 1999, с. 23.
      50. Цит. по: Хинштейн А.[Е.] Указ. соч., с. 64.
      51. Цит. по: Хинштейн А.[Е.], Жадобин А.[Т.], Марковчин В.[В.] Указ. соч., с. 9.
      52. ГА РФ, ф. Р-5873, оп. 1, д. 7, л. 2об.
      53. Там же, л. 3.
      54. Там же, л. 3 - 3об.
      55. Василенко Г. Указ. соч., с. 81.
      56. АДКНБ РК, производство 1921 г., д. 013 225.
      57. Василенко Г. Указ. соч., с. 81.
      58. Гуламов К. Указ. соч., с. 92.
      59. Цит. по: Марковчин В. В. Указ. соч., с. 38.
    • Ищенко А. С. Византийское наследие Владимира Мономаха
      By Saygo
      Ищенко А. С. Византийское наследие Владимира Мономаха // Вопросы истории. - 2017. - № 5. - С. 74-90.
      В публикации рассматриваются многообразные связи великого киевского князя Владимира Мономаха с Византией в контексте идеи византийского наследия в русской общественно-политической мысли XV—XVI веков. Анализируется родство князя по материнской линии с византийским императорским домом, данные письменных и вещественных источников о близости Владимира Всеволодовича к византийскому обществу и культуре, его политические и военные взаимоотношения с Империей. Делается вывод о том, что именно во многом благодаря этим связям, переосмысленным в исторической памяти, Владимир Мономах и был избран на роль символа российской монархической власти, равной по статусу власти византийских императоров.
      Владимир Всеволодович Мономах — один из наиболее известных древнерусских правителей, вошедший в историческую память в качестве объединителя княжеского рода, остановившего усобицы, и последовательного борца с половцами, начавшего целенаправленное наступление на Степь. При этом в ряду других русских князей он выделялся не только своей неутомимой деятельностью во благо Русской земли, как это живописали небеспристрастные к нему летописцы, но и своим происхождением — родством с византийским императорским домом, сыгравшим на рубеже XV—XVI вв. далеко не последнюю роль в трансформации образа князя в династический и самодержавный символ.
      Несмотря на то, что Владимиру Мономаху посвящена обширная литература, в которой рассматриваются, в том числе, и его связи с Византией, вопрос о влиянии этих связей на превращение данного князя в символическую фигуру российской исторической памяти до сих пор не ставился. Между тем, для адекватного понимания места Владимира Мономаха в отечественной исторической памяти он имеет первостепенное значение.
      Согласно сообщению «Повести временных лет» (ПВЛ), помещенному под 1053 г., матерью Владимира Мономаха была греческая царевна: «У Всеволода родися сынъ, и нарече имя ему Володимеръ от царице грькыне»1. Свое необычное происхождение подчеркивал и сам князь. Начиная «Поучение» детям, написанное, вероятно, не без греческого литературного влияния, он счел необходимым сообщить: «Азъ худый дедомъ своимъ Ярославомъ, благославленнымъ, славнымъ, нареченый въ крещении Василий, русьскымь именемь Володимиръ, отцемь възлюбленымь и матерью своею Мьномахы...»2 Супругой Всеволода и матерью его первенца, будущего знаменитого князя Владимира Всеволодовича, стала царевна из дома правящего императора Константина IX Мономаха. Однако подобная интитуляция с указанием своего происхождения по женской линии, в сущности, противоречила традициям, ибо, как справедливо подметил А. П. Толочко, «именами женщин в древнерусской письменности всегда пренебрегали, называя их по имени мужа или сына»3. Но тут случай особый — прослеживаемая в нем тенденция возведения своей родословной от рода византийских императоров возвеличивала власть и статус Владимира, выделяла его среди прочих Рюриковичей4. Ради утверждения своего превосходства на Руси можно было, таким образом, пойти и на нарушение принятых традиций. В этой связи, однако, следовало бы ожидать весьма частого именования в летописи Владимира Всеволодовича Мономахом. Но в ПВЛ,‘ не считая помещенного под 1096 г. в Лаврентьевском ее списке «Поучения», он именуется практически всегда только как Владимир. Упоминание о его родовом прозвании встречаем лишь в продолжении ПВЛ по Ипатьевскому списку (под 1111, 1113 и 1115 гг.), помещенной далее в нем Киевской (под 1125, 1140, 1193 гг.) и Галицко-Волынской летописях (под 1201 г.), а также летописи Лаврентьевской (под 1177 г.), ряде поздних летописей и других позднесредневековых документов. Однако использование Владимиром Всеволодовичем антропонима Мономах — аргумента принадлежности к императорскому роду Мономахов — известно не только из «Поучения» князя, а учитывая, что последнее было включено в летопись достаточно поздно5, то и не столько из него.
      Самым надежным подтверждением прижизненного наименования Владимира Всеволодовича Мономахом является найденная в Новгороде в 1960 г. свинцовая печать с изображением св. Василия Кесарийского, в честь которого он был крещен, и греческой надписью: «печать Василия, благороднейшего архонта Руси, Мономаха»6. Известны и другие печати, атрибутируемые Владимиру Всеволодовичу, на которых изображение св. Василия сопровождается русской надписью «Господи, помози рабу своему Василию» или «Господи, помози рабу своему Василию, князю русьскому»7. В результате сопоставления этих печатей В. Л. Янин пришел к выводу, что печать с греческой легендой и родовым прозванием князя, скорее всего, относится к более раннему периоду его деятельности (например, к 1070-м гг.). На позднейших печатях греческие легенды сменяются русскими8. Так или иначе, но именно первый из этих типов печатей представляет наибольший интерес. Благодаря ему можно судить не только о прижизненном наименовании князя Мономахом, но и считать это наименование официальным. Данный тип интересен и тем, что в нем использован редкий в русской сфрагистике греческий титул князя архонт и еще более редкий для Руси византийский же титул «благороднейший», отражающий, согласно Янину и Г. Г. Литаврину, «генетическую связь линии Владимира Всеволодовича с византийским императорским домом, родство, которым Мономашичи гордились»9. Такая титулатура демонстрирует стремление князя выделиться.
      Превосходство Мономаха благодаря рождению внушал князю и митрополит Никифор, для которого он был «добляя глава наша и всей христолюбивей земли», потому что его «Богь издалеча проразуме и предьповедъ, егоже изъ утробы освяти и помазавъ, оть царьские и княжьские крови смесивъ, его же благочестие въспита... И тьи (Владимир. — А. И.) есть истинный икъунникь (копия, точное изображение подлинника. — А. И.) царьское и княжеское икуны»10. Судя по этим, адресованным князю, посланиям, а также по помещенной в одном из них яркой характеристике личностных качеств Владимира, между ним и митрополитом-греком установились довольно теплые и дружеские отношения11. Этому, очевидно, не в последнюю очередь способствовало византийское происхождение князя. Неслучайно, анализируя адресованные ему послания митрополита Никифора, Д. Оболенский пришел к выводу о «близости Владимира к византийскому обществу и его интеллектуальному миру»12. Если это так, то рассматривавшаяся выше печать Владимира на греческой надписи которой он назван Мономахом, является свидетельством не только его амбиций, стремления подчеркнуть свою исключительность в ряду других князей, но и материнского воспитания в духе византийских культурных традиций, связи с византийской родиной матери.
      Эта же связь Мономаха, по словам Г. В. Вернадского, проявилась и «в поддержке грекофильских тенденций в русской Церкви, за что его порицают некоторые... русские историки националистического духа»13. Среди последних Вернадский очевидно не в последнюю очередь имел в виду такого крупного историка первой половины XX в., как М. Д. Приселков. В борьбе на территории Руси грекофильской и национальной тенденций в развитии церкви, представленных соответственно митрополитами, ставившимися из греков и Киево-Печерским монастырем, Мономах, по его мнению, только прикрывался «национализмом», а на деле был сторонником грекофильской ориентации14. Подмечая некоторую противоречивость и «раздвоенность» натуры Владимира, Приселков в этой связи видел действительность, которая была вовсе «не русского происхождения: перед нами портрет или, вернее, копия с обычного типа византийского изделия»15. Впрочем «грекофилизм» Мономаха, по мнению ряда исследователей, во многом являлся мнимым16.
      Более убедительно связь с Византией, помимо свинцовых печатей, может быть прослежена на двух других «материальных» примерах. Первый из них — так называемая Черниговская гривна — датируемый концом XI в., найденный в 1821 г. около Чернигова золотой амулет-змеевик, который носили на груди для защиты от всяких бед и болезней. На его лицевой стороне изображена фигура архангела Михаила в рост, с тяжелыми длинными крыльями, с жезлом-лабаром (или рипидой) в правой руке и с державой в левой. Вокруг этого изображения помещается надпись на греческом языке, представляющая начало «трисвятой песни» (Исайя, 6,3). На оборотной стороне — поясное изображение женщины с отходящими в разные стороны змеями, от чего и происходит название амулета. Эта медузоподобная женщина окружена двумя концентрическими надписями: греческой, представляющей собой заговор против духа болезни («истеры») и славянской: «Господи, помози рабу своему Василию. Аминь»17. Целый ряд соображений указывает на то, что именно Владимир Мономах был владельцем данной золотой филактерии, вероятно, потерянной им во время странствий18. Где бы ни был отлит для него этот роскошный амулет, в Византии или на Руси, он, по справедливой оценке А. С. Орлова, отражает «именно национальное греческое исповедание, представляющее собою синкретизм античного язычества и восточного христианства»19.
      Другим примером связи Владимира с Византией может служить фресковая живопись Софии Киевской. Вероятно, именно в годы его княжения в Киеве был выполнен ряд росписей на стенах и сводах двух башенных лестниц, ведущих на хоры, где во время богослужения находились князь и его семья. На этих росписях помещались изображения византийских придворных церемоний: разнообразные игры на константинопольском ипподроме, дворец Кафизмы, откуда император и его приближенные смотрели на игры и соревнования, фигура самого императора в окружении придворных, сцены охоты20. Занесенная в Киев из Византии, эта тематика использовалась, по оценке В. Н. Лазарева, «для прославления великокняжеской власти. И когда киевские князья подымались по лестнице на хоры и видели изображения многочисленных цирковых сцен, то последние ассоциировались не столько с византийскими василевсами, сколько с понятием власти как таковой»21. Перед нами, очевидно, стремление с помощью изобразительного искусства приблизить Киев к Константинополю, уподобить его этой столице мира и Новому Иерусалиму22. О запечатленных же в искусстве сценах, как предполагают некоторые историки, художникам — если они были русскими — могла рассказать мать Владимира Мономаха23. Последнее, впрочем, если согласиться с тем, что рассмотренные росписи были сделаны в годы княжения Владимира Мономаха в Киеве, маловероятно, ибо она умерла явно задолго до этого времени. Однако, в любом случае, отрицать ее роль в изготовлении внутреннего убранства Софийского собора было бы опрометчиво. С ее появлением на Руси, куда она приехала не одна, а с двором, пусть и небольшим24, византийское культурное влияние не могло не стать более заметным. Должны были оживиться и культурные контакты Киева с Византией25. Но все это предположения.
      С чем же трудно поспорить, так это с ролью матери в воспитании Владимира, которого она вместе с мужем нарекла «Мономахом» — именем, согласно средневековым представлениям, определявшим судьбу человека, его ориентацию на ту или иную систему ценностей26. По заключению современных исследователей, этот «князь, с присущим ему примерным правоверием, сформировался как личность под влиянием матери вопреки далеко не во всем христианской обстановке двора»27. Вероятно, матери Владимир обязан и знанием греческого языка, на котором она говорила «и который, конечно, входил в число тех “пяти”, которыми владел (его. — А. И.) отец»28. Выше уже упоминалось, что написанное Владимиром «Поучение» несет на себе среди прочего и следы греческого литературного влияния: в нем присутствуют ссылки на труды таких византийских богословов как Василий Великий, Иоанн Экзарх, Ксенофонт и др. Согласно предположению Л. Е. Морозовой, с этими произведениями его познакомила мать, получившая в Византии хорошее образование и пристрастившая к чтению книг не только сына, но и мужа29.
      К сожалению, кем именно доводилась императору Константину Мономаху мать Владимира Всеволодовича доподлинно не известно. В ПВЛ, как отмечалось выше, она была названа «царицей грекиней», что указывает лишь на ее родство с византийским императором. О степени же этого родства становится известно только из некоторых поздних летописей, сообщающих, что мать Владимира была дочерью Константина Мономаха. На это, в частности, указывают Тверской сборник и Густынская летопись. В первом запись под 1054 г. дополнена следующими сведениями: «Родися Всеволоду Ярославичу сынъ от царици грекини Манамахы, и наречень бысть Владимерь Манамах, деднимъ прозвищемь; бе бо за Всеволодомъ дщи греческаго царя Костантина Манамаха»30. В Густынской летописи запись читается после сообщения о походе русских на Царьград под 1043 г.: «по трех же летехъ смирися Ярославъ со Греки и поят дщерь у Констанътина Мономаха царя Греческого, за сына своего Всеволода»31. Дочерью Константина Мономаха супруга Всеволода называлась и в одном из синодиков киевского Выдубицкого монастыря. По предположению В. Г. Брюсовой, источником всех этих дополнительных о ней сведений могли послужить древнейшие южнорусские летописи32. Однако более вероятно, что все эти сведения являются интерпретацией информации первоисточников, их модернизацией, органично вписывавшейся в концепцию русско-византийских отношений конца XV — начала XVI века.
      Представление о матери Владимира Мономаха как о дочери Константина IX некритически было воспринято большинством историков и даже отразилось в переводе академического издания ПВЛ, согласно которому Владимир «родился... от дочери царской, гречанки»33. Между тем, имеют место обстоятельства, не позволяющие безоговорочно с этим согласиться. Главное из них — это молчание византийских источников. Последние, как заметили Янин и Литаврин, «не содержат решительно никаких указаний на брак представительницы византийского рода Мономахов с сыном киевского князя»34. Ничего не известно из византийских документов и о существовании дочери Константина, хотя история его жизни и эротических приключений, благодаря Михаилу Пселлу, достаточно хорошо известна. Несмотря на это, изучив содержащиеся у византийских хронистов сведения о родственниках Константина IX, Янин и Литаврин пришли к выводу, согласно которому «наиболее правдоподобным остается допущение, что мать Владимира была родной дочерью императора» от его второго брака, который «продолжался примерно между 1025 и 1033 гг.», то есть до восшествия на престол35. При этом исследователями было высказано предположение, что она носила имя Мария. Основанием к этому послужило сходство в надписях публикуемой ими печати Владимира с печатью «архонтиссы Марии». Изображение на печати Марии Андрея Первозванного позволяет, по мнению авторов, видеть в этом изображении патрона ее супруга. Поскольку христианское имя Андрей имел Всеволод Ярославич, наиболее вероятным является предположение, что архонтисса Мария и есть жена Всеволода (Андрея) Ярославича36.
      Будучи обстоятельно аргументированной, эта гипотеза получила поддержку и других исследователей, в том числе и зарубежных. Полностью присоединился к ней, признав ее вполне убедительной, А. В. Соловьёв37. Склоняется к ней и биограф Владимира Мономаха А. Ю. Карпов, не исключающий, вместе с тем, что эта «будущая жена Всеволода Ярославича была незаконнорожденной дочерью Константина Мономаха от его любовницы Склирены (племянницы его второй жены), с которой Константин находился в длительной связи по крайней мере с начала 30-х годов XI века и которую, став императором, он ввел во дворец с почетным титулом севасты»38.
      Точка зрения, согласно которой дочь Константина Мономаха, ставшую супругой Всеволода Ярославича, звали Марией, является, однако, не единственной. Существуют и другие версии, опирающиеся на устные или письменные источники. Так, в местных смоленских преданиях о перенесении иконы Смоленской Божией Матери из Константинополя на Русь мать Владимира, дочь императора Константина Мономаха, именуется Анной; в синодике киевского Выдубицкого монастыря — Анастасией39; в помяннике из Киево-Печерского патерика в редакции Иосифа Тризны (1647—1656) — Ефросинией40. Но все эти известия весьма позднего происхождения и в отличие от гипотезы Янина и Литаврина не вызывают у исследователей большого доверия. В упомянутом устном предании, скорее всего, отразилось имя царицы Анны, супруги князя Владимира Святого, ибо в некоторых записях смоленского предания речь идет именно о ней41. В сообщениях же Выдубицкого синодика и помянника Иосифа Тризны, как справедливо подметил А. Ю. Карпов, «вызывает сомнение, прежде всего, тот факт, что Анастасия или Ефросиния названа здесь матерью как Владимира, так и его младшего брата Ростислава, что в любом случае неверно, ибо брат Владимира Ростислав появился на свет во втором браке своего отца. Соответственно речь может идти о второй супруге Всеволода Ярославича — мачехе, но не матери Мономаха»42. Справедливости ради следует отметить, что высказывались аргументы и против отождествления матери Владимира с «архонтиссой Марией». Надпись «Мономах» на рассматривавшейся выше печати, как заметил А. Каждан, «далеко не очевидна; ее намного логичнее было бы прочитать “Монах”, т.е. монахиня. Она могла быть монахиней в монастыре святого апостола Андрея Первозванного, а не супругой Андрея-Всеволода. И, наконец, Мария, не интерпретируется как архонтисса “из России”, а просто как “очень благородная архонтисса”. В этом случае, печать теряет связь с загадочной женой Всеволода»43. Нельзя, наконец, не признать, что «решение вопроса о происхождении супруги Всеволода по данным сфрагистики имеет силу лишь косвенного доказательства»44.
      Сомневаться в том, что эта на деле неизвестная по имени супруга Всеволода была дочерью императора Константина IX, позволяет не только молчание о ней византийских источников, вообще не знающих его дочерей, но и некоторые другие причины. С такой же степенью достоверности можно утверждать, что выданная замуж на Русь принцесса была, скажем, племянницей императора, как это допускал, например, В. В. Мошин. Однако более вероятным представляется ее еще более отдаленное с ним родство. В пользу этого могут свидетельствовать уже сами обстоятельства заключения брака Всеволода Ярославича и представительницы византийского дома. Судя по всему, этот брак был заключен между 1046 и 1052 гг., закрепив, как полагают, мир между Русью и Византией после неудачного похода в 1043 г. на Царьград русского войска во главе со старшим сыном Ярослава Мудрого Владимиром45. В этой ситуации женитьба четвертого сына киевского князя, имевшего в то время незначительные шансы когда-либо занять отцовский престол, на родной дочери византийского императора (притом единственной), выглядит малообъяснимой. Встречающиеся в историографии утверждения о подготовке Руси к новой войне, сколачивании ею широкой антивизантийской коалиции и т.п., призванные объяснить столь крупную со стороны империи уступку, не убеждают46. Общеизвестно, что византийцы вообще очень осторожно относились к заключению подобных династических браков и если соглашались на них, то только в исключительных случаях, будучи вынуждены так поступить из-за военных успехов варваров. Так, Владимиру Святому, чтобы добиться обещанной ему за помощь в подавлении восстания Варды Фоки руки сестры императора Василия II Анны, пришлось, ни много, ни мало, захватить Корсунь47. В данном же случае произошло обратное: в 1043 г. победительницей оказалась Византия, и ей тогда ничто не угрожало. Как бы то ни было, в конечном счете, приходится согласиться с А. Кажданом: мы не знаем, кем конкретно была супруга Всеволода. Более разумно пред­положить, что он «был женат на даме из рода Мономахов, родственнице Константина IX»48. С уверенностью можно только утверждать, что она не была «порфирородной» — то есть рожденной в Порфире, особом покое императорского дворца, где имели счастье появляться на свет лишь дети правящего в то время императора.
      Что касается византийских связей самого Владимира Мономаха, то нельзя забывать, что, несмотря на свое происхождение и воспитание матери-гречанки, носительницы богатых христианских традиций, он был именно русским князем, выросшим и сформировавшимся в условиях древнерусских реалий с характерными для нее дофеодальными пережитками в княжеской среде49. «Хотя и текла в жилах у Мономаха греческая кровь, — пишут современные исследователи, — сердцем и помыслами он был привязан к судьбам Русской земли, и этим пронизана каждая строчка княжеских произведений»50. Несмотря на определенную близость византийской культуре, копирование из Византии ряда идей и представлений о власти, претензий Владимира на политическое равенство с византийскими императорами не просматривается51. Его «благородство», как заметил В. Я. Петрухин, «не заставляет его следовать тому репрезентативному образцу, который являл василевс на престоле — символ незыблемости божественной императорской власти. Скорее, князь походил на сменивших Мономахов деятельных Комнинов» или, как подметили С. Франклин и Д. Шепард, «его старшего современника, византийского военачальника Кекавмена». Но еще уместнее, по мнению упомянутых исследователей, будет «представить, что, отправляясь в путешествие с Мономахом, мы оказываемся на одном коне с его прапрадедом Святославом»52. «Бодрость» и «подвижность» Мономаха, определялись тем самым «не просто его деятельным характером, но и спецификой княжеской власти на Руси»53, реалиями русской жизни. Скорее всего, именно этими реалиями, а не византийской традицией он руководствовался, когда в 1117 г. вывел из Новгорода своего старшего сына Мстислава и посадил его в близком к Киеву Белгороде54. Хотя эти действия и напоминают «византийский императорский обычай назначать себе при жизни соправителя-наследника»55, сходство это, пожалуй, более внешнее. Очевидно и то, что Владимир не был таким уж грекофилом по убеждениям, как иногда склонны считать. По верному наблюдению М. Б. Свердлова, он демонстрировал свою открытость в политическом и культурном взаимодействии с западноевропейскими странами. Причем, «династические западноевропейские связи его княжеской ветви явно преобладали над генеалогическим происхождением по материнской линии от византийского императорского дома. Сам он (то есть Владимир. — А. И.) был женат на английской принцессе Гиде, дочери Харальда Годвинсона. Его старший сын, новгородский князь Мстислав, имел также скандинавское имя Харальд. Женат он был на дочери шведского короля Инга Стейнкельсона. Дочь Владимира Евфимия была замужем за венгерским королем Кальманом. Сестра Мономаха Евпраксия Всеволодовна выдана замуж за саксонского маркграфа Генриха Длинного, а после его смерти — за императора Священной Римской империи Генриха IV»56. Уникальность фигуры Владимира Мономаха, по-видимому, отчасти и объясняется его близостью как византийской, так и западноевропейской культуре. И все же нельзя забывать, что именно родство с византийскими императорами, а не владетельными домами Западной Европы, делало его «особенным» среди других русских князей.
      Тому же, что отношение Владимира к Византии не было таким уж однозначным, вероятно, в немалой степени способствовало столкновение интересов этих двух стран. О политических отношениях Мономаха с Византийской империей известно, впрочем, на удивление немного. Очевидно, они «оставались спокойными и мирными вплоть до 1116 г., когда в Подунавье вспыхнули военные действия между империей и Русью. Обострение соперничества Владимира Мономаха с Алексеем I Комниным в Крыму привело к тому, что русский князь решил использовать против императора его политического противника»57 — появившегося в Византии в конце XI столетия человека, выдававшего себя за Льва, сына императора Романа IV Диогена. По сообщению Анны Комниной, он был самозванцем, происходившим «из низов»58, однако Владимир Мономах признал его за подлинного Льва Диогена и даже выдал за него дочь Марицу (Марию)59. При явной поддержке тестя этот «Леонь царевичь», как сообщает под 1116 г. ПВЛ, «иде... на куръ от Олексия царя, и вдася городовъ ему дунайскыхъ неколко», но в Дристре он был убит двумя «сарацинами», подосланными императором60. Для Мономаха, однако, захваченные земли уже были своими. Для юридического и идеологического обоснования этого, по мнению А. П. Толочко, в Константинополе были предприняты специальные меры, результатом чего стало открытие договоров Руси с Византией, последний из которых, заключенный в 971 г. в «Доростоле» Святославом Игоревичем, и создавал такой прецедент61. Поэтому, чтобы закрепить за собой дунайские города, Владимир послал на Дунай Ивана Войтишича, и тот посадил там киевских посадников. Затем на Дунай с воеводой Фомой Ратиборичем ходил сын Мономаха Вячеслав, но когда они пришли к Дристру, то «не въспевше ничто же, воротишася»62. Таким образом, предпринятая Владимиром Мономахом попытка овладеть ключевым городом в Нижнем Подунавье, когда-то уже бывшим во владении русских князей, окончилась неудачей. Как и весь нижнедунайский регион, Дристр остался за Византией.
      В историографии существуют две противоположные оценки этого конфликта. Чаще всего о нем писали как о «небольшом столкновении», «неожиданном», стоящем «особняком»63. С такой трактовкой, однако, не согласился А. А. Горский. По его мнению, «за скупыми строками летописного сообщения стоит политическое наступление Владимира Мономаха на Византию. Максимальной целью киевского князя было посажение своего ставленника на византийский престол с последующим закреплением его за своими потомками, минимальной — установление контроля над Нижним Подунавьем и, возможно, восстановление здесь Болгарского царства под эгидой Руси»64. Вряд ли, конечно, Владимир мог ставить перед собой столь амбициозную и труднодостижимую задачу, как посажение на византийский трон своего ставленника. Наиболее реалистичным представляется, что его целью было завоевание устья Дуная, так как гибель «Леона Диогеновича» не заставила его отказаться от этих планов65. Вскоре после смерти императора Алексея Комнина (1118 г.) дружественные отношения с Империей были восстановлены, ив 1122 г. внучка Мономаха, дочь его старшего сына Мстислава, известная в историографии под именем Добродеи Мстиславны, вышла замуж за византийского «царевича» (как полагают исследователи, либо за племянника Алексея I, либо за одного из его внуков — Алексея или Андроника I66. Такое в практике русско-византийских отношений произошло впервые. Тогда же взамен умершего в апреле 1121 г. Никифора в Киев прибыл из Царьграда новый митрополит Никита67, привезший, как полагают, часть почитаемой христианской святыни — перст Иоанна Крестителя68.
      Это последнее, как подметил М. Д. Приселков, «явилось незаурядным, конечно, церковным торжеством и вызвано было желанием Греков выразить тем почет и уважение к Мономаху»69.
      Некоторые исследователи не без оснований усматривают в русско-византийском военном конфликте 1116 г. и последующем примирении истоки знаменитой легенды о походе на Византию самого Владимира Мономаха и получении им знаков царской власти70. Свидетельством в пользу этого может служить и наблюдение Б. Н. Флори по поводу упомянутого выше перенесения на Русь из Константинополя перста Иоанна Крестителя. Согласно выводу исследователя, уже во второй половине XII в. эта реликвия, находившаяся в одном из киевских монастырей, могла восприниматься как часть византийской коронационной регалии71. Впоследствии, однако, в послемонгольские времена сведения о персте святого исчезают из источников. Но память о византийском походе Мономаха и о получении им одной из реликвий Византийского царства должна была сохраниться72. Заметный вклад в ее переосмысление, наполнение актуальным идейным смыслом принадлежал, прежде всего, книжникам-историографам Московского царства, создавшим на рубеже XV—XVI вв. целый цикл легенд об истоках российского царства, которые теряются в ранней истории Киевской Руси. Особую актуальность в это время приобрела «византийская» составляющая древнего киевского наследия, чему способствовало как минимум два события. Первое из них — подписание православными патриархами в 1439 г. Ферраро-Флорентийской унии и признание тем самым верховенства Папы Римского, что было расценено Москвой как явное отступление от идеалов православия. И вто­рое — падение в 1453 г. Константинополя — православной столицы мира, Нового Иерусалима и второго Рима — под ударами османского султана Мехмеда II Завоевателя73. В глазах древнерусских книжников все это означало, что Московская Русь остается единственным православным государством, новым Иерусалимом и последним, «третьим Римом», а московские великие князья становятся прямыми наследниками власти византийских императоров74. Однако для обоснования своего нового статуса они нуждались в исторических прецедентах, в связи с чем и вспомнили о Владимире Мономахе, который не только воевал с Византией, но и сам являлся наполовину греком, носившим греческое же имя — Мономах, а, следовательно, был идеальным персонажем для мифопоэтического творчества подобного рода.
      В созданном русскими книжниками целом цикле сочинений, объединяемых общим названием «Сказание о князьях владимирских», Владимир Всеволодович, будучи одним из прародителей московских правителей, предстал как грозный воитель цареградских владений. Напугав своей силой Царьград, он получил из рук византийского императора знаки царского достоинства — «венец», то есть корону (знаменитую «шапку Мономаха») и другие царские дары, которыми затем был венчан специально для этого прибывшим из Константинополя в Киев посольством75. Примечательно при этом, что в роли столь щедрого дарителя выступил не его современник, император Алексей Комнин, имя которого появляется только в поздних переделках «Сказания»76, а Константин Мономах — его родственник по матери, умерший, когда Владимиру было всего около двух лет от роду. Уже в силу этого последнего обстоятельства он не мог с ним воевать и обмениваться дарами. Но такие нюансы не имели значения, поскольку, как заметил еще В. О. Ключевский, «тогда мыслили не идеями, а образами, символами, обрядами, легендами» и к прошлому «обращались не для объяснения явлений настоящего, а для оправдания текущих интересов, подыскивали примеры для собственных притязаний»77. Помимо родственных связей и идентичности прозвищ князя и императора, вероятно, сыграл свою роль и тот факт, что на Руси действительно были известны дары Константина Мономаха (среди них Малый Сион Новгородского Софийского собора и Смоленская икона Божьей Матери Одигитрия, поднесенная, по преданию, Владимиром Мономахом смоленской церкви Пресвятой Богородицы)78. Но, как и в случае с символикой перста Иоанна Крестителя, все эти связи и дары были существенным образом переосмыслены. Последние — отождествлены с вещами, которые являлись родовыми реликвиями московских великих князей, хранившимися в их казне, по крайней мере, с середины XIV в.79, а генеалогическое родство — подменено политическим. «И от того времени, — читаем в «Сказании о князьях владимирских», — князь великий Владимир Всеволодич наречеся Манамах, царь Великиа Русия»80. Именно поэтому царями являются и его потомки — великие князья владимирские и московские, венчающиеся тем же самым венцом, который якобы Владимиру прислал император Константин Мономах. Так, московским правителям было дано обоснование их притязаний на царский титул и особое место в «содружестве» европейских государств.
      Многообразные связи Владимира Мономаха с Византией — генеалогические, культурные, политические и пр. сыграли, таким образом, весьма существенную роль в формировании и эволюции его мифологизированного образа. Очевидно, что не в последнюю очередь именно благодаря этим связям, их осмыслению в общественно-политической мысли Древней Руси и Московского царства, фигура этого князя и заняла столь заметное место в русской исторической памяти.
      Примечания
      1. Повесть временных лет (ПВЛ). СПб. 2007, с. 70.
      2. Там же, с. 98.
      3. ТОЛОЧКО А.П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология. Киев. 1992, с. 113.
      4. ПЛОТНИКОВА О.А. Легитимизация власти на этапе становления и укрепления династии русских князей. Ср.: ВАЛЕЕВА Г.К. О родовом прозвании Владимира Всеволодовича Мономаха. — Вопросы ономастики. Межвузовский сборник научных трудов. Свердловск. 198, с. 121.
      5. ВОРОНИН Н.Н. О времени и месте включения в летопись сочинений Владимира Мономаха. — Историко-археологический сборник в честь А.В. Арциховского. М. 1962, с. 265—271; ГОРСКИЙ А.А. К вопросу о судьбе произведений Владимира Мономаха. В кн.: Неисчерпаемость источника. К 70-летию В.А. Кучкина. М. 2005, с. 117-123.
      6. ЯНИН В.Л., ЛИТАВРИН Г.Г. Новые материалы о происхождении Владимира Мономаха. Историко-археологический сборник. А.В. Арциховскому к 60-летию. М. 1962, с. 205; ЯНИН В.Л. Актовые печати Древней Руси X—XV вв. Т. I. М. 1970, с. 16, 170, 251.
      7. ЯНИН В.Л., ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 211; ЯНИН В.Л. Ук. соч., с. 30, 70, 252; ПУЦКО В.Г. Вислая печать Владимира Мономаха. В кн.: Нумизматика и сфрагистика. Киев. 1974, с. 96—99.
      8. ЯНИН В.Л., ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 212; ЯНИН В.Л. Ук. соч., с. 70.
      9. ЯНИН В.Л., ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 217.
      10. ПОНЫРКО Н.В. Эпистолярное наследие Древней Руси. XI—XIII вв. Исследования, тексты, переводы. СПб. 1992, с. 67, 70—71; Послание Владимиру Мономаху о посте и воздержании чувств. В кн.: Послания митрополита Никифора. М. 2000, с. 59, 73—74. Не иначе как «благородный княже» обращался к Владимиру Мономаху митрополит Никифор и в своем послании о латинской вере. См.: ПОНЫРКО Н.В. Ук. соч., с. 71; Послание на латин. В кн.: Послания митрополита Никифора, с. 95.
      11. По мнению некоторых исследователей, митрополит Никифор стал даже одним из инициаторов приглашения Владимира Мономаха после смерти Святополка на киевский стол. См.: МАКАРОВ А.И., МИЛЬКОВ В.В., ПОЛЯНСКИЙ С.М. Древнерусская мысль в ее историческом развитии до Никифора. В кн.: Послания митрополита Никифора, с. 46; ГАЙДЕНКО П.И. Священная иерархия Древней Руси (XI—XIII вв.): зарисовки власти и повседневности. М. 2014, с. 61, 120; КАРПОВ А.Ю. Владимир Мономах. М. 2015, с. 290.
      12. ОБОЛЕНСКИЙ Д. Византийское содружество наций. Шесть византийских портретов. М., 1998, с. 483.
      13. ВЕРНАДСКИЙ Г.В. Киевская Русь. Тверь-М. 1996, с. 106.
      14. ПРИСЕЛКОВ М.Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси Х-ХII вв. СПб. 1913, с. 325-326.
      15. Там же, с. 331.
      16. ОРЛОВ А.С. Владимир Мономах. М.-Л. 1946, с. 58-62, 80; ХРУСТАЛЁВ Д.Г. Разыскания о Ефреме Переяславском. СПб. 2002, с. 256, 285. Некоторая переориентация интересов великокняжеского стола в сторону Византии, вероятно, имела место только в период вскоре после вокняжения Владимира Мономаха в Киеве. См.: ГАЙДЕНКО П.И. Ук. соч., с. 61.
      17. ОРЛОВ А.С. Ук. соч., с. 64; История культуры Древней Руси. Домонгольский период. Т. 2. М.-Л. 1951, с. 444-445; НИКОЛАЕВА Т.В., ЧЕРНЕЦОВ А.В. Древнерусские амулеты-змеевики. М. 1991, с. 49—51; КОТЛЯР Н.Ф. Золотая гривна Мономаха. — Родина. 2008, № 1, с. 31.
      18. ОБОЛЕНСКИЙ Д. Ук. соч., с. 484. По остроумному предположению Б.А. Рыбакова, князь потерял этот амулет во время одного из своих охотничьих единоборств, о которых он писал в своем «Поучении». См.: РЫБАКОВ Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII—XIII вв. М. 1982, с. 455. Ср.: КОТЛЯР Н.Ф. Ук. соч., с. 32.
      19. ОРЛОВ А.С. Ук. соч., с. 65. Подробнее об амулетах-змеевиках как свидетельстве «христианско-языческого двоеверия» см.: РЫБАКОВ Б.А. Язычество Древней Руси. М. 1987, с. 653—656. По мнению большинства исследователей, данная филактерия имеет русское происхождение. Однако по своим стилистическим особенностям она не находит близких соответствий в предшествующих и синхронных памятниках Древней Руси. Ближайшие к ней аналогии — в изображениях на рельефах пещерного храма во имя архистратига Михаила в Монте-Горгано (Сант-Анджело, Южная Италия). См.: ШЕВЧЕНКО Ю.Ю. Русские амулеты с образом архангела из пещерного храма Южной Италии времен норманнского завоевателя Роберта Гвискара. В кн.: Скандинавские чтения 2008 года. СПб. 2010, с. 40—45.
      20. ЛАЗАРЕВ В.Н. Древнерусские мозаики и фрески XI—XV вв. М. 1973, с. 107—115.
      21. Там же, с. 27. Ср.: ОБОЛЕНСКИЙ Д. Ук. соч., с. 485.
      22. О подобном восприятии Киева см.: ДАНИЛЕВСКИЙ И.Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX—XII вв.): Курс лекций. М. 1998, с. 355—368; РИЧКА В.М. «Київ — Другий Єрусалим» (з історії політичної думки та ідеології середньовічної Русі). Юіїв. 2005. Примечательно, что идею столичности Киева Владимир Мономах проводил и в летописании. По наблюдению А.П. Толочко, согласно ПВЛ, среди русских князей он был даже первым, кто ее высказывал. См.: ТОЛОЧКО А.П. Ук. соч., с 108—109. Заслуживает в этой же связи внимания и связываемое им с именем Мономаха сказание о построении Успенского собора Печерского монастыря (зафиксировано в Киево-Печерском патерике), главным идейным содержанием которого стало представление о небесном патронате Богоматери над столицей Руси, повторяющее византийский культ Богоматери Влахернитиссы, покровительницы Константинополя. См.: Там же, с. 114—121. Эту идею небесного заступничества Богородицы, на которую обратил внимание В.М. Рычка, отражает также помещенная в ПВЛ под 1096 г. Молитва, которой завершается «Поучение» Владимира Мономаха. См.: РИЧКА В.М. Ук. соч., с. 136. Наконец, некоторые исследователи называли Владимира Мономаха даже в качестве учредителя праздника Покрова Богородицы, на деле, скорее всего, учрежденного его внуком Андреем Боголюбским, которого есть основания подозревать и в авторстве приписываемой Мономаху упомянутой выше Молитвы. См.: ПЛЮХАНОВА М.Б. Сюжеты и символы Московского царства. СПб. 1995, с. 52— 61; ВОРОНИН Н.Н. Ук. соч., с. 269—271. Но как бы то ни было, особое почитание Владимиром Моцомахом Божией Матери, о чем свидетельствует строительство храмов в ее честь, несомненно.
      23. ОБОЛЕНСКИЙ Д. Ук. соч., с. 485.
      24. ДАНИЛЕВСКИЙ И.Н. Князья домонгольской Руси: «свои» или «чужие». — Родина. 2012, № 9, с. 113.
      25. МОРОЗОВА Л.Е. Великие и неизвестные женщины Древней Руси. М. 2009, с. 269, 283-284.
      26. СЕНДЕРОВИЧ С. Св. Владимир: к мифопоэзису. Т. 49. СПб. 1996, с. 300—313; ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006.
      27. БАРАНКОВА Г.С., МИЛЬКОВ В.В., ПОЛЯНСКИЙ С.М. Комментарии. В кн.: Послания митрополита Никифора, с. 86.
      28. КУЗЬМИН А.Г. Владимир Мономах. В кн.: Великие государственные деятели России. М. 1996, с. 49. В данном случае автор имеет в виду известие «Поучения» Владимира Мономаха: «отець мой, дома седя, изумеяше 5 языкъ, в томъ бо честь есть от инехъ земль». См.: ПВЛ, с. 102. Ученые до сих пор спорят, что это были за языки, единственно, в чем сходятся — Всеволод, безусловно, владел греческим языком. См.: ДАНИЛЕВСКИЙ И.Н. Князья домонгольской Руси: «свои» или «чужие», с. 114.
      29. МОРОЗОВА Л.Е. Ук. соч., с. 282.
      30. Тверской сборник. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 15. М. 2000, стлб. 151.
      31. Густынская летопись. ПСРЛ. Т. 40. СПб. 2003, с. 54.
      32. БРЮСОВА В.Г. К вопросу о происхождении Владимира Мономаха. В кн.: Византийский временник. Т. XXVIII. М. 1968, с. 134.
      33. ПВЛ, с. 207. В своих комментариях Д.С. Лихачёв, однако, был более осторожен, отметив лишь что «Всеволод Ярославич был женат на принцессе из дома Константина Мономаха». См.: Там же, с. 489.
      34. ЯНИН В.Л., ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 217.
      35. Там же, с. 221. Такую точку зрения «более вероятной» признавал и В.В. Мошин, вместе с тем, допускавший, что супругой Всеволода могла быть племянница Константина IX или, с меньшей вероятностью, его сестра. См.: МОШИН В.В. Русские на Афоне и русско-византийские отношения в XI—XII вв. В кн.: Из истории русской культуры. Т. II. Кн. 1. М. 2002, с. 323—324 (впервые: Byzantino slavica. Т. IX. Praha. 1947.). Дочерью императрицы Зои она, во всяком случае, не могла быть, так как на момент свадьбы с Константином Зое было уже 64 года.
      36. ЯНИН В.Л., ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 212-217; ЯНИН В.Л. Ук. соч., с. 17-19.
      37. SOLOVIEV A.V. Marie, fille de Constantin IX Monomaque. — Byzantion. XXXII, 1963, p. 241-248.
      38. КАРПОВ А.Ю. Ук. соч., с. 16—17. Ранее подобная мысль была высказана Л. Махновцем. См.: МАХНОВЕЦЬ Л. Літопис Руський. Київ. 1989, с. 98.
      39. БРЮСОВА В.Г. Ук. соч., с. 129.
      40. КУЧКИН В.А. Княжеский помянник в составе Киево-Печерского патерика Иосифа Тризны. В кн.: Древнейшие государства Восточной Европы: Материалы и исследования. 1995 год. М. 1997, с. 229.
      41. БРЮСОВА В.Г. Ук. соч., с. 128.
      42. КАРПОВ А.Ю. Ук. соч., с. 16. Ср.: ЯНИН В.Л. Ук. соч., с. 19—20. Мать Владимира Мономаха умерла довольно рано, возможно, уже в 50-е гг. XI века. См.: ХРУСТАЛЁВ Д.Г. Ук. соч., с. 371. В.Н. Татищев, впрочем, в качестве даты ее смерти называл 1067 год. См.: ТАТИЩЕВ В.Н. Собрание сочинений. Т. 2. М. 1994, с. 85. Однако достоверность этого известия сомнительна. Вторым браком, по сведениям того же Татищева, Всеволод был женат на половчанке. Концом 1060-х гг. изменения в семье Всеволода Ярославича, тем не менее, склонны датировать большинство исследователей. См.: БОРОВКОВ Д. Владимир Мономах, князь-мифотворец. М. 2015, с. 29-30.
      43. KAZHDAN A. Rus’-Byzantine Princely Marriages in the Eleventh and Twelfth Centuries. — Harvard Ukrainian Studies. 1988—1989, vol. 12—13, p. 417.
      44. БРЮСОВА В.Г. Ук. соч., с. 128.
      45. ПВЛ, с. 67; ПАШУТО В.Т. Внешняя политика Древней Руси. М. 1968, с. 79—80; ЛИТАВРИН Г.Г. Византия, Болгария, Древняя Русь (IX — начало XII вв.). СПб. 2000, с. 258—276; КАРПОВ А.Ю. Ярослав Мудрый. М. 2010, с. 369—374. В объяснении мотивов участия Ярослава в этой кампании, в конечном счете, можно согласиться с А.П. Толочко: «поход 1043 г. должен был напомнить императору о существовании в Киеве “такого себе Ярослава Володимировича” и был скорее ответной реакцией на неуважение Византии, чем защитой от ее чрезмерного внимания». Примечательно при этом, что все сообщения о походе, по мнению исследователя, появились в летописи «не раньше 1113 г., и мы не нашли бы его в летописи Ярослава». См.: ТОЛОЧКО О.П., ТОЛОЧКО П.П. Київська Русь: Україна крізь віки. Т. 4. Київ. 1998, с. 160. В одной из своих последних работ со временем киевского княжения Владимира Мономаха А.П. Толочко, впрочем, связывает начало всего летописания, демонстрируя, что «Повесть временных лет была первым опытом создания руской истории», толчком к которому стало обретение в Киеве византийско-руских договоров X века. См.: ТОЛОЧКО А.П. Очерки начальной Руси. Киев-СПб. 2015, с. 20—59. Если наблюдения исследователя верны, то созданию ПВЛ мы во многом обязаны контактам Владимира Мономаха с Византией.
      Справедливости ради следует заметить, что с тем, что исход русско-византийской войны 1043 г. был неудачным для русских, согласны не все исследователи. В.Г. Брюсовой, например, была высказана гипотеза, согласно которой «военные действия русских не ограничились неудачным походом 1043 г., а имели дальнейшее развитие»: взятие и опустошение ими не позднее 1044 г., как и полвека назад, Херсонеса. Угроза второго похода на Константинополь после этого, по мнению исследовательницы, и привела к заключению благоприятного для русской стороны мирного договора, скрепленного династическим браком сына Ярославова с дочерью византийского императора. См.: БРЮСОВА В.Г. Русско-византийские отношения середины XI века. — Вопросы истории. 1972, № 3, с. 59—61. Построенная на догадках, гипотеза эта признания, впрочем, не получила. Ее критику см.: КАРПОВ А.Ю. Ярослав Мудрый, с. 371, 525—526.
      46. Не случайно, такой крупный советский знаток русско-византийских отношений как М.В. Левченко попытался связать заключение этого брака не с примирением сторон после войны 1043 г., а с их договоренностью об устранении с поста киевского митрополита самовольно поставленного Ярославом «русина» Илариона. Выданную за Всеволода принцессу он при этом не считал дочерью императора, отмечая, что это была лишь «представительница рода Мономахов». См.: ЛЕВЧЕНКО М.В. Очерки по истории русско-византийских отношений. М. 1956, с. 400—401. Объяснение ученого, однако, столь же безосновательно, как и фантазии о подготовке Руси к новой войне с Византией. По мнению Л. Мюллера, женитьба Всеволода на «родственнице византийского императора» произошла несколько раньше поставления Илариона, а сам конфликт между Константинополем и Киевом вокруг этого и вовсе не имел места. См.: МЮЛЛЕР Л. Иларион и «Повесть временных лет». В кн.: Понять Россию: историко-культурные исследования. М. 2000, с. 157. Ср.: ПОППЭ А. Студиты на Руси. Истоки и начальная история Киево-Печерского монастыря. Київ. 2011, с. 91, 101—107, 115—119. Иначе ситуация виделась и такому крупному специалисту как В.В. Мошин, предположившему, что брак Всеволода с византийской принцессой «был заключен не непосредственно в связи с заключением мира 1046 года, а несколько позднее, уже по восстановлении дружественных отношений между византийским двором и Ярославом, и, вероятнее всего, в конце 1047 года, когда в Византии... произошло восстание племянника императора по матери, Льва Торника, едва не стоившее престола Константину». См.: МОШИН В.В. Ук. соч., с. 325. Впрочем, данная версия также носит характер догадки. Состояние источников не позволяет окончательно разрешить этот вопрос. По мнению А.П. Толочко, «если брак Всеволода с Мономаховной проектировался уже в 1046 г., то состоялся он не раньше 1051—1052 гг. На момент “тиши великой” Всеволоду было лишь 16 лет, а первый ребенок от этого брака — Владимир - родился в 1053 г.». См.: ТОЛОЧКО О.П., ТОЛОЧКО П.П. Ук. соч., с. 166-167.
      47. ПВЛ, с. 49-50; КАРПОВ А.Ю. Владимир Святой. М. 2015, с. 215. Ср.: РИЧКА В.М. Святий рівноапостольний князь Володимир Святий в історичній пам’яті. Київ. 2012, с. 28-30.
      48. KAZHDAN A. Op. cit., р. 417.
      49. КОМАРОВИЧ В.Л. Культ рода и земли в среде древнерусских князей. ТОДРЛ. Т. 16. М.-Л. 1960, с. 84-104.
      50. МАКАРОВА А.И., МИЛЬКОВ В.В., ПОЛЯНСКИЙ С.М. Ук. соч., с. 46.
      51. ЧИЧУРОВ И.С. Политическая идеология средневековья (Византия и Русь). М. 1991, с. 146—150; ТОЛОЧКО А.П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология, с. 102—127; НАЗАРЕНКО А.В. К проблеме княжеской власти и политического строя Древней Руси: ТОЛОЧКО А.П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология. Киев. 1992; Средневековая Русь. Ч. 2. М. 1999, с. 180— 187; ДОЛГОВ В.В. Древняя Русь: мозаика эпохи. Очерки социальной антропологии общественных отношений XI—XVI вв. Ижевск. 2004, с. 17—24, 35—36; ГОРСКИЙ А.А. Русское средневековье. М. 2010, с. 85—86.
      52. ФРАНКЛИН С., ШЕПАРД Д. Начало Руси: 750-1200. СПб. 2000, с. 453.
      53. ПЕТРУХИН В.Я. Древняя Русь: Народ. Князья. Религия. В кн.: Из истории русской культуры. Т. I (Древняя Русь). М. 2000, с. 207.
      54. Ипатьевская летопись. ПСРЛ. Т. 2. М. 1962, стлб. 284.
      55. ПЕТРУХИН В.Я. Ук. соч., с. 207.
      56. СВЕРДЛОВ М.Б. Домонгольская Русь: Князь и княжеская власть на Руси в VI — первой трети XIII в. СПб. 2003, с. 497. Об усилении в конце XI в. контактов Руси (в том числе и Мономаха) и Западной Европы см.: ХРУСТАЛЁВ Д.Г. Ук. соч., с. 263-271, 278-280, 285, 375-376; НАЗАРЕНКО А.В. Владимир Мономах и Вельфы в конце XI в. В кн.: Средневековая Русь. М. 2007, с. 72—73, 114—115.
      57. КОТЛЯР Н.Ф. Дипломатия Южной Руси. СПб. 2003, с. 65-66. Ср.: ПАШУТО В.Т. Ук. соч., с. 186; ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 292.
      58. БИБИКОВ М.В. BYZANTINOROSSICA: Свод византийских свидетельств о Руси. Нарративные памятники. М. 2009, с. 403.
      59. Фигура этого зятя Мономаха, выдававшего себя за сына императора Романа Диогена, во многом остается загадочной и поныне. Впервые «Девгеневич» упоминается в ПВЛ под 1095 г., согласно записи, напав с половцами на Византию, он был захвачен и по приказу императора Алексея Комнина ослеплен. Вторично, уже как «зять Володимерь» он фигурирует в рассматриваемой нами далее летописной статье 1116 года. Однако, вряд ли это одно и то же лицо. Соображения по этому поводу см.: КАРПОВ А.Ю. Владимир Мономах, с. 156; БОРОВКОВ Д. Ук. соч., с. 153. Не очень похоже и на то, чтобы Владимир Мономах выдал свою дочь за лжеца-бродягу, каковым его считала Анна Комнина. Такой тонкий знаток русско-византийских отношений как В.Г. Васильевский полагал, что, если первый Диогенович, упоминаемый в ПВЛ под 1095 г. был самозванцем, то второй, о котором идет речь под 1116 г. — действительно сын императора Романа, но от первого брака, до восшествия на престол. Являясь зятем Владимира Мономаха, он, по его мнению, был, однако, женат не на его дочери, а на сестре. См.: ВАСИЛЬЕВСКИЙ В.Г. Два письма византийского императора Михаила VII Дуки к Всеволоду Ярославичу. Труды. Т. 2. СПб. 1909, с. 37—48. Ср.: ИЛОВАЙСКИЙ Д. История России. Ч. 1. Киевский период. М. 1876, с. 310—311. Возражения по этому поводу см.: БУДОВНИЦ И.У. Владимир Мономах и его военная доктрина. — Исторические записки. 1947, № 22, с. 97—98; ЛЕВЧЕНКО М.В. Ук. соч., с. 407—418. По мнению А. Каждана, вряд ли Леон Диоген был настоящим сыном императора, но «возможно был родственником дома». См.: KAZHDAN A. Op. cit., р. 422.
      60. ПВЛ, с. 129.
      61. ТОЛОЧКО А.П. Очерки начальной Руси. Киев-СПб. 2015, с. 54—56.
      62. ПВЛ, с. 129.
      63. ЛЕВЧЕНКО М.В. Ук. соч., с. 477; История Византии. Т. 2. М. 1967, с. 352; ПАШУТО В.Т. Ук. соч., с. 88.
      64. ГОРСКИЙ А.А. Забытая война Мономаха. Русско-византийский конфликт 1116 г. — Родина. 2002, N9 11—12, с. 100. В этом же духе находится замечание Г.Г. Литаврина о том, что это был «отнюдь не простой пограничный конфликт. Брак Лжедиогена с дочерью Мономаха свидетельствует об отказе киевского князя признать законными права Алексея I — узурпатора византийского престола. Для подобного отношения полугрека Мономаха к византийскому двору нужно было иметь весьма веские политические основания». См.: ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 392. В пользу того, что поход русских дружин на Дунай в 1116 г. не был «спонтанным», свидетельствуют и последние наблюдения А.П. Толочко. См.: ТОЛОЧКО А.П. Очерки начальной Руси, с. 55.
      65. БОРОВКОВ Д. Ук. соч., с. 153. По мнению А.Н. Слядзя, Мономах «стремился к достижению нового экономического соглашения с империей, укреплению родового престижа (через брачные узы с Комниновским домом) и как максимум приобретению прочного и безопасного выхода к устью Дуная и византийской границе». См.: СЛЯДЗЬ А.Н. Византия и Русь: опыт военно-политического взаимодействия в Крыму и Приазовье (XI — начало XII века). СПб.-М. 2014, с. 167.
      66. ЛОПАРЁВ X. Брак Мстиславны (1122 г.). В кн.: Византийский временник. Т. IX. СПб. 1902, с. 424—426; ПАПАДИМИТРИУ С. Брак русской княжны Мстиславны Добродеи с греческим царевичем Алексеем Комнином. Там же. Т. XI. СПб. 1904, с. 83-84; ЛЕВЧЕНКО М.В. Ук. соч., с. 477; ПАШУТО В.Т. Ук. соч., с. 187; КОТЛЯР Н.Ф. Ук. соч., с. 66.
      67. Ипатьевская летопись, стлб. 286.
      68. ПРИСЕЛКОВ М.Д. Ук. соч., с. 330-331; ПАШУТО В.Т. Ук. соч., с. 187; КАРПОВ А.Ю. Владимир Мономах, с. 179—182.
      69. ПРИСЕЛКОВ М.Д. Ук. соч., с. 331.
      70. См. напр.: ГРУШЕВСКИЙ М. Очерк истории Киевской земли от смерти Ярослава до конца XIV столетия. Киев. 1891, с. 126; ЕГО ЖЕ. Історія України-Руси. Т. II. XI—XIII віки. Львів. 1905, с. 115-116; ЛЕВЧЕНКО М.В. Ук. соч., с. 477; КАРПОВ А.Ю. Владимир Мономах, с. 326; БОРОВКОВ Д. Ук. соч., с. 195, 204. Опираясь на известие «Истории Российской» В.Н. Татищева, А.А. Горский высказал предположение, что в 1118 г. Мономах вновь посылал войска на Дунай, однако императору Алексею Комнину удалось предотвратить столкновение ценой богатых даров и договоренности о женитьбе одного из своих сыновей на внучке киевского князя. См.: ГОРСКИЙ А.А. Русско-византийские отношения при Владимире Мономахе и русское летописание. В кн.: Исторические записки. Т. 115. М. 1987, с. 308—328; ЕГО ЖЕ. Забытая война Мономаха, с. 100. Однако, в силу убедительности доказательств А.П. Толочко того факта, что в распоряжении Татищева не было никаких уникальных и утраченных впоследствии источников и что фактически все «избыточные» сообщения историка являются вымыслом, подобные построения представляются маловероятными. См.: ТОЛОЧКО А.П. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. М.-Киев. 2005. Присылке инсигний власти местным владетелям в Константинополе, как известно, уделяли совершенно особое значение, рассматривая этот акт чаще всего как признание зависимости от Империи. Что, однако, касается знаменитой «шапки Мономаха», то она, как доказывают специалисты, была изготовлена в 30-х гг. XIV в. для татарского хана Узбека. В конце следующего, XV столетия, к ней добавили крест и освятили легендой о византийском происхождении, то есть связью с византийским императором Константином Мономахом. См.: УЛЬЯНОВСЬКИЙ В. Походження влади та її символів на Русі в інтерпретації «Посланія» Спиридона-Сави. — Україна в Центрально-Східній Європі. 2004, № 4, с. 200—201. Подробнее о «шапке Мономаха», ее изобретении и последующей «паспортизации» см.: ЖИЛИНА Н.В. «Шапка Мономаха». Историко-культурное и технологическое исследование. М. 2001.
      71. ФЛОРЯ Б.Н. К генезису легенды о «дарах Мономаха». В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1987. М. 1989, с. 188. Десницей св. Иоанна, по распространенным на Руси представлениям, «поставлялись» на царство византийские императоры. Об этом см.: УСПЕНСКИЙ Б.А. Царь и патриарх: харизма власти в России (Византийская модель и ее русское переосмысление). М. 1998, с. 263—267.
      72. В пользу этого свидетельствует легендарное по своему характеру известие «Слова о погибели Русской земли» о том, что, страшась Владимира Мономаха, византийский император «великыя дары посылаша к немоу, абы под нимъ великыи князь Володимеръ Цесарягорода не взял». См.: БЕГУНОВ Ю.К. Памятник русской литературы XIII века «Слово о погибели Русской земли». М.-Л. 1965, с. 154.
      73. ДАНИЛЕВСКИЙ И.Н. Рождение русской общественной мысли. В кн.: Памятники общественной мысли Древней Руси. Т. 3. М. 2010, с. 9—10. Еще одно событие, которое может быть упомянуто в этом ряду, — заключение брака великого князя Ивана III с племянницей последнего византийского императора Константина XI Софьей (Зоей) Палеолог в 1472 г., также, вероятно, способствовавшее постепенному восприятию Москвой «византийской имперской идеи». См.: БОРОВКОВ Д. Ук. соч., с. 203. Сама мысль об изобретении уже упоминавшейся «шапки Мономаха», по мнению Э. Кинана, была «подсказана греко-итальянскими консультантами, прибывшими в 1472 г. из Италии в свите Софии, второй Ивановой жены». См.: KIHAH Е. Вказ. праця, с. 23.
      74. КОРЕНЕВСКИЙ А.В. Идея «византийского наследия» в древнерусской книжности. В кн.: Восток. Запад. Россия. Тезисы всероссийской конференции 14—15 октября 1993 г. Ростов-на-Дону. 1993, с. 4—7.
      75. Подробнее об этом см.: РИЧКА В.М. Спадщина Володимира Мономаха. — Український історичний журнал. 2013, № 3, с. 98—112.
      76. ЖДАНОВ И. Русский былевой эпос. Исследования и материалы. I—V. СПб. 1895, с. 74-76.
      77. КЛЮЧЕВСКИЙ В.О. Сочинения в 9 томах. Т. 1—2. Курс русской истории. Ч. 1— 2. М. 1987, с. 116.
      78. ТОЛОЧКО А.П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология, с. 123; КАРПОВ А.Ю. Владимир Мономах, с. 94—95, 325—326. Происхождение этих даров могло быть связано с брачным посольством родственницы Константина IX на Русь. Были ли среди них какие-либо подлинные царские инсигнии, сказать трудно.
      79. ФЛОРЯ Б.Н. «Царьский жребий». — Родина. 2004, № 12, с. 7.
      80. Сказание о князьях владимирских. Первая редакция. В кн.: ДМИТРИЕВА Р.П. Сказание о князьях владимирских. М.-Л. 1955, с. 177.
    • Куликова Ю. В. Бунт наместников на Дунае в середине III в.
      By Saygo
      Куликова Ю. В. Бунт наместников на Дунае в середине III в. // Вопросы истории. - 2017. - № 2. - С. 91-104.
      К середине III в. особенно ярко проявились негативные последствия агрессивной провинциальной политики Римской империи. Усугубляющим фактором стали политическая нестабильность и потеря авторитета императорской власти. Недоверие ставленников Валериана к Галлиену, недовольство его политикой стали причинами сепаратистских настроений в легионах и провинциях. Общепринятой точкой зрения, как у античных авторов, так и у некоторых современных исследователей, является предположение, что восстания на Дунае были началом сепаратистских тенденций в западных провинциях. Однако восстание Ингенуя произошло намного раньше пленения императора Валериана, которое, как известно, явилось поводом для восстаний наместников. При рассмотрении фактов, становится понятно, что мятежи Ингенуя и Регалиана не имели целью отколоть от Римской империи территории, а были вызваны более субъективными причинами и носили чисто локальный характер.
      Рим всегда проводил агрессивную внешнюю политику. Это позволило расширить территорию, став Средиземноморской державой, а затем и Римской империей. Огромные ресурсы завоеванных территорий поступали в Италию и Рим, концентрируясь в «вечном городе», благодаря особенностям провинциальной политики римских императоров. Италия обладала особым статусом, отличным от остальных провинций. Такое положение вещей превращало ее в потребителя, зависевшего от поставок товаров. Нельзя сказать, что провинции находились в бедственном положении. В первые века нашей эры большинство из них были процветающими, с роскошной архитектурой в городах, школами и публичными библиотеками. Они экспортировали свою продукцию, большая часть которой была предназначена непосредственно для Италии и Рима. Однако к III в. н.э. негативные последствия провинциальной политики Рима стали очевидны и, зачастую, почти необратимы. Усугубляли кризисную ситуацию нестабильность центральной власти и потеря авторитета императорами.
      С самого начала становления политической системы управления Октавиана Августа — принципата — сенат пытался ухватить ускользавшие из его рук нити власти, включая назначение принцепса. Но у этого органа власти появился очень сильный конкурент, чьи амбиции были не менее значительными. Проведенные реформы не только способствовали формированию профессиональной армии и появлению в ее составе отрядов наемников, но и расширению полномочий командного состава. Армия стала представлять собой реальную политическую силу со своими специфическими интересами, в которой объединяющую роль играл авторитет военного лидера. Связь армии с императором и его администрацией все более укреплялась, благодаря проводимым политико-экономическим мероприятиям, а также продуманной идеологической пропаганде. После того, как центральная власть значительно ослабла, а солдаты поняли, что сами могут избрать того, кто воплотит их надежды, роль армии в политической жизни значительно возросла. Разные группы общества хотели видеть у власти такого императора, который осуществил бы их собственную программу, поэтому в III в. происходила быстрая смена императоров, причем все они погибали насильственной смертью.
      Наиболее опасными для императорской власти были тесные контакты между наместниками тех провинций, которые имели в своем распоряжении большие группы войск, тем более что их контингент пополнялся, в основном, из числа местного населения и, таким образом, был привязан к месту своего расположения.
      Время правления императора Валериана и его сына Галлиена считается периодом максимального углубления политического кризиса. Происходила активизация военных действий практически на всех рубежах. Возрастала интенсивность германских вторжений. Большую проблему представляли племенные союзы. Так, роксоланы заключили союз с сильнейшим племенным объединением аламаннов. Особенно осложнялась ситуация на рейнском и дунайском лимесах, оборонительные укрепления которых разрушались. Неспособность центральной власти обеспечить защиту регионам тоже являлась значимой причиной для событий середины III века.
      Император Валериан пришел к власти (редкий случай в этот сложный для государства период) при поддержке сената и армии1. Он сменил на троне убитого во время мятежа Требониана Галла, который в свою очередь возглавил государство после гибели в бою императора Деция и его наследника. Требониан Галл правил менее трех лет, когда его собственный военачальник, наместник Мёзии и Паннонии Марк Эмилий Эмилиан, мавр по происхождению2, поднял мятеж, вошел в Рим и был признан сенатом в качестве законного императора. Но именно провозглашение рейнскими легионами Валериана изменило расстановку сил. Опасаясь влиятельного военачальника, воины, ранее поддерживавшие Эмилиана, убили его, чтобы признать власть Валериана3. Этот факт показывает, что Валериан обладал огромным авторитетом. Однако первый узурпатор в его правление появился, возможно, еще до провозглашения Валериана. Вероятно, узурпатор Силбаннак был офицером, оставленным Эмилианом в Риме еще до выступления последнего против Валериана4. Таким образом, узурпация Силбаннака не была ответом на политику императора Валериана, а стала своеобразным протестом против самого восшествия на трон этого императора.
      Валериан, как и многие императоры до него, видимо, понимал, что управление огромным государством невозможно при сохранении прежней административной структуры. Ситуация на Востоке складывалась едва ли не самым худшим образом. Персидский шах Шапур продолжал одерживать победы, вытесняя римские легионы из Месопотамии. Не лучше дела обстояли и на Западе, где активизировались германские племена. Так, на Дунае усилились столкновения с сарматами, роксоланами и другими племенами. На Рейне — с аламаннами, расширившими свой племенной союз за счет более мелких племен.
      Воевать на два фронта с одним главнокомандующим и императором было бы очень затруднительно, поэтому Валериан решил, что такое разделение обязанностей и полномочий вполне соответствует насущным задачам Империи. Интересно, что еще император Деций пытался разделить гражданские и военные полномочия; цензором и представителем сената должен был стать Валериан5.
      Теперь же, уже будучи императором, для слаженного управления Империей, он разделил полномочия, а фактически и государство, на западные и восточные провинции. По предположениям ряда исследователей, сделанных на основании найденной надписи с именами Валериана и Галлиена, римский император предпринял масштабную инспекционную поездку, желая, видимо, сосредоточить основные силы на рейнском лимесе. Помимо этого, археологические раскопки последних лет заставили современных исследователей вновь обратиться к такому источнику, как «Scriptores Historiae Augustae», и предположить, что основным монетным двором Римской империи и, возможно, новой столицей должна была стать Колония Агриппина (Colonia Claudia Ara Agrippina)6, получившая новое название: Civitas Colonia Agrippina Augusta Valeriana Gallieniana7.
      Планируя плотнее заняться восточными рубежами, которые подвергались нападению со стороны персидского шаха Шапура, Валериан в 257 г. перенес свою штаб-квартиру в Антиохию8, куда уже в следующем году отправился сам. Ставка Галлиена должна была располагаться ближе к Рейну, чтобы контролировать оборону против увеличившихся набегов германцев, поэтому Колония Агриппина — наиболее вероятный выбор с административной и стратегической точек зрения. Исследователи ведут дискуссию по вопросу, был ли перевод монетного двора из Лугдуна в Колонию Агриппину (С I А) окончательным, или монеты чеканились и на другом монетном дворе. Интересно, что в начале XX в. Колония Агриппина считалась исследователями столицей «Галльской империи».
      В то же время на дунайский лимес был отправлен Валериан Младший9. Вопрос о Валериане Младшем является спорным. В источниках есть упоминание о том, что это сын Валериана, но от другой женщины10, то есть по сути, речь идет о сводном брате Галлиена неизвестного происхождения. В действительности, Лициний Валериан, брат Галлиена, являлся должностным лицом, и в 265 г. был избран консулом11. После убийства Галлиена Лициний Валериан и его племянник Мариниан погибли, вероятно, претендуя на трон12. Таким образом, слова Евтропия, что Галлиен убит в Медиолане вместе со своим братом, ранее принимавшиеся за ошибку, отражают реальный факт13.
      Но, с другой стороны, исследователи предполагают, что оба сына Галлиена носили имя Валериан, и их вполне можно именовать Валериан Старший и Валериан Младший14. На монете, отчеканенной в Риме, титул выглядел так: PCL VALERIANVS NOB CAES (Publius Cornelius Licinius Valerianus nobilissimus Caesar)15. Подобные монеты чеканились также в Колонии Агриппине, Виминации, Антиохии, где стала располагаться резиденция императора Валериана, однако в при- рейнских и придунайских провинциях на монетах он только Caesar16 — титул, который он получил в 256 году. Предположительно, он не имел права самостоятельно чеканить монету, то есть его полномочия были значительно ограничены. Валериан Младший погиб, вероятно, во время восстания Ингенуя, и только после его гибели Салонин получил титул Цезаря. Только один источник упоминает Валериана Младшего в феврале 258 г., тогда как в июле того же года он уже не фигурирует. На этом основании делается вывод, что его гибель произошла в этот отрезок времени. Только после этого Салонин (Публий Корнелий Салонин Валериан) получил титул наследника17.
      Император Валериан также предпринял определенные шаги в целях обеспечения безопасности провинций. В них были поставлены опытные и талантливые военачальники, способные организовать защиту подвластного региона. Их авторитет среди воинов был столь велик, что впоследствии, по сообщению Требеллия Поллиона, все они были провозглашены императорами18.
      Кроме того, автор биографии Аврелиана утверждает, что император Валериан настоял на том, чтобы основная часть западного контингента войск была в руках верного и разумного человека, который одновременно будет помощником и советником Галлиена19. Выбор императора пал на уравновешенного и испытанного наместника Галлии и обеих Германий Постума20, тем более, что под его контролем оставался монетный двор в Колонии Агриппине.
      В связи с вышесказанным, возникает закономерный вопрос, каким образом планировалось построить управление государством? Ю. К. Колосовская вполне справедливо утверждала, что введенная Валерианом система управления Римской империей была прообразом тетрархии21. Валериан и Галлиен выступали соправителями, а оба Цезаря не могли участвовать в законодательной деятельности, а лишь осуществляли надзор. Однако Валериан опирался и на своих военачальников, доверив им защиту провинций. Вероятно, именно эта сила должна была являться уравновешивающим фактором. Каждый из Августов должен был заниматься делами своей части Империи, согласуя свои действия.
      Мы не знаем, в каких точно должностях находились поставленные Валерианом наместники. Многие из них вышли из низших слоев, поднявшись по карьерной лестнице и получив свои назначения именно в правление императора Валериана. Возможно, что в неспокойное время, когда на западных и восточных границах Римском империи активизировались многочисленные враждебные племена, эти военачальники были оставлены в должности прокураторов и подчинялись только самому Валериану. Этим можно объяснить дальнейшие события.
      Обезопасив, по его мнению, западные рубежи, Валериан отправился на Восток, чтобы начать активные военные действия. Однако удача явно была на стороне шаха Шапура, который, согласно собственной надписи, пленил не только римского императора, но также сенаторов и сопровождавших его знатных лиц и военачальников22.
      Датировка этого события не является твердо установленной23. Если Валериан был пленен в 259 г., то неужели наместники восстали против него?
      Галлиен проводил множество мероприятий, которые должны были способствовать изменению ситуации. Он оказывал поддержку городам, стремился облегчить жизнь ремесленников и мелких собственников. Фигура Галлиена неоднозначно воспринимается отечественными и зарубежными исследователями. Он прекратил гонения на христиан, а своей военной реформой стремился заручиться поддержкой в армии и, безусловно, был неординарным человеком, обладающим талантами военачальника, но греческая историографическая традиция относится к нему негативно24.
      Галлиен явно опасался влиятельных военачальников, оставленных своим отцом, тем более, что он не пользовался у них авторитетом. Именно этим, вероятно, были вызваны некоторые шаги, предпринятые с целью установления контроля и ослабления власти наместников на Рейне и Дунае. Ю. В. Колосовская отмечает, что в 257 г. Галлиен, стремясь уменьшить влияние дунайских легионов, назначил своего сына Корнелия Валериана командующим войскам в Иллирике25. Это утверждение вполне можно принять, тем более, что монеты Валериана с обозначением пятых трибутных полномочий были отчеканены в Антиохии26. Ценой огромных уступок варварам Галлиен пытался решить проблему на Дунае. Он получил титул Dacicus Maximus в 257 г., но это не было следствием победы над Ингенуем.
      Следовательно, римский император отправился на Восток, по крайней мере, в период до конца 257 года27. Если принять во внимание, что ряд современных исследователей склонны признавать сведения, предоставляемые античными авторами, достоверными, то речь скорее идет об установлении контроля над опасными провинциями со стороны Галлиена непосредственно сразу после отъезда императора Валериана на Восток. Известный пример — префект претория Сильван, отправленный на рейнский лимес. Мог ли Ингенуй также быть послан на дунайский лимес с целью контроля за Валерианом Младшим? В одном источнике указывается, что супруга Галлиена Салонина не доверяла Ингеную28.
      Известие о пленении и позорном рабстве Валериана вызвало широкий общественный резонанс. Как сообщают источники, многие народы, являвшиеся союзниками Рима, выразили желание отправить военные отряды для освобождения Валериана29. Они были уверены, что действия персидского шаха должны вызвать соответствующую реакцию императорского дома30. Это потрясшее империю событие, а также нежелание Галлиена тратить силы на спасение одного человека в то время, когда они необходимы для отражения германских вторжений, вероятно, повлияли на последующие события.
      Бездействие Галлиена в отношении участи отца было крайне негативно воспринято в военной среде, чью доблесть и честь подвергли сомнению. Как сообщают античные авторы, вначале к власти устремились Макриан и Баллиста, которые, собрав остатки разбитой в Персии армии, предприняли поход на Рим31. Это произошло не ранее конца 258 г., поскольку сыновья Макриана, провозглашенные императорами, Макриан Младший и Квиет стремились заключить союз с Постумом, наиболее влиятельным наместником, а его восстание приходится на зиму 258—259 годов. Об этом могут свидетельствовать, с одной стороны, монета, найденная на территории Галлии с легендой SPES AV и именем QVIETVS P F AV, которая по стилю более характерна для Макриана Младшего; с другой стороны, — монеты самого Постума с легендой SERAPI COMITI AVG., так как сам культ Сераписа не был распространен в Галлии, и легенда ORIENS AVGG на монетах Регалиана32. Кроме того, Макриан был представителем богатейшей аристократии, заручиться поддержкой которой было так необходимо в свое время Валериану, и являлся одним из кандидатов на римский престол33. Однако в силу того, что у него было физическое увечье, Макриан Старший не принял императорского титула, а провозгласил императорами своих сыновей.
      Согласно сведениям Зонары, Ингенуй поднял мятеж в Сирмии34 (совр. Сремска Митровица), впоследствии — столице одного из тетрархов. Этот известный город мог быть выбран резиденцией для цезаря Валериана. В источниках нет упоминания ни о происхождении, ни об этапах карьеры Ингенуя. Однако путаница в имени узурпатора среди античных авторов не удивительна35. Подобные примеры можно видеть и в отношении других императоров, например, Регалиана, которого Евтропий называл Требеллианом, или мятежника Лелиана, которого ошибочно называют Лолианом и даже Эмилианом36. Это связано с тем, что источники относятся к более позднему периоду, когда события середины III в. были подвергнуты забвению, что ясно видно на примере частично сбитой надписи на победном алтаре из Аугсбурга, в попытке уничтожить имя галльского императора Постума, и факт вхождения провинции Реция в состав «Галльской империи», а также победа над ютунгами, приписанная позднее императору Аврелиану.
      Не совсем ясно также, какой пост занимал Ингенуй на момент своего провозглашения императором. Фраза Требеллия Поллиона «Pannonias tunc regebat» позволила некоторым исследователям утверждать, что он был наместником обеих Панноний и Мезий, по крайней мере, его поддержали легионы этих провинций, но, по свидетельству Аврелия Виктора, Ингенуй «curantem Pannonios»37. В таком случае, версия о том, что он был направлен Галлиеном, подобно Сильвану, контролировать дунайский лимес, может быть вполне состоятельной.
      Сложно определить точную дату провозглашения Ингенуя императором. С одной стороны, согласно античным авторам, это произошло в 258 г., когда консулами были Марк Нуммий Туск и Муммий Басс, но, с другой стороны, — император Валериан попал в плен в консульство Помпония Басса и Эмилиана, то есть в 259 году38. Кроме того, провозглашение Ингенуя связывается с вторжением сарматов, или маркоманнов, которые опустошили дунайские провинции. Галлиен не предпринял никаких решительных мер, что также могло быть вероятной причиной или оправданием для захвата власти Ингенуем. Но монеты римского императора никак не отражают победу над варварами. И это в то время, когда любые победы над варварами отражались в монетных легендах.
      Время провозглашения тем более важно определить, поскольку действия Галлиена оказались достаточно решительными. Если бы он, как утверждает И. П. Сергеев39, пытался подавить восстание Постума, то Ингенуй восстал намного позднее. Но, как известно, первая карательная операция против «Галльской империи» была организована в 261—262 гг., и результат ее был не в пользу римского императора. Кроме того, Аврелий Виктор указывает, что Ингенуя охватила жажда власти, как только до него дошло известие о поражении Валериана40. Поэтому, если сопоставить все имеющиеся у нас данные, то конец 258 г. или начало 259 г. является наиболее верной датировкой, соответствующей последовательности дальнейших событий. Таким образом, Ингенуй восстал в то время, когда Валериан отправился на Восток.
      Ю. К. Колосовская утверждает, что под контролем Ингенуя оказались легионы Реции, Норика, Паннонии, Верхней Мёзии и Дакии41, однако никаких доказательств этому нет. Возможно, некоторые из легионов действительно поддержали восстание. Еще Филипп Араб, назначая в этот регион своего полководца и будущего императора Деция, объединил управление войсками Паннонии и Мезии, чтобы противостоять готской угрозе42. Именно в связи сохранением и даже ухудшением ситуации в регионе вряд ли возможно говорить о разделении полномочий при Валериане и Галлиене, а значит, версия о том, что Ингенуй был наместником только Верхней Паннонии, может быть признана несостоятельной. Кроме того, уход римских войск из северной части Дакии в период правления Галлиена, передислокация легионов и прекращение чеканки провинциальной монеты в этом регионе, возможно, стали причинами того, что на юго-западе остались лишь отдельные части легионов. Хотя более вероятно, что подобное решение было принято Галлиеном уже после разгрома восстаний Ингенуя и Регалиана, поскольку римский император уже не мог удержать провинции под контролем.
      Основой военных сил в этом регионе были вексилляции43, некоторые из которых также могли поддержать Ингенуя, который был провозглашен мезийскими легионами с согласия населения Паннонии (ср. провозглашение Регалиана) в условиях, когда только сильный авторитетный лидер смог бы оказать достойный отпор сарматам.
      Монет Ингенуя не сохранилось, поэтому мы не знаем точно срока его правления, но, судя по всему, он был не слишком продолжительным. Если уж галльский император Марий, правивший несколько месяцев, сумел отчеканить значительное количество монет, то, видимо, правление Ингенуя было и того меньше. В немалой степени отсутствие монет может быть связано с тем, что, опасаясь усиления дунайских наместников, Галлиен закрыл монетный двор в Виминации44. Кроме того, можно предположить, что военные дела по защите региона от внешней угрозы сразу же поглотили внимание провозглашенного императора. Но Регалиан, например, успел отчеканить монеты. Могло ли быть восстание Ингенуя всего лишь мятежом? Дело в том, что существует одна надпись, которую можно приписать жене Ингенуя45. В ней она называется матерью лагерей только Петовии (Паннония). Кроме того, среди легионов, которые упоминает Галлиен, нет только легионов Верхней Паннонии, где дислоцировались X и XIV Близнецы, также упоминается только один из легионов Нижней Мезии и один Дакии. Известно, что два легиона Паннонии и два Мезии отпали от Ингенуя, переметнувшись на сторону Галлиена и оставив его, таким образом, полностью без поддержки. Безусловно, при таком раскладе сил у Ингенуя не было шансов.
      Галлиен, узнав о выступлении Ингенуя, срочно покинул рейнскую границу и отправился на Дунай. Для борьбы с узурпатором он привлек войска из Британии, прирейнских областей, Дакии, недавно созданный конный корпус во главе с Авреолом. Для борьбы с восставшим наместником Галлиен привлек значительные силы, передислоцировав их с Рейна, Британии, Дакии, поставив во главе Авреола, командующего реформированной конницей. По подсчетам Колосовской, в военных действиях против Ингенуя участвовали вексилляции 17 легионов46. И здесь кроется ответ на вопрос о времени восстания. Дело в том, что в состав «Галльской империи» вошли, добровольно присягнув, Галлия, Верхняя и Нижняя Германия, Британия, Испания и Реция. Если Галлиен воспользовался силами этих провинций, то, значит, восстание Ингенуя началось раньше восстания Постума, что не противоречит сообщениям античных авторов47.
      Вместе с командующим конницей Авреолом Галлиен жестоко подавил восстание. Источники указывают, что решающее сражение произошло при Мурсе в Паннонии (совр. Осиек. Хорватия). Ингенуй был разгромлен, а вот о его дальнейшей судьбе информация достаточно противоречива. Требеллий Поллион указывает, что он утопился, Евтропий — что Галлиен убил Ингенуя лично, а Аврелий Виктор сообщает только о его поражении, хотя И. П. Сергеев утверждает, что он был убит своими же солдатами48. Поскольку город расположен на реке, то гибель раненного и преследуемого мятежника вполне могла быть связана с водой. Однако если Ингенуй был среди самых доверенных военачальников Валериана, поставленных им во главе провинций, то, обладая такой военной силой, он вряд ли был разбит в столь короткий срок. И вот здесь возникает предположение, не являлся ли Ингенуй специально назначенным лицом для помощи, сопровождения и контроля над Цезарем Валерианом, подобно префекту претория Сильвану, сопровождавшему Цезаря Салонина на Рейн. Оба сына Галлиена были еще слишком юны для самостоятельного управления. Сильван, как мы теперь понимаем, действовал согласно плану Галлиена и Валериана по организации контроля над отдельными регионами, но, кроме того, для Галлиена было важно ограничить или лишить власти поставленных его отцом наместников. Именно поэтому вместе с назначенными цезарями проследовали доверенные лица самого Галлиена. По дальнейшим действиям Сильвана видно, что он пытался взять управление провинциями и военными силами под свой контроль, передав распоряжение распределением военной добычи в руки Цезаря Салонина. Колония Агриппина, как и задумывалось Валерианом, стала центром этого региона, где располагалась новая администрация во главе с Цезарем Салонином и Сильваном. Не обладая достаточным авторитетом, в тех условиях почти невозможно было ограничить или лишить наместника военной власти. Это стало поводом для восстания легионов, которые осадили Колонию Агриппину, а после ее взятия убили цезаря Салонина и Сильвана, провозгласив императором Постума.
      Вполне возможно, что Ингенуй действовал по той же схеме, стремясь как можно быстрее навести порядок, но также переоценил свои возможности. Именно поэтому присягнувшие ему воинские подразделения не смогли оказать достойного сопротивления Галл иену — их было слишком мало, точно так же не поддержали Сильвана и военные подразделения Галлии и обеих Германий.
      Галл иен покарал не только нарушившие верность подразделения, но и жителей провинций, поддержавших узурпатора, «во многих городах не оставив в живых ни одного мужчины»49. Такая расправа заставила остальных наместников задуматься не только о своей судьбе, но и о жизни подвластных легионов и населения. Так, галльский император Постум, отразив два карательных похода Галлиена и Авреола, создал буферные зоны, чтобы оградить регион, и правил десять лет.
      Вероятно, по случаю победы над Ингенуем Галлиен выпустил монеты, наделявшие участвовавшие в подавлении мятежа легионы почетными эпитетами Pia и Fidelis50. По мнению А. Альфельди, поскольку Галлиен нуждался в войсках, эти эпитеты получили и те легионы, которые поддержали выступление Ингенуя51. Если за Ингенуем действительно не было сколь-нибудь значительной военной силы, как это могло бы показаться, тогда предположения о локальности его мятежа, затронувшего только Верхнюю Паннонию, являются правдоподобными52.
      Однако события становились необратимыми. На дунайском лимесе вспыхнул новый мятеж. Согласно источникам, следующий при- дунайский узурпатор — Регалиан — «... стал императором по почину мезийцев, которые до того были побеждены вместе с Ингенуем, и против чьих родичей тяжко свирепствовал Галлиен»53. Таким образом, Регалиан оказался провозглашен панноннскими легионами с согласия мезийцев.
      Важно, что неспособность Галлиена ответить на внешнеполитические угрозы, стала одной из причин сепаратизма в Римской империи в середине III века. Ценой огромных уступок варварам Галлиен пытался решить проблему на Дунае. Он получил титул Dacicus Maximus в 257 г., но это не было следствием победы над Ингенуем.
      Каковы были взаимоотношения наместников, поставленных Валерианом, не известно. Только после гибели Ингенуя они, вероятно, задумались о заключении союза. Галльскому императору Постуму, взявшемум под свой контроль Галлию, обе Германии, Испанию и Британию, удалось договориться, видимо, с Макрианом и Квиетом, а также с Регалианом и Симплицинием Гениалисом, наместником Реции, который присягнул Постуму. Если бы подобная коалиция осуществилась, у Галлиена не было бы ни единого шанса, поэтому он нанес удар, стараясь уничтожить восставших наместников западных провинций поодиночке, вынужденный оставить восточные дела в руках Одената.
      О Регалиане известно немного больше, хотя его имя в источниках также искажено54. Однако оно отчеканено на монете — Р. С. Regalianus55, возможно, Publius Cornelius. Согласно источникам, Регалиан происходил из Дакии, а его предком был Децебал. То, что его отличил Валериан, может лишь указать на его военные таланты, позволившие ему возвыситься до военачальника. Как раз Регалиан, скорее всего, и являлся наместником обеих Панноний и Мезий, поскольку указанная в источниках должность в то время еще не существовала «dux Illirici».
      После подавления восстания Ингенуя население провинций не желало, видимо, мириться с правлением римского императора, покровительствовавшего во время уничтожения мятежников даже убийцам родственников56. Источники, таким образом, указывают, что причиной провозглашения Регалиана императором послужила поддержка выжившего населения и военных сил, которых у него, как у наместника, было гораздо больше. Современные исследователи указывают, что Регалиан происходил из знатной семьи и даже был сенатором57, а значит, был богатым землевладельцем. Примером участия в этот период сенаторов в мятежах может быть аквитанский землевладелец и сенатор Тетрик, ставший последним галльским императором.
      О карьере Регалиана ничего не известно, кроме факта, что будущий император одержал победу apud Scupos (совр. Скопье). В г. Охриде (совр. Македония) была найдена надпись, подтвердившая события, на которые ссылается античный автор. Речь идет о победе над неким войском, двигавшимся с Востока58, и в числе полководцев был и Регалиан, поскольку известно, что он оказал важную услугу Галлиену.
      Точно установить дату выступления Регалиана невозможно, ясно лишь, что оно произошло спустя некоторое время после подавления восстания Ингенуя, когда Галлиен, посчитав, что мятеж в этом регионе полностью подавлен, направился на Рейн для борьбы с Постумом, а во главе придунайских войск оставил, очевидно, Регалиана. Некоторые исследователи предполагают, что это произошло в 260 г.59, но, скорее всего, в 259 году. В источниках указано, что причинами провозглашения Регалиана были, с одной стороны, жестокое подавление предыдущего мятежа, а с другой, — активизация вторжений сарматов60.
      В вопросе о том, какими силами располагал Регалиан, исследователи расходятся — очевидно, под его командованием были легионы Паннонии (скорее, их части), и, возможно, Мёзии и Дакии. А. Альфёльди считал, что в распоряжении Регалиана были два легиона Верхней Паннонии (X Парный легион, XIV Парный легион), XIII Парный легион из Дакии и XI Клавдиев легион Нижней Мёзии. Колосовская высказывала мнение, что под контролем Регалиана оказались обе Паннонии, Верхней Мезии и, возможно, Дакии61, поскольку с монет Галлиена исчезают легенды, связанные с легионами указанных провинций.
      Узурпация Регалиана, видимо, была продолжительнее, чем узурпация Ингенуя — он успел выпустить свои монеты — до нашего времени дошли чрезвычайно редкие антонинианы с изображением самого Регалиана и его жены (или, по другому мнению, матери) Сульпиции Дриантиллы, которые были найдены исключительно на территории Верхней Паннонии и чеканились, скорее всего, в Карнунте. Все найденные монеты — это подчеканки монет Каракаллы, Александра Севера, Юлии Домны и Юлии Мезы, которые показывали стремление нового императора заручиться поддержкой военных и гражданского населения. На основании легенд этих монет, которые упоминают Августов (а не одного Августа), Йозеф Фитц сделал предположение, что Регалиан пропагандировал, таким образом, идею союза с другим восставшим наместником, Постумом. И действительно, легенда CONCORDIA AVGG на монетах Регалиана вполне может свидетельствовать о переговорах и даже некой договоренности двух провозглашенных императоров62.
      Галлиен, занятый войной в Галлии, не сразу среагировал на новый мятеж на Дунае, однако и Регалиан не мог, очевидно, предпринять каких-то активных действий по расширению зоны своего влияния — он был вынужден сразу же отражать нашествия сарматов, квадов или роксоланов. Он одержал несколько побед, и его военные мероприятия явно были успешны (по крайней мере, на аверсе одной из монет есть легенда «VICTORIA»), однако, как сообщает «История Августов», он «... был убит по подстрекательству роксоланов, с согласия воинов, под влиянием страха, охватившего провинциалов, как бы Галлиен не применил снова еще более жестоких мер»63. Таким образом, Регалиан был предательски убит в 260 г. в сражении в результате организованного заговора его врагов, роксоланов и сарматов, вступивших в союз с теми, кто не поддержал его власть или испугался кары Галлиена.
      Выступление Регалиана по-разному оценивается в исследовательской литературе — одни историки считают его узурпацию, так же как и более раннюю узурпацию Ингенуя, проявлением сепаратизма провинций Римской империи и попыткой создания отдельной Дунайской империи (по аналогии с «Галльской империей»). По другому, более распространенному на данный момент взгляду, эти выступления не являлись попытками отделения от Рима каких-то территорий. Провозглашение Регалиана исходило из четко поставленных задач: защита дунайского лимеса от усиливавшегося напора варваров и удержание его. Однако создание «Дунайской империи» по образу «Галльской империи» было в принципе невозможно по ряду причин. Первая — это разрозненная и не прекращающая освободительная война местного населения против римского владычества. Население Дакии, Мезии, Паннонии готово было скорее заключать союзы и объединяться с сарматами и роксоланами, чем примириться с властью Рима. Вторая — фактическое отсутствие крупной земельной аристократии, имевшей влияние и авторитет, сравнимый с авторитетом и влиянием галльской аристократии. В указанный период, например, в Дакии, только начало складываться крупное землевладение и, возможно, его представители со временем и смогли бы действовать более организованно при защите своих интересов64.
      Ясно, что попытки центральной власти установить жесткий контроль над лимесами, изменить стратегию управления государством, не только разделив его, но и перенеся столицы в более удобные со стратегической точки зрения места, на тот момент не увенчались успехом. Причины кроются не только в сохранении системы принципата, которую необходимо было окончательно разрушить, но и в менталитете, сформировавшемся за первые века империи. Если бы император Валериан продолжил править, то, вероятно, именно ему могла бы принадлежать честь формирования новой системы управления.
      У Регалиана, стремившегося к союзу с другими наместниками, были шансы расширить свое влияние, но не было достаточно сил. Таким образом, восстания на Дунае, видимо, были мало связаны с пленением императора Валериана. Они восстали не против императора, а против Галлиена, которого не поддерживали. Внешняя опасность, ставшая более ощутимой, в немалой степени подталкивала военачальников к решительным действиям для более действенного, по их мнению, противостоянию варварским племенам. Римские императоры должны были избрать иную стратегию и тактику в борьбе с ними, и их колебания, старая система управления, не позволявшая контролировать всю Империю, дезорганизованность администрации приводили к катастрофичной ситуации. Мятеж Ингенуя должен был продемонстрировать Галлиену общие настроения в военной среде, но римский император не внял предостережению. Потеряв одного сына, он с еще большим упорством пытался дискредитировать наиболее уважаемого наместника, в силах которого было объединить распадающиеся провинции. Восстание Регалиана — скорее, попытка найти баланс и возможность принимать самостоятельные решения в борьбе с варварами, но действия Галлиена привели к тому, что Регалиан, как и другие провозглашенные императоры, стал искать политического и военного союза с Постумом. Именно в таких союзах и совместной координации действий опытные военачальники, видимо, видели возможность успешно противостоять племенам на Рейне и Дунае. Кроме того, им необходимо было иметь мобильные военные группы, способные быстро перемещаться из одного региона в другой, что и показал случай с ютунгами, которые вторглись через Рецию в Северную Италию. Они были полностью разбиты в результате организованной засады. Также важным показателем изменения военной стратегии были подобные группы на лимесе, способные отражать удары и проникать на вражескую территорию, предотвращая нападение. Безусловно, использование наемных отрядов из германских племен — тенденция не новая, но введение их на постоянной основе — это шаг вперед, получивший свое дальнейшее развитие в правление Диоклетиана и Константина. Таким образом, ясно, что опытные военачальники видели проблему и стремились ее решить, что было совершенно невозможно в тех условиях. Каждый из них действовал в интересах подвластного региона, и даже античные авторы не многих смогли обвинить лишь в желании захватить власть.
      Галлиен в результате своей политики потерял двух сыновей, часть легионов вместе с командующим кавалерией Авреолом и контроль над некоторыми западными провинциями. Освобождение из позорного плена Валериана вряд ли изменило ситуацию, ведь, согласно закону, выкупленный из плена врагов не мог вернуть себе прежний статус65. А плененный Валериан, как это ни жестоко звучит, Риму уже был не нужен.
      Примечания
      1. Scriptores Historiae Augustae (SHA), Valer. duo., V.
      2. Зонара называет его ливийцем. Zonaras, XII, 21.
      3. Epitom., XXXI, 2.
      4. ESTIOT S. L’empereur Silbannacus. Un second antoninien. — Revue Numismatique (RN). 1996, t. 151, p. 105.
      5. Должность цензора была восстановлена на этот короткий период времени. См.: ЦИРКИН Ю.Б. Император Деций: попытка возрождения Рима. В кн.: Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира. СПб. 2009, с. 325.
      6. CHRISTOL М. La place du stock d’argent dans l’évolution du système monétaire. — RN. 2003, ser. 6, t. 159, p. 118.
      7. Corpus Inscriptionum Latinarum (CIL) XIII 8261.
      8. CHRISTOL M. La prosopographie de la province de Numidie de 253 à 260 et la chronologie des révoltes africaines sous le règne de Valérien et de Gallien. — Antiquités africaines. 1976, № 10, p. 76.
      9. CHRISTOL M. Les déplacements du collège impérial de 256 à 258: Cologne, capitale impériale. — Cahiers du Centre Gustave Glotz. 1997, № 8, p. 252; BRENOT Cl. Valérien jeune était-il myste d’Isis? — RN. 1973, ser. 6, t. 15, p. 157—158.
      10. SHA, Valer. duo., VIII, 1; Epitom., XXXII.
      11. CIL VI 2809.
      12. GRANDVALLET C. Marinianus, successeur désigné de Gallien? — L’antiquité classique. 2006, t. 75. p. 140-141.
      13. Eutr., IX, 11, 1; В другом источнике указывается, что Лициний Валериан погиб в Риме. — Zonaras, XII, 26.
      14. BRENOT Cl. .Op. cit., p. 158 COHEN H. Description historique des monnaies frappées sous l’Empire Romain. T. V. Paris. 1892, p. 531.
      15. The Roman Imperial Coins (RIC). Valerian, II, 14. На реверсе легенда IOVI CRESCENTI и изображение Юпитера-ребенка, стоящего рядом с козлом.
      16. CIL III 4646, 4647, 4652, 7608, 7971; COHEN H. Op. cit., p. 531.
      17. CHRISTOL M. Les déplacements..., p. 248; GILLLAM H.H. Ein weiterer Antoninian des Saloninus Augustus. — Numismatisches Nachrichtenblatt. 1982, BD. 31, № 1, S. 6—7.
      18. SHA, Tyr. Trig., X, 15.
      19. Ibid., Aurel., VIII, 2.
      20. Ibid., Tyr. Trig., III, 3; Gail. Duo, IV, 3-4; Aur. Vict., De Caes., XXXIII, 7; Zosim., I, 38; Zonaras, XII, 24.
      21. КОЛОСОВСКАЯ Ю.К. Рим и мир племен на Дунае в I—IV вв. н.э. М. 2000, с. 252—253.
      22. GAGE J. Comment Sapor a-t-il «triomphé» de Valérien? — Syria. 1965, t. 42, fasc. 3— 4, p. 355-356.
      23. Ibidem; CHRISTOL M. La prosopographie..., p. 77; BINGEN J. Georges Lopuszanski. La date de la capture de Valérien et la chronologie des empereurs gaulois. — L’antiquité classique. 1952, t. 21, fasc. 2, p. 504—505; PETIT P. Jenö Fitz. Ingenuus et Régalien. — L’antiquité classique. 1966, t. 35, fasc. 2, p. 695—696.
      24. SHA, Gall. duo., VII; VIII; XI; XVI-XVIII Eutr., IX, 9, 7; Aur. Vict., De Caes., XXXIII, 6; Epitom., XXXII.
      25. КОЛОСОВСКАЯ Ю.К. Ук. соч., с. 246.
      26. RIC. Valerian, 277.
      27. Валериан, оставив сына в Колонии Агриппине, а внука Валериана Младшего в Иллирике, отправился на Восток летом 257 года. CHRISTOL M. Les déplacements..., p. 252.
      28. ШТАЕРМАН Е.М. Кризис рабовладельческого строя в западных провинциях Римской империи. М. 1957, с. 477.
      29. SHA, Valer. duo, MIL
      30. Не раз высказывалось мнение, что Галлиен действовал в соответствии с римскими традициями, согласно которым попавших в плен во время военных столкновений воинов не выкупали, ссылаясь на случай, произошедший во время войны с Ганнибалом, когда карфагенский полководец предложил выкупить пленных римлян и получил отказ.
      31. SHA, Gall. duo, I, 2; III, 5; Туг. trig., XII-XIV; XVIII, Euseb., VII, 10, 5-9; 23, 2; Zonaras, XII, 24.
      32. Cohen. Postum., 169-172; RIC. Postum., 282, 329; RIC. Regalian., 7-8; АБРАМЗОН М.Г. Монеты как средство пропаганды официальной политики Римской империи. М. 1995, с. 251; CALLU J.P. La politique monétaire des Empereurs romains de 238 a 311. Paris. 1969, p. 132-134.
      33. ШТАЕРМАН E.M. Ук. соч., с. 416.
      34. Zonaras, XII, 24.
      35. Ingenuus (SHA, Tyr. trig., IX), Ingebus (Aur. Vict., De Caes., XXXIII), Genuus (Oros., VII, 22, 10).
      36. Eutr., IX, 8, 1; SHA, Tyr. Trig., V; Epitom., XXXII, 4.
      37. Aur. Vict., De Caes., XXXIII; SHA, Tyr. trig, IX, 1; Ю.К. Колосовская предполагала, что Ингенуй объединил военные силы всех дунайских провинций. См. КОЛОСОВСКАЯ Ю.К. Ук. соч., с. 246; эту же версию высказывает французский исследователь. См. PETIT P. Op. cit., р. 695—696.
      38. SHA, Tyr. Trig., IX, 1; Aur.Vict., De Caes., XXXIII; CIL VI 03836a-b = CIL VI 31747a-b; CHRISTOL M. Les déplacements..., p. 248.
      39. СЕРГЕЕВ И.П. Римская империя в III веке нашей эры: Проблемы социально-политической истории. Харьков. 1999, с. 113.
      40. Aur. Vict., De Caes., XXXIII, 2.
      41. КОЛОСОВСКАЯ Ю.К. Ук. соч., с. 246.
      42. ЕЕ ЖЕ. Паннония в I—III вв. М. 1973, с. 238.
      43. Там же; FITZ J. Ingenuus et Regalien. Brussels. 1966, p. 27.
      44. СЕРГЕЕВ И.П. Ук. соч., с. 114.
      45. CIL III 4054; ШТАЕРМАН Е.М. Ук. соч., с. 477.
      46. КОЛОСОВСКАЯ Ю.К. Паннония..., с. 238.
      47. Eutr., IX, 8, 1; Aur. Vict., De Caes., XXXIII; SHA, Tyr. Trig., IX, 1; Oros., VII, 22; Zonaras, XII, 24.
      48. SHA, Tyr. Trig., IX; Eutr., IX, 8, 1 Aur. Vict., De Caes., XXXIII; СЕРГЕЕВ И.П. Ук. соч., с. 114.
      49. Aur. Vict., De Caes., XXXIII; SHA, Tyr. Trig., IX.
      50. RIC. Gallien., 315, 320, 324, 339, 341.
      51. ALFÖLDI A. Studien zur Geschichte der Weltkrise des 3. Jahrhunderts nach Christus. Darmstadt. 1967, S. 102.
      52. ШТАЕРМАН E.M. Ук. соч., с. 477.
      53. SHA, Tyr. Trig., X.
      54. Regilianus, Regillianus, Trebellianus.
      55. RIC. Regalian., 6—7.
      56. Anonym., 5. In.: FHG. 1885, t. IV, p. 191-192.
      57. КОВАЛЁВ С.И. История Рима. СПб. 2002, с. 755; Римские историки IV века. М. 1997, с. 346.
      58. КОЛОСОВСКАЯ Ю.К. Паннония...., с. 239-240.
      59. ЕЕ ЖЕ. К истории падения римского господства в Дакии. — Вестник древней истории. 1955, № 3, с. 88.
      60. Aur. Vict. De Caes., XXXIII, 2; SHA, Tyr. Trig., X, 1.
      61. ALFÖLDI A. Op. cit., s. 102; КОЛОСОВСКАЯ Ю.К. Рим и мир племен..., с. 246.
      62. RIC. Regalian., 1—2.
      63. SHA, Tyr. Trig., X, 2.
      64. КОЛОСОВСКАЯ Ю.К. К истории падения..., с. 81.
      65. Dig., I, 5, 21; XLIII, 16, 1, 19-20; XLVTI, 8, 2, 14; ШТАЕРМАН Е.М. Ук. соч., с. 377.
    • Тексты по военной истории Китая
      By hoplit
      Е Лун-ли. «История государства киданей». На странице 44
      На китайском
      Я правильно понимаю, что это текст, аналогичный упомянутому в статье "К вопросу о терминах «чхорэк» и «тэупхо» в корейской хронике XV «Тонгук пёнгам»"? То есть "расплавленным "железным соком" поливали", с "железный сок" - "какая-то зажигательная смесь"?
    • Малето Е. И. Ферраро-Флорентийский собор 1438-1439 гг. и великое княжество Московское
      By Saygo
      Малето Е. И. Ферраро-Флорентийский собор 1438-1439 гг. и великое княжество Московское // Вопросы истории. - 2017. - № 11. - С. 82-100.
      В публикации на основе анализа русских летописей, переписки великого князя московского Василия Васильевича II с протом (греч. — настоятель монастыря и глава всего Афона) и старцами Святой Горы Афон; посланий князя к Константинопольскому патриарху и византийскому императору с привлечением материалов духовного завещания Марка, митрополита Эфесского; обращения трех восточных патриархов против подчинения православной церкви Риму, а также записок непосредственных участников Ферраро-Флорентийского собора 1438—1439 гг. (инока Фомы, Авраамия Суздальского, Симеона Суздальского, Неизвестного Суздальца) и других хорошо известных специалистам источников, автор ставит вопрос об актуализации изучения факторов внешнеполитического курса великих князей московских и Русской православной церкви, оказавших решающее влияние на процессы централизации русского государства.
      Одним из центральных событий церковно-политической истории и международной жизни средневековой Европы XV столетия, оказавших глубокое влияние на историю Руси, Византии и остального мира, стал Ферраро-Флорентийский собор 1438—1439 годов. Участие в соборе представителей Русской православной церкви было первым присутствием Руси Московской на таком крупном международном собрании. Итогом собора явилось подписание унии между православной и римско-католической церквями. Однако так называемое «объединение церквей» продлилось недолго. Уже вскоре после того, как великий князь московский Василий Васильевич II (Темный) и большинство православного клира — на Руси, а также во главе с Марком Эфесским — в Византии решения собора отвергли, стало очевидно, что союз между церквями не состоялся. Опыт Византии, ослабевшей под ударами турок-османов и спасовавшей перед напором католического Рима для Руси Московской, сила которой, благодаря процессам централизации, напротив, нарастала, оказался неприемлем.
      В историографии осмыслению политического, идеологического и конфессионального значения Ферраро-Флорентийского собора 1438— 1439 гг. посвящен значительный комплекс научных работ. Первые исследования об истории собора появились в отечественной историографии еще в XIX столетии. У истоков пробуждения интереса к указанному вопросу стояли видные специалисты по истории русской церкви: Н. С. Тихонравов, И. Н. Остроумов, Е. Е. Голубинский, Макарий (Булгаков), А. В. Карташёв и другие1.
      Следующий этап научного исследования Ферраро-Флорентийского собора и его итогов связан с комплексом работ советских и зарубежных специалистов XX столетия. В этот период заметно расширилась источниковая база исследования этого важного международного события. Еще в 1940—1950-х гг. представителями западной историографии были предприняты попытки собрать и издать все касающиеся деятельности собора латинские и греческие источники. Удачным обобщением результатов проделанной работы стал фундаментальный труд профессора Оксфордского университета иезуита Джозефа Джилла, в котором главные аспекты деятельности собора получили всестороннее освещение2. Постепенное и последовательное возрождение интереса к истории Русской православной церкви, начиная с 1950-х — 1970-х и особенно с середины 1980-х гг. привлекло внимание отечественных специалистов и к международным аспектам заключения унии, и к судьбам непосредственных участников собора. Рост научного интереса сопровождался не только новыми публикациями источников, но и значительным расширением спектра основных направлений научных исследований3.
      Опираясь на достижения прошлого, представители отечественной и зарубежной науки провели большую работу по изучению и систематизации фактов, связанных с ходом самого Фёрраро-Флорентийского собора, его документальными источниками и литературным наследием; сутью богословских расхождений относительно «филиокве» (добавлении, сделанном Римской церковью к Символу Веры об исхождении св. Духа не только от Бога отца, но «... и от Сына»); историческими персоналиями и участниками (Марк Ефесский, Виссарион Никейский, Исидор, Авраамий Суздальский, Неизвестный Суздалец и др.). Ключевую роль в актуализации изучения факторов внешнеполитического курса великих князей московских и Русской православной церкви сыграли издания и публикации, подготовленные Н. А. Казаковой, Н. И. Прокофьевым, Н. В. Синицыной, Б. Н. Флорей и другими4. В последнее время эта наметившаяся в историографии тенденция стабильно и динамично развивается5, но отдельные нюансы внешнеполитического курса великого княжества Московского и его князей по отношению к собору и его результатам так и не прояснены.
      В настоящее время интерес к истории и событиям Ферраро-Флорентийского собора продолжает расти не только среди ученых, но и в богословских кругах.
      Документальной основой данного исследования стали свидетельства Московского летописного свода конца XV в., Новгородской первой летописи, Софийской второй летописи, Никоновской летописи6; материалы Русской исторической библиотеки, где опубликованы памятники древнерусского канонического права7; духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV—XVI вв.8; записки непосредственных участников собора: Авраамия Суздальского, Симеона Суздальского, Неизвестного Суздальца9, а также хорошо известное специалистам «Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче», автор которого — тверской поп Фома (Матвеевич) — доверенное лицо, посол великого князя Тверского Бориса Александровича и непосредственный участник Ферраро-Флорентийского собора 1438—1439 годов10.
      Время второй четверти XV в. стало периодом серьезных испытаний для Руси, связанных с вопросом об унии с католической церковью, утвержденной в 1439 г. на Флорентийском соборе и тяжелейшим внутренним положением: шла династическая война11. Дело в том, что к концу XIV в. внутри Московского княжества в процессе вызревания предпосылок для объединения Руси образовалось несколько удельных княжеств, принадлежавших сыновьям Дмитрия Донского. Крупнейшими из них были Галицкое и Звенигородское, которые получил сын Дмитрия Донского Юрий12. Отношения между великим князем Василием I (1389—1425) и его дядей, князем Юрием, были крайне напряженными. Проблема усугублялась тем, что роль Москвы, как столицы Руси окончательно еще не была решена. В борьбе с другими удельными княжествами (Тверским, Рязанским, Суздальско-Нижегородским) Москве еще предстояло доказать свое лидерство. Процесс централизации государства шел сложно.
      После смерти великого князя Василия I (1389—1425) его преемником стал 10-летний сын Василий II Васильевич (1425—1462). Возведение малолетнего князя на престол впервые состоялось в Москве, а не во Владимире, который с этого времени утратил право столичного города, хотя в титуле великих князей все еще именовался прежде Москвы. Неожиданно права на великокняжеский престол предъявил младший сын Дмитрия Донского Юрий Дмитриевич, владевший Звенигородским и Галицким княжествами. Юрий Звенигородский мог стать великим князем, если у Василия I не будет сыновей, так как в духовной Дмитрия Донского именно он упоминался в качестве наследника в случае смерти старшего сына. Однако Василий II наследовал стол по духовной Василия I. Началось ожесточенное противостояние сторон. Длительная династическая междоусобная война продолжалась с переменным успехом более двадцати лет вплоть до 1453 года. Противниками Василия II выступила коалиция удельных князей во главе с его дядей — князем звенигородским Юрием Дмитриевичем и его сыновьями Василием Косым и Дмитрием Шемякой. В ходе войны, осложненной одновременной борьбой с Казанью и Великим княжеством Литовским, великокняжеский престол несколько раз переходил к галицким князьям, которых поддерживали Новгород и временно Тверь13.
      В результате борьбы сторонников централизации во главе с московским князем и ее противников сначала был схвачен под Ростовом и 21 мая 1436 г. ослеплен в Москве Василий Юрьевич, а уже 16 февраля 1446 г. такая же участь постигла великого князя московского Василия II: во время богомолья в Троицко-Сергиевой лавре при активном участии монастырских властей он был захвачен сторонниками Юрьевичей и также ослеплен, получив прозвище Темный. После того, как московское боярство и церковь встали на сторону Василия Васильевича II, он вернул себе московский трон, одержав в начале 1450-х гг. победу над своими врагами (Шемяка в 1446 г. бежал в Новгород, где и был отравлен в 1453 году). В дальнейшем Василий II ликвидировал почти все мелкие уделы внутри Московского княжества и смог укрепить великокняжескую власть. В результате ряда удачных военных походов в 1441—1460 гг. им были возвращены ранее захваченные московские земли (Муром — 1443, Нижний Новгород — 1451 и ряд других территорий), усилилась зависимость от Москвы Суздальско-Нижегородского княжества, Новгородской земли, Пскова и Вятской земли.
      Противникам великого князя поначалу активно помогала и церковь, в частности, рязанский епископ Иона (1448—1461). За это Дмитрий Шемяка «повеле ему идти к Москве и сести на дворе митрополиче, Иона же так и сотвори». В том же году состоялся церковный собор, оказавший поддержку Шемяке. И лишь после его изгнания из Москвы высшее духовенство предпочло перейти на сторону великого князя. Иона был поставлен митрополитом в 1448 г. по воле великого князя, став верным помощником и союзником Василия II в государственных делах. Его посвятил в митрополиты не константинопольский патриарх, а собор русских архиереев, что стало началом автокефалии русской церкви от константинопольского патриархата.
      Однако в целом отношения церкви и светских властей были полны противоречий и конфликтов. Внутри церкви в XIV—XV вв. разворачивалась острейшая борьба за укрепление собственного политического, идеологического и, конечно, финансового положения. Что касается великокняжеской власти, то она, с одной стороны, была вынуждена считаться с церковью, а с другой — настойчиво стремилась к ее подчинению. Еще при Василии I великокняжеская власть предпринимала попытки ослабить церковь и ограничить увеличившееся к тому времени церковное землевладение. Международная обстановка благоприятствовала великому князю, поскольку сама Византия, вследствие расширения агрессии турок-осман и военных успехов турецкого султана Баязида, находилась в весьма затруднительном положении. Ситуацию усугубила смерть митрополита Киприана (1406 г.), на смену которому в 1410 г. на Русь из Византии был прислан очередной митрополит — грек Фотий. В результате уже в 1413 г. между великим князем и митрополитом возник открытый конфликт. Усилия Фотия были направлены на сохранение единства русской церковной организации, нарушенного в 1414—1420 гг. поставлением отдельного митрополита для русских земель в Великом княжестве Литовском — Григория Цамблака — племянника митрополита Киприана, который возглавлял киевскую митрополию до 1419 года.
      При малолетнем князе Василии II митрополит Фотий занял одно из ведущих мест в московском правительстве. После смерти Фотия (1 июля 1431 г.) в условиях продолжавшейся династической войны и политической нестабильности с избранием нового митрополита правительство Василия II не спешило. Подобная медлительность, по мнению историка Н. С. Борисова, объяснялась весьма просто: «в условиях острой межкняжеской борьбы и государственной разрухи и Василий II и Юрий Звенигородский предпочитали видеть церковь обезглавленной, опасаясь, как бы новый митрополит не принял сторону соперника»14. Замешательством воспользовался литовский князь Свидригайло, который послал в 1432 г. в Константинополь ставиться митрополитом смоленского епископа Герасима. В следующем году Герасим возвратился из Константинополя митрополитом. Московский кандидат на митрополию — Рязанский епископ Иона — был отправлен в Константинополь на поставление лишь спустя четыре года, в конце 1435 — начале 1436 г., когда положение Василия II несколько упрочилось в Москве и произошла насильственная смерть Герасима, которого Свидригайло сжег в 1435 г. по подозрению в политической измене. Однако ко времени прибытия Ионы в Константинополь патриарх Иосиф II (1416—1439) уже поставил на Русь грека — митрополита Исидора (1436—1441), с которым византийская церковь связывала далеко идущие внешнеполитические и конфессиональные планы. В XV в., в обстановке угрозы турецкого нашествия, ослабевшая Византия искала союзников и вела переговоры о заключении церковной унии с римской церковью, рассчитывая получить поддержку европейских католических стран в борьбе с турками-османами. Для византийских политиков было важно сохранить в орбите своего влияния богатую русскую церковь, к которой они не раз обращались за помощью, а также втянуть Московское великое княжество в борьбу с Турцией. Митрополит Исидор — новый ставленник Константинопольской патриархии — должен был содействовать реализации этой задачи.
      Политик, писатель и одновременно выдающийся богослов своего времени, Исидор был незаурядной личностью: его перу принадлежит более двадцати риторически оформленных писем на греческом языке, три энкомии (греч. — восхваление, хвалебная песнь) в честь византийских императоров, два аколуфия (греч. — песнопения богослужений суточного круга) в честь архистратига Божия Михаила и святого великомученика Димитрия Солунского, похвальная речь императору Сигизмунду Люксембургскому, два выступления на Базельском соборе, ряд речей на Флорентийском соборе и др. Как полагают, Исидор родился между 1385—1390 гг, в Монемвасии на Пелопоннесе, откуда происходил и его предшественник по Московской кафедре — святитель Фотий. Русские летописи называют его «многим языком сказателем». Образование он получил в Константинополе. После 1409 г. стал иеромонахом в монастыре Архистратига Михаила и прочих Ангелов в Монемвасии. С 1433 по 1436 г. был игуменом монастыря Святого Димитрия Солунского в Константинополе, основанного императором Михаилом VIII Палеологом (1261—1282)15. В 1434 г. в составе греческой делегации (Дмитрия Палеолога и Иоанна Дисипата) Исидор участвовал в работе католического Базельского собора (1431), заседания которого возглавлял кардинал Джулиано Чезарини, и там же впервые высказался в пользу заключения унии между церквями16. Умер он 27 апреля 1463 г. в Риме.
      Римский католицизм в течение XIV в. не раз активизировал идеи о «восточной унии», рассматривая ее как утверждение власти над Византией и Русью. Ранее уния уже была провозглашена Ватиканом на I Лионском соборе в 1245 г., а затем и на II Лионском соборе в 1274 году17.
      Однако на деле никакого сближения между католичеством и греками не происходило, реальной власти папа на Востоке не получил, как и не получила никакой помощи от Запада Византия, внутри которой уступки императоров папству вызывали резкий протест со стороны православного общества. В то же время папство переживало идейный и духовный кризис, обозначившийся во второй половине XIII в., а в конце XIV — начале XV в. вылившийся в раскол («схизму») в католической церкви. Тогда одновременно было два папы — в Риме и в Авиньоне, каждый из которых объявлял другого узурпатором власти. Все это дискредитировало папство, ослабляло его авторитет, поэтому видные деятели католической церкви выступили сторонниками подчинения папской власти церковному собору. Созыв католического собора в Пизе (1409 г.) после столетнего перерыва (с 1311 г.) положил начало почти непрерывному 40-летнему периоду работы католических соборов: Пизанский, Констанцский, Павийский, Сиенский, Лионский, Базельский, Феррарский, Флорентийский, Римский. Во время соборных заседаний неоднократно вставали вопросы унии с Константинополем18. Это было время формирования основ униональной политики и унии как инструмента не только конфессионального, но, прежде всего, внешнеполитического воздействия на своих противников, главными из которых на тот момент времени были Византия и Русь.
      Осенью 1436 г., по возвращении из Базеля, константинопольский патриарх Иосиф II рукоположил Исидора в митрополиты русской церкви («Киевские и всея Руси»), рассчитывая на то, что Исидор будет активно добиваться унии католической и православной церквей и тем самым способствовать борьбе Византии и Рима против турецкой агрессии. В пути на Русь через г. Львов его сопровождали прибывший ранее в Константинополь рязанский епископ Иона, императорский посол Николай Гуделис, преданный митрополиту монах Григорий и греки-родственники нового митрополита. Второго апреля 1437 г. все они благополучно прибыли в Москву. Вот как сообщает об этом Новгородская первая летопись: «Тоя же весны прииде из Царяграда на Москву от Патриарха Иосифа митрополит Исидор Гречин на Митрополью»19. Московский князь Василий Васильевич вынужден был принять нового митрополита по ходатайству византийского императора: «Но за царского посла моление и за Святейшего Патриарха благословение, а за оного сокрушение и многое покорение и челобитие, едва приахом его. Приахом его, яко отца и учителя, с многою честию и благим усердием, по прежнему, якоже и онех предних Святейших Митрополитов наших Русскых, мнящее, яко да и сей един от них есть»20.
      Свидетельством вполне лояльных отношений, установившихся между великим князем и митрополитом в первые месяцы после его прибытия в Москву, является, по мнению А. А. Зимина, докончание Василия II с великим князем тверским Борисом Александровичем (1425—1461), заключенное в 1437 году21. По прибытии на Русь новый митрополит, не пробыв в Москве и полгода, стал готовиться к поездке в Италию на очередной собор, выполняя, по словам П. Пирлинга, указания, которые «были выработаны еще на берегах Босфоа»22. Московский князь отпустил его с условием, что тот не допустит никаких изменений в православной вере: «о, Сидоре, дръзновенно дьеши, в Латыньскую землю идешь и составление осмаго собора поведаеши, его же отрекошася святи отци. Нынь же, аще и останешися мысли своея, но буди вьдаа, егда възвратишася оттуду к намъ, то принеси к нам изначальствьньишее прежьнее благое съединение ныныынее въсиавшее в нас благочестие и устав божественаго закона и правлениа святыа церкви»23.
      8 сентября 1437 г. русское посольство выехало из Москвы. Это событие получило подробное освещение в русских летописях, путевых записках русских путешественников — хожениях — и других источниках. В свиту митрополита входило около 100 человек. Среди них были суздальский епископ Авраамий, иеромонах Симеон, дьяк суздальского владыки, «Фома, посол тверскыи», архимандрит Вассиан, дьяк Василий, «прозвищем» Карл, а также греки митрополичьей свиты. Маршрут русской делегации пролегал через Тверь, Торжок, Волочёк по р. Мете в Великий Новгород и Псков, далее — через территорию Дерптского епископства и г. Юрьев (современный г. Тарту) в «Володимеръ град» (г. Вольмар) к Риге, затем — к морю, а оттуда через германские города на юг — в Италию на Ферраро-Флорентийский собор. Это был традиционный торговый маршрут, игравший немаловажную роль в контактах Руси с ее западноевропейскими партнерами: Ганзой, Швецией, Великим княжеством Литовским, через территорию которого проходили основные пути русско-ганзейской торговли24.
      По ходу своего движения митрополит останавливался в различных городах. В день праздника Воздвижения он находился в Твери, где к митрополичьему обозу присоединился посол тверского князя Фома. Сохранившиеся документы показывают, что в переписке с византийским императором и патриархом состоял не только великий князь московский, но и великий князь тверской, проводивший политику «тверского регионализма»25. Так, «Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче» со­общает, что отправке тверского посольства на собор предшествовала интенсивная переписка между византийским императором Иоанном VIII Палеологом и Борисом Тверским. Участие Твери во Флорентийском соборе историки оценивают как весьма активное, а отношение к унии отрицательное, что, по мнению Я. С. Лурье, «подтверждает стремление Твери к национально-русскому объединению»26. Сохранился и текст охранной грамоты папы римского Евгения IV послу русскому Фоме на право беспошлинного проезда и провоза багажа по всем территориям, подвластным римской курии, от февраля 1439 г., для возвращения на Русь, косвенно указывающий на заинтересованность Рима в контактах с великим князем тверским27. Из Твери делегация направилась в Великий Новгород, где митрополит пробыл «целых семь недель». За пределами русской земли, когда митрополит со своей свитой приблизился к г. Юрьеву «живущии же в нем людие православна и вси священници съ честными кресты изыдоша срьсти его, Латыни же и Нъмци скрыжь Лятскы изнесоша протьиву ему, почьсти его ради. Онъ же преступив тяшкую свою клятву, ею же клятся о благочестии великодръжавному си государю Василью Васильевичи) всея Руси»28.
      При выборе митрополитом дальнейшего маршрута предпочтение было отдано не сухопутному пути через Литву и Пруссию, а водному маршруту вдоль южного побережья Балтийского моря в Любек, тесно связанный торговыми операциями с городами Северо-Запада Руси (Новгород, Псков) и хорошо известный русским купцам и дипломатам. При этом, часть людей с лошадьми Исидор отправил по сухопутной дороге, получив охранную грамоту для проезда через Курляндию, Жмудь, Пруссию, Померанию. Как отмечала Н. А. Казакова, описание пути митрополичьего обоза было первым в русской письменности описанием сухопутного маршрута из Ливонии в Германию через прибалтийские земли29.
      К XV в. Византия ослабела. Ее владения составляли весьма небольшую территорию, включавшую помимо Константинополя Пелопонес, где под управлением младших представителей императорской фамилии Палеологов находился Морейский деспотат, а за его пределами — лишь незначительные владения во Фракии. В этих условиях византийский император Иоанн VIII Палеолог обратился к Западу с предложением созвать очередной собор и послал посольство в Рим к папе Евгению IV (1431—1447). Уния Византии с Римом должна была стать ценой, за которую Византийский император надеялся получить военную помощь Запада для спасения страны от турок-османов, фактически уже находившихся на подступах к столице Византии. Местом проведения собора был избран г. Феррара на северо-востоке Италии, расположенный на р. По, недалеко от Адриатического побережья. Созванный в Ферраре собор был фактически параллельным Базельскому.
      Восточная церковь на соборе была представлена следующими персонами: Иосиф, патриарх Константинопольский, местоблюстители патриархов Александрии, Антиохии и Иерусалима, двадцать митрополитов, среди которых был Исидор, митрополит Киевский и всея Руси, а также император Византии Иоанн Палеолог и др. Греки рассчитывали на диалог, полагая, что вопрос об условиях объединения с католичеством будет широко обсуждаться на совместном соборе и не станет простым подчинением православных папской власти. О справедливой дискуссии говорили и члены византийской делегации на соборе: святитель Эфесский Марк, афонские монахи из монастырей Великая лавра, св. Павла и Ватопед (монахи Моисей и Дорофей), митрополит Никейский Виссарион и другие, надеясь на победу в богословских прениях. Однако, прибыв в Италию, византийцы увидели со стороны латинян игнорирование всех доводов, выдвигаемых православными. Латинская делегация во главе с кардиналом Чезарини была представлена греком Андреем Христобергом, архиепископом Родосским, Иоанном Черногорским, архиепископом Ломбардским, испанцем Иоанном де Торквемада и др.
      Открытие собора в Ферраре состоялось 9 апреля 1438 г. в храме св. Георгия Победоносца. «А на соборе были с патриархом двадцать два митрополита, отметил в своих путевых записках Неизвестный Суздалец: первый — гераклейский Антоний, второй — эфесский Марк, третий — русский Исидор, четвертый — монемвасийский Досифей, пятый — трапезундский Дорофей, шестой — кизикский Митрофан, седьмой — никейский Виссарион... Первое заседание собора было 8 октября в городе Ферраре во Фряжской земле. На соборе присутствовали римский папа Евгений, и с ним двенадцать кардиналов, и архиепископы, и епископы, и капелланы, и монахи. Православной же веры были на соборе греческий император Иоанн и его брат (?) деспот Дмитрий, и вселенский патриарх Иосиф, и с ним двадцать два митрополита, и из русских епископов — Авраамий Суздальский, и архимандриты, и попы, и диаконы, и чернецы, и четыре посла — трапезундский, грузинский, тверской Фома и волошский Микула. Задавали вопросы три митрополита, отвечали — эфесский Марк, русский Исидор, никейский Виссарион»30. При этом Константинопольский патриарх Иосиф на многих заседаниях отсутствовал по болезни. Во время работы собора 10 июня 1439 г. он скончался. Таким образом, византийская делегация лишилась своего духовного лидера. Но прежде, в августе 1438 г., в Феррару прибыл со своей свитой митрополит Исидор, проведя в дороге почти год.
      Исидор первым начал доказывать необходимость принятия унии на условиях, предложенных папой, и решительно повлиял на византийского императора, пользуясь своим авторитетом гуманиста, философа, богослова. Церковные историки объясняют такое поведение митрополита по-разному. Одни — его крайним патриотизмом в отношении к Византии31. Другие — личным честолюбием, «желанием занять то блестящее и высокое положение в римской иерархии или латинском духовном царстве, которое он потом действительно занял: кардинал-пресвитер и легат от ребра апостольского (legatus de latere) для провинций: Литвы, Ливонии, всей России и Польши (то есть вероятно, Галичины. — Е. М.)»32.
      В Ферраре до 10 января 1439 г. прошло 15 заседаний, а затем члены собора переехали во Флоренцию из-за угрозы эпидемии чумы и якобы возникших финансовых трудностей. Но если в Ферраре еще имел место элемент дискуссии, то во Флоренции «дискуссионность и коллегиальность в поиске единства заменяются дипломатией и интригами»33. В процессе работы собора, как отмечает суздальский иеромонах Симеон, некоторые из греков «усладишася злата ради и чести, начаша к Папе часто приходити, и что слышаша от греков, и то поведаша Папе»34. Миниатюры Лицевого летописного свода запечатлели заседания униатского собора. Когда папа предложил подписать унию, митрополит Исидор активно поддержал его желание, но католический вариант трактовки встретил резкие возражения со стороны святителя Марка Эфесского. Некоторые греческие представители и вовсе пытались покинуть собор. Началось финансовое давление на делегацию и откровенный подкуп. В ход были пущены все средства, чтобы принудить греков к принятию римско-католических догматов и заключить унию. Так, за упорное нежелание греческих богословов принять Filioque папа пошел на хитрость: взяв на себя все финансовые обязательства по содержанию православных греческих делегаций, прибывших на собор, он постепенно начал урезать средства на их содержание и, в конце концов, вовсе прекратил финансирование, так что греки вынуждены были терпеть крайнюю нужду и даже голод. В свою очередь, Византийский император Иоанн VIII Палеолог запретил греческим иерархам при любых обстоятельствах покидать Флоренцию и не скупился на разные обещания и подарки: «укорял их в нерадении об общем благе, напоминал им о бедствиях отечества, выставлял выгоды от заключения мира с латинянами, грозил своим гневом»35.

      Булла Laetentur Caeli, итоговый документ Флорентийского собора
      Такое давление заставило православных делегатов собора уступить. Почти все греческие иерархи, за исключением Марка Эфесского, признали папу главою церкви, «наместником и местоблюстителем Иисуса Христа, с тем, однако ж, чтобы сохранены были права и имущества восточных патриархов; приняли и латинское учение о чистилище, об освящении даров и об опресноках в Евхаристии с условием, чтобы таинство могло быть совершаемо и на квасном хлебе. Они были доведены до того, что самый акт о соединении с латинами подписали, не прочитав его предварительно: содержание его знали только составители его...»36 Заседания собора затянулись, а между тем из Константинополя приходили тревожные известия о росте турецкой активности. 5 июля 1439 г. были, наконец, подписаны документы Ферраро-Флорентийской унии: «И полиса Папа Еугении, и царь Греческыи Иоан, и все гардиналове, и митрополиты подписаша на грамотех коиждо своею рукою»37. Глава русской делегации митрополит Исидор безоговорочно подписал акт об унии церквей. Его греческая подпись гласит: «Исидор, митрополит Киевский и всея Руси и представитель Апостольской кафедры Святейшего Патриарха Антиохийского Дорофея, с любовию соглашаясь и соодобряя, подписую». Он даже требовал отлучения Марка Эфесского от церкви за неприятие унии, что, однако, не поддержали греческие иерархи. После недельного заточения был вынужден признать своим «господином» папу римского и подписать акт об унии и единственный русский епископ, сопровождавший Исидора, — Авраамий Суздальский: «Смиренный епископ Авраамие Суждальский подписую».
      Митрополит Ираклийский, чтобы избежать необходимости ставить свою подпись, притворился больным, но был вынужден под давлением императора также подписать унию, за что впоследствии в своей епархии всенародно просил, чтобы ему отсекли правую руку. Митрополит Эфесский Марк, иверский митрополит Григорий и ряд других православных иерархов унии не подписали унию и покинули собор. По воспоминаниям очевидца и участника событий Сильвестра Сиропула, когда папа Евгений ставил свою подпись и не увидел в документе имени святителя Марка, то невольно воскликнул: «Итак, мы ничего не сделали»38.
      Торжественное провозглашение акта о «воссоединении Церквей» было совершено 6 июля 1439 г в кафедральном соборе Флоренции Санта Мария дель Фьоре (храм Девы Марии с цветком лилии в руках), сохранившемся до наших дней. Подписанное участниками собора постановление на латинском языке зачитал кардинал Джулиано Чезарини, который по призыву папы прибыл из Базеля во Флоренцию, а на греческом — митрополит Виссарион Никейский. 17 августа 1439 г. митрополит Исидор был провозглашен папским легатом «от ребра апостольского» для Литвы, Ливонии и Руси. Вместе с митрополитом Виссарионом Никейским Исидор за особые заслуги в работе униатского собора получил красную кардинальскую шляпу, о чем узнал уже на обратном пути в Венеции. Тогда же от митрополита — кардинала Исидора — сбежал вместе с тверским послом Фомой иеромонах Симеон Суздальский — спутник владыки Авраамия из Спасо-Евфимиева монастыря, а позднее — автор произведения «Исидоров Собор и хожение его», которое отличается полемической направленностью против латинян. В нем Симеон показал борьбу святителя Марка Ефесского за чистоту православия и честь Византии на соборе, а также за сохранение чистоты православия на Руси, благодаря активной позиции московского князя. Сам владыка Суздальский епископ Авраамий по возвращении на Русь составил «Исхождение Авраамия Суздальского», где описал две виденные в храмах Флоренции мистерии — сцену Благовещения в храме «во имя Причистыя нашея Богородицы» в монастыре Св. Марка и сцену-мистерию о Вознесении Господнем в Вознесенском храме на праздник Вознесения. Оставил записки об увиденном на соборе и Неизвестный Суздалец, очевидно, архиерейский дьяк39.
      Несмотря на то, что долгожданная уния была подписана, желаемого политического результата она не принесла. Ферраро-Флорентийский собор 1438—1439 гг. (подменивший дискуссию между римско-католическими и православными богословами навязыванием византийским церковным иерархам Символа Веры, искаженного Филиокве и других латинских новшеств в обмен на военно-политический союз Рима с Константинополем) не сумел обеспечить признание своих решений в православном мире. Базельский собор подтвердил решение Констанцского собора (1414—1418) о примате Вселенского Собора или соборной власти епископов над папой, объявил о низложении Евгения IV и избрал другого папу под именем Феликса V, впоследствии признанного антипапой. «Не утешили папу и греки: они решительно не хотели принимать привезенного из Флоренции соединения... А патриархи Востока — Александрийский, Антиохийский и Иерусалимский, узнав о состоявшемся на Флорентийском соборе соединении с Римом, объявили этот собор нечестивым и уполномочили митрополита Кесарийского Арсения всюду и пред всеми проповедовать против беззаконного соединения (1443). В то же время знаменитый Марк Эфесский своими окружными посланиями заклинал всех православных удаляться этого соединения как богоненавистного»40.
      В 1452 г. была предпринята попытка реанимировать итоги Ферраро-Флорентийского собора. Византийский император Константин XI из-за угроз нового турецкого султана Мехмеда II (1451—1481) утвердил Флорентийскую унию и все ее условия, но Константинополь это не спасло. 29 мая 1453 г. после почти месячной осады город был взят турками и Византийская империя окончательно пала. Таким образом, уверения в том, что «уния поднимет христианский дух», сокрушит турок и спасет Византию, оказались ложными. С этого момента наибольший дипломатический интерес для папства стала представлять Русь, где папская политика не возымела успеха.
      В конце 1439 г. митрополит Исидор отправился из Италии в обратный путь. Его маршрут проходил через Венецию, Загреб, Будин («город столичный Венгерского королевства»), Краков, Львов, Вильну, Вязьму, Можайск и другие города в Москву. Из Будина в начале 1440 г. Исидор отправил окружное послание, в котором призвал православных принять унию, написав о равенстве двух церквей: чтобы латиняне и православные без боязни посещали церкви друг друга. Пребыв на русские земли в 1441 г. Исидор побывал в Киеве, где князь Александр Владимирович — внук Ольгерда и зять Василия I — дал ему особую уставную грамоту, в которой подтвердил его права как киевского митрополита-кардинала.
      Не так его встретили в Москве. Пока Исидор был в Литве, в Москву вернулись его спутники — тверской боярин Фома и Симеон Суздалец, которые поведали московскому князю о предательстве православной веры Исидором и греческим духовенством. Свою лепту внесли монахи Святогорского монастыря, написавшие великому князю и назвавшие Исидора и его сторонников еретиками. Однако московский князь и духовенство не рискнули напрямую выступить против Константинополя, а решили немного подождать, пока Исидор не проявит себя как католик.
      19 марта 1441 г. Исидор приехал в Москву по чину папского легата с несением латинского креста и проследовал прямо в Успенский собор для богослужения. На литургии Исидор велел на первом месте поминать не патриарха Константинопольского, а папу Евгения IV. После литургии был зачитан акт от 5 июля 1439 г. о соединении церквей, а также Исидор передал великому князю послание от папы с просьбой о поддержке его, Исидора. Для Москвы и великого князя московского вина митрополита была налицо. Великий князь Василий Васильевич экстренно созвал собор из шести русских епископов и рассмотрел папское послание. Затем «скоро обличив» Исидора и назвав его «латынским злым прелестником», приказал заточить его в Чудов монастырь. Софийская летопись сообщает: «Восхоте соединити православную веру с латыньством, не попусти же сему Богъ единому волку погубите бесчисленное стадо овечее православных христьян»41. Так великий князь московский отверг все римские нововведения и решительно отрекся от единения с Западом в духе Флорентийского собора. Историки полагают, что высшее духовенство находилось какое-то время в растерянности и не знало, какую позицию занять42. Оно не предпринимало активных шагов против Исидора, хотя уже располагало известиями о заключенной им унии. Русская церковь была противницей католицизма, но церковников беспокоило другое — прямое вмешательство великого князя в дела церковные, разрыв отношений с константинопольской патриархией, на которую они до сих пор опирались в своих конфликтах с великокняжеской властью. Сопротивлением духовенства, возможно, объясняется и непоследовательность в действиях самого великого князя, который, арестовав Исидора, вскоре дал ему возможность сбежать «нощию бездверием исшед»43 из русских пределов сначала в Тверь, где «князь Тверский Борис приа его», затем в Литву к великому князю Казимиру в Новый Городец и, наконец, в Рим к папе «своему злочестивому» Евгению IV, где Исидор был радушно принят, став вскоре одним из ближайших папских кардиналов.
      Москва, по-видимому, осталась довольна таким стечением обстоятельств, так как ей это развязывало руки. К тому же митрополит Марк, участник собора, так и не подписавший унию, стал душою движения против Рима. Византийское духовенство говорило, что лучше стать турком, чем принять унию. Одновременно с этими событиями великий князь обратился к патриарху с резким осуждением унии и с просьбой разрешить избрать своего митрополита. Тем самым был предрешен вопрос о самостоятельности русской церкви: либо патриарх должен был уступить и дать просимое разрешение, либо великий князь получал безупречное, с точки зрения защиты православия, право порвать с патриархом — вероотступником. В итоге великокняжеская власть добилась своего. Русская церковь оторвалась от константинопольской церковной организации и осталась один на один с крепнувшей властью великого князя. Однако противоречия между церковью и великокняжеской властью в процессе образования единого Русского государства отнюдь не были исчерпаны.
      Сведения с христианского Востока побудили московские правящие круги занять открыто враждебную позицию по отношению к приверженцам унии в Константинополе. Поводом послужил приезд послов с Афона. Сохранился текст послания, написанного не ранее лета 1441 г. и привезенного афонскими старцами московскому великому князю Василию Васильевичу в 1442 году. Опубликовал текст документов и обосновал датировку на основе упоминания константинопольского патриарха Митрофана, скончавшегося летом 1443 г., Б. Н. Флоря44 . В послании, давая высокую оценку предпринятым в Москве действиям, старцы писали, что они подняли упавший было дух противников унии: «неции... зыбляхуся пасти, встают же пакы, услышавше вашу крепость». Тем самым события, происходившие в Москве, стали переплетаться с церковной борьбой в Византии, оказывая влияние на ее ход. Подчеркивая преданность Святой Горы православию и ее враждебность латинянам, старцы сурово порицали «властель и неистовых святитель», заключивших унию. Особенно резко осуждали они императора, пожелавшего «всю благочестивую веру продать на злате студным латином», и «единомудрена латином» патриарха — одного из главных творцов унии. Старцы извещали великого князя, что «того патриарха и царя ис помяна обычна извергохом», и просили помощи против того «рушителя, а не святителя»45.
      В ответном письме великий князь, рассказав об обстоятельствах изгнания митрополита Исидора, благодарил афонских старцев за преданность православию и духовное наставление («духовными крылы достизаете нас и любезно наказуете») и выражал желание поддерживать с ними связи и в дальнейшем. Отправка подобной грамоты на Афон была открытой демонстрацией враждебности по отношению к униатскому Константинополю. Если решительные действия великого князя ободрили афонских старцев, то, в свою очередь, поддержка Святой Горы вдохновила русских князей и священнослужителей на борьбу с унией. «Нам не малу силу подаете сим писанием», — отмечал великий князь афонскому проту46.
      В 1449 г. вместо умершего Иоанна Палеолога на престол взошел его брат Константин. Он не был таким сторонником унии как Иоанн. В 1451 г. Константин изгнал с поста патриарха униатски настроенного Григория Мамму. Винить русских за самовольное поставление митрополита Константинополь не стал. В 1452 г. великий князь московский Василий Васильевич написал письмо в Константинополь с объяснением дела Исидора и Ионы. Однако письмо отправлено не было, так как Константинополь в 1453 г. был взят турками и константинопольский патриархат потерял независимость. Однако вскоре Константинополю пришлось признать «незаконно» поставленного митрополита Иону. В 1453 г. на патриарший престол взошел новый патриарх — Геннадий Схоларий. Взяв на себя ответственность за бедствующую церковь, Геннадий через послов обратился за помощью к единоверной Руси, отправив послом митрополита Игнатия. В 1454 г. Игнатий прибыл в Псков, а затем в Новгород. Он привез послание от патриарха, в котором Геннадий обращался за поддержкой к русской церкви, прежде всего финансовой, а также просил московского князя прислать послов в Константинополь. Видя крайнюю нужду византийской церкви, великий князь Василий Васильевич и митрополит Иона отправили ответное посольство в Константинополь, рассчитывая на благосклонность патриарха Геннадия в связи с постановлением Ионы.
      Посольство имело успех. Константинопольский патриарх, учитывая невозможность для русских посещать Константинополь, в своей грамоте даровал русской церкви право самой поставлять русских митрополитов, а также узаконил, чтобы русский митрополит почитался выше прочих митрополитов и занимал место после иерусалимского патриарха. Так, из-за благоприятных обстоятельств русская церковь стала самостоятельной. Подписание митрополитом Исидором унии привело Русскую церковь к независимости не только от Рима, но и от константинопольского патриархата. После Флорентийской унии греческой и римской церквей (1439) митрополиты всея Руси перестали утверждаться константинопольским патриархом. В 1458 г. в Киеве была образована киевская митрополия, а с 1461 г. митрополиты, имевшие кафедру в Москве, стали титуловаться как «Московские и всея Руси». Реакцией на указанные события в русской книжной традиции стало активное развитие полемической антилатинской литературы, затронувшее и канонические памятники. В Кормчих книгах значительно увеличилось число антикатолических текстов.
      В 70-е гг. XV в. было ясно, что Запад в лице римских пап, хоть и сменил политическую и дипломатическую тактику в отношении Руси, но цели ставил прежние: ослабить русские земли, подчинить их своему влиянию, втянуть русских князей в невыгодные для них военные предприятия и союзы. Относительно времени проведения Ферраро-Флорентийского собора можно говорить скорее о дипломатической подготовке папского Рима и европейских государств к созданию антиосманской лиги с целью втянуть Русь и другие страны в эту международную авантюру и о посреднической роли русской дипломатии, но обойти вниманием такой важный с точки зрения внешней политики сюжет невозможно47.
      В середине XV в. при Мехмеде II, получившем прозвище Фатих (Завоеватель), мощь Османской империи достигла своей кульминации. В 1453 г., окончательно уничтожив Византийскую империю, государство османов стало представлять серьезную опасность для стран и народов Малой Азии, Кавказа, Центральной и Восточной Европы. Уже в 1389 г., после захвата турками Сербии, для многих европейских и ближневосточных стран степень опасности стала еще более очевидной. Понимали это и в Ватикане. В поисках выхода из тяжелого положения, уже в ходе Ферраро-Флорентийского собора, римско-католическая церковь попыталась вовлечь Русь в формируемый Римом антиосманский союз. Попытки эти предпринимались и в отношении других стран. Особое внимание римских пап, сначала Каликста III, затем Пия II (1458—1464), привлекали Трапезундская империя, Грузия и Малая (Киликийская) Армения как страны, которые после распада Византийской империи создавали на Ближнем Востоке основу жизнедеятельности православия, а также мусульманское государство белобаранных туркмен Ак-Коюнлу. Перспектива разгрома Османской империи совместными усилиями стран Европы и Ближнего Востока представлялась многим западноевропейским политикам и современникам событий реально возможным выходом из кризиса. В то же время политический и военный альянс европейских и ближневосточных государств для совместной борьбы с Турцией в Европе был особенно желательным для стран Балканского полуострова, испытавшим на себе всю тяжесть турецкого ига. Однако на деле ни одно из западноевропейских государств не проявило реальной заинтересованности в борьбе с Турцией. Даже Венеция, понесшая наибольший материальный ущерб, встала на путь соглашений с Османской империей. Единственным, кто был серьезно заинтересован в решении турецкого вопроса, являлся римский папа, которому и принадлежала сама идея создания антиосманской коалиции. Потеряв былую власть в Европе, римские папы старались выйти из кризисного положения и добиться внушительной политической победы, связанной с осуществлением идеи отвоевания у турок Константинополя48. В случае объединения западноевропейцев в борьбе с Турцией под руководством папы были бы решены одновременно две ключевые задачи: с одной стороны, восстановилась бы власть папы над разбежавшейся паствой, а с другой — при завоевании так называемого «византийского или Константинопольского наследства» расширились бы границы духовной империи католицизма, что представляло предмет особой заботы римских пап, добивавшихся унии с представителями восточно-христианских стран. Не случайно, послы Ватикана были направлены и в Грузию, и к персидскому государю Узун-Гассану, и в Московскую Русь, где при активном участии Рима при посредничестве кардинала Виссариона решался вопрос о сватовстве Софьи Палеолог — племянницы последнего византийского императора Константина — и русского царя Ивана Васильевича III, в лице которого искали союзника для создания антитурецкого фронта.
      Однако воплотить в действительность свои далеко идущие планы Ватикан в лице пап так и не сумел. Проект антиосманской лиги, где ставка римской курии делалась на крепнувшую Москву и, в частности, предполагалось, что в случае ее объединения с Польшей и Великим княжеством Литовским могла возникнуть такая сила, которая, нанеся концентрированный удар по Османской империи, была бы в состоянии обеспечить безопасность для западноевропейских государств, оказался несостоятельным49. Борьба с Турцией не отвечала политическим и экономическим интересам Руси того времени. Москва преследовала собственные интересы: укрепление государственности, безопасность внешних границ, особенно южных, развитие экономики и территориальное расширение за счет устранения уделов и присоединения новых территорий.
      Отголоски унии с новой силой зазвучали в России вновь уже в XVI столетии (Брест-Литовский церковный собор 1596 г. объявил о заключении религиозной унии между Римско-католической церковью и несколькими западно-русскими православными епархиями, находившимися на территории Великого княжества Литовского, Русского и Жмудского, входившего на тот момент в состав Речи Посполитой. По сути Брест-Литовская уния была возвратом к Ферраро-Флорентийской унии)50.
      Примечания
      1. ТИХОНРАВОВ Н.С. Древнерусская литература. Новый отрывок из путевых записок суздальского епископа Аврамия 1439 г. В кн.: ТИХОНРАВОВ Н.С. Соч. Т. 1. М. 1898; ОСТРОУМОВ И.Н. История Флорентийского собора (Магистерская диссертация, переработанная А. Горским). М. 1847; ГОЛУБИНСКИЙ Е.Е. История русской церкви. Период второй, Московский. Т. II. От нашествия монголов до митрополита Макария включительно. Первая половина тома. М. 1900; КАРТАШЁВ А.В. Очерки по истории русской церкви. Т. 1. М. 1993; МАКАРИЙ (БУЛГАКОВ), митр. История Русской церкви. Кн. 3. М. 1995 и др.
      2. Акты Ферраро-Флорентийского собора. Документы и описания Ферраро-Флорентийского собора, изданные Папским институтом восточных исследований. 11 томов (22 книги). Рим. 1940—1977.
      3. ГАВРИЛОВ М.Н. Ферраро-Флорентийский собор и Русь. Нью-Йорк. 1955; РАММ Б.Я. Папство и Русь в X—XV вв. М.-Л. 1959; ЧЕРЕПНИН Л.В. Образование русского централизованного государства XIV—XV вв. М. 1960; ЕГО ЖЕ. К вопросу о русских источниках Флорентийской унии. — Средние века. Вып. 25 (1964); МОЩИНСКАЯ Н.В. Хождение Неизвестного Суздальца на Ферраро-Флорентийский собор 1436—1440 гг. — Вопросы русской литературы. Ученые Записки МГПИ им. В.И. Ленина. Т. 389. М. 1970; ЕЕ ЖЕ. Об авторе хождения на Флорентийский собор в 1437—1440 гг. — Литература Древней Руси и XVIII в. Ученые записки МГПИ им. В.И. Ленина. Т. 363. М. 1970; ЕЕ ЖЕ. «Повесть об осьмом соборе» Семеона Суздальского и «Хождение на Ферраро-Флорентийский собор» Неизвестного Суздальца как литературные памятники середины XV в. Автореф. дисс... канд. филол. наук. М. 1972; АЛПАТОВ М.А. Русская историческая мысль и Западная Европа в XII—XVII вв. М. 1973; ГЛУШАКОВА Ю.Н. Неопубликованные русские грамоты из Ватиканского Архива. — Вопросы истории. 1974, № 6, с. 128—132; Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л. 1987; МЕЙЕНДОРФ Н.Ф. Флорентийский собор: Причины исторической неудачи. — Византийский временник. М. 1991, № 52; УДАЛЬЦОВА 3.B. Борьба византийских партий на Флорентийском соборе и роль Виссариона Никейского в заключении унии. В кн.: Византийская цивилизация в освещении российских ученых 1947—1991. М. 1991, с. 106— 132; ЛОМИЗЕ Е.М. Письменные источники сведений о Флорентийской унии на Московской Руси в середине XV века. В кн.: Россия и православный Восток. М. 1996 идр.
      4. КАЗАКОВА Н.А. Западная Европа в русской письменности XV—XVI вв. Л. 1980; Книга хожений: Записки русских путешественников XI—XV вв. М. 1984; СИНИЦЫНА Н.В. Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции (XV—XVI вв.). М. 1998, с. 58—132; Славяне и их соседи. Греческий и славянский мир в средние века и раннее новое время. Сб. к 70-летию академика Г.Г. Литаврина. М. 1996; РАНСИМЕН С. Великая церковь в пленении. История Константинопольской церкви от падения Константинополя в 1453 г. до 1821 г. СПб. 2006; ФЛОРЯ Б.Н. Исследование по истории Церкви. Древнерусское и славянское средневековье. М. 2007; ЗАНЕМОНЕЦ А.В. Иоанн Евгеник и православное сопротивление Флорентийской унии. СПб. 2008, с. 32—37; ВЕЛИЧКО А.М. История византийских императоров в пяти томах. Т. V. М. 2010, с. 401—422; см. также: ПА- ПДДАКИС А. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071 — 1453 гг. Кн. 4. М. 2010; СИЛЬВЕСТР СИРОПУЛ. Воспоминания о Ферраро-Флорентийском соборе 1438—1439 гг. СПб. 2010; АКИШИН С.Ю. Митрополит Исидор Киевский и проблема церковной унии в поздней Византии. — Вестник Екатеринбургской духовной семинарии. Екатеринбург. 2013; МАКАРИЙ, архим. Деятельность митрополита-кардинала Исидора на фоне византийской, древнерусской и западноевропейской политики. — Международная жизнь. 2013, декабрь, с. 114— 164; 2014, январь, с. 36—56 и др.
      5. НОВИКОВА О.Л. Формирование и рукописная традиция Флорентийского цикла. В кн.: Очерки феодальной России. № 14. М.-СПб. 2010; Ферраро-Флорентийский собор. В кн.: Культура Возрождения. Энциклопедия. Т. II. М. 2011, кн. 2, кол. 1722— 1726; ДАНИЛОВ А.Г. Россия на перекрестках истории. XIV—XIX вв. СПб. 2013.
      6. Московский летописный свод конца XV века. ПСРЛ. Т. XXV. М. 2004, с. 235—261; Софийская вторая летопись. ПСРЛ. М. 2001, с. 74—102; Новгородская первая летопись. ПСРЛ. Т. III. СПб. 1841, с. 112; Никоновская летопись. ПСРЛ. Т. XII. М. 2000, с. 23, 25-38, 40-43.
      7. Русская историческая библиотека. Т. 6. Ч. 1. СПб. 1908.
      8. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV—XVI вв. М.-Л. 1950.
      9. Книга хожений: Записки русских путешественников XI—XV вв. М. 1984; Исидоров Собор и хожение его (Повесть Симеона Суздальца о восьмом Соборе). Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ). Музейное собрание, № 939. Сб. сочинений по истории Флорентийского собора и хождений (сер. XVII в.), л. 8об.—23.
      10. Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче. — Памятники древней письменности и искусства. СПб. 1908, № 168; См. также: ЛУРЬЕ Я.С. Роль Твери в создании Русского национального государства. — Ученые записки ЛГУ. 1936, № 36, серия исторических наук, с. 91—92.
      11. ЗИМИН А.А. Витязь на распутье. Феодальная война в России XV в. М. 1991, с. 70-71, 75.
      12. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV—XVI вв. М.-Л. 1950 (ДДГ): № 8 (ок. 1375). Духовная грамота Дмитрия Ивановича, с. 24; № 12 (1389, апреля 13 — мая 16). Духовная грамота (вторая) великого князя Дмитрия Ивановича, с. 33.
      13. ВЕРНАДСКИЙ Г.В. История России: Монголы и Русь. Т. 3. Тверь. 1997.
      14. БОРИСОВ Н.С. Русская Церковь в политической борьбе XIV—XV веков. 1986, с. 142-143.
      15. АКИШИН С.Ю. Ук. соч., с. 79; МАКАРИЙ, архим. Ук. соч., с. 147.
      16. ПИРЛИНГ П. Россия и папский престол. М. 2012, с. 55—56.
      17. МАКАРИЙ, архим. Ук. соч., с. 147-148.
      18. ПИРЛИНГ П. Ук., соч., с. 58.
      19. Новгородская первая летопись. ПСРЛ. Т. III. СПб. 1841, с. 112.
      20. Русская историческая библиотека (РИБ). Памятники древнерусского канонического права. Ч. 1. СПб. 1908, стб. 530—531.
      21. ЗИМИН А.А. Ук. соч., с. 86; ДДГ, с. 105.
      22. ПИРЛИНГ П. Ук. соч., с. 66.
      23. Московский летописный свод конца XV века. ПСРЛ. Т. XXV. М. 2004, с. 253. •
      24. Книга хожений..., с. 137—151.
      25. КЛЮГ Э. Княжество Тверское (1247—1485). Тверь. 1994.
      26. Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче. — Памятники древней письменности и искусства. СПб. 1908, № 168; ЛУРЬЕ Я.С. Роль Твери в создании Русского национального государства. — Ученые записки ЛГУ. 1936, № 36, серия исторических наук, с. 91—92.
      27. GOTTLOB Dr. Aus den Rechnungsbuchem Eugens IV zur Geschichte des Florentinums Historisches Jahrbuch. V. XIV/1. München. 1893, S. 65; Охранная грамота папы Евгения IV послу русскому Фоме (О тверском посольстве на Ферраро-Флорентийский собор). В кн.: Российское государство в XIV—XVII вв. СПб. 2002; ПОПОВ А. Историко-литературный обзор древнерусских полемических сочинений против латинян (XI—XV вв.). М. 1875.
      28. Московский летописный свод конца XV века. ПСРЛ. Т. XXV. М. 2004, с. 253.
      29. КАЗАКОВА Н.А. Ук. соч., с. 25-26.
      30. Одни источники деспота Дмитрия называют братом императора Иоанна Палеолога, другие (в основном летописные) — одним из сыновей императора. Подробнее см.: Книга хожений..., с. 322.
      31. КАРТАШЁВ А.В. Очерки по истории Русской Церкви. Т. 1. Минск. 2007, с. 369.
      32. ГОЛУБИНСКИЙ Е. История Русской Церкви. Период второй, Московский. Т. II. От нашествия монголов до митрополита Макария включительно. Первая половина тома. М. 1900, с. 442.
      33. КИРИЛЛИН В.М. Западный мир в восприятии Симеона Суздальского и его современников — участников Ферраро-Флорентийского собора. Древнерусская литература: тема Запада в XIII—XV вв. и повествовательное творчество. М. 2002, с. 131.
      34. ПАВЛОВ А. Критические опыты по истории древнейшей греко-русской полемики против латинян. СПб. 1878, приложение, с. 200.
      35. МАКАРИЙ (БУЛГАКОВ), митр. История Русской Церкви. Кн. 3. М. 1995, с. 352.
      36. Там же, с. 354, 356.
      37. КАЗАКОВА Н.А. Первоначальная редакция «Хождения на Флорентийский собор». Труды Отдела древне-русской литературы (ТОДРЛ). Т. 25. М-Л. 1970, с. 68.
      38. СИЛЬВЕСТР СИРОПУЛ. Ук. соч., с. 285.
      39. КАЗАКОВА Н.А. Ук. соч., с. 64.
      40. Там же, с. 257—358.
      41. Софийская вторая летопись. ПСРЛ. Т. VI. М. 2001, стб. 102.
      42. Русское православие. Вехи истории. М. 1989, с. 80.
      43. Московский летописный свод... ПСРЛ. Т. XXV, с. 259. Дальнейшая судьба уже бывшего русского митрополита Исидора сложилась бесславно. Осенью 1452 г. он прибыл из Рима в Константинополь, чтобы от имени папы римского Николая принять в подчинение византийскую церковь: в декабре он служил в Софийском соборе латинскую мессу. При взятии Царьграда турками Исидор был ранен, вновь оказался на Западе, где предпринимал тщетные попытки организовать крестовый поход с целью освобождения от турок бывшей столицы Византии. В 1459 г. был назначен папой Пием II (1458—1464) латинским патриархом Константинополя «под османской властью». Скончался в Риме в апреле 1463 года.
      44. ФЛОРЯ Б.Н. Ук. соч., с. 387-408.
      45. Там же, с. 387—408.
      46. Подробнее см.: Послание великого князя Московского Василия II Васильевича Константинопольскому патриарху. ОР РНБ. Кирилло-Белозерское собрание. № 11/1088. (60-е гг. XV в.), л. 7—17об.; Послание великого князя Василия II Васильевича на Святую гору. Там же. Софийское собрание. № 1454. (2-ая четверть XVI в.), л. 443—445; Послание от Святая горы на Русь благоверному князю Василию Василевичю по Сидоре еретике князю Василию II Васильевичу. Там же. Кирилло-Белозерское собрание. № 22/1099. (сер. XV в.), л. 244—250; Послание патриарха Григория III Маммы, патриарха Константинопольского князю Александру (Олелько) Владимировичу. Там же. Собрание М.П. Погодина. № 1572. Сб. конвалют (XVII в.).
      47. МАГИЛИНА И.В. Московское государство и проект антитурецкой коалиции в конце XVI — начале XVII вв. Автореф. дисс. канд. ист. наук. Волгоград. 2009; ЕЕ ЖЕ. Переговоры между Московским государством и Священной Римской империей по поводу заключения антитурецкого соглашения. — Известия Самарского научного центра РАН. 2009, № 2, с. 18—23; ЕЕ ЖЕ. Россия и проект антиосманской лиги в конце XVI — начале XVII вв. Волгоград. 2012.
      48. История Европы. Т. 2. Средневековая Европа. М. 1992, с. 581.
      49. О миссии представителя римского папы Лудовика да Болонья в Грузии 1459 г., направленного туда с предложением образовать союз восточных государств и примкнуть к антиосманской коалиции стран Западной Европы для совместной борьбы с Турцией. Подробнее см.: ПАЙЧАДЗЕ. Д.Г. Антиосманская коалиция европейских стран и Грузия в 60-х годах XV века. Автореф. дисс. канд. ист. наук. Тбилиси. 1984; КОНТАРИНИ АМВРОСИЙ. Путешествие Амвросия Контарини, посла светлейшей венецианской республики к знаменитому персидскому государю Узун-Гассану, совершенное в 1473 году. Библиотека иностранных писателей о России. Отд. 1. Т. 1. СПб. 1836, с. 5—130; Барбаро и Контарини о России. Л. 1971. Подробнее см.: ПИРЛИНГ. П. Ук. соч.; ЗОНОВА Т.В. Дипломатия Ватикана в контексте эволюции европейской политической системы. М. 2000.
      50. ГОРЯНОВ, архиепископ Курганский и Шадринский. Брестская уния 1596 года как церковно-политический плод унионального богословия. К 400-летию окончания Смутного времени в России. — Родная Ладога. № 1, 2013, с. 167—191.