Sign in to follow this  
Followers 0
Saygo

Аксьон франсез

1 post in this topic

Б. А. АЧКИНАЗИ. АКСЬОН ФРАНСЕЗ В ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ ФРАНЦИИ 20-Х ГОДОВ XX ВЕКА

Победа Национального блока на первых послевоенных выборах 1919 г. во Франции закрепила доминирующие позиции правых партий в политической жизни страны. Оппозицию слева составили умеренные группы радикалов и республиканских социалистов, в то время как некоторая их часть выступила в коалиции с правыми. Социалистическая партия (СФИО) объявила себя главным противником блока. После ее раскола в декабре 1920 г. на крайне левом фланге обосновалась компартия (ФКП).

После выборов активизировалась деятельность и так называемой "традиционной правой". Название "традиционная правая" закрепилось во Франции еще с XIX в. за группами роялистов, орлеанистов, бонапартистов, а также представителями католического духовенства, выступавшими против режима Третьей республики, конституционных законов 1875 г. и антиклерикального законодательства 1905 г. После войны к "традиционной правой" причислили всех противников парламентского устройства и демократии, которые добивались реставрации монархии, либо установления диктатуры или же сильной исполнительной власти, не подотчетной парламенту. Ядром, вокруг которого группировались крайние правые силы, оставалась влиятельная монархическая организация Аксьон франсез (Французское действие), созданная в 1905 г. публицистом Ш. Моррасом. Она выступала за возрождение величия и могущества Франции абсолютистских времен, сохранение "плодов победы", расчленение Германии и низведение ее до уровня второразрядной державы. Версальский договор рассматривался монархистами как недостаточный, не обеспечивающий мир и безопасность Франции. В обстановке возросшей социальной и политической напряженности в стране Аксьон франсез требовала дать решительный отпор "большевистской угрозе".

 

Charles_Maurras_-_avant_1922.jpg
Шарль Моррас


В целом феномен "традиционной правой" не нашел надлежащего освещения в исторической литературе. Наиболее полно описаны структуры, идеология и политические принципы Аксьон франсез. Упор при этом делался на довоенном (до 1914 г.) периоде деятельности, когда она выступала рупором крайней клерикально-монархической реакции, либо же на 30-е годы, когда в обстановке кризиса и создания Народного фронта ее политика отождествлялась с фашистской.

При рассмотрении характера и специфики Аксьон франсез среди исследователей обычно проявляются два подхода. Первый рассматривает ее в русле той политической тенденции, которая утвердилась во Франции после создания Третьей республики в 1875 г., т.е. в русле борьбы между республиканцами и монархистами. В этой связи Аксьон франсез квалифицировалась как аккумулятор недовольства и неприятия республиканско-демократических принципов, как носитель традиционных роялистских идей. В рамках этого подхода можно выделить работы известного левокатолического историка и социолога Р. Ремона, либеральных авторов А. Капитан-Петера, Э. Боннефу, Ф. Погама; правых - П. Плюмьена и Р. Лазьера. Р. Ремон отвергал отождествление Аксьон франсез с фашизмом даже в кризисные 30-е годы. В ней и близких ей организациях той поры он видел лишь остатки традиционных правых группировок XIX в.1 Ф. Погам, в свою очередь, усматривал в установках лидера и идеолога Аксьон франсез Ш. Морраса черты, нашедшие впоследствие воплощение в голлизме2. А. Капитан-Петер акцентировал внимание на том, что деятельность Аксьон франсез носила ярко выраженный антиреспубликанский характер: "Во время всех крупнейших кризисов она оказывалась на той стороне, откуда можно было нанести наибольший вред республике"3.

П. Плюмьен и Р. Лазьер утверждали, что до середины 20-х годов фашизма во Франции не существовало, а левые запугивали им, дыбы обвинить "правую" в подготовке государственного переворота по муссолиниевскому образцу. Они считали, что в этот период не существовало каких-то заметных отличий монархистов и крайних националистов от остальных правых. А обвинение в фашизме необходимо было левым для дискредитации своих соперников. Именно это, подчеркивали П. Плюмьен и Р. Лазьер, позволило Левому блоку одержать победу на выборах 1924 г.4

Второй подход акцентировал внимание на Аксьон франсез как рассаднике наиболее реакционных взглядов и террористических методов борьбы, в лоне которых зародился фашизм. Именно под таким углом зрения давался анализ ее принципов и направленности действий. Такой подход нашел отражение в ряде работ англо-американских авторов: Л. Осгуда, Е. Вебера, Е. Танненбаума и др.5

Что касается деятельности Аксьон франсез в первый послевоенный период, переходный от войны к миру, то он исследован в гораздо меньшей степени. Большинство историков связывают возросшее влияние "традиционной правой" с ее "глубоко патриотической" позицией в отличие от позиций радикалов и социалистов, выступавших за смягчение требований к Германии, что не нашло поддержки в обществе6 . Близкий к демократическим кругам Ж. Прево делал акцент на том, что Аксьон франсез присоединилась в 1914 г. к "священному единению" (объединению большинства партий и политических организаций с целью мобилизации сил для отпора немцам - Б. А .), "использовав в качестве союзников всех националистов"7. Это означало, что было установлено сотрудничество между республиканцами и монархистами на платформе защиты отечества. Либеральный историк К. Фолен отмечал, что возросшее влияние клерикальных и монархических кругов после 1918 г. обусловливалось кризисной ситуацией в обществе и действиями большевистского руководства России, аннулировавшего иностранные займы, что лишило Францию 85% ее заграничных авуаров. По его словам, эти факторы "благоприятствовали экстремистским движениям в буржуазных слоях населения"8.

В отечественной историографии деятельность Аксьон франсез затрагивалась в общих работах9. Ей также посвящен ряд статей, касающихся в основном довоенного периода деятельности, в которых разбираются политические принципы и идеология10.

Как правило, занимавшиеся этой проблемой исследователи исходили из того, что Аксьон франсез являлась рассадником фашизма, фашистской идеологии и фашистских методов во Франции. П. Ю. Рахшмир в написанном им разделе коллективной монографии "История фашизма в Западной Европе" обращал внимание на то, что в генезисе французского фашизма "причудливо переплетались элементы традиционной консервативно-националистической реакции с анархо-синдикалистским революционаризмом"11. В. Г. Коваленко подчеркивал: "Аксьон франсез долго оставалась не только крупнейшим движением крайне правого толка, но и интеллектуальным центром реакции, воспитала в своих рядах многих деятелей французского фашизма... Она занимала место на крайнем фланге, отражавшем авторитарные тенденции"12.

В то же время деятельность Аксьон франсез после окончания войны не нашла надлежащего освещения в исторической литературе. В качестве исключения можно назвать статью В. Г. Коваленко, посвященную созданию в 1925 г. рядом деятелей Аксьон франсез во главе с Ж. Валуа группы "Фесо", ставшей зародышем французского фашизма13. В 2002 г. появилась также статья В. А. Петрова "Аксьон франсез и германский вопрос в 1918 - 1924 гг.". В ней анализируется отношение монархистов к одной из наиболее острых внешнеполитических проблем, вызывавшей серьезное беспокойство во французском обществе14.

Обе эти интересные работы, появившиеся с интервалом в 18 лет, свидетельствуют о спорадическом интересе современных историков к "традиционной правой", чем о систематическом и глубоком ее изучении.

В свете процессов, происходящих в современном французском, вообще в западном обществе, в условиях вызовов конца XX - начала XXI столетия: глобализации, технологической революции, этнических конфликтов и антитеррористических кампаний, недооценка активности крайних сил представляется неоправданной. Элемент традиционалистской идеологии и практики можно отыскать в характере режима Виши и деголлевских концепциях "величия", бунте неоколониалистов 50-х годов и действиях ОАС, пужадистском движении и феномене Ле Пена. Изощренный национализм, расизм, ксенофобия, тяга к авторитаризму и гегемонизму, продемонстрированные в ходе последних кризисов на Балканах, Ближнем и Среднем Востоке (в Афганистане, Ираке, Палестине) свидетельствуют об опасности подобных тенденций. Антитеррористические акции в разных регионах, базирующиеся на справедливой логике защиты цивилизации от вызовов фундаментализма, обратной стороной имеют ограничение демократических прав и либеральных свобод. Это создает благоприятную почву для рецидивов правового радикализма. А значит следует более внимательно приглядеться к его истокам и политическим метаморфозам.

В статье показано отношение монархистов к проблемам послевоенного устройства, их роль в политической жизни первых послевоенных лет, суть нападок на режим Третьей республики и взаимоотношение с правительствами и партиями Национального блока. Основное внимание уделено реакции Аксьон франсез на международные кризисы этой поры: фашистскому перевороту 1922 г. в Италии и рурской акции правительства Р. Пуанкаре 1923 - 1924 гг.

Изучение этих вопросов важно прежде всего для понимания причин трансформации курса Аксьон франсез после первой мировой войны, в частности, ее отказа от политики "священного единения" и перехода к воинственной оппозиции республике в середине 20-х годов, что предопределило ее эволюцию в сторону фашизма. Исследование эволюции "традиционной правой" позволяет глубже уяснить феномен правового радикализма, разобраться в причинах его живучести и специфике адаптации к новым реалиям.

* * *
В годы войны 1914 - 1918 гг. и позже Аксьон франсез заметно выделялась среди многочисленных праворадикальных организаций. Она выступала в поддержку курса Ж. Клемансо на установление "сильной власти", наведение порядка в тылу и в управлении войсками, ликвидацию засилья "плутократии". Выражение "плутократия" было весьма распространенным в лексиконе монархистов и националистов. Оно относилось к тем министрам, депутатам, партийным функционерам, профсоюзным активистам, коммерсантам и "нуворишам", которые, отсиживаясь в тылу, сколотили немалый капитал, занимаясь интригами, спекуляциями и финансовыми махинациями. Сюда же причисляли публицистов и журналистов, находившихся в услужении у дельцов и политиканов, связанных с агентурой врага. "Аксьон франсез" и другие монархические газеты внесли свою лепту в кампанию, развязанную Ж. Клемансо против "пораженцев" и "предателей", "проповедовавших мир за немецкие деньги"15. Жертвами этих кампаний стали политические соперники премьера из лагеря радикалов и социалистов, в том числе бывшие министры Ж. Кайо и Л. Мальви16. "Дух победы", на короткий час овладевший французами после подписания перемирия, содействовал популяризации взглядов крайне правых. Этому способствовало и то, что в годы войны монархисты, "преодолевая свою злобу к республике"17, примкнули к "священному союзу". На этот фактор обратил внимание социолог Ж.-П. Мапиш, когда писал, что влияние Аксьон франсез с окончанием войны возросло, несмотря на то, что она "оставалась вне парламента"18.

Что касается программных установок, то они не претерпели существенных изменений с момента создания "Лиги Аксьон франсез" в 1908 г. На первом месте оставался приоритет нации, которая, как доказывал создатель Лиги Ш. Моррас, "должна занимать вершину в иерархии политических идей и которая есть "главнейшая из всех реалий"19. В свою очередь один из руководителей Аксьон франсез, главный редактор ее одноименного печатного органа историк и публицист Ж. Бенвиль утверждал, что в условиях послевоенного упадка "парламентское правление представляется более чем рутинным"20. В литературе достаточно полно раскрыты взгляды и установки вождей монархического движения, прежде всего теории "интегрального национализма" Ш. Морраса21. Ж. Бенвиль получил известность своими историческими трудами, в которых обосновывались теории роялизма, антипарламентаризма и "сильной власти"22. В их тени оставались другие протагонисты монархической идеи, выступавшие с нападками на республику и демократию по завершении мировой войны, когда существенной трансформации подверглись старые довоенные структуры и либеральные принципы организации общества. В заявлениях и установках представителей "традиционной правой" выражалось неприятие всей партийно-политической системы Третьей республики: парламента, многопартийности, прав и свобод граждан, светского государства, вольной игры политических сил.

Достаточно полно идеология клерикально-монархических кругов, их реакция на потрясения, вызванные войной и революциями, была изложена в "Размышлениях" известного публициста и общественного деятеля Г. д'Армора, появившихся в 1925 г.

То, что Ж. Бенвиль преподносил изысканно, в философском духе, с историческими экскурсами и аналогиями, Г. д'Армор пропагандировал открыто и прямо, без витиеватости. Прежде всего, он пытался обосновать основное кредо: "Монархия дает народу гораздо больше шансов на хорошее управление, чем демократия"23. Многие положения его работы были полемически заострены против угрозы революции, большевистского эксперимента в России и тех уравнительно-коллективистских идеалов, которые распространялись в обществе под воздействием коммунистического движения. Он обрушивался на левых, для которых, по его словам, "равенство является самым привлекательным и пленительным" из демократических принципов и "его представляют народу как идеал справедливости, чуть ли не как волю Бога, реализованную человеком". В этой связи он сказал, что после революции 1789 г. "судьба массы людей не только не улучшилась, но наоборот ухудшилась от крайностей капитализма, которые не были известны при Старом режиме". Не слишком обременяя себя поисками исторической истины, Г. д'Армор утверждал, что "многие современные пороки не были известны до 1789 г.". По этой причине этот идеолог монархизма подверг резкой критике такие основополагающие идеи революции, как "свобода" и "равенство". Продолжив полемику с идеями и наследием Великой французской революции, которую начали его предшественники из клерикально-монархического лагеря в конце XVIII-XIX вв. (Э. Берк, Ж. де Местр и Л. де Бональд, а также Ш. Моррас и др.), он присовокупил к списку обвинений и то, что сами порожденные ею принципы в новых обстоятельствах способствовали восприятию социализма и коммунизма, которые всегда насаждались во Франции "врагами нации". Указав на то, что после революции "рабочий, лишенный своих корпоративных прав, стал настоящим рабом новой (читай капиталистической - Б. А. ) цивилизации, толкающей его на ожесточенную экономическую борьбу", он объявил, что "на место незначительного неравенства, упраздненного в 1789 г., утвердилось неравенство гораздо более тягостное, возникшее в результате всемогущества денег". По утверждению д'Армора, "новая цивилизация вовсе не компенсировала тех привилегий, которые были ликвидированы революцией". Именно в силу злоупотреблений капитализма, доказывал он, был дан мощный толчок развитию "социализма - коммунизма", который паразитировал на поисках "простого социального равенства". Однако в силу самой природы вещей, доказал д'Армор, такое "натуральное равенство", которое он считал основной целью коммунизма, невозможно. В конечном счете суть его рассуждений сводилась к тому, что идеи демократии, которые начали утверждаться во французском обществе в результате революции и приверженцами которых выступали республиканцы, породили коммунистические доктрины. Эти новые доктрины, подчеркивали практически все представители "традиционной правой", стали после войны самой страшной угрозой современной цивилизации. Исходя из такого понимания сути коммунизма, Ж. Бенвиль в свою очередь утверждал, что "идея борьбы против большевизма посредством насаждения демократии представляет собой трагическое недоразумение"24.

В этот период ни Бенвиль, ни д'Армор, ни Моррас и Доде в своих выступлениях не конкретизировали, за какой тип монархии они выступают. Некоторые их заявления и публикации давали повод утверждать, что в качестве образца они рассматривали английскую конституционную монархию, но с более широкими прерогативами исполнительной власти, которую должен был олицетворять монарх как глава государства. Однако в большинстве случаев присутствовало неприятие парламентаризма и демократии как изживших себя институтов, не способных вывести страну из пучины хаоса25. Так, публицист Э. Ламонталь выступал за сильное авторитарное диктаторское правление и утверждение "интегральной республики", которая "положит конец демагогии партий"26, а Д. Галеви, один из идеологов правого радикализма, требовал коренной реорганизации режима по причине того, что "избирательный.корпус, игнорирующий государственные проблемы, группы, интригующие друг против друга, правительства, которые восходят и падают, все это не может быть истинно народным правлением. Оно должно быть по-другому организовано..."27.

Вместе с тем, в это время и особенно после победы Левого блока на выборах 1924 г. на арену выступило еще более радикальное, экстремистское крыло "традиционной правой". В Аксьон франсез это крыло представлял Ж. Валуа, публицист и политический деятель. В годы войны он являлся экономическим обозревателем главного печатного органа монархистов одноименного названия. Подробнее о деятельности Валуа и его группы будет сказано далее.

Монархисты оказались на острие антигерманских кампаний, которые определяли политический климат в стране. Они настаивали на разрушении целостности Германии, ее тотальной дезинтеграции. Только в этом случае, доказывал Моррас, она утратит возможности когда-либо угрожать Франции и Европе. "Дезинтеграция Германии должна преобладать над всем, - писал он в декабре 1918 г. - даже над возмещением убытков, даже над возвращением Эльзаса..."28. Образцом послевоенного устройства лидеры Аксьон франсез считали возвращение к положению, в свое время определенному Вестфальским миром (1648 г.), т.е. раздроблении Германии на ряд династических монархий, сужение территории, военное ослабление и экономическое подчинение победителям29. Парижская конференция 1919 - 1920 гг., выявившая неосуществимость подобных претензий, превратилась в объект нападок. Ш. Моррас, Ж. Бенвиль и другие обвиняли английского премьера Ллойд Джорджа и американского президента Вильсона в чрезмерных уступках новоявленным германским демократам, утвердившимся у власти после Ноябрьской революции 1918 г. Нападкам подверглись также вожди Третьей республики, не исключая и "отца победы" Ж. Клемансо, за их неспособность навязать на конференции условия мира, которые обезопасили бы Францию от новых нападений Германии. Ж. Бенвиль обвинял премьера в том, что его "военный романтизм, обеспечивший однажды спасение Франции, в конечном счете привел к тому, что дал спастись Германской империи"30, имея в виду сохранение ее целостности и национального прусского ядра.

Несовпадение взглядов по одному из ключевых вопросов безопасности усиливало противостояние монархистов курсу республиканских кабинетов. Вместе с тем противостояние это не поддается однозначной трактовке. Позиции и влияние монархистов во многом определялись их взаимоотношениями с Национальным блоком, одержавшим победу на первых послевоенных выборах 1919 г. К этому следует добавить, что предвыборные заявления кандидатов Аксьон франсез и Национального блока выглядели во многом идентичными. Основу последнего составляли многочисленные республиканские группировки. Наиболее крупными из них были Республиканская Федерация, Республиканско-демократический альянс (Демократический альянс) и Народно-либеральное действие. По спискам блока в парламент прошло также значительное число кандидатов от партии радикалов и партии республиканских социалистов.

Республиканская Федерация и Демократический альянс относились к "старым", созданным еще в середине XIX в., политическим формированиям. Лозунгами их оставались защита республики и демократии, собственности и конституционных прав. Ориентировались оба объединения на крупных финансистов, промышленников, аграриев, верхушку армии и католического духовенства. В обстановке послевоенного упадка и острых социальных конфликтов (забастовки 1919, 1920 гг.) они привлекли на свою сторону средних и мелких предпринимателей, заинтересованных в стабильности. Финансовую помощь Республиканская Федерация и Демократический альянс получали от объединений патроната, крупных компаний и предпринимательских союзов31. При минимальном расхождении в программах обе организации выступали за "порядок" и "социальный консерватизм"32, сохранение "плодов победы", принуждения Германии к выплате репараций и выполнение обязательств по договорам. Они предлагали такую политику, которая способствовала бы утверждению преобладающих позиций Франции в послевоенном мире. В ней правые видели залог и гарантии безопасности страны33.

В программе Народно-либерального действия - группы присоединившегося к республике католического духовенства, подчеркивалось, что "вопрос о характере режима не может быть предметом дискуссии". В области внешней политики декларировались принципы справедливости, стабильности и безопасности: "справедливость" означала взимание репараций в качестве компенсации за потери и разрушения военных лет; "стабильность" - незыблемость договоров, давших "статут новой Европе". Укрепление безопасности, исходя из опыта франко-немецких войн 1870 и 1914 - 1918 гг., объявлялось главной национальной задачей. Содержанием ее должно было стать стратегическое могущество Франции и, наоборот, разрушение, демилитаризации и территориальное уменьшение Германии, союз с Англией и США34. Одной из важнейших задач объявлялась также борьба против большевизма.

К Национальному блоку, как уже отмечалось, примкнула часть партии радикалов и партии республиканских социалистов. Побудительными мотивами для них стали защита республиканских завоеваний и выгод, приобретенных в результате победы, решение германского вопроса на базе Версальского договора, отпор большевистской угрозе.

Курс на восстановление экономики и финансов, преодоление социальной напряженности, подталкивал кабинеты Национального блока к жестким методам управления. В лагере правых муссировались идеи "сильной власти", прежде всего за счет сужения прерогатив парламента и наделения широкими полномочиями президента или правительства. Кабинет Ж. Клемансо и после заключения перемирия продолжал функционировать на основе чрезвычайного законодательства. Сохранялись ограничения конституционных прав и свобод, парламент во многом утратил контроль за действиями правительства. Политологи А. и Ф. Демишель и Ф. Пикемаль в этой связи указывали: "После окончания первой мировой войны ослабление позиций парламента способствовало расширению прерогатив правительства... в такой мере, что последнее начало подменять парламент, в том числе, и в законодательной сфере"35.

Все это дало толчок усилению авторитарных тенденций, в русле которых воспринимались и рецепты "наведения порядка", навязывавшиеся крайне правыми.

Смягчению конфронтации монархистов с партиями блока способствовала атмосфера "национального союза", сохранявшаяся некоторое время и после подписания перемирия. Апология его присутствовала в пропаганде и "правой", и "традиционной правой". Он изображался как союз истинных патриотов, объединявшихся для защиты отечества, как "братство траншей", скрепленное кровью. Создание самого Национального блока подавалось как реализация такого союза. Блок был создан примерно в 55 департаментах (из 70), а за его представителей проголосовало 4.3 млн. избирателей из 7 млн., принимавших участие в выборах36. По спискам блока в палату пришло более 400 человек (из 613). Основные конкуренты: радикалы и социалисты остались далеко позади, получив соответственно 86 и 68 депутатских мандатов37.

Участие Аксьон франсез в кампании 1919 г. не изменило политического рейтинга монархистов. Список известных имен, выставленный в столице, оказался проваленным избирателями. В провинции ее немногочисленные кандидаты выступили под стягами различных правых и крайне правых образований и тоже не имели успеха. "Традиционная правая" в палате оказалась представленной незначительным числом приверженцев Аксьон франсез и других клерикально-монархических и крайне националистических организаций. В целом в первые послевоенные годы отношения между республиканскими правительствами и партиями, с одной стороны, и "традиционной правой" - с другой, складывались неоднозначно. Суть их во многом определялась приверженностью "священному союзу" с партиями Национального блока. В этой связи общими были подходы к сотрудничеству на платформе борьбы с революционными социалистами и большевистской Россией, солидарность в принуждении Германии к выполнению обязательств по договорам, стремлении к утверждению "сильной власти" в стране. Из заявлений лидеров "традиционной правой" следовало, что они рассматривали победу Франции в войне и победу Национального блока на выборах как явление одного порядка. Ж. Бенвиль обвинил в столкновениях, которые во время избирательной кампании произошли в Париже, Аржантейле и некоторых других городах, "приспешников коммунизма" и "германских агентов". Он подчеркнул, что, стремясь сорвать законное волеизъявление народа, они, тем самым, "плетут заговор против Франции". Победа Национального блока, по его мнению, означала то, что "французский народ остался предан национальной идее в эпоху революций". Именно в этом идеолог монархизма усматривал залог того, что "Франция будет играть в новой Европе весьма важную роль" и что "именно к ней должны будут обратиться народы, которые стремятся выжить и избежать разложения большевизмом". Он призывал к проведению "принципиальной политики, которая обязательно даст возможность Франции восстановить свою роль проводника, светоча и беспристрастного покровителя народа"38. Таким образом в статьях и выступлениях Бенвиль проводил идею "мессианской роли" Франции в охваченной революционными выступлениями Европе. Фактически он обосновывал претензии на установление французской гегемонии на континенте.

Центральное место в новой мировой системе, которая создавалась победителями на Парижской конференции, руководители Аксьон франсез отводили национальной идее. Только эта идея, доказывал Бенвиль, должна лежать в основе решения проблем послевоенного устройства. При этом национальная идея для Бенвиля и других деятелей "традиционной правой" заключалась в приверженности подданых государства своему правителю, сплочении нации вокруг вождя, утверждении таких ценностей, как "культ семьи", религии, народного (латинского) духа и т.д. Высшей ценностью объявлялась "раса" - нация. Господствующей для французов национальной идеей в этот период он считал сохранение "плодов победы" и норм западной христианской (католической) цивилизации. "Правильное" воплощение национальной идеи Бенвиль связывал с той интерпретацией, которая давалась Аксьон франсез.

Клерикалы и монархисты экстраполировали свои подходы к реализации национальной идеи на внутреннюю ситуацию в стране. Они декларировали благотворный характер политики "священного единения" для подъема послевоенного общества. В новых условиях необходимость ее продолжения объяснялась уже не теми целями, которые стояли перед страной во время войны, т.е. завоеванием победы, а задачами урегулирования послевоенных проблем, осуществления "национального возрождения". Социолог Ж.-П. Мапиш в этой связи обратил внимание на специфику борьбы и взаимодействие разных политических тенденций во Франции. В том числе он отмечал, что после окончания войны крайне правые из тактических соображений "поддерживали кандидатов ортодоксальной правой", т.е. правых республиканцев и "священный союз" с партиями Национального блока"39. Это давало основание лидерам и идеологам Аксьон франсез выставлять свою организацию как истинно национальную, доказавшую свой патриотизм в годы испытаний. Пропаганда союза всех патриотов для возрождения сильной, свободной и процветающей Франции встречала понимание и сочувствие в обществе.

Исходя из вышесказанного можно утверждать, что до выборов 1924 г. и победы на них Левого блока эрозия "традиционной правой" еще не стала препятствием для активного участия Аксьон франсез в политической жизни и ее взаимодействия с партиями Национального блока. Аксьон франсез не торопилась нарушать солидарность с усилиями правительства по достижению политической и социальной стабильности. Но это не означало размягчения различных полюсов политического мира, каковыми оставались Аксьон франсез и Национальный блок. Сложности переходного периода вели к усилению конфронтации и формированию в лоне "традиционной правой" экстремистских группировок, которые по духу были близки к фашистскому движению в Италии.

* * *
В 1922 - 1924 гг. в Аксьон франсез заметно активизировались экстремистские элементы. Главной внутренней причиной этого стало сближение партии радикалов и социалистов и образование в июне 1923 г. Левого блока. Из внешнеполитических факторов безусловно следует назвать попытки принуждения Германии к выполнению условий мирного договора, следствием чего стала малоудачная акция кабинета Р. Пуанкаре в Руре в начале 1923 г. Большое воздействие на монархистов и националистов оказали также события 1922 г. в Италии, связанные с фашистским переворотом Муссолини.

Фактически вплоть до 1924 г., т.е. все время пребывания Национального блока у власти (1919 - 1924 гг.) Аксьон франсез выступала за "священный союз" с партиями Национального блока. Вместе с тем представители ее правого крыла занимали воинственные позиции относительно политики республиканских кабинетов. Они призывали отстаивать "плоды победы" над Германией силой, упрекали Национальный блок (и особенно А. Бриана, занимавшего пост премьера в 1921 - 1922 гг.) в бессилии, а то и в нежелании защищать национальные интересы. Сам лозунг "сохранение плодов победы" приобретал в пропаганде Аксьон франсез экстремистский характер, что подтверждается ее реакцией на фашистское движение в Италии, свидетельствовавшей о ее дальнейшей эволюции в сторону правого радикализма. Знакомство с разнообразными источниками (газетными публикациями, мемуарами, речами и выступлениями, заметками и дневниками видных деятелей Аксьон франсез начала 1920-х годов) подтверждает тот факт, что для монархистов переворот 1922 г. на Апеннинах стал своего рода "политическим ориентиром" для разработки своей политики и пропаганды.

После первой мировой войны фашизм стал заметным явлением в политической жизни Европы, особенно в странах, потерпевших поражение или неудовлетворенных, как Италия, ее результатами. Усиление же правого радикализма во Франции произрастало на почве неудовлетворенности итогами войны, неспособности республиканского режима отстоять и сохранить выгоды и преимущества, которые давала победа над извечным врагом. Обычно исследователи исходили из факта, что во Франции как в стране "традиционной демократии" (в которую она стала превращаться в ходе политических трансформаций XIX.) отсутствовали условия для укоренения тоталитарных доктрин или режимов. Многовековая вражда Франции и Германии, реваншизм после проигранной франко-прусской войны и неспособность республиканского правительства Франции отстоять "плоды победы" в войне 1914 - 1918 гг., создавали благоприятную почву для деятельности правых организаций, выступавших под флагом антипарламентаризма за установление диктатуры и за жесткое обращение с Германией. Тезис "упущенной победы" лежал в основе программ и практической деятельности "традиционной правой".

Следует отметить, что тема "упущенной победы" была поднята крайними клерикально-монархическими и националистическими силами еще в годы войны. В ее основе лежали утверждения о коррумпированности и продажности министров и парламентариев, их склонности к компромиссам и соглашательству, что, по заявлению монархистов, оборачивалось кровавыми жертвами на фронте. Об этом писали вожди Лиги патриотов (Ж. Пиу, П. Дерулед) и Аксьон франсез (Ш. Моррас, Ж. Бенвиль). Ведение войны до победного конца, а после перемирия - сохранение "плодов победы", оставались главными аргументами "традиционной правой". Собственно, на этой платформе она и пошла на заключение "священного союза". Аксьон франсез, например, усматривала его смысл в достижении полной победы над Германией и закреплении в мирном договоре всех преимуществ, которые Франция десятилетиями и столетиями добивалась в своих отношениях с рейнским соседом. Обосновывая такие подходы, Моррас в конце войны писал, что в случае "французской катастрофы" Германия не преминула бы извлечь "максимум возможного из того, что могла бы ей дать безоговорочная капитуляция"40. Исходя из этой гипотетической аналогии крайне правые считали необходимым сурово покарать Германию, добиться ее расчленения и политической децентрализации. В этом следует искать причины бурного недовольства монархистов тем, что осенью 1918 г. военные действия не были перенесены на территорию Германии и Фош не двинул войска на Берлин41.

Моррас в качестве эпиграфа к первому тому своего известного сочинения "Версальский договор от Победы до Локарно", привел слова Б. Муссолини, взятые из одной его речи в 1922 г.: "Война не была доведена до естественного конца. Следовало ее завершить - вам в Берлине, нам - в Вене. Тогда бы мы взяли врага за горло"42. Утверждая, что "победа не была полной", Моррас подчеркивал, что республиканские власти в силу своих "республиканских убеждений" и пацифизма исходили из предпосылки, что "генерал, который победил бы Германию", был бы "победителем" республики, а поэтому "творцы победы" поспешили как можно скорее заключить мир.

Таким образом, представители "традиционной правой" обвиняли руководителей Третьей республики, правительства и партии Национального блока в неспособности отстоять высшие стратегические интересы страны и обеспечить ее действенную безопасность. Сами же лидеры Аксьон франсез считали, что для достижения этих целей необходимо добиться тотального разгрома и ослабления Германии, сохранить сильную армию и установить в первую очередь "исторические", стратегически выгодные границы по Рейну. В этой связи высказывалась мысль о восстановлении господства Франции в европейской системе международных отношений, что должно было соответствовать ее былому величию времен Ришелье и Людовика XIV43. Именно в этом заключался тот своеобразный реваншизм, который питал праворадикальную тенденцию и являлся благоприятной почвой, на которой начали прорастать семена фашизма.

Идеи эти, в той или иной форме, получили широкое распространение в стране. Многочисленные организации, а также различного рода антигерманские и антибольшевистские лиги использовались крайне правыми в качестве тарана для борьбы с республиканским режимом. Создавались военизированные союзы, которые предназначались лидерами праворадикальных политических группировок для борьбы с левыми силами и организованным рабочим движением, в частности для отражения всеобщей забастовки железнодорожников, намеченной на май 1920 г. Именно в это время возникла Национальная конфедерация гражданских союзов Франции, объединявшая целую сеть военизированных организаций и выступавшая в защиту порядка от покушений на него со стороны революционных сил. 5 апреля 1920 г. Национальная конфедерация призвала всех "благомыслящих граждан организоваться и дать отпор этому покушению на переворот" (имелась ввиду всеобщая забастовка - Б. А. ), не дожидаясь того часа, когда "всеобщая забастовка откроет шлюзы для революции и вызовет необходимость прибегнуть к насилию для ее пересечения44.

В этой связи представляет большой интерес вопрос о том, как реагировали представители французской "традиционной правой" и другие праворадикальные элементы на "фашистскую революцию" в Италии. По сути, на Апеннинах проходили апробацию те средства и методы наведения "порядка", которые брались на вооружение наиболее экстремистскими силами во Франции. Следует напомнить, что в 1919 - начале 20-х гг. в большинстве европейских стран обострилась внутренняя борьба, в основном связанная с поисками путей решения послевоенных проблем. Напор массового демократического и рабочего движения, вызванного последствиями войны и воздействием революционного фактора, был настолько силен, что тенденция к установлению "сильной власти" становилась почти универсальной. С особенной силой она проявилась в странах Восточной Европы. Большевистская диктатура укрепилась в Советской России уже при жизни В. И. Ленина. В 1919 г. после подавления советской власти в Венгрии, там был установлен хортистский режим. Режимы авторитарного типа возникли в Болгарии, Греции, Румынии, Югославии, Португалии. В Испании после поражения королевских войск в колониальной войне с марокканцами при Анвале в 1921 г. обострилась политическая обстановка, что привело к утверждению диктаторского военного режима генерала Примо де Ривера. Усилилась активность фашистских элементов в Германии, где образованная в 1919 г. национал-социалистическая рабочая партия развернула массированные кампании за отказ от выплаты репараций и развенчание Версальского договора. Все это с большим беспокойством воспринималось во Франции. "Пивной путч" 1923 г. получил освещение и комментарии во французской прессе, хотя, по большому счету, львиная доля нападок была направлена против официальных правителей Веймарской республики, саботировавших выполнение мирного договора, особенно в пунктах, предусматривавших разоружение, выплату репараций, демилитаризацию Рейнской области45 и др.

По-другому был воспринят "традиционной правой" приход фашистов к власти в Италии и назначение королем на пост премьера их вождя Б. Муссолини. Пожалуй, первым откликом на эти события была запись, сделанная Ж. Бенвилем в дневнике 27 ноября 1922 г.: "Муссолини осуществил в Италии диктатуру общественного спасения"46. Рассматривая политические события в Италии и Германии, Бенвиль ставил их в один ряд с подобными явлениями в других странах. Он считал, что они не есть проявление какого-то единоличного случая. По его мнению, после войны выяснилось, что "государство оказалось в состоянии тяжелой болезни, все его институты переживают кризис, правительства падают. Теперь уже можно сказать, что это классический государственный переворот по романскому образцу". По тому, как Бенвиль подходил к этим драматическим событиям, какие мнения итальянских обозревателей приводил ("сила и разум сейчас на стороне фашистов, несомненно, что там же будет и право"), чувствовалось, что ему импонировала напористость и решительность фашистского главаря. Однако более всего он был удовлетворен той, по его мнению, весьма разумной позицией, которую заняли Папа Римский и итальянский король в сложившихся обстоятельствах. "Кажется, все свидетельствует, - писал он, - что Италия идет к варианту диктатуры, характер которой, как и срок, сейчас трудно определить". В качестве же "поразительного", но в целом положительного момента, он считал то, что сам король, чрезвычайно заинтересованный в стабилизации обстановки, отказался от сопротивления, на котором настаивал премьер Л. Факта, и не стал подписывать декрет о введении чрезвычайного положения47.

Бенвиль расценивал фашистов в Италии как "стабилизирующую силу" в стране. В записи от 31 октября он высмеивал мнение тех, кто говорил о власти, оказавшейся в руках Муссолини, как власти, "предложенной ему сверху". В действительности же, писал он, Муссолини захватил власть силой и установил диктатуру. Это утверждение Бенвиль подкреплял указанием на реально сложившееся положение: "Италия более не имеет парламентского правления, как и парламента". При этом он неоднократно подчеркивал, что Муссолини для наведения порядка, видимо, придется "использовать все имеющиеся в его распоряжении диктаторские средства"48. Следует указать, что идеолог Аксьон франсез писал это в октябре - ноябре 1922 г., когда в Италии еще в полной мере сохранялись институты либерального государства, в том числе парламент, коалиционные кабинеты, многопартийная система, профессиональные и общественные организации, оппозиционная пресса и т.д. Однако Бенвиль сумел уже тогда разглядеть суть политической трансформации в стране. Он не придавал существенного значения сохранявшимся атрибутам старой государственности. Главным для него, как и для "традиционной правой" в целом, стал факт, что в стране осуществился государственный переворот, и к управлению хилым государством пришел диктатор. В определенной степени это должно было послужить стимулом для французских праворадикальных сил. Сам же Бенвиль, обобщая наблюдения по поводу политических пертурбаций в европейских странах, приходил к выводу, что "в настоящую эпоху" процессы, происходящие в Италии, становятся универсальными. "Речь идет об усилившейся неустойчивости государств и правительств. Сейчас государственные деятели, партии, режимы изнашиваются за несколько месяцев. Будущее покажет, чем может окончиться подобная эпидемия", - резюмировал он49.

С этого времени идеолог французского монархизма начнет внимательно приглядываться к главе итальянского фашизма, изучать его политические взгляды и концептуальные установки. Позднее, в 30-х годах, в своей книге "Диктаторы" он отметит, что оригинальность идей итальянского диктатора проистекала из разработанной им "смеси национализма и социализма"50. Успехи "фашистской революции" в Италии порождали ее адептов и апологетов в разных странах. Во Франции ее воздействие на "традиционную правую" становилось весьма ощутимым. При этом следует указать, что клерикально-монархические круги здесь обратили внимание на фашизм, отталкиваясь, прежде всего, от реальных проблем, которыми раздиралось французское общество. Большой поток статей и материалов, посвященных итальянскому фашизму и немецкому нацизму, появился накануне и в ходе рурской акции кабинета Пуанкаре. Они впрямую и опосредованно увязывались с основными постулатами монархистов и националистов: неспособности демократии как таковой обеспечить стабильность и процветание страны в послевоенном мире.

Беспомощность демократии, по мнению Бенвиля, вызвала тягу к поиску новой силы, способной предохранить цивилизованный порядок от разрушения и дезорганизации. В его дневнике появляется запись: "Фашизм есть ни чем иным, как инстинктом самосохранения. Он порожден естественным стремлением отдельного человека и общества в целом к порядку"51.

С позиций защиты порядка, установленного победителями, следует рассматривать и отношение "традиционной правой" к вторжению франко-бельгийских войск в Рур. По тем временам, когда после трагедии войны мир только возвращался к нормальному существованию, вооруженная акция Пуанкаре в Руре имела широкий резонанс. С самого начала она была охарактеризована как "империалистическая" социалистами, коммунистами и частью радикалов. Действия французского премьера встретили осуждения со стороны бывших союзников - Великобритании и США. В СССР они были заклеймены как шаг к развязыванию новой войны. В Европе снова запахло порохом. В свою очередь Аксьон франсез и другие группы праворадикального толка усмотрели в рурской акции стремление углубить "итоги войны" и реализовать требования, которые не удалось навязать побежденной Германии на Парижской конференции. В записи Бенвиля от 12 января 1923 г. звучало одобрение действий кабинета: "Нашим вступлением в Эссен мы уже продемонстрировали уверенность. Рур, конечно же, становится не только средством убеждения, но и инструментом давления. Беда в том, что Германия до настоящей поры не изъявила желания реформироваться и что-либо предпринять, дабы оздоровить свои финансы и уплатить хотя бы часть репараций". Далее Бенвиль пытался проанализировать последствия тактики "пассивного сопротивления", к которой прибегли как политические круги Веймарской республики, так и представители крупной германской индустрии. Он сетовал на то, что правители Германии, даже с учетом обострения обстановки ничего не предпринимают, чтобы удовлетворить французские требования. В силу этого лидер Аксьон франсез предупреждал, что нет гарантий того, что "наше присутствие в Руре приведет к желаемому эффекту". Поэтому, доказывал он, надо прибегнуть к методу прямого давления, чтобы сокрушить германскую тактику, которая не без успеха стремится сделать нашу акцию бесполезной"52.

Параллельно с сожалением о недостаточности действий республики в Руре, как бы в качестве антитезы ее половинчатой решительности, он обращает внимание на "динамичную политику" фашизма на Аппенинах. Задавая риторический вопрос: "Что же, в конечном счете, произошло в Италии?" он сам же отвечает на него следующим образом: "Ничего, что было бы несопоставимым с тем, что происходит в других странах - полная неспособность демократических институтов решить важные вопросы нашего времени"53. Углубляя аргументацию причин упадка государств в послевоенный период и бессилия демократии справиться с этим процессом, он утверждал, что "один из самых удивительных феноменов, с которыми мы еще не встречались в мировой истории - это феномен 1918 г.". Суть его Бенвиль раскрывает в таких выражениях: "После титанических усилий, затраченных народами на фронтах, после долгого времени суровой дисциплины, которой они были скованы ради победы, они вдруг оказались в обстановке разложения и гниения. Объясняется это тем, что демократия в условиях послевоенного времени стала всеобщей, даже всеохватывающей (как ему казалось - Б. А. ). И это в то время, когда, по глубокому убеждению автора, она должна была во всеуслышание заявить о себе. "Для того, чтобы восстановить руины, огромные разрушения, причиненные войной, - продолжал Бенвиль, - в первую очередь было необходимо организовать производство, заставить народ трудиться, трудиться ожесточенно, остервенело, труд же без дисциплины невозможен. В результате произошло все наоборот: народы, сломя голову бросились осуществлять... самые передовые формы демократического правления. И то, что было вызвано к жизни наследием войны, их поглотило". Именно эти причины, по мнению историка, породили экономический кризис в Европе, который стал отправной точкой кризиса политического. Безусловно, рассуждениям Бенвиля о послевоенном экономическом упадке Европы и Франции нельзя отказать в логике и наблюдательности. Однако суть их сводилась все к тому же тенденциозному выводу: установлению "сильной власти", диктатуры, как средства преодоления послевоенного упадка и стабилизации положения. В стремлении реализовать эту идею сильной власти будущий академик и влиятельный публицист "традиционной правой", усматривал причины активизации фашистского движения вообще и прихода его к власти в Италии. По его убеждению, демократия, оказавшись не в состоянии навести "порядок" в условиях послевоенных потрясений, уступила место силе, способной навести этот порядок и установить дисциплину. В этом заключался смысл достаточно содержательных и глубоких рассуждений Бенвиля о новом, народившемся в обстановке хозяйственной дезорганизации, росте социальной напряженности и революционных потрясений, феномене фашизма.

В решимости и боевитости итальянских сквадристов лидер французской "традиционной правой" черпал уверенность в правоте тех рецептов, которые выдавал на страницах газеты "Аксьон франсез" относительно путей и методов достижения величия Франции. В первую очередь, заклинал он, следует добиться реального эффекта от рурской экспедиции. Бенвиль призывал не останавливаться на полпути, в полной мере использовать военную силу, чтобы раз и навсегда пресечь всякие возможности германских магнатов к сопротивлению. Он требовал "оставить под знаменами призывников 1921 г.", которые подлежали демобилизации в 1923 г. "Это жертва, - писал он, - но такая же необходимая, как и сама оккупация Рура". Все это он подкреплял рассуждениями о том, что "если мы не желаем, чтобы пассивное сопротивление стало активным, следует навязать Германии волю более твердую, чем у нее и прибегнуть к более действенным мерам"54.

Разрабатывая в те годы две темы: действия республики в Руре и установление в Италии фашистского правления, Бенвиль в марте 1923 г. делает новые записи в "Дневнике". В частности он акцентирует внимание на том, что спустя пять месяцев с уверенностью можно сказать: власть главы итальянских фашистов оказалась действительно диктатурой со всеми присущими ей атрибутами, "чего не предполагали и боялись многие скептики". Суть его рассуждений сводилась к тому, что "Италия в результате как бы оказалась остановленной на краю бездны, куда ее увлекали безвольная монархия и коммунизм". В этом он усматривал безусловный положительный результат муссолиниевского правления, "чистую прибыль" для нации и страны, которая "делает честь" Муссолини. Если бы даже ничего другого не было им сделано для государства, это, само по себе, было бы огромным достижением", - записал лидер французских монархистов55.

Подобные высказывания свидетельствовали об идеологической близости французской "традиционной правой" с партией Муссолини. Требования наведения "порядка" по образцу итальянских чернорубашечников, отстранения от власти продажных политиков и наказание дельцов и спекулянтов настойчиво внедрялись в сознание французов. В газете "Аксьон франсез" публиковались разоблачительные материалы о "нуворишах", наживавшихся на страданиях фронтовиков, и немецких агентах, окопавшихся в тылу под крылышком пацифистов и сторонников "мира без победы". К последним причисляли, в частности, вождей партии радикалов (Ж. Кайо, Л. Мальви и др.), которых еще в годы войны судили за пораженческие настроения и сделки с врагом. Националистическая пресса расписывала аферы, героями которых были министры и парламентарии от республиканских фракций. Всех "честных патриотов" призывали дать отпор проискам социалистов-"интернационалистов". Последних обвиняли в том, что, пользуясь хаосом, воцарившимся в стране и попустительством республиканских властей, они готовят революцию по указке германских агентов и большевистских агитаторов. Ширились призывы к установлению "сильной власти", олицетворением которой являлся монархический режим. Один из сторонников Морраса, журналист М. Азе заявлял, что главное, чего нам не хватает сейчас, так это "тайной власти короля", которая позволила бы "овладеть положением в Париже". Целью деятельности монарха, писал Азе, должна была стать "организация защиты собственности и имущественных прав". В первую очередь ему следовало бы обратить внимание "на позорные частные сделки", которые продают и предают наши национальные интересы европейским торговцам и американским бизнесменам". Ввиду этого, заключал Азе, "необходимость в короле никогда не была так велика, как сейчас!"56.

После победы на выборах 1924 г. коалиции радикалов и социалистов (Левого блока), особенно заявило о себе экстремистское крыло Аксьон франсез во главе с Ж. Валуа. Валуа и его сторонники (граф де Фельс, У. Бурген и др.) обвиняли республиканские власти в том, что они бросили на произвол судьбы тысячи ветеранов-участников войны - "пуалю", их семьи и семьи погибших. Валуа и его окружение доказывали, что курс правителей республики все более подпадает под влияние франкмасонов и содействует укреплению социализма во французском обществе. Так, Е. де Фельс в серии статей, опубликованных в "Ревю де Пари", с января 1924 по март 1925 г. и вышедших отдельным изданием в 1925 г. под названием "Революция на марше", подчеркивал: "Ныне "священный союз" разорван. Две Франции противостоят одна другой в братоубийственной войне... Полюсом одной является католицизм, полюсом другой - коллективизм". И далее: "Католицизм может гордиться тем, что создал европейскую цивилизацию и был еще в колыбели найден Францией". В свою очередь "коллективистский социализм, постепенно проникающий в политический мир французов вместе со своими пророками и проповедниками - Марксами, Жоресами, Блюмами, тесно связан с франкмасонством"57.

Тяжелые последствия войны и трудности на пути стабилизации положения вызывали широкое недовольство в стране. Критика действий правительства монархистами в 1919 - 1925 гг. носила особенно злостный характер. Валуа и его сторонники еще в ходе предвыборной кампании 1919 г. призывали к отказу от сотрудничества с республиканскими властями, выдвигали требования "традиционной правой": покончить с засильем "плутократии" и дать решительный отпор "социалистам-коллективистам", которым приписывали намерение ликвидировать собственность и вековые основы французского национального уклада. Они выступали за установление в стране диктатуры (власти "национального вождя") и изменения в духе корпоративизма формы правления и политического режима.

В Декларации, опубликованной 26 февраля 1925 г. в "Нуво сьекль" ("Новый век"), режим, существовавший в стране с 1919 по 1925 г., "от Пуанкаре до Кайо", т.е. периода правления Национального блока и прихода к власти Левого блока, изображался "правлением уставших людей, абсолютно неспособных разговаривать языком победы, потому что в течение своего детства, молодости и даже зрелого возраста они привыкли поступать как побежденные"58. В речи в зале "Ваграм" 11 ноября 1925 г., произнесенной в день перемирия, который воспринимался в стране как день победы, Валуа изложил принципы "Фесо дю комбаттан и продюктер" ("Связки бойцов и производителей"). "Фесо" стала зародышем первой фашистской группы во Франции. Относительно комплекса неполноценности, присущего правителям республики, Валуа заявил, что "он является самой большой драмой послевоенного времени: победоносный народ управляется командами побежденных". Он потребовал разрыва с политиками и партиями, потерпевшими "тотальный крах" на выборах 1924 г., т.е. с партиями Национального блока. "Фесо" создавалась как альтернатива старым партиям, как "связка новых поколений, поколений победителей и созидателей" с целью "захвата власти"59. Возглавить власть после переворота должен был "национальный вождь", обладающий всей полнотой полномочий. Фактически речь шла об установлении авторитарного правления. Валуа подчеркивал, что только диктатура вождя, опирающегося на "поколение победителей", в состоянии преодолеть тяжелые финансовые, экономические и социальные последствия войны и защитить интересы рабочих. Он говорил о необходимости обеспечить им достойную заработную плату "в золотых франках" и об осуществлении реформ в экономике на базе "социального партнерства и корпоративизма". Многие положения программы, прокламируемой Валуа, перекликались с принципами фашистского движения на Апеннинах. Об этом наглядно свидетельствовали заявления самого создателя "Фесо", изложенные в книге "Политика победы", в основу которой была положена его речь 11 ноября 1925 г.

Валуа, наряду с многими представителями правого радикализма, считал, что с фашизмом в мир пришла новая сила, за которой будущее. Он, вслед за Муссолини, повторял тезис о "фашистской революции", которая призвана заменить нежизнеспособное либеральное общество крепкой организацией корпоративного толка. В эпоху, когда, по словам Валуа, "рушились парламентские государства и институты старого либерализма", в борьбу за завоевание власти вступили две силы: коммунизм и фашизм. Однако коммунизм, или "диктатура орды", как его представлял создатель "Фесо", находится в состоянии "краха" и уже "принадлежит прошлому". Прошлое коммунизма он усматривал в поражении "коммунистических восстаний" в Венгрии и Германии, а также в переходе Советской России к новой экономической политике. Фашизм же, по утверждению Валуа, уже доказал свою эффективность и плодотворность двум нациям: муссолиниевской Италии и Испании Примо де Ривери. В фашизме Валуа видел диктатуру "цивилизованного вождя", которая отождествлялась с диктатурой фронтовиков. В "Декларации" утверждалось: "Фашизм - это диктатура ветеранов, бойцов, участников войны. Утверждение его у власти будет означать победу национальной революции"60. Валуа доказывал, что установки фашизма олицетворяют "доктрину завтрашнего дня", а само движение направлено на "завоевание будущего". Вслед за итальянским диктатором он призвал к осуществлению "национальной революции", которая должна открыть врата "нового фашистского мира"61.

Валуа отмечал, что его доктрина "основана на всех учениях, в которых содержится истина". Прежде всего это "высший закон национального интереса, провозглашаемый интегральным национализмом". Формулой его проведения в жизнь должна была стать "политика победы". Объявивши ее альтернативой пораженческой политике демократии, возглавлявшей республику, Валуа и его последователи приступили к созданию боевых "связок". "Фесо" должны были стать сердцевиной широкого национального объединения. Именно такое объединение, "отказавшееся от республиканской легальности", по заявлению его основателей, должно было утвердить во Франции "новый порядок" и "национальное государство".

Целью "национального государства" объявлялось установление "мира и справедливости в отношениях между гражданами". Корпоративистские теории, изложенные тогда же Моррасом и Валуа, основывались на принципах социального партнерства и взаимопомощи, еще со времен средневековья распространявшихся в христианском мире. Реформирование общества на такой платформе, подчеркивал Валуа, войдет в историю как "революция"62. Залогом ее успеха должна стать "диктатура национального вождя", правление которого будет опираться на корпорации, а не на парламент. Корпорации охватывали бы все государственные структуры, а также экономическую и духовную жизнь. Управление в регионах осуществлялось бы специальными "государственными делегатами", обладавшими широкими полномочиями. Первейшей обязанностью "национального государства", подчеркивал Валуа, являлась бы "защита рабочих" и установление связей между организациями патроната (хозяев) и синдикатами производителей.

Таким образом, в политических и социальных доктринах Аксьон франсез, "Фесо" и других организаций "традиционной правой" нашли отражение принципы и установки, близкие по духу итальянскому фашизму.

Среди подписей приверженцев "политики победы", организаторов "Фесо" мы находим известных деятелей монархического и крайне националистического лагеря Ж. Валуа, Р. Бенжамена, Г. Бонвало, У. Бургена, М. Дени, Е. де Фельса, Ф. Леду, Л. Марслена, А. Массиса, А. Руссо, Е. Сулье, Ж. Суареса и др.

Создание "Фесо дю комбаттан и продюктер" отражало радикализацию настроений в Аксьон франсез. При сохранении общих политических, идеологических, духовных основ группа Валуа отпочковалась из-за неприятия политики "священного союза" с республикой. В этом проявилась реакция на неудачи Национального блока в области внутренней и внешней политики, прежде всего, неспособность навязать и побежденным, и союзникам "французскую программу" послевоенного урегулирования. Катализатором раскола стало поражение правых на выборах 1924 г. и приход к власти Левого блока -коалиции радикалов и социалистов.

На создание первой фашистской "связки" во Франции, безусловно, большое влияние оказал фашистский переворот 1922 г. в Италии и назначение премьер-министром главы чернорубашечников Муссолини. События на Апеннинах воспринимались "традиционной правой" в первую очередь сквозь призмы французской политической ситуации в соответствии с собственными установками на сильную власть.

Неприятие монархистами республики, ее демократических институтов и парламентского режима создавало соответствующую ауру восприятия итальянского фашизма. Уже первые комментарии и отклики, касавшиеся похода на Рим, подавались как аргумент в пользу требований установления сильной авторитарной власти, способной восстановить величие и могущество Франции. Малоудачным попыткам правительства Пуанкаре в Руре добиться от Германии выполнения репарационных обязательств противопоставлялись энергичные меры итальянского диктатора, поддержанного монархией, по наведению "порядка" внутри страны и отстаиванию национальных требований на международной арене.

В обстановке тяжелого наследия войны и трудностей восстановительного периода, доминирующего положения правых после победы на ноябрьских выборах 1919 г., влияние Аксьон франсез возросло. Не переоценивая его, следует констатировать, что "традиционная правая" уже в это время концентрировала в себе тот разрушительный антиреспубликанский дух, который выплеснется позже, в условиях кризиса 30-х годов и борьбы за Народный фронт. Фашистский переворот в Италии и методы решения послевоенных проблем, выдвинутые Муссолини, оказали воздействие на активизацию деятельности Аксьон франсез. Это отмечали политические противники фашизма в самой Франции. Лидер социалистов Л. Блюм свидетельствовал на одном из процессов 1947 г. над коллаборационистами и пособниками оккупантов: "После похода на Рим во Франции систематически и настойчиво стали насаждаться идеи Муссолини, на что поступали средства из разных источниках"63.

* * *
Всплеск националистических чувств и широкое распространение консервативных тенденций в результате прихода к власти Национального блока отличали политическую жизнь Франции после окончания первой мировой войны. Это отразилось на деятельности Аксьон франсез и других клерикально-монархических организаций, стремившихся навязать свои методы решения послевоенных проблем. Исходя из реальностей, сложившихся в годы войны, усилия монархистов были направлены на продолжение "священного союза" с правыми, получившими большинство на выборах 1919 г. В публицистике "традиционной правой" такое сотрудничество иногда подавалось как "интеграция республики с исторической монархией". Сам термин "интеграция" означал возможность сближения, исходя из некоторых общих политических посылок. Он использовался в заявлениях и пропаганде Аксьон франсез во время избирательной кампании и предусматривал: во-первых, цементирование единства нации с тем, чтобы преодолеть саботаж Германии и принудить ее к выполнению Версальского договора. Во-вторых, использование эрозии в лагере Национального блока для укрепления союза с ортодоксальными правыми, т.е. откровенно консервативными элементами на платформе организации "сильной власти". Только такая власть, по мнению руководителей Аксьон франсез, была в состоянии обезопасить страну от сохраняющейся угрозы немецкого милитаризма и российского большевизма, а также от "внутреннего варварства", как писал Ш. Моррас, т.е. от собственных союзников революции. В качестве противоядия вожди монархистов навязывали апробированный набор средств: сохранение боеспособной армии, стратегически выгодных "естественных" границ (по Рейну, Альпам и Пиренеям), контроль над поверженной Германией, постоянное давление на нее, чтобы добиться расчленения и разоружения, выплаты репараций, т.е. окончательной ликвидации угрозы с ее стороны в будущем. Требования Аксьон франсез подавались как альтернатива провалам республиканской политики в сфере безопасности. В устранении Германии как потенциального конкурента и фактора угрозы представители "традиционной правой" видели залог решения послевоенных проблем и утверждения французского лидерства в Европе.

Однако намерения монархистов относительно возможностей общенационального противостояния германской и большевистской угрозе разбивались о скалу их непримиримых противоречий с республиканцами относительно характера режима и организации власти, способной обеспечить "величие" Франции в послевоенном мире. Фашистский переворот 1922 г. в Италии, особенно на фоне малоэффективной акции Национального блока в Руре, вооружал "традиционную правую" новыми аргументами против республики, а неудачи "германской" политики и консолидация Левого блока подстегивали Аксьон франсез к более непримиримой оппозиции. Приход фашистов к власти в Италии и наличие общих принципов с партией Муссолини (культ нации, антидемократизм и антипарламентаризм, неприятие "плутократии", стремление к диктатуре, ставка на силу, корпоративный принцип организации государства и др.) безусловно предопределили пристальный интерес к событиям на Апеннинах. В политике фашистского вождя лидеры Аксьон франсез усматривали то, что, по их мнению, недоставало республиканскому режиму как в рурской экспедиции, так и в отстаивании французских интересов в послевоенном мире в целом. Бенвиль позитивно оценивал характер государственного переворота, осуществленного Б. Муссолини и фактически признал фашизм альтернативой тому "упадку", причиной которого монархисты и националисты считали всемирную демократию. Воздействием итальянского фашизма, наряду с внутренними факторами, в значительной степени можно объяснить тот факт, что политика "священного единения", обусловившая "лоялизм" монархистов в первые послевоенные годы, переживала эрозию. Группа Валуа, заявившая о себе еще со времени войны, наиболее близко подошла к насаждению итальянского опыта на французской почве (осуществление "национальной революции" и проведение "политики победы", создание первой фашистской связки "Фесо дю комбаттан и продюктер" 11 ноября 1925 г.).

В целом можно констатировать, что захват власти, осуществленный сквадристами Муссолини в октябре 1922 г. в Италии, оказал существенное влияние на трансформацию Аксьон франсез и ее эволюцию в сторону фашизма.

Возрастание роли Аксьон франсез началось в годы первой мировой войны и было связано с присоединением к "священному единению". Столкновения монархистов с республиканскими партиями и властями оставались константой политической жизни Франции 20 - 30-х годов. Во время правления Левого блока (1924 - 1926 гг.), создания и деятельности Народного фронта (1934 - 1938 гг.), враждебность Аксьон франсез достигала значительной силы.

Влияние Аксьон франсез можно определить как колеблющееся. С 1918 по 1927 г. оно шло по нарастающей. Число ее секций увеличилось со 118 до 173, а тираж еженедельника достиг в 1926 г. едва ли не рекордной цифры в 90 тыс. экземпляров.

Параллельно развивался процесс эрозии организации, проявлением которого стало выделение в 1925 г. "Фесо дю комбаттан и продюктер". Усилившаяся со второй половины 20-х годов внутренняя рыхлость и аморфность во многом обуславливались непопулярностью роялистской идеологии в массах.

С 1930 г. влияние Аксьон франсез начало падать. Некоторое оживление и непродолжительный всплеск активности имел место в феврале 1934 г., когда вооруженные фашисты предприняли попытку вооруженного переворота. После запрета и роспуска фашистских лиг в 1936 г. деятельность организации оказалась парализованной. Ее новые лидеры (Ж. Бернанос, Ж. Ренувен, Г. де Бенувиль) избрали другие ориентиры, они отрицательно отнеслись к Мюнхенскому соглашению, а после "национальной катастрофы" 1940 г. присоединились к Сопротивлению, тогда как Моррас и его сподвижники одобрили Мюнхенское соглашение, а внутри страны усилили нападки на республику и пошли на открытый союз с фашистами под лозунгом "национальной революции". Они выступили в поддержку режима Виши и за сотрудничество с германскими оккупационными властями. Таким образом, "интегральный национализм" и громогласный патриотизм Ш. Морраса завершились откровенным предательством.

Крах режима Виши, по словам современного французского исследователя Ж. Превота, не привел к окончательной смерти моррасовского национализма64, который после 1944 г. сумел возродиться и сохраниться в политической жизни IV и V Республик.

Примечания

1. Remond R. La Droite en France de la Premiere Restauration a la V-me Republique. Paris, 1963, p. 214.
2. Paugam F. L'Age d'or du maurrassisme. Paris, 1971, p. 420 - 422.
3. Kapitain-Peter A. Charles Maurras et l'ideologie de l'Action Francaise. Paris, 1972, p. 33.
4. Plymyene P., Lasierre R. Les fascismes francais. 1923 - 1963. Paris, 1963, p. 19.
5. Osgood L. French Royalisme under the Third and Fourth Republics. Hages, 1960; Weber E. Action Francaise. Stanford, 1962; Tannenbaum E.R. The "Action Francaise". Die hard reactionaries in Twentieth-Century France. New-York, 1962.
6. См.: Beau de Lomenie E. Le debat de ratification du Traite de Versailles a la Chambre des Deputes et dans la presse en 1919. Paris, 1945, p. 23.
7. Prevost J. Histoire de France depuis la guerre. Paris. 1932, p. 61.
8. Fohlen C. La France de l'entre-deux-guerres. 1917 - 1939. Paris, 1966, p. 37.
9. Смирнов В. П. Новейшая история Франции, 1918 - 1975. М., 1979, с. 18 - 21; Рубинский Ю. И. Политические партии и государство во Франции в эпоху Третьей республики (Диссертация на соискание ученой степени доктора исторических наук). М., 1969, с. 517 - 524; его же. Тревожные годы Франции (Борьба партий и классов от Версаля до Мюнхена. 1919 - 1939 гг.). М., 1973, с. 96; Кертман Л. Е., Рахшмир П. Ю. Буржуазия Западной Европы и Северной Америки в конце XIX - начале XX веков. М., 1974, с. 138; и др.
10. Наринский М. М. Шарль Моррас и "Аксьон франсез" до первой мировой войны. - Французский ежегодник. 1976. М., 1978; Коваленко ВТ. К вопросу об идейно-политических концепциях лиги "Аксьон франсез". - Французский ежегодник. 1986. М., 1987.
11. История фашизма в Западной Европе (под ред. Г. С. Филатова). М., 1978, с. 341.
12. Коваленко В. Г. Указ. соч., с. 87 - 88.
13. Коваленко В. Г. Зарождение французского фашизма: Ж. Валуа и организация "Фесо". - В кн.: Развитие политических партий в странах Западной Европы в новое и новейшее время. Сб. статей. М., 1984.
14. Петров В. А. "Аксьон франсез" и германский вопрос в 1918 - 1924 гг. - В кн.: Россия в контексте мировой войны. М., 2002.
15. L'Action Francaise, 18.X.1919.
16. Lemery A. D'une republique a l'autre. Souvenirs de la melee politique. 1894 - 1940. Paris, 1964, p. 72; Ravisi B. de. Sous la dictature de Clemenceau. Un forfait judiciaire. Paris, 1926.
17. Maurice Barres a Charles Maurras. La Republique ou le Roi? (Correspondances inedite. 1888 - 1923). Paris. 1970, p. IV.
18. Mapichy J.-P. La Deuxieme Chambre dans politique francaise depuis 1875. Paris, 1969, p. 369.
19. Maurras Ch. Mes idees politiques. Paris. 1937, p. 257 - 258.
20. Bainville J. Journal (1919 - 1926). Paris, 1949, p. 153.
21. Rous M. de. Charles Maurras et le nationalisme de l'Action Francaise. Paris. 1927; Beau de Lomenie E. Maurras et son systeme. Paris, 1965; etc.
22. Bainville J. Histoire de trios generation. Paris, 1918; idem. Les dictateurs. Paris, 1935; idem. Histoire de la Troisieme republique. 1870 - 1935. Paris, 1935; idem. Histoire de deux peoples continnee jusq; a Hitler. Paris, 1939.
23. Armor G. de. Reflexions politiques, sociales et morales aux cours des evenements. 1919 - 1925. Rennes, 1925, p. 71.
24. Bainville J. Op. cit., p. 8.
25. Maurras Ch. L'Enquete sur la monarchie. Ed. definitive. Paris, 1924, p. 101.
26. Lamontagne E. La conference ultra-secrete de Doom. Paris, 1927, p. 81.
27. Halevy D. Decadence de la liberte. Paris, 1931, p. 83.
28. Le mauvais traite de la Victoire a Locarno. Chronique d'une decadence, t. 1, Paris, 1928, p. 18 - 20.
29. См. Ачкинази Б. А. Версальский мир и борьба партий во Франции в 1919 году. - Французский ежегодник. 1986. М., 1988, с. 34 - 35.
30. Bainville J. Les consequences politiques de la paix. Paris, 1946, p. 64.
31. Рубинский Ю. И. Указ. соч., с. 490 - 500.
32. Laurent R., Prelot M. Manuel politique: le Programme du parti democrate populaire. Paris, 1928, p. 5.
33. Gonsalve-Menusier H. L'Electeur conscient: Programme politique modernes. Paris, 1924, p. 88 - 90.
34. Laurent R., Prelot M. Op. cit., p. 91 - 93.
35. Демишель А., Демишель Ф., Пикемаль Ф. Институты и власть во Франции. М., 1977, с. 47.
36. Подсчитано на основе данных избирательной статистики Ж. Лешапеля и итогов избирательной компании. - Lechapelle J. Elections legislatives du 16 Novembre 1919. Resultats officiels. Paris, 1920; Annales de la Chambre des Deputes. Debats parlamentaires. 12 legislature. Sess. Extraordinaire de 1919. Paris, 1920, p. 5 - 84. См. также: Delcros X. Les majorites des reflux a la Chambre des Deputes de 1918 a 1958. Paris, 1970, p. 16.
37. Nordmann J. Histoire des radicaux. 1820 - 1973. Paris, 1974; Bardonnet D. Evolution de la structure du Parti Radical. Paris, 1960, p. 257; Soulie M. La vie politique d'Edouard Herriot. Paris, 1961. P. 80; Delcros X. Op. cit., p. 217.
38. Bainville J. Journal (1919 - 1926). Paris, 1949, p. 27.
39. Mapichy J.-P. Op. cit., p. 369.
40. L'Action Francaise, 4.III.1918.
41. Le Matin, 22.IV.1919.
42. Maurras Ch. Le mauvais traite de la Victoire a Locamo. Chronique d'une decadence, t. 1. Paris, 1928.
43. Ibid., p. 20, 25.
44. Le Temps, 15.IV. 1920.
45. См. Фарбман Н. В. Германский реваншизм после первой мировой войны. 1918 - 1923 гг. Рязань, 1974, с. 4, 27, 36, 41, 43 - 44, 57 - 58; его же. Германский империализм на пути к ревизии репарационных постановлений Версальского договора (1920 - 1922 гг.). - Ежегодник германской истории. 1972. М., 1973, с. 196.
46. Bainville J. Journal (1919 - 1926), p. 167.
47. Ibid., р. 162 - 163.
48. Ibid.
49. Ibid.
50. Bainville J. Les dictateurs, p. 235.
51. Bainville J. Journal (1919 - 1926), p. 171.
52. Ibid.
53. Ibid.
54. Ibid.
55. Ibid., p. 174.
56. Цит. по: Maurras Ch. Le mauvais traite..., p. 176.
57. Compte de Fels. La Revolution en marche. Paris, 1925, p. 12 - 13.
58. Valois G. La politique de la Victoire. Paris, 1925, p. 84 - 85, 92.
59. Ibid., p. XI.
60. Le Nouveau Siecle, 26.11.1925.
61. Valois G. Op. cit., p. XVII-XIX.
62. Ibid., p. XV-XVII.
63. Les evenements survenus en France de 1933 a 1945. Temoignages et documents recueillis par la Comission d'enquete parlementaires. Annexes, t. 1. Paris, 1951, p. 122.
64. Prevotat J. Action francaise - In: Dictionnaire historique de la vie politique fransaise au XX siecle. Sous la dir. de J.-F. Sirinelli. Paris, 2003, p. 42.

Новая и новейшая история. - 2005. - № 6. - С. 59 - 77.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now
Sign in to follow this  
Followers 0

  • Similar Content

    • Егоров А. Б. Стратегическая концепция Галльских войн Цезаря
      By Saygo
      Егоров А. Б. Стратегическая концепция Галльских войн Цезаря* // МНЕМОН. Исследования и публикации по истории античного мира. - 2007. - Выпуск 6. - С. 129-150.
      Галлы против Рима
      Галльские войны Юлия Цезаря (58-50 гг. до н.э.) были одной из самых масштабных, эффективных и исторически значимых кампаний в истории Рима. Населявшие огромную территорию современных Франции, Бенилюкса, Швейцарии и левобережной Германии, галлы были одним из самых многочисленных и сильных в военном отношении народов Европы и, наряду с карфагенянами, самым сильным и опасным противником Рима на протяжении длительного периода его истории.
      Еще в V веке до н.э. галлы вторглись в долину По, заселив область, которая получила название Цизальпийской Галлии. Первым столкновением с Римом было знаменитое галльское нашествие 390 г. В римскую историографию навсегда вошли страшный разгром при Аллии, взятие галлами Рима, семимесячная осада Капитолия и позорные условия сдачи. Римская историческая традиция завершает эту историю новым сражением, в котором избранный диктатором знаменитый полководец Марк Фурий Камилл атаковал галлов на обратном пути и нанес им сокрушительное поражение, однако, скорее всего, мы имеем дело с патриотической легендой или, по крайней мере, с явным преувеличением. Римляне запомнили даже точную дату битвы при Аллии (18 июля) и навечно объявили ее траурным днем, а рассказ о нашествии является одним из самых больших по объему рассказов в «Истории» Тита Ливия (Liv. V,33-55).
      После этого войны с галлами заполнили всю истории IV–II вв. до н.э. В 367 г. галлы вторглись в Лаций и потерпели поражение на реке Анио (Liv., VI,42). В 361 г. они пришли на помощь Тибуру и дошли до Рима, но в 360 г. были разбиты диктатором Кв. Сервилием Агалой (Ibid., VII,9-11). Новая битва произошла в 358 г. (Ibid., VII,1,12-15)1 и закончилась победой диктатора, знаменитого полководца Г. Сульпиция Петика. В 349-348 гг. набег повторился, консул М. Попилий Ленат снова разбил галлов в большой битве (Liv., VII, 23-28)2. На некоторое время нашествия прекратились, но в 295 г. вместе с этрусками и самнитами галлы сражались в битве при Сентине, генеральном сражении III Самнитской войны. В 285-282 гг. последовала новая большая война. На сей раз наступающей стороной впервые были римляне, которые нанесли галлам тяжелое поражение в сражении у Вадимонского озера (Polyb., II, 19-20).
      В конце III века до н.э. началась новая большая война. В 226 г. против Рима был заключен союз четырех племен северной Италии, бойев, инсубров, таврисков и лингонов. В 225 г. консул Эмилий Пап одержал победу над объединенными силами галлов, в 223 г. консул Фламиний прошел через области ценоманов и инсубров и разбил последних у Кластидия. В 222 г. консулы М. Клавдий Марцелл и Гн. Корнелий Сципион одержали новую победу и заняли столицу инсубров, Медиолан (Polyb., II, 22-35)3.
      Цизальпийская Галлия была покорена, но в 218 г, здесь появился Ганнибал.
      В период Ганнибаловой войны галлы составляли немалую часть армии карфагенского полководца4. При Каннах из 40.000 карфагенской пехоты 20.000 составляли галлы5. Они же оказали активную помощь армии Гаcдрубала, второй армии карфагенян, вторгшейся в Италию, и активно участвовали в битве при Метавре в 207 г. (Liv., XXVII, 39; 47-49). Наконец, после заключения мира с карфагенянами. Рим возобновил войну с инсубрами, ценоманами и бойями. Война шла с 200 по 191 г. в закончилась захватом Цизальпинской Галлии (Liv. Epit., 32-34).
      Следующий этап галльских войн приходится на конец II века до н.э. В 125 г. военные действия начал гракханец, консул Кв. Фульвий Флакк, а в 122 г. римляне атаковали аллоброгов, населявших область между Изарой (Изером) и Роной, что привело к столкновению с двумя крупнейшими племенами аякной Галлии, арвернами и эдуями. Эдуи стали союзниками Рима, а арверны пришли на помощь аллоброгам. В 121 г. у места впадения Изары в Рону консул Кв. Фабий Максим разбил объединенные силы арвернов и аллоброгов, после чего область к игу от Севенн и верхнее течение Гаронны вплоть до Толосы (Тулузы) стала новой провинцией. Трансальпийской, а позже – Нарбонской Галлией.
      На рубеже II–I вв. до н.э. с севера пришла новая опасность. В 114-101 гг. Рим вел Кимврскую войну, одну из самых тяжелых войн в своей истории. Хотя степень участия галлов можно определить лишь приблизительно, некоторые его признаки достаточно заметны. Следов сколь-нибудь серьезного сопротивления галлов германскому нашествию нет, а в 107 г. консул Г. Кассий Лонгин потерпел поражение от гельветов, бывших союзниками кимвров и тевтонов.
      В Цизальпинской Галлии было неспокойно и в I веке до н.э. В 77 г. восстание в провинции было подавлено Гнеем Помпеем6, а в 62-61 гг. Гай Помптин подавил восстание аллоброгов7. Примерно тогда же возникла угроза со стороны германцев, когда германский царь Ариовист подчинил эдуев и сделал своими данниками секванов (Caes. B.G., I,31). Каковы бы ни были планы Цезаря в Галлии, угроза провинции была вполне реальной.
      Войны Цезаря стали финалом этого длительного противостояния. Этот финал оказался неожиданно быстрым. В течение 8 лет римская армия подчинила огромную территорию Галлии, сделав это хотя и не без тяжелой борьбы, но с относительно небольшими потерями. Самым большим уроном была гибель 15 когорт (около 6.000-7.000 человек) Титурия Сабина и Аурункулея Котты во время восстания эбуронов зимой 53 г. (Caes. B.G., V,24-37), при Герговии римляне потеряли около 750 солдат и центурионов (VII, 51). Потери в других сражениях были меньше.
      Рим мобилизовал для войны лишь часть своих сил, правда, вероятно, лучшую. Армия Цезаря составляла от 6 до 10 легионов8, т.е. примерно треть тогдашних вооруженных сил Рима9. Блестящие успехи Цезаря были сенсационными даже на фоне кампаний 70-60-х гг., когда Рим видел походы Сервилия, Лукулла и Помпея. Победы Цезаря были отмечены беспрецедентными почестями: в 57 г. в честь победы над бельгами было назначено 15-дневное молебствие (Caes. B.G., II,35), в 55 г. последовало 20-дневное молебствие в честь вторжения в Британию (Ibid., IV,38), а в 52 г. еще одно 20-дневное молебствие в ознаменование победы над Верцингеториксом (Ibid., VII,90). Блестящие успехи Цезаря приводили в восхищение даже его противников. «С галлами же, отцы-сенаторы, настоящую войну мы начали вести только тогда, когда Гай Цезарь стал императором; до этого мы только оборонялись» (Cic. de prov. Cons., XIII, 32). «Замысел Гая Цезаря, – продолжает Цицерон, – был совершенно иным: он признал нужным не только воевать с теми, кто, как он видел, уже взялся за оружие против римского народа, но подчинить нашей власти всю Галлию» (Ibid., XIV. 34). Раньше, продолжал оратор, Альпы защищали Италию от галлов, теперь эти горы не нужны, угрозы с севера более не существует (Ibid.).
      Не будем оценивать, следуя за Цицероном, существовал ли у Цезаря глобальный план завоевания Галлии уже с самого начала, или же эта идея возникла несколько позже в процессе его успешных военных кампаний. Очевидно, что римский командующий не собирался ограничить свою деятельность функциями обычного провинциального наместника, о чем говорит сам факт его полномочий (получение управления тремя провинциями: Цизальпинской Галлии, Нарбонской Галлии и Иллирика сроком на 5 лет), а если в период первых кампаний 58 г. у Цезаря еще не было последовательного плана завоевания страны, то он должен был возникнуть после ошеломляющих успехов 58-57 гг.
      Кампания Цезаря (в этом Цицерон, несомненно, прав) поразительно контрастирует с предыдущими галльскими войнами римлян. В ней тоже было несколько изнурительных сражений и осад, но на смену длительным кровопролитным боям, которые сопровождали каждый шаг вперед и подчинение почти каждого племени, приходят блестящие военно-дипломатические акции, отражавшие новые принципы глобальной политики. Традиционные методы уже не работали: даже там, где Цезарь сталкивался с ожесточенным и последовательным сопротивлением одного или нескольких крупных или даже мелких племен (примером могут служить операции против эбуронов в 54-53 гг. или кампания против белловаков в 51 г.), ему приходилось использовать значительные силы своей армии. Подобных ситуаций Цезарь всегда пытался избежать.
      В рамках небольшой статьи мы не можем дать ни подробную характеристику римской армии вообще, ни армии Цезаря в частности, ограничившись лишь общим утверждением, что в I веке до н.э. военное искусство Рима достигло своего апогея, римская армия была лучшей армией античного мира, а Цезарь как полководец выделялся даже на фоне таких военачальников как Марий, Сулла, Метелл Пий, Лукулл и Помпей. Превосходство римской армии, вне всякого сомнения, было залогом успеха Цезаря, но этот совершенный механизм надо было использовать оптимальным и надлежащим образом. Мы также не можем остановиться на влиянии положения в Риме на ход галльской кампании, заметим лишь, что Цезарь, еще с большим основанием, чем Ганнибал, мог говорить, что был предан собственным правительством. Рим оказывал ему достаточно пассивную поддержку даже в самые спокойные периоды, ему приходилось постоянно отвлекаться на урегулирование положения в столице, а, начиная с 52 г. правившие в Риме Помпеи и оптиматы готовились не к войне с галлами или каким-либо другим противником, а к войне с Цезарем10. С другой стороны, у нас нет возможности дать подробную характеристику главного противника римлян – галльских и германских племен. Все это достаточно полно разобрано в соответствующей литературе, а некоторые выводы можно считать бесспорными и очевидными.
      Нашей задачей будет рассмотрение политической и стратегической составлявшей завоевания Галлии Цезарем, что, быть может, даст возможность понять секрет его успеха11.
      Источники
      Несомненным фактом является то, что при рассмотрении галльских войн 58-51 гг. мы всецело зависим от «Записок» Цезаря.
      Возможно, попытка дать альтернативную версию была предпринята Азинием Поллионом, но его сочинение до нас не дошло, и мы даже не можем сказать ничего определенного ни о содержании труда, ни о том, насколько его освещение событий действительно противоречило изложении Цезаря. В отличие от истории гражданской войны, у нас нет даже той достаточно разрозненной, идущей с обратной стороны информации, каковой являются письма и речи Цицерона, и относительно подробных альтернативных обзоров, каковым является обзор Аппиана (Арр. В.С., II,34-105).
      Рассказ Диона Кассия, вероятно, самый подробный из сохранившихся (Dio, XXXVIII, 31-50; XXXIX,1-5; 40-53; XL, I-II; 31-44), все же является менее полным, чем обзор гражданской войны 49-45 гг., которому посвящены три книги (XLI, XLII иXLIII) и, по большому счету, не противоречит Цезарю. Как и почти во всех других случаях, остается пожалеть об утрате соответствующих книг Тита Ливия (кн. CIV-CVIII)12 и упомянуть о scripta minora, относящихся к более позднему времени: относительно подробный, учитывая размеры биографии, обзор Плутарха (Plut. Caes., 15-28), достаточно полный экскурс Павла Орозия (Oros., VI, 7-11,26), от-дельные упоминания у Полиэна (Polyaen, VIII, 23,1-2), Светония Транквилла (Suet. Div.Iul., 24, 3-25), автора сочинения «О знаменитых мужах» и Евтропия (VI, 7). По большому счету, эти сочинения либо следуют Цезарю, либо являются столь краткими, что сколь-нибудь подробная характеристика становится попросту невозможной. «Они, – пишет Гирций о «Записках» Цезаря, – были изданы с целью сообщить будущим историкам достаточные сведения о столь важных деяниях, но встретили столь единодушное одобрение, что можно сказать, что у историков предвосхищен материал для работы, а не сообщен им» (Hirt. B.G., VIII, 1). Похоже, что Гирций оказался прав.
      Впрочем, опасность«одного источника» явно преувеличена, а всевозможные попытки опровергнуть Цезаря, по большому счету, терпят поражение13. Современные исследователи отмечают, что «Записки о галльской войне» представляли собой не мемуары отставного политика, пишущего их на закате своей карьеры, когда большая часть действующих лиц уже ушла с политической сцены, а иногда и из жизни, а, напротив, развернутые донесения сенату и народу, которые требовали объективной информации. Искажения событий в такого рода посланиях, конечно, наверняка имели место, но сознательная дезинформация по серьезным внешнеполитическим и военным вопросам уже относилась к категории должностных преступлений. Очевидцев событий было так много, что попытка фальсификации, несомненно, встретила бы серьезный протест. Наконец, Цезарю было нечего скрывать: большая успешная завоевательная война никогда не вызывала протестов в римском обществе, а сценарий галльских кампаний развивался столь блестяще, что заставлял умолкнуть даже самых строгих и пристрастных критиков. Вероятно, не следует принимать во внимание другой аргумент гиперкритики: Цезарю вовсе не требовалось убеждать свою аудиторию в необходимости войн с галлами. Последние были «историческим врагом», римляне всегда опасались угрозы с севера, которая действительно существовала. Как отмечает Дж, Коллинз, если бы в обществе существовали серьезные пацифистские настроения иди же серьезный протест против Галльских войн как таковых, то Цицерон, защищая необходимость продления полномочий Цезаря в 56 г., должен был доказывать вынужденность войны и ее оборонительный характер, как это обычно делала дипломатия XX века14. Даже один приведенный ранее отрывок из речи «О консульских провинциях» показывает, что оратор делал нечто прямо противоположное.
      Добавим, что римское общественное мнение вполне признавало такие понятия как «превентивная война» (эта идея достаточно часто появляется у самого Цезаря), «война мести» или «наказания» за прежние прегрешения (классические примеры – 2 Македонская и 3 Пуническая войны), наконец, противника можно было объявить «разбойниками» или «пиратами», и тогда действия против них вообще не требовали каких-то формальностей (многочисленные антипиратские акции римских полководцев, включая Сервилия Исаврийского или Помпея). Все эти обвинения (кроме, разве что, обвинения в пиратстве) можно было вполне определенно адресовать галлам. Римские противники Цезаря, по сути дела, обвиняли его в одном – использовании своего положения для усиления собственной военной и политической мощи, которая, в свою очередь, могла быть ему необходима для укрепления своих позиций в Риме. К собственно Галльским войнам это обвинение прямого отношения не имело, а Цезарь мог парировать его тем, что все его действия были продиктованы исключительно соображениями внешней политики и государственной безопасности.
      Стратегия Цезаря и точка зрения Евтропия
      Маленький очерк Евтропия, писателя IV века н.э. настолько интересен, что мы приведем его полностью: «В год от основания Города 693 Гай Юлий Цезарь, который позднее стал императором, был избран консулом вместе с Луцием Бибулом. Ему были назначены Галлия и Иллирик с 10 легионами. Первыми он победил гельветов, которые ныне именуются секванами, а затем, неизменно побеждая в тяжелых войнах, он дошел вплоть до Британского Океана. За 9 лет он подчинил почти всю Галлию, которая находится между Альпами, рекой Роданом и Океаном и имеет протяженность границ 3200 миль. Затем он принес войну британцам, которым доселе не было известно даже имя римлян. Их также побежденных он, получив заложников, заставил платить дань.
      Галлии же он велел платить 40 млн. сестерциев, а германцев, перейдя через Рейн, победил в ужаснейших сражениях. Среди стольких успехов он трижды сражался неудачно, один раз, при его участии, в области арвернов и дважды, в свое отсутствие, в Германии. Ведь два его легата, Титурий и Аврункулей, попали в засаду и были убиты» (Eutrop., VI, 17 – перевод наш).
      Интереса ради отметим ряд неточностей. Коллегу Цезаря по консульству звали Марком. Это единственная неточность, которая на наш взгляд, не несет какой-либо смысловой нагрузки. Все прочие уже имеют определенный смысл. Гельветы и секваны – это разные племена, по крайней мере, во времена Цезаря. В начале войны у Цезаря было 6 легионов. Оба сражения с германцами, в 58 г. при Вензотионе против Ариовиста, и в 55 г. против узипетов и тенктеров, состоялись на левом (галльском или потом уже римском) берегу Рейна. Римский командующий дважды переходил Рейн, в 55 и в 53 гг., но переходы носили чисто демонстративный характер, германцы отступали в леса, а римляне возвращались на свою территорию (Caes. B.G., IV, 16-19; IV, 9-10; 29). Наконец, 15 когорт Кв. Титурия Сабина и Кв. Аурункулея Котты были разгромлены в области эбуронов. Эбуроны, хотя Цезарь считает их этнически близкими к германцам, все-таки принадлежали к бельгскому союзу (Caes. B.G., II, 4) и населяли территорию на левом берегу Рейна, в центральном течении реки Моса (Маас) в современной Бельгии, примерно в районе Маастрихта-Льежа. Строго говоря, поражения Сабина и Котты было не «двумя поражениями», а одним, что подробно описано Цезарем (Caes. B.G., V, 23-37).
      Впрочем, от автора IV века достаточно трудно требовать исчерпывающей точности, и все эти ошибки интересны нам в одном смысле – в изложении Евтропия на протяжении Галльских войн Цезарь сражается с кем угодно… кроме собственно галлов, т.е. c германцами, бриттами и гельветами. Особый акцент делался на борьбу с германцами, и Евтропий так или иначе упоминает обо всех событиях борьбы с ними Цезаря. Относительно много времени (учитывая размеры его отрывка) он уделяет британским походам. Из войн против собственно галлов автор сообщает о гельветской войне (гельветы-галлы, хотя и жившие отдельно на территории современной Швейцарии) и, достаточно глухо упоминает поражение при Герговии (Caes. B.G., VII, 44-51), бывшее лишь эпизодом грандиозного восстания Верцингеторикса, о котором Евтропий даже не упоминает.
      Подобное смещение акцентов имеет определенный смысл: Галльские войны представляются, прежде всего, как война с германцами и другими периферийными народами и племенами типа бриттов, нервиев или гельветов. Можно даже упростить эту мысль – войны Цезаря это не завоевание Галлии, а защита ее от германских варваров. Подобная трактовка отчасти, несомненно, объясняется реалиями собственно IV века н.э., т.е. времени жизни Евтропия, когда галлы стали галло-римлянами, значительная часть Британии также стала римской, хотя на севере продолжались военные действия, германцы (как и при Цезаре, но даже и в большей степени) оставались злейшим врагом римлян, а Рейн был границей между римским и варварским мирами.
      Помимо всего прочего, перед глазами Евтропия были события войны 356-360 гг., которую вел против германцев назначенный тогда Цезарем будущий император Юлиан. Юлиан, несомненно, подражал своему великому предшественнику и, также как и он, писал мемуары. Даже сами события войны были во многом параллельны. Аргенторат (Страсбург), где состоялось генеральное сражение 357 г, между Юлианом и королем Аламаннов Хнодомаром, находился относительно недалеко от Вензотиона (Безансона), где Цезарь разбил Ариовиста. Аналогия усиливается тем, что Вензотион во времена Цезаря был фактически пограничным городом, каковым был Аргенторат во времена Юлиана. Юлиан много воевал в области бельгов, это ранее делал Цезарь, с той лишь разницей, что его противником были франки. Он трижды переходил Рейн, и эти походы также носили демонстративный характер. Наконец, как и для Цезаря, Галлия стала для него стартовой площадкой на пути к власти, как и Цезарю, ему постоянно мешало собственное правительство и, как и его великий предшественник, Юлиан и его армия выступили против центральной власти, столкнувшись с ее неприемлемыми требованиями. Оба начали гражданскую войну, имея обширную программу обновления общества. Параллелей было больше, чем достаточно, и современники вполне могли экстраполировать более позднюю ситуацию на более раннюю.
      Впрочем, аналогии с событиями IV века н.э. были не единственной причиной создания подобной картины. Евтропий опирался не только на современные аналогии, но и на историческую традицию, известная параллель заметна, если сопоставить его отрывок и самый большой по объему (после, конечно, самого Цезаря) рассказ о Галльских войнах, принадлежащий перу Диона Кассия.
      Дион Кассий, живший во времена Северов, когда германская опасность в Галлии начинала возрождаться, делал определенный акцент на противостоянии римского и германского мира, что отчетливо видно из структуры его «галльского раздела».
      Подробно описав кампании 58 г., против гельветов и Ариовиста (Dio, XXXVIII, 31-50), этот автор уделяет гораздо меньше внимания бельгской кампании Цезаря (57 г.) (Dio, XXXVIII, 1-5), почти пропускает события 56 г., но зато обстоятельнейшим образом рассказывает о кампаниях 55-54 гг., походах Цезаря в Германию и Британию и отражении римлянами германского нашествия (Dio, XXXIX, 40-53; XL,I-II), и только такое историческое событие, как восстание Верцингеторикса, все же привлекает внимание Диона (Dio, XL, 31-44). Из 64 глав. Посвященных Галльским войнам, 36 связаны с германским или британским вопросом.
      Завершая эту тему, отметим, что крайняя озабоченность германским проникновением характерна и для самого Цезаря и его сочинения (Caes., I. 31; 40; IV, 3-4; V, 23-24), а попытка представить свои действия как защиту Галлии и галлов против этого нашествия также была не чужда и ему самому. Будучи племянником Мария, знаменитого победителя германцев при Аквах Секстиевых и Верцеллах, и встретив их в Галлии, Цезарь, несомненно, опасался нового наступления этого народа. Еще большую роль германская проблема играла в стратегии Цезаря, став хорошим основанием для его завоевательной политике, как в идеологии, так и в конкретной политике.
      «Две Галлии» и операции Цезаря15
      Описывая Галлию, Цезарь подчеркивает факт постоянной борьбы различных группировок как характерную черту галльского образа жизни (VI,2). Эта раздробленность Галлии (региональная, политическая, социальная, клановая и межплеменная) отмечается практически всеми исследователями, занимавшимися войнами Цезаря с галлами. Впрочем, именно во времена Цезаря, отчасти под влиянием римлян, а особенно – после появления римской «Провинции» (Трансальпийской Галлии), образовавшейся после успешных войн с арвернами и аллоброгами, происходит все более и более ощутимое деление страны на «цивилизованную» и «нецивилизованную» зоны. В «цивилизованной» зоне происходит быстрый экономический рост, развитие ремесел, торговли и разнообразных ремесленных и промышленных технологий, эволюция города и городской жизни16, а также – и расслоение общества и поляризация общественных отношений. Другой характерной чертой общества является, как сообщает нам Цезарь, усиление аристократии, имевшей огромные богатства и клиентелы. Аристократия составляла элиту военных сил галлов, кавалерию, значение которой постоянно возрастало17. Напротив, Цезарь подчеркивает ухудшение положения плебса, который «держат там на положении рабов» (VI, 13-15) и забирают в рабство за долги (Ibid.). Заметим, что эта картина характерна, прежде всего, для «цивилизованной» зоны и явно контрастирует с положением у периферийных галльских племен (нервии, гельветы, венеты), еще сохраняющих внутреннее равенство, относительно низкий уровень жизни и общинные начала в управлении. Это было тем более характерно для германцев, где эти общинные начала, несомненно, доминировали (VI, 22-23).
      Вероятно, еще более интересным является то, что деление имело совершенно четкий региональный и даже «национальный» характер. Границы «цивилизованной» зоны проходили примерно по линии области, которую Цезарь называл собственно Галлией: «Все они отличаются друг от друга особым языком, учреждениями и законами. Галлов отделяет от аквитанов река Гарумна, а от бельгов – Матрона и Секвана» (I,1). В современном делении эти границы шли по Гаронне, Сене и Марне. Цезарь не указывает восточную границу этой зоны, но, вероятно, она проходила по линии Бургундского канала, Соны и Роны (Родана), т.е. по линии современных городов Саноа – Дижона – Шалона на Соне – Лиона – Баланса. Далее за Севеннами, начиналась уже римская Трансальпийская Галлия. Эти области в настоящее время составляют основу центральной и южной Франции т.е. Овернь, Лангедок, бассейн Луары, значительную часть бассейна Сены. Здесь, особенно на юге, находились самые крупные и наиболее развитые галльские племена (арверны, битуриги, карнунты, лингоны, секваны, эдуи, мандубии, сеноны, ценоманы, анды, паризии, туроны, никтоны и др.). Ни одно из этих племен не участвовало в Галльских войнах вплоть до 52 года, напротив, зона восстания Верцингеторикса полностью совпадает с территорией их расселения и не совпадает с теми областями в которых Цезарь воевал в 58-53 гг. В этой же цивилизованной Галлии находились и самые процветающие города, которые временами достигали уровня и характера урбанизации, приближающихся к городу античного мира18. Таковыми городами могут считаться Бибракте, Герговия, Алезия, на периферии находился Вензотион19.
      Эти области, занимавшие примерно половину галльского мира, были окружены, как бы полукольцом, территориями, которые можно назвать «нецивилизованной» Галлией. Впрочем, некоторые области были не столь слаборазвитыми. Так, находящаяся к югу от Гаронны Аквитания отличалась от «цивилизованной» Галлии скорее в этническом, нежели в экономическом и культурном плане. Аквитанию населяло смешанное кельтско-иберийское население, оно поддерживало отношения как с Нарбонской Галлией, так и с Испанией, здесь были поселены бывшие воины Сертория, видимо, испанского происхождения. Цезарь описывает штурм их города Публием Крассом и сообщает о большом количестве медных рудников и каменоломен, Аквитанцы использовали людские ресурсы, на которые могли рассчитывать и римляне. Готовясь к борьбе с Публием Крассом, они брали добровольцев из общин Ближней Испании, имевших опыт серторианского восстания (III,19-23).
      Римляне столкнулись с аквитанцами только один раз в 56 г., после чего ни Цезарь, ни жители этой области не вмешивались в дела друг друга.
      Несколько особняком стоят племена, находившиеся на периферии галльского мира. Гельветы населяли современную территорий Швейцарии и стали первым серьезным противником Цезаря. Он сообщает, что гельветы постоянно воюют с германцами, отличаются храбростью и боевыми качествами, отмечая, что земля у них менее плодородная, население уже не хватало места, а купцы бывали там довольно редко (I, 2). Хотя пример Оргеторига показывает процессы, сходные о теми, которые происходили в Галлии, община гельветов оказалась достаточно сильным институтом, чтобы воспрепятствовать амбициям аристократов (I, 4-5).
      Примерно к этой же категории относятся племена, населявшие области современных Бретани и Нормандии. Эти племена, особенно, венеты, жили в более бедных районах, однако они имели самый значительный в Галлии флот (III, 9-10). Расселившееся по берегам Мозеля племя треверов на востоке граничило с германцами.
      Наконец, области современных Бельгии, южной части Нидерландов, Люксембурга, Шампани, севера Франции, отчасти Лотарингии занимал мощный племенной союз бельгов. По утверждению Цезаря, большая часть бельгов – германцы по происхождению (вероятнее – смешанное галло-германское население), римский полководец считает их самым храбрым народом Галлии, «так как они живут дальше всех от Провинции с ее культурной и просвещенной жизнью» и регулярно воюют с германцами (I, 1).
      К моменту появления Цезаря над Галлией нависла двойная опасность. Во-первых, усиливается междоусобная борьба в племенах «цивилизованной зоны», когда аристократия пыталась установить свое неограниченное господство над народом, а мощные аристократические кланы и отдельные лидеры стремились к царской власти в своих племенах и подавлению общинных институтов. Это явление было повсеместно, и Цезарь приводит его многочисленные проявления (примеры Думнорикcа, Кастика, Аккона, Оргеторига и даже самого Верцингеторикса). Наверное, более серьезной была вторая опасность – усиление «нецивилизованных» племен и начало их активной экспансии. Особую опасность представляли германцы: германский царь Ариовист вмешался в борьбу между эдуями и секванами, победил первых и фактически подчинил вторых. Возникла перспектива массового переселения германцев на левый берег Рейна (I, 31). После длительной подготовки началось переселение гельветов, а определенные силы в Галлии были готовы использовать их против германцев, а возможно, и против римлян. Цезарь сообщает о плане гельветского вождя Оргеторига захватить власть в своем племени и добиться гегемонии в южной Галлии при помощи секванского вождя Кастика и эдуя Думнорикса (I, 3). События 57-56 гг. свидетельствуют о консолидации союзов бельгов и венетов (II, 1; III, 8).
      Всем этим и воспользовался Цезарь, выступивший в качестве союзника, защитника, а иногда и лидера «цивилизованной» Галлии. В 58 г. он разыграл эту карту в войне с гельветами. В этой войне Цезарь вел борьбу с гельветами не только на поле боя, но и методами дипломатии, причем, гельветы, похоже, пользовались гораздо большей поддержкой соплеменников. После того, как римский командующий не дал им перейти через Родан, секваны позволили переселенцам пройти через их территорию, после чего гельветы оказались с более уязвимой западной части Цизальпийской Галлии (I, 11). Официально эдуи помогали Цезарю, а его 4-хтысячная конница состояла из жителей Нарбонской Галлии и контингента эдуев под командованием Думнорикса, ставшего лидером антиримской партии. Эдуи поставили Цезаря в крайне сложное положение: Думнорикс способствовал поражению римлян в конном сражении с гельветами, а перебои с продовольствием (также скорее организованные, чем случайные) поставили Цезаря в крайне опасное положение. После 15-дневного преследования, когда гельветы заманили римлян вглубь страны. Цезарь обнаружил, что оказался на грани продовольственного кризиса (I, 15-16), Переговоры с лидерами эдуев, Дивитиаком и Лиском, в общем уже не могли улучшить ситуацию с продовольствием, но римский командующий, видимо, стремился к другой цели – обеспечить общую политическую лояльность племени. Решение было компромиссным, и Цезарь отказался от намерения наказать Думнорикса (I, 16-20).
      Дальнейшие действия носили чисто военный характер. Цезарь применил тот прием, который многократно приносил ему удачу в последующее время – он изменил тактику, перейдя от наступления к обороне и отходу20. У противника создалось впечатление, что его план удался (I, 23). Гельветы превратились в наступающую силу, и Цезарь дал им сражение, завершившееся его полной победой (I, 24-27). В данном случае Цезарь, всегда предпочитавший выиграть войну без генерального сражения, пошел на него не только по чисто военным, но и по политическим и идеологическим мотивам. Это было боевое крещение его армии, которая должна была поверить в себя и в своего командующего и, вместе с тем, демонстрация галлам военной мощи Рима и армии Цезаря. И то, и другое удалось в полной мере.
      Если в кампании против гельветов Цезарь стремился обеспечить хотя бы нейтралитет галлов, то в следующей кампании против Ариовиста он уже выступил как их союзник и защитник. По окончании войны с гельветами, к Цезарю явились в качестве представителей князья почти всех галльских общин, чтобы поздравить его с победой. По их просьбе он согласился на созыв официального общегалльского собрания (I, 30) и от его имени начал переговоры с Ариовистом. Услови я, выдвинутые на переговорах, сочетали как римские, так и галльские интересы: прекращение переселения германцев на левый берег Рейна, возвращение эдуям заложников и прекращение военных действий против этого племени, а также – против всех галлов (I, 33). Отказ Ариовиста привел к войне, завершившейся блестящей победой при Вензотионе.
      Война с бельгами в 57 г. представляет собой сочетание военных и политических акций. Если в 58 г. Цезарь выиграл обе войны при помощи генеральных сражений, то в 57 г. он показал другую способность – умение выигрывать войны без сражения и одерживать победу до того момента, когда начнется решительная битва.
      Он начал войну очень сильным ходом: в 15-дневный срок римская армия из 8 легионов прошла через всю Галлию и проделав 500-километровый путь, вступила в контакт с противником. Цезарю противостояло огромное ополчение бельгов численностью в 345.000 человек (II, 4). Даже если данные существенно преувеличены (обычный «числовой гипноз» в отношении «варварских армий»), численность войска была весьма велика, и именно это сработало против галлов.
      Римский военачальник «отдал ход» противнику и закрепился в своем лагере, превратив его в мощный узел обороны и одновременно оказывая помощь городу ремов Бибракту (II, 5-10). Не сумев обеспечить снабжение своего войска, становящегося все более и более неуправляемым, галльские вожди (на что и рассчитывал Цезарь) распустили ополчение и предоставили каждому племени действовать на свой страх и риск (II,10). Война была наполовину выиграна.
      В этой кампании Цезарь также использовал «галльский фактор».
      Ближайшее к бельгам племя сенонов поддержало Цезаря и поставляло ему информацию (II, 2), а верный союзник, эдуй Дивитиак, вторгся в область белловаков (II, 5). После распада ополчения, бельгские племена сдавались одно за другим: без боя сдались крупнейшие племена белловаков и суеcсионов (II, 12-13), поставившие примерно треть союзного контингента (II, 2). Самым драматическим эпизодом похода стала большая битва с северными бельгами, нервиями, показавшая, что даже часть бельгского союза представляла для римлян серьезную опасность (II, 15-28). В конце кампании Цезарь расправился с оказавшими ему сопротивление адуатуками (II, 28-29), Хотя некоторые небольшие племена бельгов не были подчинены, союз перестал существовать.
      В 56 г. Цезарь завершил покорение Галлии, причем, как и ранее, действуя именно в «нецивилизованной» зоне. Видимо, еще в конце 57 г, легат Сервий Гальба добился подчинения альпийских племен нантуатов, седунов и варагров (III, 1-6), а Титурий Сабин после сражения заставил сдаться живших в Арморике венеллов и их союзников (III,17-19). Главной кампанией стала кампания против венетов, имевших лучший флот в Галлии, против которого пришлось применить специально построенный для этой цеди флот Децима Брута (III,13-16). Тогда же Публий Красс подчинил Аквитанию.
      Два следующий года Цезарь вообще не воевал с галлами: в 55 г. он снова разбил германцев (узипетов и тенктеров), опять-таки получив поддержку галльских князей (IV, 1-15), а затем совершил демонстративный переход Рейна (IV, 16-19), тем самым прекратив опасные попытки германских вторжений. Конец года был отмечен уже новым предприятием, разведывательным походом в Британию. В 54 г. состоялся большой британский поход, во время которого Цезарь добился номинального подчинения южной части острова, также широко используя политические методы (V, 20-21). Опасаясь волнений, Цезарь взял во второй поход 4-тысячную галльскую конницу и большинство представителей галльских племен (V, 5).
      Отношения Цезаря и галлов впервые дали серьезную трещину.
      Впрочем, перспективы этого альянса едва ли стоит преувеличивать. Большинство галлов вовсе не намеревались стать подданными или вассалами Рима, а энтузиазм галлов перед германскими кампаниями Цезаря и особенно – перед войной с Ариовистом объясняется тем, что они были готовы уничтожить германцев руками римлян или, наоборот, римлян руками германцев. После того, как германцы и более отсталые галльские племена были разгромлены, перед «цивилизованной» Галлией вставала неприемлемая перспектива полного подчинения Риму. Известную роль сыграло изменение положения в Риме, начавшееся именно с 54 г.
      Триумвират распался, к власти пришло оптиматско-помпеянское правительство, состоящее из злейших врагов Цезаря (Катон, Бибул, Домиций Агенобарб и др.), а весьма прохладная и номинальная поддержка Цезаря в столице сменилась откровенной враждебностью и подготовкой гражданской войны. Победа Верцингеторикса была для римских противников Цезаря предпочтительнее победы римской армии.
      Тем не менее, восстание 54-53 гг. охватило только северные бельгские племена (эбуроны, нервии и их союзники) (V, 39), а также – сильно германизированное племя треверов (V, 46-47). Волнения затронули лишь два северных галльских племени, сенонов и карнунтов, но даже они не взялись за оружие (V,25; 54). Галлы дали Цезарю возможность добить бельгских повстанцев.
      Решающее столкновение произошло в 52 г. Грандиозное восстание Верцингеторикса, охватившее огромные по территории районы, стало самой тяжелой кампанией Цезаря. Поднялись все племена собственно Галлии (арверны, секваны, сеноны, паризии, туроны, карнунты, битуриги, анды, лемовики и многие другие). К повстанцам присоединились даже эдуи, всегда бывшие верными союзниками Рима (VII, 75). Впрочем, Цезарь имел ряд преимуществ: его армия стояла в самом сердце Галлии, она получила бесценный боевой опыт, Цезарь и войско освоились на галльской территории. Кроме того, теперь Цезарь сражался с «цивилизованной» Галлией, а вторая часть страны, разгромленная римлянами, уже не могла оказать ей помощь. Из огромной армии, собранной на помощь осажденной Алезии, и насчитывавшей, по данным Цезаря, 250.000 пехоты и 7.000 конницы, контингента из периферийной Галлии составляли всего 56.000 человек (30.000 дали племена Арморика, 14.000 – северные бельги, нервии, атребаты и морины, 8.000 – гельветы, 4.000 – соседи треверов, медиоматрики) (VII, 75).
      Если учесть, что современные исследователи снижают эти цифры примерно втрое, число оказывается еще меньшим. Примечательно, что белловаки выговорили себе право на самостоятельное ведение войны и доставили немало проблем римской армии в последний, 51 год галльских кампаний.
      Итоги
      Причины победы Цезаря в Галлии достаточно разнообразны.
      Определенную роль сыграло общее тактико-техническое превосходство римской армии вообще и той армии, которую создал Цезарь. Большое значение имел полководческий талант Цезаря и особенности его собственной тактики и стратегии. Впрочем, победил не только Цезарь, но и Рим с его более высоким уровнем культуры и цивилизации, Галлия стала частью римского мира, который мог предложить ей более высокий уровень экономического, политического и культурного развития. Одной из главных причин завоевания Галлии была ее раздробленность и умение Цезаря противопоставить ей глобальную стратегию. Римский военачальник добился успеха благодаря своей способности дистанцировать более цивилизованные племена центральной и южной Галлии от менее цивилизованной периферии, равно как и противопоставить галлов германцам.
      Если учесть, что значительную часть конницы, ополченцев и даже легионеров поставляла ему Трансальпийская Галлия, которую римский военачальник предпочитал называть просто Провинцией, то это противостояние приобретает еще более значимый характер. Провинция была надежным тылом галльской армии, она поставляла ей продовольствие, фураж и другие необходимые ресурсы, и Цезарь всегда знал, что сможет превратить ее в неприступную крепость даже в случае поражения в независимой Галлии.
      Мы не ставили и не ставим вопрос о том, было ли римское завоевание позитивным фактором в галльской истории. История не знает сослагательного наклонения, и нас прежде всего интересует вопрос о том, каким образом Цезарь сумел подчинить эту огромную страну, а не вопрос, что было бы, если бы этого не произошло. Сказанное выше позволяет нам предположить, что доримская Галлия I в. до н.э. имела весьма опасные перспективы развития в виде массированного вторжения германцев и других «варваров», возможно, сопровождаемого внутренним социальным взрывом. Римляне принесли Галлии мир, смогла ли бы достичь его независимая Галлия? Что было более вероятным, независимое Галльское государство или господство Ариовиста?
      Политика и стратегия Цезаря в Галлии не были абсолютно оригинальными и не возникли на ровном месте. Он, несомненно, опирался на вековые традиции, восходящие еще к периоду покорения Италии и затем развившиеся в более поздний период «великих завоеваний» II века до н.э. Это была не только общая традиция разделения противников, но и стремление опереться на более цивилизованные, урбанизированные, экономически развитые государства или регионы в борьбе с более сильным в военном отношении противником, стоящим на более низкой стадии экономического развития. Так, в Испании римляне пытались опереться на более цивилизованные приморские области Тарраконской провинции и долины Бетиса, ведя наступление против населявших внутренние районы кельтиберов и лузитан, а в борьбе с Македонией и Селевкидами использовали симпатии традиционных центров греческой цивилизации на Балканах и в Малой Азии. В относительно недавних (по отношению ко времени Цезаря) восточных походах Лукулла и Помпея римляне также достаточно успешно «защищали» греческий и эллинистический мир от восточной реакции, которую несли Митридат, Тигран и Парфянское царство. Идея защиты «слабого» от «сильного» также многократно использовалась римскими политиками, как это было, например во 2 и 3 Македонских и Сирийской войне, когда Рим помогал слабым, но высокоцивилизованным странам и регионам (греческие полисы и, союзы, Пергам, Египет, Родос) защититься от крупных хищников, Селевкидской империи и Македонии Филиппа V. В истории римских завоеваний было немало «мирных» или относительно «мирных» аннексий, что можно увидеть на примерах Греции, Пергама, Сирии, а также – внутренних областей Малой Азии, плавно превратившихся из вассальных и даже независимых государств в римские провинции.
      Наконец, немалое число римских войн или завоеваний были в представлении римской пропаганды борьбой с разбоем, пиратством и социальными неурядицами типа гражданской войны или смуты, восстаниями рабов или произволом тиранов. Цезарь также неоднократно пишет о своих посреднических усилиях при урегулировании внутренних смут в галльских общинах (V, 3-4; 6; 56; VI, 44; VII, 32-33; VIII, 49).
      История любого крупного римского завоевания(в том числе и войн Цезаря в Галлии) показывает сложную природу римского империализма. Он действовал не только мощью своих легионов, откровенным силовым давлением или дипломатическим шантажом. Побеждали не только римские солдаты и генералы, но и римские торговцы (помимо всего прочего их часто использовали как источник чисто военной информации), римские деловые люди и римские переселенцы. Побеждали римская экономическая и финансовая мощь, высокий технологический уровень, римский город (показательно, что завоевание и освоение новых территорий всегда сопровождалась урбанизацией) и римский уровень жизни. Трудно сказать, что было более сильным оружием римских легионеров, их мечи или копья, или приносимый ими римский менталитет и римский образ жизни. Описывая войны с галлами, Цезарь не раз упоминает о том неизгладимом впечатлении, которое производили на противника римские мосты, крепостные сооружения и осадные машины (I, 13; II,12; 30-31; III, 14-15; IV, 17-18; V, 42-43). Новые провинции не только завоевывались военной силой, но и осваивались римскими колонистами и деловым миром, завещались Риму собственными правителями (Атталом III, Никомедом IV, Птолемеем Кипрским). Инструментом имперской политики становились римское право, римская культура, римская мода и римский стиль, проявлявшийся в различных качествах, от стиля архитектуры и скульптуры до бытовых привычек. Римский быт стал таким же механизмом глобализации, как и римская администрация. Далеко не все испытывали желание подчиняться Риму, но гораздо большее число людей самых разных национальностей хотели жить так, как живут римляне, или, по крайней мере, достичь их стандартов.
      Как и многие римские политики и полководцы, Цезарь использовал самые различные рычаги. Особенностью покорителя Галлии было то, что он сделал это максимально эффективным образом.
      * Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ в рамках научно-исследовательского проекта РГНФ («Глобализационные процессы в античном мире»), проект № 06-01-00438а.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Согласно Ливию, победителем в этой битве был сам Марк Фурий Камилл, победитель Вей в 396 г, и спаситель Рима от нашествия 390 г. Как считали некоторые древние авторы, это была последняя, пятая, диктатура знаменитого полководца. Более вероятно, что речь идет о его сыне. Луции Фурии Камилле.
      2. Галльская война 361-360 гг. проходила на фоне войны Рима с герниками и латинским городом Тибуром. галлы заключили союз с Тибуром сразу после вторжения (Liv., VII, 9-11) и были разбиты в 360 г., в 350-349 гг. они, похоже, появились без какого-либо приглашения из Италии: Тибур сдался в 354 г. (Liv., VII, 19), а в 351 г. римляне заключили 40-летнее перемирие с этрусскими городами, Тарквиниями и Фалериями.
      3. Именно в связи с этой войной Полибий сообщает о всеобщей переписи военнообязанных в Италии (Polib., II,24). Консулы бросили огромные силы против галлов: 30.000 пехоты, 2.000 конницы и 54.000 союзников, в основном, этрусков и сабинян.
      4. Об участии галлов в Ганнибаловой войне см. Кораблев И.Ш. Ганнибал. Л., 1976. С. 88-108. Галлы стали активно поддерживать Ганнибала после сражения при Треббии,
      5. См, Кораблев И.Ш. Ганнибал. С. 98 (Треббия); 138-139 (Канны); см. Liv., XXII,46; Polib., II.113-114. Находящиеся в центре галлы понесли самые большие потери.
      6. Подробно см. Моммзен Т. История Рима. СПб., 1995. Т. 3, С. 23.
      7. Посольство аллоброгов сыграло значительную роль в раскрытии заговора Катилины (Sall. Cat., 40; 41; 44; 45-46), но римское правительство не удовлетворило требования галлов. Этот обман был одной из причин восстания.
      8. В 58 г. у Цезаря было 6 легионов, в 57 г.— восемь; в 53 г. после гибели 15 когорт Сабина и Котты, он усилил армию до 11 легионов, в 51 г. у него взяли 2 легиона под предлогом парфянской войны (VI,I; VIII, 54).
      9. Общая численность армии в 58-51 гг. – 14-26 легионов. См. Brunt P. Italian manpower. Oxford. P. 342.
      10. Можно отметить некоторые наиболее значительные и известные исследования о Цезаре. См. напр. J. Carcopino. Cesar // Histoire generale. Ed. par G. Glotz. Histoire Romaine. II. Paris,1936; Gelzer M. Julius Caesar. 6 Aufl. Wiesbaden, I960; Balsdon J.P.V.D. Julius Caesar. A Political Biography. New York, 1967; Raditsa L. Julius Caesar and his Writings // ANRW. TE.1.Bd.1. Berlin – New York, 1973. P. 417-432. Обзоры историографии о Цезаре см., напр., Collins J.H. Caesar as a political propagandist //ANRW. TI.1, Bd.1. Berlin – New York, 1972. P. 922-981; Kroymann J. Caesar und der Corpus Caesarianum in neue Forschung. Gesamtbibliographie 1945-1970 // ANRW. Tl.1. Bd.3. Berlin – New-York, 1973. S. 457-487; Cambridge Ancient History. 2nd ed. Cambridge, 1994. В отечественной историографии, на наш взгляд, наиболее основательным исследованием о Цезаре можно по прежнему считать монографию С.Л. Утченко (Утченко С.Л. Юлий Цезарь. М., 1976). Для наших целей особое значение имеют две части его труда – глава I, содержащая обзор историографии (С. 3-41) и главы 4 и 5, посвященные галльским войнам (С. 114-214).
      11. O позитивной и негативной оценках завоевания Галлии см. Моммзен Т. История Рима... Т.3, С. 145-146; Schulte-Holtay G. Untersuchungen zum gallischen Wiederstand gegen Caesar. Munster, 1969. S. 24-25; 53-54; 61-67; Gelzer M. Julius Caesar. S. 107; Утченко С.Л. Юлий Цезарь. C.11-120; Collins J.H.C. Caesar as a Political Propagandist. P. 922-941. Негативная традиция – Badian E. Roman Imperialism in the Later Roman Republic. Oxford, 1962. P. 89-92; Starr Ch. The Roman place in history //ANRW, Tl.1. Bd.1 Berlin – New York, 1972. P.8.
      12. Достоинством Ливия было и то, что он давал изложение войн Цезаря на фоне других событий, происходящих в Риме и других провинциях огромной державы.
      13. Анализ этой проблемы см, напр.: Collins J.H. Caesar as a Political Propagandist. Р. 922-941; Raditsa L. Julius Caesar and his Writings. Р. 417-433.
      14. Collins J.H. Caesar as a Political Propagandist. Р. 926-927.
      15. Все последующие ссылки на источник – это ссылки на «Галльские войны Цезаря», а потому мы будем ограничиваться указанием номера книги и главы.
      16. Подробнее см. Широкова Н.С. 1) Древние кельты на рубеже старой и новой эры. Л., 1989. С. 111-143; 2) Города в римской Галлии // Античное общество. Проблемы политической истории. СПб., 1997. С.129-132.
      17. Показателем огромного значения конницы является тот факт, что поражение Верцингеторикса было обусловлено именно ее разгромом (VII, 64-68).
      18. См. Широкова Н.С. Города в римской Галлии... С. 129-133
      19. Там же. С. 133-135
      20. Одной из важнейших особенностей тактики Цезаря является его умение и готовность сочетать различные виды ведения военных действий (наступление, оборона и даже отход) и быстро переходить от одного к другому. Будучи «мастером сражений» и умея проводить блестящие наступательные операции, он часто прибегал к преднамеренной обороне, был готов к оборонительным действиям вынужденного характера и не боялся отступления. Особенностью тактики Цезаря было то, что он был готов даже «передать инициативу» противнику. Кроме гельветской кампании такая «тактика перехода» использовалась, например, в кампании 57 г., в операциях в Британии в 55-54 гг. в кампании 52 г. против Верцингеторикса где стороны неоднократно «менялись ролями».
    • Куликова Ю. В. Гибель Галльской империи
      By Saygo
      Куликова Ю. В. Гибель Галльской империи // Вопросы истории. - 2006. - № 9. - С. 157-163.
      В 259 г. н. э. на территории современной Франции было создано государство, получившее в историографии название "Галльская империя". Ее создатель и первый император - Марк Кассиан Латиний Постум. Ему удалось стабилизировать экономическое и политическое положение в Галльской империи, в состав которой вошли Галлия, Верхняя и Нижняя Германии, Испания, Британия1.
      В 268 г. Ульпий Корнелий Лелиан при поддержке XXX Ульпиева легиона поднял мятеж. Предположения о его должности разнообразны: от командующего этого легиона и гарнизона Ксантена (античн. Ульпия Траяна) до наместника одной из Германий2. Лелиан был провозглашен императором в Ксантене, где отчеканил свои первые монеты. Согласно нумизматическим и археологическим данным, восстание продолжалось не более двух-трех месяцев3.
      Почти сразу же Лелиан отправился, по-видимому, искать поддержку в других городах, но был осажден войсками Постума в Могонтиаке (совр. Майнц)4. Город вынужден был капитулировать. Лелиану, надеявшемуся получить поддержку у населения, с незначительной частью гарнизона удалось бежать. Как он погиб - точно неизвестно. По одной версии, его убили бежавшие с ним солдаты, по другой - преследовавший его по приказу Постума Викторин5. Во всяком случае, основные события произошли у стен Могонтиака, судьба которого решалась Постумом и его войсками. Последние требовали отдать им город на разграбление. Галльский император решительно в этом отказал, за что поплатился жизнью.
      Античные авторы характеризуют Лелиана именно как мятежника, который "стремился к перевороту", "захватил власть в Могонтиаке" и т. п.6. По словам Требеллия Поллиона, Лелиан "в меру своих сил удерживал незначительную власть у галлов"7. Современные исследователи также считают Лелиана мятежником. Его монеты не получили распространения за пределами Верхней Германии. Ни другие легионы, ни население Галльской империи не поддержали Лелиана. Провозглашение же его императором свидетельствовало о начавшемся ослаблении власти галльских императоров на Рейне. В результате мятежа были уничтожены многие галльские города, возведенные Постумом, произошли новые вторжения германцев; сам же Лелиан "не принес никакой пользы государству"8.
      После смерти Постума Галльскую империю возглавил простой кузнец Марк Аврелий Марий, плохо разбиравшийся в военном деле и не обладавший административными талантами, хотя и прославившийся среди соратников своей необычайной силой. По происхождению он галл, или же родом из рейнских провинций. Он не был рядовым легионером, но и высокого положения не занимал9. Марий считался наименее вероятным претендентом на престол, но, по-видимому, из-за отсутствия сподвижника Постума - Викторина оказался провозглашенным императором.
      Марий был избран солдатами сразу после смерти Лелиана летом-осенью 269 г. под стенами Могонтиака10. Утверждения, встречающиеся в источниках, будто Марий правил всего два-три дня, вряд ли заслуживают доверия. Монетный двор Мария, неизвестно где расположенный, возможно в его резиденции - Колонии Агриппине, работать на этого императора должен был, по крайней мере, в течение нескольких недель. Во всяком случае, количество и распространенность выпущенных Марием монет позволяют говорить о гораздо более длительном его правлении. Рассчитав примерное время между смертью Постума в 269 г. и вступлением на престол в том же году Викторина, можно установить, что правил Марий четыре месяца11.
      Политика "кельнского правителя", как называл Мария И. Кёниг12, была направлена на то, чтобы удержать в своих руках власть в регионе. Впрочем скудость информации и малочисленность источников не позволяет точно определить цели политики Мария и установить, каковы были его действия. Как сообщает Требеллий Поллион, принимая власть, Марий произнес речь, в которой назвал население Галльской империи "римским народом"13 (видимо стремясь привлечь на свою сторону легионы и продемонстрировать лояльность по отношению к римскому императору). Убил Мария обидевшийся на него воин.
      В этот период юго-восточные области Испании были возвращены под власть римского императора Клавдия II Готского, взошедшего на престол после убийства Галлиена. Приграничные области становятся все более неспокойными. Набеги вновь возобновились. Пока шла борьба за власть, оборонительная система, созданная Постумом в регионе, постепенно разрушалась. Германцы, воспользовались этим и проникли на территорию Галлии, что сказалось на экономике Галльской империи.
      После гибели Мария императором был провозглашен Марк Пиавоний Викторин, происходивший из знатного галльского рода и перешедший на сторону Постума в 264 г. во время карательной операции в Галлии военачальника Галлиена Авреола. Источники довольно туманно сообщают о происхождении Викторина14. Раскопанный в Августе Треверов дом Викторина с мозаикой - один из самых богатых и роскошных в этом городе, принадлежавших галльской знати15. Его мать Виктория обеспечила ему карьеру, побывав в Риме: юный Викторин был зачислен под командование начальника конницы Авреола. Начало восстания в Галлии застало его, по-видимому, в Мезии. До карательной операции 264 г. Викторин никак не реагировал на ситуацию в Галлии, но являясь свидетелем резни среди населения, устроенной по приказу Галлиена, он не только сам перешел на сторону Постума, но и убедил часть легионеров последовать его примеру.
      Викторин был талантливым военачальником. Он близко к сердцу воспринял идеи своего императора, сразу включившись в работу по становлению Галльского государства. По поручению Постума, Викторин занялся укреплением рейнского лимеса, для защиты которого набрал дополнительные вспомогательные отряды из германских наемников16. Первоначально он занимал должность трибуна преторианцев, а впоследствии возглавил преторианскую гвардию Постума17. Смерть императора застала Викторина вдали от места основных событий. По приказу Постума он преследовал Лелиана18. Скорее всего, именно отсутствие Викторина, обязанного защищать жизнь своего императора как префект претория, было причиной гибели Постума. И именно в условиях отсутствия Викторина Марий стал новым императором. Когда же последний был умерщвлен, Викторин оказался единственным кандидатом на трон. Согласно источникам, именно его избрали императором спустя два дня после гибели Мария в конце 269 года19. Победе Викторина в значительной степени, видимо, способствовали все усиливавшиеся вторжения германцев, особенно угрожавших рейнским областям. Возможно, Викторин был в союзе с рядом германских племен, наемники из которых состояли у него на службе. Победа Викторина была отмечена монетой, на которой изображен он сам, поднимающий коленопреклоненную Галлию20. По-видимому, подобные легенды должны были представить Викторина спасителем Галлии от военной анархии.
      Августа Треверов оставалась столицей Галльской империи, но резиденцией Викторина была Колония-Агриппина, что подчеркивало значение этого города. Его знание военного дела, "не уступавшее Постуму", доблесть, строгость и военная выдержка позволили завоевать авторитет среди легионов21. Не все военные подразделения сумел Викторин вернуть под свою власть. Согласно надписям на монетах, ему присягнули 14 легионов, из которых четыре дунайских могли примкнуть к нему после гибели командовавшего ими Авреола. Наиболее загадочным представляется появление на монетах Викторина легионов из Финикии, Палестины и Египта. Отряд вексиллариев (ветеранов, решивших остаться на службе) из легиона III Киренаика присягнул Викторину. Иначе никак нельзя объяснить присягу, принесенную этим легионом, стоявшим в Бостре в Аравии22.
      Под властью галльского императора оставались обе Германии, Белгика, Британия и Реция. Однако он не смог вернуть Испанию под свой контроль, о чем свидетельствуют надписи Клавдия II Готского, найденные в данном регионе23. В то же время из источников известно, что Тетрик владел Галлией и Испанией24. По-видимому, речь идет об отдельных (северо-западных?) областях Испании, оставшихся под властью галльских императоров. Викторин потерял также восточную часть Нарбоннской Галлии, которая, как полагают исследователи, занимала либо колеблющуюся позицию, либо придерживалась относительного нейтралитета25, поскольку именно в этом регионе скрывались беженцы из восставшего Августодуна (совр. Отен). Во всяком случае, с начала правления Клавдия Готского восточная часть Нарбоннской Галлии перешла под власть Рима. Однако город Вьенна (совр. Вьен) оставался в составе Галльской империи весь период ее существования26, хотя постоянное соперничество с Лугдуном должно было, казалось бы, толкнуть ее в противоположный лагерь.
      Викторин по своему характеру был человеком деятельным и инициативным27. После некоторого периода анархии, он сумел примирить военных и гражданское население региона, впрочем ненадолго. Викторин был единственным наследником Постума, стремившимся сохранить созданную империю, продолжая его внутреннюю и внешнюю политику, поддерживая в должном порядке рейнский лимес и оборонительные укрепления. Викторин понимал, что требуется для сохранения государства и поддержания мира. Эти знания он почерпнул от Постума, который, возможно, видел в нем своего преемника. Но проводить широкую политику Викторин не мог. Германские вторжения учащались, подчас выходцы из германских племен объединялись в шайки разбойников, отдельные отряды предприняли натиск на долину Мозеля. Не ведя полномасштабных военных действий, подобно Постуму, Викторин не прекращал борьбу с германскими племенами. Его внимание было сосредоточено на восстании в Августодуне28, куда галльский император стянул большую часть своих военных сил. Город племени эдуев по каким-то причинам поссорился с Викторином и закрыл перед ним ворота. Это было началом восстания багаудов29. Викторин собрал основные военные силы, чтобы подавить восстание в Августодуне. После семи месяцев осады он заставил город сдаться, поскольку у защитников не оставалось запасов продовольствия. Памятуя о судьбе Постума, Викторин отдал Августодун своим войскам на разграбление, и город был полностью разрушен30.
      После двух с половиной лет правления Викторин пал жертвой заговора, возникшего на Рейне. Непосредственной причиной убийства Викторина считается месть актуария Аттициана за связь императора с женой последнего31. Но рейнские войска и ранее были недовольны Викторином. Как отмечают античные авторы, легионеры уже давно были настроены против императора: молодого, легкомысленного, избалованного отпрыска знатного рода. Ощутив свою власть в полной мере, Викторин последовал по ложному пути Галлиена. Источники сообщают, что он успел разрушить немало браков, а все хорошие качества его натуры "были погублены развратом и страстью к наслаждению с женщинами, которую вначале он сдерживал"32. Викторин питал слабость к пышным приемам, его выход к народу напоминал представление, что также не способствовало укреплению его власти. Поэтому Аттициану было нетрудно собрать враждебную Викторину группировку и убить его во время пребывания галльского императора в Колонии-Агриппине. После смерти Викторин был обожествлен своим преемником Тетриком, который считал себя его законным преемником33. Возможно, что обожествление Викторина было произведено под давлением его матери Виктории.
      Сложная ситуация связана с Викторией (или Витрувией). Согласно сообщениям письменных источников, мать Викторина была ближайшей родственницей Постума, возможно, его двоюродной сестрой34. Викторин получил место в то время, когда Постум был наместником Галлии и обеих Германий, что в немалой степени способствовало миссии Виктории, а, возможно, и аудиенции у римского императора. Виктория получила титул Августы и почетное звание "мать военных лагерей" ("mater castrorum") после смерти Постума, но отказалась от власти, содействуя возведению на престол Мария. Когда он был убит, Виктория способствовала приходу к власти своего сына, а затем Тетрика. Фактически в этот период именно Виктория обладала влиянием в Галльской империи. Недаром античные авторы замечали, что на востоке правит Зенобия, а на западе - Виктория35. Титул "mater castrorum", скорее всего, является стилизацией античных авторов, стремившихся подчеркнуть высокий авторитет Виктории. Иных свидетельств о Виктории нет. Неясна и ситуация с ее именем.
      Очевидно, Витрувия - это кельтское имя, возможно из принятых в среде галльской знати. Отсутствуют соответствующие монеты, хотя античные авторы утверждают, что Виктория чеканила золотые и серебряные монеты. Имеется лишь одна надпись, позволяющая утверждать, что Виктория являлась историческим лицом36.
      Вполне возможно, что Виктория действительно обладала авторитетом и влиянием, почему и сумела настоять на кандидатуре своего родственника Тетрика. Вероятным может быть и то, что родство это было или очень дальним или выдуманным для того, чтобы получить одобрение легионов. В то время, когда легионы были захвачены врасплох гибелью Викторина, участились вторжения германских племен. Для стабилизации внутреннего положения и организации обороны государству необходим был правитель, отсутствие которого пагубно воздействовало на настроения среди гражданского населения и военных. Дипломатия Виктории и щедрые денежные раздачи дали желаемый результат. В этот период она, хотя и не имела официального титула, являлась гарантом военной присяги.
      Однако вряд ли можно говорить о стремлении Виктории править за спиной своего сына37. Она могла править империей сразу же после смерти Постума, когда получила титул Августы, но отказалась от этого. Почему же она остановила свой выбор на Тетрике как на претенденте на трон? Это тем удивительнее, что, во-первых, это был человек совершенно незнакомый легионам. Во-вторых, его резиденция находилась далеко от основных событий - в столице Аквитании Бурдигале (совр. Бордо). Во всяком случае, даже если Виктория была разочарована политикой Тетрика, изменить она ничего не успела. По свидетельству источников, Виктория была убита, или умерла при Тетрике. По мнению исследователей, Виктория умерла от какой-то болезни примерно в конце 272 - начале 273 года38.
      Гая Пия Эзувия Тетрика называют римским сенатором, происходившим из богатого аристократического галльского рода, наместником Аквитании, призванным к власти богатой и влиятельной Викторией39. Имя Эзувий, как считают современные исследователи, характерно для старой галльской аристократии, стремившейся сохранить традиции40. Тетрик был призван Викторией в то время, когда положение Галльской империи было катастрофическим. Приграничные районы испытывали набеги германских племен, восстания легионов и местных жителей. Экономика приходила в упадок. Ряд исследователей считает, что приход к власти Тетрика являлся реакцией земельной знати на правления предыдущих солдатских императоров41.
      Евтропий замечает, что Тетрик облекся в пурпур в Бурдигале. Аврелий Виктор указывает, что легионы только за большие деньги и щедрые дары дали свое согласие на воцарение Тетрика. Требеллий Поллион пишет, что Виктория убедила принять власть Тетрика, потому что он был ее родственником42. Возможно, что Тетрик, как аристократ и крупный землевладелец, входил в сенат, составленный Постумом. Тетрик младший был объявлен наследником и соправителем своего отца.
      В начале его правления администрация Тетрика действовала энергично. На второй год Тетрик распространил свое влияние на южный Лангедок, вплоть до Средиземного моря43. Надписи галльского императора, обнаруженные в Аквитании, указывают на признание его этим регионом, который со времени гибели Постума придерживался нейтралитета, предоставляя убежище изгнанным из Августодуна. Однако его не поддержали обе Германии и Белгика. Восстания рейнских легионов послужили поводом для капитуляции галльского императора. Монеты Тетрика были широко распространены. В Британии было найдено четыре милевых камня с соответствующими именами, но исключительно в прибрежной зоне и ни одного в глубине острова. Нарбоннская Галлия была одним из первых регионов Галльской империи, перешедшей под контроль Аврелиана. Как сообщают источники, в конце правления Тетрика произошло восстание Фаустина, наместника провинции Белгика, которое напрямую затронуло Августу Треверов; этот город поддержал Фаустина, заставив Тетрика оставить столицу Галльской империи44.
      Античные авторы утверждают, что Тетрик долго терпел восстания солдат, нападения германцев, покушения на свою жизнь, другие "несчастья", под которыми, очевидно, подразумевалось и восстание багаудов. Он обратился "за помощью" к римскому императору Аврелиану, прося его взять Галлию под свой контроль, и заключил свое письмо стихом: "Непобедимый, из бед исторгни меня"45.
      Какое-то время между императорами велась переписка, после чего они встретились лично. Тетрик заверил Аврелиана в своей готовности присягнуть ему и получил ответные уверения, что ему сохранят жизнь, положение и, возможно, большую часть богатства. Тетрик лишь для вида вывел навстречу римскому императору свое войско и в Каталаунской (Шалон-на-Марне) битве сдался46. Ряды воинов были смяты и рассеяны. В 274 г. Галльская империя прекратила свое существование.
      Аврелиан устроил пышные торжества по случаю возвращения Галлии под контроль Рима. Тетрик с сыном были проведены перед колесницей римского императора. Впрочем позор этот был с лихвой возмещен. Тетрик был назначен наместником Лукании, затем получил и свои богатства, а затем до конца своих дней вел спокойную и обеспеченную жизнь как частное лицо47. Сын его, Тетрик-младший, также получил прощение и был возведен в звание сенатора.
      Тетрик не был талантливым военачальником. Он не пользовался авторитетом и уважением в войске. Несмотря на денежные раздачи Виктории, на этого императора было несколько покушений со стороны солдат. Очевидно Тетрик вынужден был постоянно проводить денежные и иные раздачи солдатам, чтобы удержаться на троне. Смерть Виктории обострила обстановку. Тетрик не мог и, видимо, не пытался исправить положение. Спокойная размеренная жизнь в качестве римского сенатора была для него более привлекательной. Впоследствии, как сообщают источники, Аврелиан называл Тетрика соратником по оружию и говорил, что надо выше ценить управление какой-либо частью Италии, нежели царскую власть за Альпами48.
      Тетрик не мог обеспечить Галлии и Германии постоянный и жесткий контроль. Аквитания - цветущий сад по сравнению с суровыми краями прирейнских областей, где жили люди, привыкшие воевать. Найти к ним ключ сумел только Постум. Тетрику не нужна была власть, навязанная посулами и уговорами Виктории. Она тяготила его. Он ничего не сделал для укрепления обороноспособности лимеса и не мог сдерживать участившиеся набеги германцев. Ремесленники и мелкие землевладельцы особенно страдали от разорительных набегов германцев. Именно они и стали основой восстания багаудов, страх перед которым, наряду с опасениями восстаний легионов, сыграли в решении Тетрика главную роль.
      Галльская империя, просуществовавшая пятнадцать лет, в условиях политической и социально-экономической нестабильности, переживаемых Римским государством, явилась ярким проявлением сепаратизма. Но именно ее создание явилось удачной попыткой прекращения общеимперского кризиса. К моменту гибели Галльской империи внутриполитическое положение Римского государства стабилизировалось. Галльские императоры, сдерживая германские племена на своих границах, позволили Риму собраться с силами и вернуть себе власть над восточными провинциями. Западные же провинции в составе Галльской империи продолжали функционировать как экономически единый регион и именно в таком состоянии вновь вошли под юрисдикцию римского императора. Таким образом, Постум и его последователи сумели наладить и сохранить жизнеспособность целого региона в условиях общеимперского кризиса, постоянных вторжений германцев и политической нестабильности.
      Идея Галльской империи пустила глубокие корни. Население западных провинций продолжало борьбу с римлянами. Непосредственно после капитуляции Тетрика восстал Домициан, один из полководцев Авреола. Вторжения варваров лишь усиливали восстания и сопротивление Риму. Центром следующего мятежа стал Лугдун, подтолкнувший некого Прокула к восстанию. Его поддержали Испания и Британия, однако Прокул был вскоре разбит49. Из всех регионов, входивших в состав Галльской империи, заявить о своей самостоятельности решилась только Британия, выдвинувшая своего императора. Римские властители старались стереть любое упоминание о Галльской империи.
      Примечания
      1. См. Вопросы истории, 2004, N 1, с. 134 - 143.
      2. STEIN E., RITTERILNG E. Fasti des romischen Deutschland unter dem Prinzipat. Wien. 1932. Fasti 43, n. 48; GANSBEKE van P. Postume et Lelien gouverneurs de la Germanie inferieure? - Revue beige de numismatique publiee sous les auspices de la Societe royale de numismatique (RBN), 1959, N 105, p. 25 - 32; KONIG I. Die gallischen usurpatoren von Postumus bis Tetricus. Munchen. 1981, s. 133; DRINKWATER J. F. The Gallic Empire: Separatism and Continuity in the North-West Provinces of the Roman Empire A. D. 260 - 274. Stuttgart. 1987, p. 34; BOUVIER-AJAM M. Les empereurs gaulois. P. 1984, p. 185.
      3. Малочисленность монет Лелиана, отчеканенных в Могонтиаке, свидетельствует о краткости его правления. LAFAURIE J. La chronologique des empereurs gaulois - Revue numismatique (RN), 1964, Vol. 6, p. 926; PATTI G. Chronologia degli imperatori gallici - Epigraphica, 1953, XV, p. 87.
      4. Могонтиак являлся одним из крупных монетных дворов Галлии, наряду и Лугдуном (совр. Лион), Августой Треверов (совр. Трир), Колонии Агриппины (совр. Кельн) и Нарбона. Характерно, что отчеканенные Лелианом монеты сохраняли датировки 10 года правления Постума.
      5. Scriptores Historiae Augusti (SHA). Tyr. Trig. 5.3 - 4; 6.3
      6. Eutr. 9.9.1; Aur. Viet. De Caes.33.7; SHA. Tyr. Trig. 4.
      7. SHA. Tyr. Trig., 5
      8. SHA. Tyr. Trig. 5; GANSBEKE P. Van. Les invasions germaniques en Gaule sous le regne de Postum (259 - 268) et le temoignage des monnais. - RBN, 1955, N 98, p. 18 - 20;
      9. Eutr. 9.9.2; SHA. Tyr. Trig. 8; Aur. Viet. De Caes. 33.9; KONIG I. Op. cit., S. 137.
      10. LAFAURIE J. Op. cit., p. 926; PATTI C. Op. cit., p. 87; DRINKWATER J. F. Op. cit., p. 94 - 95; Eutr., 9.9,2; Aur. Viet. De Caes. 33.9; Oros. 7.22.
      11. KONIG I. Op. cit., S. 140. Правление в течение нескольких месяцев (не более четырех - пяти) предполагают и другие современные исследователи: LAFAURIE J. Op. cit., p. 926; PATTI C. Op. cit., p. 87.
      12. KONIG I. Op. cit., S. 145
      13. SHA. Tyr. Trig., 8. 11.
      14. SHA, Tyr. Trig. 4; Eutr. 9.9.3; Oros. 7.22; Aur. Viet. De Caes. 33.12; Epitom. 34.3. Имя Викторина в надписях и на монетах часто пишется как Piawonius (возможно, это вариант от имен Pius Avonius): Piavonio = Corpus Inscriptionum Latinarum. Brl. 1893 - 1936 (CIL). T. XIII. n. 9040; Piawonius = CIL. T. XIII. n. 3679, 8958; Piavonius - COLLINGWOOD R.G., WRIGHT R. P. The Roman Inscriptions of Britain. In. 3 tt. Oxford. 1965, n. 2238 .
      15. PARLASKA K. Die Romischen Mosaiken in Deutschland. Brl. 1959, 44 - 46, taf. 42, 2 (Mosaik), 48, 5 (Inschrift); CUPPERS H. Rettet das romische Trier - In; Denkschrift der archaologischen Trier-Kommission. Trier. 1972, s. 19; WIGHTMAN E. M. Roman Trier and the Treveri. Lnd. 1970, p. 53; UJTAEPMAH E. M. Кризис рабовладельческого строя в западных провинциях Римской империи. М. 1957, с. 464.
      16. CIL. T. XIII. n. 3679; SHA, Tyr. Trig. 6.1.
      17. DESSAU H. Inscriptiones Latinae Selectae. Brl. 1892 - 1916, п. 563; WIGHTMAN E. M. Op. cit., p. 54; надпись из Кёльна (Колония-Агриппина) - CIL XIII 8267 b.; GALSTERER H. Die romischen Steininschriften aus Koln. Koln. 1975, n. 196 b.: KONIG I. Op. cit., S. 142 - 143.
      18. SHA, Tyr. Trig. 6.3.
      19. DESSAU H. Die Consulate des Kaisers Victorinus - Germania, 1917, N 1, S. 173 - 174; KONIG I. Op. cit, S. 143 - 144; PATTI C. Op cit., p. 87; Eutr., 9.9; Aur. Viet. De Caes., 34.3
      20. DELBRUCK R. Die Munzbildnisse von Maximinus bis Carinus. Brl. 1940, S. 138; LAFAURIE J. Op. cit., p. 949; The Roman Imperial Coinage. In 6 tt. Lnd. 1968. T. V, pt. 2, p. 384.
      21. Aur. Viet. De Caes., 33, 12.
      22. DRINKWATER J. F. A New Inscription and the Legionary Issues of Gallienus and Victorinus. - The Numismatic Chronicle. The Royal Numismatic Society (NC). Cambridge Univ. Press. 1971. Vol XI, p. 325 - 326.
      23. CIL. T. II. nn. 1672, 3619, 3737, 3833, 3834, 4505, 4879.
      24. SHA, Claud. 7.5
      25. ШТАЕРМАН Е. М. Ук. соч., с. 464; DRINKWATER J. F. The Gallic Empire, p. 41; KONIG I. Op. cit., S. 159.
      26. MOWAT H. Les ateliers monnetaires en Gaule. - RN, 1890, N 1, p. 143 - 158; JULLIAN C. Histoire de la Gaule. 8 Vols. P. 1920 - 1926. T. IV, p. 332.
      27. SHA, Tyr. Trig., 6. 1; Eutr., 9. 9. 1; Aur. Viet. De Caes., 33.12.
      28. Восстание в Августодуне совпало, по словам Авзония, с концом правления Викторина и переходом власти к Тетрику (Auson., Parentalia, 4). Площадь Августодуна была значительной - 200 га. Он имел 54 круглые башни по 10 м в диаметре. Расстояние между башнями варьировалось от 54 до 100 метров, толщина стен от 1, 60 м до 1, 90 м, высота доходила до 11 м. Земляной вал у стен был от 2,50 м. Пояс укреплений протянулся на 6 километров.
      29. От кельте, baga - борьба - участники народно-освободительного движения против римского господства в Галлии и Северной Испании в III - V вв. н. э., в основном, разоренное население, которое, объединившись в отряды, разоряло виллы крупных землевладельцев. См. ДМИТРИЕВ А. Д. Движение багаудов - Вестник древней истории (ВДИ), 1940, N 3- 4; КОРСУНСКИЙ А. Р. Движение багаудов - ВДИ, 1957, N 4; Paneg. Lat, VIII (9), 4, 1.
      30. Восстановлен был город в начале IV в. н. э. Paneg. Lat., 5, 4, 2; 8, 4, 2; Amm. Marc, 15, 11, 11; 16, 2, 1.
      31. Актуарий - лицо, ведавшее ежедневной раздачей и учетом рациона солдат. Aur. Viet De Caes., 33.12: Eutr., 9. 9 .2; SHA. Tyr. Trig., 6. 3; Oros., 7. 22.
      32. Aur. Viet De Caes., 33.12: Eutr., 9. 9. 2; SHA. Tyr. Trig., 6. 6.
      33. COHEN H. Description historique des monnaies frappees sous l'Empire romain: VI tt. P. 1881- 1886. T. V, p. 179.
      34. BOUVIER-AJAM M. Op. cit., p. 189; SHA. Tyr. Trig., 6. 3.
      35. SHA. Tyr. Trig., 6. 2 - 3; Claud., 25. 4.
      36. SHA. Tyr. Trig., 31. 3 - 4; CIL. T. XIII. n. 5868.
      37. BOUVIER-AJAM M. Op. cit., p. 190.
      38. SHA. Tyr. Trig., 31. 4; DRINKWATER J. F. The Gallic Empire, p. 41; BOUVIER-AJAM M. Op. cit., p. 190.
      39. Familia nobilis - Eutr., 9. 10; Aur. Vict. De Caes., 33. 14; SHA. Tyr. Trig., 24.1; 31; Oros., 7.22.
      40. В основном, аналогия проводится с упомянутым Цезарем племенем Esubios, обитавшем на побережье Бретани (Caesar. B. G. II. 34) - DRINKWATER J. F. The Gallic Empire, p. 94; KONIG I. Op. cit., S. 159; BOUVIER-AJAM M. Op. cit., p. 196, а кроме того, с галльским божеством Эзусом, группой божеств Asirs и скандинавским Ases, проникшим через Германию. BOUVIER-AJAM M. Op. cit., p. 196; Esubius. - KONIG I. Op. cit., S. 161.
      41. JULLIAN C. Op. cit., t IV, p. 586.
      42. Eutr., 9.10; Aur. Viet De Caes., 33. 14; SHA. Tyr. trig., 24.1
      43. CIL. T. XIII. nn. 8927, 8925.
      44. Revue Epigraphique (RE). T. VI (1909). 2088, n. 9. Faustinus Treveris - Pol. Silv. 49. - Chron. Minor., I. 522.
      45. Vergil. Aeneis. 6, 365; Eutr. 9.10; Aur. Viet De Caes. 35.4; SHA. Tyr. trig. 24. 2 - 3; Oros. 7.22.
      46. Aur. Viet. De Caes. 35.4; Eutr. 9, 13, 1: apud Catalaunos; Paneg. Lat. 8, 4, 3; Euseb. Chron. 2289; lord. Rom. 290. Aur. Viet. De Caes., 35. 5.
      47. Eutr., 9, 13, 2; Aur. Viet. De Caes., 35. 4; SHA. Aur., 29. 1; 34, 1
      48. SHA. Tyr. trig. 24.5; Aur. Viet. De Caes. Epitome, 35.7.
      49. Eutr., 9.17; SHA. Tyr. trig., 29.12 - 15; Prob., 18. 5 - 6; Oros., 7.24.
    • Куликова Ю. В. Создание Галльской империи
      By Saygo
      Куликова Ю. В. Создание Галльской империи // Вопросы истории. - 2004. - № 1. - С. 134-143.
      Письменные источники, дошедшие до нас, разрозненные и отрывочные содержат скупую информацию о событиях в Галлии 2-й половины III века.
      К середине III в. политическое и социально-экономическое развитие Рима привело к кризисным явлениям, пошатнувшим основы огромной империи, управление которой изменялось с большими трудностями, а нередко и с опозданиями. Рушилась хозяйственная система, сложившаяся в "золотой век" Антонинов. Мелким земельным собственникам, крестьянам и арендаторам становилось невыгодно вести хозяйство. Это приводило к запустению посевных площадей и разорению широких слоев населения, но одновременно развивались крупные товарные виллы. Кризис нанес удар и по городам, как экономическим и культурным центрам. "Центр" требовал поставок и выплат больше, чем мог дать провинциальный город. Происходил упадок торговли и росла инфляция во всех провинциях Римской империи: повышались цены, расстраивалось денежное обращение, портилась и обесценивалась монета. Не последнюю роль в углублении кризиса играла устаревшая фискальная политика, когда Рим рассматривался по-старому как полис, а доходы, поступавшие с провинций, концентрировались именно в нем. Аристократию это устраивало, но такая политика не устраивала ни провинции, ни Сенат, в котором было много, если не большинство, представителей провинциальной знати. Кризис и политика римских императоров, не считавшихся с интересами провинций, вызвали проявления сепаратизма. Создание в 258 - 259 годах Галльской империи явилось характерной приметой того времени.
      В 253 г. рейнские легионы провозгласили римским императором Валериана, принадлежавшего к аристократической элите. Правление Валериана и его сына Галлиена считается периодом максимального углубления кризиса в империи. Отправляясь на Восток для борьбы с персами, Валериан передал под контроль Галлиена западные провинции империи. Однако армия Валериана была уничтожена возле г. Эдесса в Западной Месопотамии, а сам император попал в позорное рабство к персидскому царю Шапуру I. Галлиен остался единоличным правителем, но его отношения с наместниками провинций - ставленниками Валериана - не складывались. Весть о пленении императора стала лишь поводом к обособлению многих провинций.
      Идея единого кельтского государства была сформулирована еще во время гражданской войны 68 - 69 гг., когда в Северной Галлии произошло восстание. Руководители его созвали общегалльское собрание, которому впервые со времен Юлия Цезаря предстояло решить вопрос об отношении к Риму. Здесь и прозвучала идея создания независимого от Рима Галльского государства1. Отсутствие согласия между более романизированной южногалльской знатью и северо-галльской аристократией, а также надежда, что Рим все же обеспечит порядок и стабильность в регионе, стали решающими. Восстание было подавлено.
      Идея Галльского государства была претворена в жизнь в середине III в. Марком Кассианом Латинием Постумом. Галлия отличалась стремлением к образованию своей державы и наличием своего лидера, чье правление было более длительным, чем у любого узурпатора и даже многих римских императоров, а главное - могла стать объединяющей и укрепляющей силой для кельтов.
      Происхождение Постума до сих пор вызывает дискуссии, не говоря уже о том, насколько противоречивы в этом вопросе письменные источники. Согласно современным исследованиям, он родился в Галлии около 220 г.2, (то есть был почти ровесником Галлиена, родившегося в 218 г.). Из сообщений античных авторов видно, что Постум не принадлежал к верхушке местной знати, хотя и состоял в родстве с некоторыми ее представителями. Последним, по-видимому, можно объяснить поддержку, оказанную ему галльской аристократией в течение всего периода его правления.
      К тому времени, когда он был провозглашен императором, Постум уже был семейным человеком и имел нескольких детей. По каким-то причинам он пошел на службу в римскую армию, где сделал успешную карьеру: от простого легионера поднялся до командующего благодаря талантам, умению руководить, своим человеческим качествам и авторитету среди соратников. Он участвовал в военных операциях, которые проводил император Валериан, приобретая опыт борьбы с германцами. Требеллий Поллион характеризует его следующим образом: "Это был муж в высшей степени храбрый на войне, в высшей степени твердый в мирное время, во всех случаях жизни - серьезный"3. Командующий Аврелиан и император Валериан заметили и высоко оценили Постума, который, вероятно, был немало удивлен приказом римского императора, отъезжавшего на Восток. Флавий Сиракузянин утверждает, что именно Валериан настоял на том, чтобы основная часть западного контингента войск была в руках Постума, верного и разумного человека, который одновременно будет помощником и советником Галлиена. Аврелиан же, имевший столь же большой авторитет, был сверх меры строг и мог излишне круто обойтись с Галлиеном, "если тот, по своей природной склонности к забавам, проявит легкомыслие". Можно предположить, что Постума знали при дворе и лично Галлиен. В общем, ему было доверено управление Галлией, обеими Германиями, а также даны четкие приказы по защите рейнского лимеса и контроле зарейнских земель. Под командованием Постума, помимо легионов Галлии и обеих Германий, оказались галльские вспомогательные отряды4.
      На рейнской границе Постум отражал набеги германских племен, все более завоевывая доверие и преданность подчиненных. Требеллий Поллион сообщает, что именно Постуму Галлиен поручил заботу о своем сыне Салонине, которого он был обязан не только охранять, но и наставлять, как должен вести себя и действовать император. Задачей Постума также было знакомить Салонина с войсками и показывать, как решать их проблемы в условиях войны и в мирное время5.
      Восстание наместника Паннонии и обеих Мезий Ингенуя, вспыхнувшее сразу, как только пришла весть о пленении Валериана, побудило Галлиена опасаться влиятельного Постума, как "человека очень храброго, нужного для государства и, что всегда причиняет тревогу властителям, любезного воинам"6. Император пристально следил за растущим авторитетом наместника Галлии и обеих Германий, осознавая, очевидно, возможность вспышки восстания в этих провинциях. Галлиен решил уменьшить не только зону влияния Постума, но и круг его обязанностей, возложенных Валерианом. Для этого император направляет наместника на рейнскую границу с тем, чтобы тот продолжал борьбу с германскими племенами и укреплял обороноспособность лимеса. Подчинившись капризу Галлиена, Постум сосредоточился на заботах об укреплении порученного ему региона.
      Но Галлиен этим не ограничился. Он направляет в эти провинции некоего Сильвана, передав ему опеку над цезарем Салонином. Возможно, что в распоряжение Сильвана были отданы Верхняя Германия и Белгика7, но, вероятнее всего, Сильван являлся префектом претория, о чем свидетельствует и Зонара (12.24). При этом, в назначении префекта претория нет ничего необычного, поскольку в течение 2-й половины III в. именно они, как представители центральной власти, выступали против мятежников8.
      Сильван вместе с цезарем Салонином перебрался в Колонию-Агриппину (совр. Кельн), сделав ее своей резиденцией, хотя первоначально он размещался в Августе Треверов (совр. Трир). Причины выбора резиденции не совсем ясны. Возможно, что в Августе Треверов Постум имел большую поддержку, а район Колонии-Агриппины считался неспокойным. Сильван сразу же принимает усиленные меры по укреплению стен и обороноспособности Колонии- Агриппины, проводит работы по восстановлению оборонительных укреплений, а также возведению новых9.
      Сильван сразу же поставил себя так, что конфликт между ним и Постумом стал неизбежным. Враждебность между ними ощущается и по скупым строкам источников. Поскольку с момента назначения Сильвана Постум находился под пристальным и постоянным контролем этого человека, безусловно информировавшего Галлиена о всех его действиях, то его решительные действия против германцев могли вызывать критику со стороны Сильвана. Можно предположить, что обстоятельства, приведшие в конечном итоге к восстанию, накапливались постепенно. Но говорить о заранее продуманном и планируемом плане мятежа вряд ли возможно10.
      Конфронтация между Постумом и Сильваном достигла критической точки, когда первый, в противовес рекомендациям нового наставника Салонина, преследовал германские племена за Рейном, направив при этом часть войск на север и восток Галлии, а часть оставив на рейнской границе, обезопасив тем самым провинции. Военная операция была завершена с ошеломляющим успехом и захватом огромной добычи11.
      Узнав об этом, Сильван от имени цезаря Салонина потребовал военной добычи, которую Постум по праву военачальника уже раздал своим подчиненным. Это оказалось последней каплей в чаше терпения легионов. До этого их недовольство вызывали действия самого Галлиена, равнодушно отнесшегося к пленению своего отца и погрязшего "в роскоши и пороках". Они направились к Колонии-Агриппине и в короткие сроки взяли ее приступом, при этом Сильван и Цезарь Салонин были убиты12. Но участвовал ли в этой акции Постум лично?
      Ни Евтропий, ни Аврелий Виктор ничего не сообщают об этом эпизоде. Требеллий Поллион пишет, что многие обвиняли именно Постума в убийстве Салонина, но это совсем "не соответствует его нравам". Зосим упоминает, что Постум, взяв с собой легионы, отправился к Колонии-Агриппине. Здесь он потребовал выдачи сына Галлиена и Сильвана. Когда его требование было выполнено, он приказал убить обоих. Зонара излагает этот эпизод несколько по-иному и, возможно, ошибаясь: Постум, назначенный Галлиеном охранять рейнскую границу, тайно де перешел реку, взял у варваров большую добычу и раздал ее легионерам, приставленный же к наследнику престола некий Альбан потребовал добычу для Салонина. Тогда Постум стал побуждать легионы к измене. Придя к Колонии-Агриппине, легионеры убили Альбана и Салонина. По словам Полемия Сильвия, восстание началось во Вьенне13. Современные исследователи предполагают, что в момент восстания Постум находился либо в военном походе, либо в Могонтиаке, недолгое время являвшемся штаб-квартирой наместника Верхней Германии, либо в своем штабе - в Бонне14.
      Согласно надписи на победном алтаре из Аугсбурга, Постум был призван на помощь наместником провинции Реции, через которую с опустошающим рейдом в Северную Италию прошли германцы из племени семнонов или ютунгов. Свидетельство об этом грабительском набеге можно найти только у Орозия (Oros. 7.22). Галлиен, очевидно, не отреагировал на просьбы о помощи. С другой стороны, Постум считался правой рукой римского императора, и к кому же, как не к нему, следовало обращаться за помощью в сложной внешнеполитической ситуации, возникшей тогда, когда часть войск из Реции скорее всего была уведена Авреолом для подавления восстания Ингенуя. Захватив с собой, как гласит надпись, легионы, расквартированные в обеих Германиях, Постум поспешил в Рецию. Если это случилось сразу, как только Постум вернулся из своего "тайного" зарейнского рейда, то тогда сообщение Зонары, что военачальник успел собрать по требованию Сильвана лишь часть уже розданной легионерам добычи, становится более понятным. Постум спешил на помощь наместнику Реции. Постум использовал привычку германцев возвращаться из набегов тою же дорогой, что и пришли. Семноны, отягощенные награбленным добром и захваченными в Италии пленниками, не ожидали попасть в засаду на обратном пути через Рецию. Они были полностью разбиты, и лишь небольшая часть смогла уйти от погони.
      Вполне возможно, что именно в это время в ставке Постума взбунтовались легионы, которые направились к Колонии-Агриппине и, взяв ее приступом, убили цезаря Салонина и Сильвана. Инициатором бунта стал 1-й легион Минервы (Minervia), о чем свидетельствуют монеты Постума, выпущенные позднее. Интересно, что дислоцировался легион в Бонне, то есть в городе, который до некоторого времени являлся, условно говоря, штаб-квартирой наместника Галлии и обеих Германий. Постум мог появиться под стенами разрушенного города слишком поздно. Легионы провозгласили Постума императором. Поняв, что от его решения зависит не только судьба подвластных ему легионов, но и всей Галлии, он принял на себя это бремя. Источники не сообщают подробно об этом событии, а лишь констатируют факт провозглашения императором Постума15.
      Теперь Постум должен был решить первоочередные задачи. Необходимо было прежде всего освободить разоренную Галлию от уже вторгшихся германских племен, а также предпринять все, чтобы не допустить новых набегов. Он организует наступления против германцев сразу на нескольких участках. Основное разворачивалось с севера и с запада Галлии. На линии Пуатье-Ла Шатр-Моулин Постум делит армию на две части. Одну направляет на Пиренеи, чтобы помочь организованному там сопротивлению. Вторая часть, видимо, под его собственным командованием направилась к Роне и Альпам, освобождая попутные населенные пункты. Окружив противника с тыла, армии Постума удалось выбить варваров с позиций в гг. Ним, Арль, Марсель, Фрежюс, Канн, Ницца и отбросить их по ту сторону Альп. Решительное контрнаступление достигло успеха в результате жесточайших сражений, в особенности, близ г. Арль (античн. Arelate), захваченного вождем аламаннов. Этой победой, освободившей Галлию, Постум завоевал еще большее доверие и любовь кельтов.
      Военные силы первого галльского императора формировались постепенно, по мере вхождения регионов в состав Галльской империи. Из основных военных подразделений Постуму присягнули 16 легионов или их части, а также флоты Germanica и Britannica. Войско его пополнилось за счет вспомогательных отрядов и военных подразделений из Британии, Испании, регионов Галлии, в том числе и Белгики, а также обеих Германий. Подчас такие отряды направлялись от отдельных общин, городов и поселений. Также в военные силы Постума вошла конница галлов, которой он придавал особое значение. Для укрепления обороноспособности рейнской границы Постум берет на службу наемников из германских племен, создавая из них ударные отряды. Легионы в этот период не теряли связей с провинциями, из которых они происходили, что в значительной степени может относиться и к кельтам, многие из которых служили в легионах, присягнувших Постуму16.
      В состав нового государства вошли Реция, Испания, Британия, три Галлии, Белгика, а также Верхняя и Нижняя Германии (то есть современные Германия, Испания, Португалия, Британия, Франция, Швейцария, Люксембург, Бельгия, Западная Фландрия)17. Столицей была избрана Августа Треверов, богатый город, заселенный галльской знатью, здесь же располагался монетный двор. Галльская аристократия, поддержавшая первого галльского императора, взяла на себя его материальное обеспечение. В первые годы своего правления Постум явно не намеревался ссориться с Галлиеном. На своих первых монетах галльский император носит титул цезаря, а сами монеты выходили с упоминанием Рима и римского Сената. Впрочем впоследствии ситуация изменилась.
      Государственное устройство Галльской империи почти точно воспроизводило римское. Сенат, состоявший, вероятно, из представителей кельтской знати, выполнял совещательные функции. Постум располагал также должностными лицами, в частности, консулами, избираемыми на два года, и собственной преторианской гвардией. Постум, возможно, просто увеличил гвардию, составлявшую его личную охрану до провозглашения императором, набрав в нее знатных галльских юношей.
      В 263 г. Постум отмечал пятилетие своего правления, в честь чего были выпущены монеты. К этому времени он окончательно освободил подвластные ему территории от германских племен. Тогда же ему принесли повторные клятвы верности провинции. Галлиен не оставляет все это без внимания. Римский император до этого был озабочен восстаниями в других провинциях, особенно, на Востоке. Так, он вынужден был признать своим соправителем Одената, предоставив ему не только титул августа, но и передав командование всеми легионами в этой части империи. С Постумом Галлиен мириться не пожелал. Подготовку карательной акции он возложил на лучшего своего военачальника Авреола.
      Трудно определить, как складывались взаимоотношения Постума и Авреола до восстания в Галлии, и были ли они вообще знакомы. Авреол, родом из Дакии, быстро продвинулся по службе благодаря Галлиену и стал, в результате проведенной реформы, первым командующим римских объединенных кавалерийских частей. Он четко исполнял получаемые им приказы, в частности, участвовал в подавлении восстания Ингенуя и жестокой резне, устроенной по приказу Галлиена среди жителей Панноний и Мезий. Впрочем, как свидетельствует Зосим, неприязнь к Галлиену уже давно зрела в душе Авреола, но до поры до времени он не проявлял ее.
      Если совместить сообщение Зосима со свидетельством Поллиона, то становится ясной фраза о заключении Галлиеном союза с Авреолом. Возможно, конфликт Авреола с римским императором был намного серьезнее и не столь скрытым, чем это может показаться на первый взгляд. Вполне вероятно, что их разногласия не были тайной для окружающих, а Авреол не единожды пытался освободиться от власти Галлиена. Так, победив в 260 г. узурпатора Макриана, Авреол уговорил, а частично и подкупил его войско, обретя, таким образом, значительные военные силы18.
      В 264 г. начался военный поход под командованием Авреола против Постума. Это была карательная акция, которую готовил римский император. Детали ее восстановить достаточно трудно, но, во всяком случае, известно, что поход растянулся на несколько этапов. Вначале все складывалось в пользу Галлиена. Авреол устроил жестокую резню среди галлов. В результате вспыхнул мятеж в его собственных войсках. На сторону Постума переходит Викторин с частью войск. Он происходил из знатного галльского рода, семья его жила в Августе Треверов, а мать состояла в родстве с Постумом. Викторин возглавил преторианскую гвардию галльского императора и участвовал в сражениях против войск Галлиена19. Именно Викторин и станет наследником Постума.
      После одного из столкновений Постум отступил. Галлиен направил Авреола преследовать его. Однако, имея возможность захватить "мятежника", Авреол не стал этого делать. Вернувшись к римскому императору, он заявил, что не мог схватить Постума. Галлиен явно руководствовался совсем иными мотивами, нежели престижем империи, что и побудило Авреола по-иному рассматривать сложившуюся ситуацию. Второй этап карательной операции начался тогда, когда в Галлию прибыл сам Галлиен. Осадив Постума во Вьенне, римский император понадеялся на свои войска, но был ранен стрелой. По какой причине была снята осада этого города, остается неизвестным. Современные исследователи, анализируя действия Галлиена, считают, что римский император всячески старался подтолкнуть Постума к крупному, решающему сражению, а возможно и к личному поединку, что отразилось и в некоторых свидетельствах античных авторов20. Иначе почему же столь энергичный и талантливый полководец, как Постум, располагая значительными военными силами, дважды оказывался на грани поражения? В первом случае он непосредственно не участвовал в битве, да и присутствие его во Вьенне довольно сомнительно. Характер последующих столкновений определенно свидетельствует, что Постум избегал генерального сражения. Возможно, он поступал вполне обдуманно, не желая идти против Галлиена. А можно предположить и то, что происходили и другие сражения между Постумом и Галлиеном, поскольку их противостояние продолжалось примерно до 266 года.
      Авреол повернул против Галлиена. Первоначально, он вероятно заключил союз с Галлиеном, поскольку по-видимому желал выиграть время для переговоров с Постумом. В 266 - 267 гг. Авреол присягнул первому галльскому императору. Центром восстания Авреола стал Милан, а Северная Италия - подконтрольной территорией. Однако Аврелий Виктор утверждает, что Авреол стал императором благодаря легионам Реции. В таком случае наше предположение, что причиной восстания Авреола могло стать присоединение Реции к Галльской империи, оправданно. Легионы же Реции могли вновь перейти под контроль Авреола, если бы был заключен союз с Постумом. Существенное значение для решения Авреола имела и политика Галлиена. Те самые части, которые тот создал по образу и подобию преторианцев, и на которые он возлагал столько надежд, восстали, выдвинув Авреола императором21.
      Переговоры между первым галльским императором и Авреолом начались сразу же. Инициативу, по всей видимости, проявили обе стороны, но, во всяком случае, поддержка галльского императора - авторитетного и сильного правителя западных провинций, была необходима тому, кто решил выступить против Рима. Авреол это понял яснее и лучше всех остальных, оказавшись дальновиднее Галлиена. Северная Италия стала буферной зоной между двумя государствами. Армия Авреола располагалась на границе между Римской и Галльской империями. Исследователи относят восстание Авреола к зиме 267 - 268 годов. Монеты Авреола с именем Постума чеканились в сентябре 268 года22.
      Можно утверждать, что Авреол присягнул Постуму. Это подтверждается тем, что монеты последнего чеканились в Милане, а Авреол перестал чеканить собственную монету. К тому же Авреол отказывался вести переговоры с Галлиеном, стремившимся заключить союз с мятежным военачальником против своего основного противника - Постума. При этом Авреол вел ожесточенные сражения с римским императором и стал, согласно источникам, причиной гибели Галлиена23.
      События начала 60-х годов III в., свидетельствуют о решительном нежелании Постума доводить ссору с Галлиеном до крайней стадии. Однако позиция Постума изменилась, хотя и остается во многом неясной. Если в начале своего правления он рассматривал подконтрольные ему территории как автономную часть Римской империи, то к середине 60-х годов все больше склоняется к самостоятельности своего государства. Буферная зона, которой стала Северная Италия - еще одно доказательство этого. Уйдя из Галлии, римский император больше туда не возвращался. Возможно, его внимание отвлекло как восстание Авреола, так и новое вторжение готов на Дунае. Остается вопрос, почему за пять лет Галлиен не пытался ничего предпринимать в отношении Постума, или же пытался, но сведения об этом до нас не дошли. Не ясно, смирился ли Галлиен с существованием Галльской империи. Анонимный автор утверждает, что личная встреча римского императора и Постума все-таки состоялась. Постум заявил Галлиену: "Эти погубленные тобой провинции я, поставленный во главе их, чтобы оберегать, спас. Галлы избрали меня императором, и я довольствуюсь тем, чтобы управлять добровольно избравшими меня. И насколько хватит разума и сил, я помогу им своим советом и своим войском"24.
      Внутренняя политика Постума становится более активной в 265-266 годах. К этому времени он укрепил свое положение, одержав значительные победы над германцами и упрочив рейнскую границу. При Постуме значительно интенсивнее стала работа на рудниках, развиваются оружейное, кожевенное, стекольное, керамическое и текстильное производства, а также наиболее древние отрасли - металлургия и гончарная. Образование зимой в 258/259 гг. Галльской империи, в результате которого Галлия, обе Германии, Испания и Британия несколько изолировались от Рима, способствовало тому, чтобы в перечисленных ремеслах возродились старые кельтские черты, возвращались приемы старой техники. Многие века славилась работа кельтов по металлу и камню. Даже испытав на себе греко-римское влияние, их техника была превосходной. В ювелирных украшениях, оружии, орнаментах, гончарных изделиях и изваяниях из камня кельты подчас многое заимствовали у скифов и греков, умело применяли собственную технологию и обнаруживали своеобразный художественный вкус. В процессе романизации Галлии кельтская культура испытывала влияние, а порой и давление римской, постепенно растворяясь и отходя на задний план. Однако во 2-й половине III в. произведения гончаров несли отчетливые черты кельтского искусства, особенно в изделиях с рельефными украшениями25. Заметно усовершенствовалась техника изготовления черных или темно-серых глиняных изделий. Особенно часто встречаются характерный кельтский орнамент, отдельные декоративные элементы, характерные для кельтского искусства доримской эпохи. Вновь распространяются геометрические или символические фигуры (звезды или кресты), подчас проявлялись особенности, присущие определенным районам Галлии или кельтским племенам. Традиционные кельтские мотивы прослеживались во всем26.
      В политике Постума особое место занимала оборонительная система. В первую очередь он обратил внимание на рейнский лимес, нуждавшийся в хорошей связи между отдельными участками. Жизненно важной считалась дорога Майнц-Страсбург, полностью реконструированная в 260-262 годах вместе со всеми ее ответвлениями. Был доведен до конца проект Галлиена по укреплению дорог, ведущих к Рейну. По-видимому, данный проект Постум начал воплощать в жизнь, будучи еще наместником. Его администрация занималась также реставрацией и строительством сети аквитано-испанских дорог.
      Большое внимание уделялось строительству городов, имеющих стратегическое значение, укреплялась их оборона. Вновь восстанавливались крупные городские центры и мелкие поселения. Об этом свидетельствуют сообщения античных авторов, подтвержденные археологическими данными27. Основная работа была проведена в первые годы правления Постума. Так, в 260 - 261 гг. были восстановлены крепости вдоль Рейна: Майнц, Иргенозен, Забери (античн. Tabernae), Андернах (античн. Antunnacum) и др. Дополнительные оборонительные сооружения и стены, как и в Британии, были возведены на севере, западе и юге Галлии, в Белгике - вдоль морского побережья и в центре (Верманд, Тур, Орлеан, Ле Ман, Вьенна, Ним, Трир и др.). Особое внимание уделялось лагерям и местам дислокации военных сил, перевалам через Альпы, базам флота и портам (Бордо, Лион, Булонь-Сюр-Мер, Уденбург), а также связи. По тревоге воинское подразделение должно было быстро реагировать на вторжение врагов, немедленно передислоцироваться либо к лимесу, либо в центр региона. О вторжении противника сразу же извещались отряды, контролирующие данную территорию. Поясы крепостей размещались на таких стратегически важных участках, как, например, столица Августа Треверов. Взаимосвязанная система обороны охватывала всю империю.
      Нападения германских племен на рейнскую границу практически прекратились. Крупные победы над германцами были одержаны в 260/261 и 262/263 годы. О других сражениях точные сведения отсутствуют. Однако Постум не успел закончить строительство системы защитных сооружений. Оставались широкие пробелы в Эльзасе и Швейцарии, которыми варвары воспользовались после смерти Постума для новых вторжений на территорию Галлии.
      Определенная экономическая стабильность была достигнута благодаря финансовой политике Постума, чеканившего свою монету в монетных дворах Галлии - в Лугдуне (совр. Лион), Колонии-Агриппине, Августе Треверов, Медиолане, а также в Британии и Испании. Монеты Постума по сравнению с монетами его преемников и Галлиена были полновеснее и лучше по качеству металла. Порча монеты не допускалась. Эмиссии стали регулярными, а вес монет стабильным. Регулярно выпускались крупные бронзовые монеты. Монеты галльских императоров обнаруживаются вдоль всей рейнской границы, они были распространены и в Римской империи, подобно тому, как римские монеты были в ходу в Галльском государстве28.
      В последние годы почти десятилетнего правления Постума обстановка в его державе и на границах обострилась. В 268 г. пираты совершали крупные грабительские рейды против прибрежных городов, расположенных вдоль рек. Подробности этого восстановить трудно из-за крайне дробного археологического материала и отсутствия свидетельств в источниках. Известно, однако, что обострилась обстановка на Рейне. Постум перевел сюда часть флота, оставив Булонь-Сюр-Мер (Дуврский пролив) без защиты. Варвары смогли свободно проникать в долины рек Соммы, Сены, Бреля и безнаказанно уходить, разграбив и разгромив прилегающие поселения. Известие о смерти Галлиена застало Постума тогда, когда он, одолев пиратов, пытался сдержать варваров на рейнской границе. В Милан направлялся Клавдий. Постум ничем не мог помочь Авреолу, переброска войск могла ослабить рейнский лимес, чем бы незамедлительно воспользовались варвары. Возможно, некоторая военная помощь все же была оказана. Во всяком случае, летом 268 г. Постум был на вершине своей славы и могущества.
      В 269 г. подвластные регионы готовились пышно отметить десятилетие его правления. В это время командующий укрепленным городом Могонтиак (совр. Майнц) Леллиан поднял мятеж. Войска Постума немедленно осадили город, гарнизон добровольно капитулировал, а Леллиан с незначительной частью войск бежал. В погоню был отправлен Викторин, который настиг и убил Леллиана, так и не нашедшего нигде поддержки. После бегства Леллиана решалась и судьба Могонтиака. Воины требовали, чтобы Постум отдал мятежный город на разграбление. Галльский император решительно отказал, за что поплатился жизнью29. Так в 269 г. окончилось правление и жизнь первого императора Галльской империи, который, по словам одного из историков, "недооценил силу дурных привычек, принятых в век соперничества, предательств, узурпаций и убийств"30.
      Внутренняя и внешняя политика первого галльского императора была достаточно успешной. Главную ставку Постум сделал на экспорт производимой в Галлии продукции, которая вывозилась в Испанию, Рим да и в Центральную Европу. Постум, видимо, пытался наладить отношения, в том числе и торговые, с восточными узурпаторами, в частности, с узурпатором сирийцем Квиетом, монета которого была найдена на территории Галлии. Постум способствовал развитию ряда регионов, изолировав их от Рима.. Укрепив обороноспособность лимеса и региона в целом, он обеспечил на ряд лет безопасность Галльской империи и Риму. На землю Галлии, Испании и Британии пришли относительная стабильность и мир31.
      Относительно Галльской империи в современной исторической науке применяется также термин "кельтское возрождение", предложенный немецким исследователем А. Альфельди, которого поддержал английский ученый Р. Макмален. Была выдвинута теория, что в период Галльской империи кельтская культура, стряхнув с себя оковы римского владычества, воспряла духом и стала жить собственной жизнью, развиваться так, как и должна была бы без вмешательства римской культуры. А. Гренье так же убедительно доказывает на археологическом материале, что кельтская культура сохранялась у сельского, менее чем знать романизированного населения32. Особенно ярко кельтские традиции проявлялись в обычаях, религии, языке и искусстве.
      Южная Галлия в своем восприятии римской культуры резко отличалась от западной и северо-западной Галлии, менее романизированных и поэтому сохранявших старые традиции. Для того, "чтобы понять кельтский ренессанс, необходимо осознать, что кельтские регионы Британии, Франции, Испании и дунайских земель долгое время составляли единое целое с регионами другой культуры в результате объединения их под властью Рима"33. Однако романизация оказала достаточно сильное влияние. Кроме того, именно Рим способствовал возрождению торговых путей, а соответственно, и культурному взаимообмену между Западом и Востоком. В этом котле культур и традиций и продолжала существовать кельтская культура. Культура Галлии имеет много общих черт с рейнским и дунайским регионами, не говоря уже о римском влиянии.
      Галльские императоры не делали особый акцент на кельтской культуре и старых традициях. Характерно, что на милевых камнях Постума встречается римское milia passuum, а не кельтское leuga, однако изображения Постума на монетах имели характерные кельтские черты. Прославления кельтских богов в Галльской империи можно обнаружить как в посвятительных надписях этого периода, так и на монетах галльского императора. Самое же главное заключается в том, что Постум был единственным истинным императором из всех "императоров" этого бурного периода. Все последующие императоры Галльской империи считались его наследниками, хотя и не имели такой безоговорочной поддержки со стороны кельтов, как Постум.
      "Кельтское возрождение" выявило важный факт: кельтская культура уже не могла избавиться от римских наслоений, поскольку "возрождение" это началось слишком поздно. Греко-римская цивилизация уже утвердилась.
      Примечания
      1. BARTON I. M. Postumus and Carausius: the Idea of Nationalism? - Proceedings of the Classical Association. 1955. Vol. 52, p. 17 - 18; HEPOHOBA В. Д. Социально-политическое и экономическое развитие ранней Римской империи. - История Древнего Мира: Упадок древних обществ. М. 1983, с. 55.
      2. BOUVIER-AJAM M. Les Empereurs Gaulois. P. 1984, p. 161.
      3. Scriptores Historiae Augustae (SHA). Tyr. trig. 3.1; 4.
      4. Aur. Vict. De Caes. 33; SHA. Tyr. trig. 3.9; 3.7; Aurb. 8,2; 8,4; Eutr. IX.9.1; Zonaras. 12,24; Zosim, I. 38,2.
      5. SHA. Tyr. trig. 3.1; Zonaras, 12. 24.
      6. SHA. Tyr. trig. 9.2.
      7. KONIG 1. Die gallischen usurpatorcn von Postumus bis Tetricus. Munchen. 1981, s. 53.
      8. Так, на Востоке контролировали префекты претория - Successianus и Ballista, на Западе - Silvanus Volusianus. HOWE L.L. The Pretorian Prefect from Commodus to Diocletian (A.D. 180 - 305). Chicago. 1942, p. 58.
      9. В строительном растворе стен и ворот Колонии-Агриппины были обнаружены монеты цезаря Салонина, датируемые 257 - 258 гг. См.: GANSBEKE Van P. La mise en etat de la defense de la Gaulc au milieu du III-e siecle apres J.C. - Latomus, 1955, N 14, p. 405.
      10. DRINKWATER J.F. The Gallic Empire: Separatism and Continuity in the North- West Provinces of the Roman Empire A.D. 260 - 274. Stuttgart. 1987, p. 25.
      11. Aur. Vict. De Caes.33; Zonaras. 12, 24; Zosim. I, 38.
      12. SHA. Gall. Duo. 4.3, 16; 17.1; Tyr. trig. 3.3; Aur. Vict. Epitome. 34; Zonaras, 12.24; Zosim, I. 38.
      13. SHA. Tyr. trig. 3,2; Zosim, I. 38; Zonaras, 12.24; Pob. Silv., 45.
      14. DRINKWATER J.F. Op. cit., p. 143; BOUVIER-AJAM M. Op cit., p. 162; KONIG I. Op. cit., S. 56.
      15. BAKKER L. Raetien unter Postumus: das siegesdenkmal einer Jathungeuschlacht im Jahre 260 n. Chr. aus Augsburgs. - Germania, 1993, N 71 (2), S. 370; KONIG I. Die Postumus - Inschrift aus Augsburg. - Historia, 1997, N 3, S. 342; Eutr. 9.9; Aur. Vict. De Caes. 33.7; SHA. Gall. Duo. 4.3, Tyr. trig. 3.2; Oros. 7.22.
      16. SHA. Gall. Duo. 4.3 - 5; Tyr. trig. 3.4; 4.2; Aur. Vict. De Caes. 33.7; Zosim. I. 38; Zonaras. 12.24. Постуму среди прочих присягнули легионы (или их части), дислоцирующиеся в Дакии, Мезии, Финикии, а также перемещенные из Египта и Палестины в Северную Италию.
      17. На этих территориях находят монеты Постума и его преемников, а также монетные мастерские, чеканившие монеты для нужд Галльской империи. SCHULZKI H. -J. Die Antoninianpragung der Gallischen Kaiser von Postumus bis Tetricus. - Typenkatalogder regularen und nach gepgragten Munzen. Bonn. 1996, S. 9 - 11, 26 - 29; Tresors monetaires. 1992. Vol. 13: recherches sur le monnayage de Postum. P. 1992, p. 45 - 53; REECE R. Coins as Minted and Coins Found. - Acta Numismatica. Societat Catalona d'Estudis Numismatics, 1992, N 21 - 22 - 23, p. 57 - 62.
      18. SHA. Gall. Duo. 4. 6; 7.1; Tyr. trig. 9.2; 9.3.
      19. SHA. Gall. Duo. 7; Tyr. trig. 6. 1.
      20. Petr. Patr. 163; Anonym, 6. - Fragmentae Historicum Graecoricorum (FHG), IV, p. 192 - 193.
      21. SHA. Gall. Duo. 4.6, 7.1; Tyr. trig. 9.3 - 4; Aur. Vict. De Caes. 33, 17, 22; Epitome. 34, 2; Zosim. 1, 44; Zonaras. 12. 26; Joh. Ant. Fr. 153. - FHG. IV, p. 599.
      22. WEDER M. Der "Bachofensche Munzschaft" (August, 1884): mit einem Exkurs uber die unter Aureolus in Mailand gepragten Postumus munzen. - Jahresberichte aus August und Kaiseraugust. Archaol. Basel-Landschaft, 1990, N 11, S. 53 - 72; ALFOLDI A. Die Besicgung eines Gegenkaisers im Jahre 263. - Zeitschrift fur Numisnatik, 1930, N 40, S. 1 - 15; ejusd. The Numbering of the Victories of the Emperor Gallienus and the Loyalty of His Legions. - The Numismatic Chronicle (NC). Ser. 5, 1929, 9, p. 260 - 262; KONIG I. Die gallischen, S. 127, 131; CHRISTOL M. Le tresor de Turin, la derniere emission de Gallien a Milan et la revolte d'Aureolus. - Bulletin de la Societe francaise de numismatique, 1972, N 27, p. 205 - 207.
      23. SHA. Gall. Duo. 14.6 - 8.
      24. Anonym, 6. - FHG, IV, p. 191.
      25. HATT J.J. Apercus sur l'evolution de la ceramique commune gallo-romaine. - Revue d'etudes archeologique, 1949, N 51, p. 110 - 114 ; MACMULLEN R. The Celtic Renaissance. - Historia, 1965, N 1, p. 94; БЕЛОВА Н. Н. К истории гончарного ремесла в римской Галлии I -III веков (Обзор керамических центров). - Античная древность и средние века. Вып. 5. Свердловск. 1966, с. 11; KING A. The Decline of Samian Ware Manufacture in the North-West Provinces: Problems of Chronology and Interpretation In: The Roman West in the Third Century: Two Parts. 1981, British Araelogical Reports. 1981, N 4 (pt. 4), p. 56).
      26. Le ROUX F. Contribution a une definition de Part celtique. - Ogam, 1955, N 7, p. 200 - 202; HATT J.J. Op. cit., p. 113 - 114; MACMULLEN R. Op. cit., p. 95; KING A. Op. cit., p. 56.
      27. SHA. Tyr. trig. V. 4.
      28. AUBIN G. La circulation monetaire en Gaule a la fin du regne de Postume. - Statistique et Numismatique. 1981, N 5, p. 339 - 358; REECE R. Roman Coinage in Britain and the Western Empire. - Britannia, 1973, N 4, p. 227 - 251; ejusd. Roman Coinage in Northern Italy. - NC,
      1971, Vol. XI, p. 167 - 179; ejusd. Roman Coins in Northern France and the Rhine Valley. - NC,
      1972, Vol. XII, p. 162 - 165. LAFAURIE J. L'Empire Gaulois apport de la numismatique. - Aufstieg Niedergang der Romischen Welt, N 2/2, p. 855 - 860.
      29. Eutr. 9. 9. 1; SHA. Tyr. trig. 3. 7; 5. 4; Aur. Vict. 33. 7 - 8.
      30. BOUVIER-AJAM M. Op. cit., p. 168 - 169.
      31. Испания после смерти Постума перешла под власть римского императора Клавдия (см. ЦИРКИН Ю. Б. Древняя Испания, М. 2000, с. 267). Реция, по всей видимости, еще какое-то время оставалась в составе Галльской империи, но в дальнейшем вышла из ее состава. Галлия и Британия после ликвидации Галльской империи выдвинули своих императоров. KACZANOWICZ W. Usurpacja Karauzjusza j Allektusa w Britanii i Gallii u schylku III w.n.e. Katowice. 1985.
      32. GRENIER A. Les Gaulois. P. 1945, p. 414 - 416.
      33. ALFOLDY A. Rhein und Donau in der Romerzeit. - Jahresbcricht pro Vindonissa. 1948, N 49, S. 15 - 16; MACMULLEN R. Op. cit., p. 102 - 103.
    • Чиняков М. К. Мятеж в Ля-Куртин
      By Saygo
      Чиняков М. К. Мятеж в Ля-Куртин // Вопросы истории. - 2004. - № 3. - С. 57-73.
      События первой мировой войны до недавнего времени исследовались отечественными историками как предтеча Октябрьской революции. Героизм русских солдат, сражавшихся на Восточноевропейском фронте, оказался если не полностью забытым, то, по крайней мере, неблагодарной темой. Практически неизвестными оставались и остаются до сих пор страницы первой мировой войны, касающиеся участия русских войск в борьбе против Германии, Австро-Венгрии и их союзников за пределами России.
      В связи с тяжелым положением на Западноевропейском театре военных действий, в конце 1915 г. Франция обратилась с просьбой к России выделить войска для оказания помощи в борьбе против общего врага - держав Центрального союза. В силу специальных соглашений, заключенных между французским и российским правительствами, в марте-октябре 1916 г.1 Николай II направил во Францию и Грецию (Салоники) первоначально одну, а затем дополнительно три Особые пехотные бригады (после войны они стали известными под названием Русского экспедиционного корпуса); всего - свыше 40 тыс. солдат и офицеров. 1-я и 3-я Особые бригады (с мая 1917 г. - 1-я Особая пехотная дивизия) были отправлены на Западноевропейский фронт, 2-я и 4-я (с мая-июня 1917 г. - 2-я пехотная дивизия) - на Салоникский.
      Русские войска участвовали во многих сражениях и боях на французском фронте и заслужили множество положительных отзывов и наград как коллективных, так и индивидуальных. Так, в течение июня-сентября 1916 г. из нижних чинов 1-го Особого полка были награждены (указаны самые приблизительные подсчеты): Георгиевскими крестами 4-й степени - 2, Георгиевскими медалями "За храбрость" 4-й степени - 9, французским Военным крестом - 3 человека. Но больше всего наград получили солдаты 2-го Особого полка: Георгиевскими крестами 4-й степени - 38, Георгиевской медалью "За храбрость" 4-й степени - 82, Военным крестом - 66 человек2. В сентябре 1916 г. 3-му батальону 2-го полка от командующего IV французской армии генерала А. Ж. Гуро был пожалован Военный крест с пальмой3. В соответствии с приказом от 24 апреля 1917 г. командующий V французской армии генерал Мазель за мужество и самопожертвование пожаловал также на знамена 1-го и 2-го Особых полков 1-й Особой бригады Военный крест с пальмами4.
      Разложение царской армии в 1917 г., в полной мере проявившееся в России, не обошло и русские войска во Франции, хотя падение дисциплины и боевого духа происходило не только среди русских частей. Волна антивоенных настроений на фронте захлестнула как войска Антанты, так и войска германского блока. Провалившееся наступление на Западном фронте Ж.-Р. Нивеля, главнокомандующего французскими армиями, весной 1917 г. только обострило и до того сложное положение на передовой и в тылу всех воюющих стран.
      Особенно остро негативные процессы отразились на русских войсках, оторванных от своей страны. Их моральное состояние, все чаще и чаще возникающие вопросы о смысле войны, постоянно нарастающие пацифистские настроения, - все это не могло не сказаться на боеспособности Особых бригад. Офицерский корпус также не стал примером дисциплины и порядка. Очень редкие офицеры могли похвастаться порядком в подразделении, да и то хватало случаев, когда и в "примерных" ротах возникало неповиновение, превращающееся в анархию. Причем офицеры сами растерялись - как свидетельствует один из очевидцев драмы, чем старше по званию был офицер, тем заметнее была растерянность. Так, командир 1-го Особого полка полковник А. Н. Сперанский откровенно признавался, что в марте 1917 г. с брожением в своей части и оставлением солдатами боевых позиций для митингов в тылу он боролся... "путем убеждений", никаких наказаний не накладывал, поскольку "виновных обнаруживать было трудно"5.
      Дисциплина разваливалась. Достаточно сослаться на два приказа, где говорится о наказаниях за пьянство. В первом, N 13 от 24 января 1917 г. по 3-й Особой бригаде, некий нижний чин, напившийся "до нетрезвого состояния", подлежал аресту на 20 суток. Во втором приказе по той же бригаде, N 42 от 21 февраля 1917 г. (то есть спустя месяц), за один день патруль задержал в общей сложности 13 (!) пьяных военнослужащих, двое из которых были задержаны лично командиром бригады генералом В. В. Марушевским. В итоге наказанию были подвергнуты только четверо, на которых налагалось строжайшее взыскание; под арест попали четверо командиров рот, в которых служили "напившиеся до бесчувствия". "С прочих нижних чинов не взыскиваю, так как целиком возлагаю всю вину и ответственность за них, в данном случае, на их непосредственных начальников"6. Подобные и другие случаи нарушения дисциплины (например, случаи хищения государственного и частного имущества) присутствуют во многих приказах весны 1917 года.
      В то время как в феврале-марте 1917 г. в России происходили важные события, во Франции офицеры и солдаты об этом ничего не знали или получали сведения в виде слухов. Так, генерал Ф. Ф. Палицын, военный представитель Верховного командования при Главной квартире французских армий, просит Петроград подтвердить информацию об отречении Николая II, но ответа не получает. В результате об отречении императора и его брата русские военнослужащие узнали из французских источников. Так, в приказе по 3-й Особой бригаде N 70 от 23 марта 1917 г. текст отречения Николая II от престола приводился в переводе с французского7. Солдаты пытались восполнить информационный пробел, черпая сведения частично из русских газет (издававшихся в Париже и крайне тенденциозных), частично от революционно настроенных эмигрантов. Эти сведения оказывались в большинстве весьма отрывочными и, скорее всего, порождали новые вопросы, чем разрешали старые.
      Большие потери русских войск во время провалившегося наступления Нивеля послужили последней каплей, переполнившей чашу терпения солдат. С этого времени начинается полный крах боеспособности русского военного контингента во Франции. Русские солдаты настойчиво требуют прекращения их участия в войне на французском фронте и немедленной отправки в Россию. Однако вместо попыток разрешения внутренних проблем в Особых дивизиях, из Петрограда приходит приказ от военного министра А. И. Гучкова о продолжении войны: "только победа даст нам возможность бодро смотреть на грядущее..."8. А время было очень тревожным; русское командование Особыми войсками во Франции находилось в полной растерянности, не говоря уже о рядовых офицерах. Мало того, что Особая дивизия потеряла боеспособность, так еще и отношение к русским со стороны французов изменилось в худшую сторону.
      В сознании подавляющего большинства как французского населения, так и французских солдат, русские становятся символом сепаратистов, не желающих сражаться с врагом. Известия о братании русских и немцев на восточном театре войны не могли способствовать оздоровлению обстановки. Доходило до того, что французы называли русских солдат "бошами" (презрительное название немцев), во французской прессе все чаще появляются антирусские статьи.
      Но могли ли французы относиться по-другому к русским солдатам, когда последние давали повод, чтобы вызывать к себе неприязнь? С марта в русских войсках стали возникать солдатские комитеты, в госпиталях (где они тоже были созданы), русские солдаты отказывались от работ, которые должны были выполнять наравне с французами (уборка помещений, кухонные наряды), заявляя, что теперь они подчиняются собственным организациям. При этом происходили нарушения дисциплины со стороны русских солдат - они могли курить в палатах, самовольно покидать место лечения и пр.
      После весенних боевых действий русские бригады отвели в тыл, под Нефшато, где началось полное разложение войск. В Особые бригады хлынули нескончаемым потоком агитаторы с антивоенными и пацифистскими взглядами. Даже Временное правительство способствовало проникновению антивоенных и большевистских идей в солдатскую массу. Оно "...предписывало из Петрограда не препятствовать доступу к русским войскам всех лекторов "на политические темы", если таковые пожелают во Франции изложить свои мысли молодым солдатам-гражданам"9. Среди агитаторов, конечно, были и большевики, но их число установить весьма сложно. К тому же ни солдаты, ни офицеры совершенно не разбирались во взглядах большевиков, меньшевиков, эсеров или кадетов. Но дело не в этом. Главное состояло в том, что эмигранты всех мастей, живущие во Франции, старались прежде всего "распропагандировать" солдат, желая не столько сделать из них своих адептов, сколько вбить клин в отношения между рядовым составом Особых бригад и командованием.
      Первый серьезный факт неповиновения в 1-й Особой дивизии произошел 1 мая 1917 года. В этот день должен был состояться митинг, на который было приказано явиться без оружия, но по призыву солдатского комитета 1-го Особого полка некоторые роты прибыли с винтовками в руках. 3-я Особая бригада, напротив, приказ выполнила. Подобные события в мае стали все чаще повторяться. Так, значительное число солдат 1-й бригады под воздействием комитета 1-го Особого полка отказались принять участие в занятиях для подготовки выступления на фронт10. Отсутствие наказаний за массовое неповиновение вдохновило его организаторов.
      Ситуация сложилась весьма непростая. В главной французской штаб-квартире "русский вопрос" старались вообще не замечать, надеясь на то, что все образуется "само по себе". Иллюзии развеял командующий Восточной группой армий генерал Н. Э. Кастельно, лично посетивший 4 июня Особые бригады в лагере под Нефшато и убедившийся, что, во- первых, русские офицеры потеряли контроль над подчиненными; во-вторых, войска утратили дисциплину и, как результат, их необходимо отправить в Россию. Этого мнения придерживался и преемник Палицына генерал М. И. Занкевич.
      В лагере Ля Куртин. Старые открытки.
      Для дальнейшего разрешения проблемы с русским военным контингентом 1-ю Особую дивизию решили временно разместить в одном из внутренних военных лагерей во Франции - в Ля-Куртине (департамент Крез), где до прибытия русских войск содержались германские военнопленные. Именно в Куртине в июне-июле расположилась русская дивизия, прибывшая из лагеря под Нефшато - 135 офицеров и 16187 солдат11. Отныне она выводилась из состава действующей армии и передавалась в подчинение тылового управления командующего XII военным округом генерала Л. Комби, назначившего военным комендантом лагеря подполковника французской службы Фарина. Для наблюдения за русскими войсками генерал разместил около лагеря два полка. Однако спасти дивизию уже было почти невозможно. Она постепенно превращалась в самоуправляемую вольницу со своими законами и обычаями. Препровождая русских солдат в тыл, французское командование обрекало их на бездеятельность и анархию, которая охватила 1-ю Особую дивизию, и прежде всего 1-й Особый полк; но иначе поступить французские генералы не могли (они даже ничего не сделали для того, чтобы разоружить русских солдат - после ликвидации мятежа французы вывезли из Куртина шесть вагонов с оружием!). Вместо военного командования власть в полках захватывали солдатские комитеты. Комитет 1-го полка возглавил Ян Янович Балтайс (Болтайс или Балтайтис), уроженец Добленского уезда Курляндской губ., секретарем стал Михаил Иванович Волков, уроженец Волоколамского уезда Московской губернии.
      По некоторым сведениям, 29-летний ефрейтор 8-й роты 1-го полка Балтайс, участник революционных событий 1905 г., еще до Февральской революции подозревался в связях с германскими агентами, и французские военные власти требовали его выдачи, но командир 1-го полка отстоял его. Именно Балтайс, "очень умный, но большевик" сыграл большую роль в мятеже вместе с Волковым. (В действительности принадлежность обоих к большевикам весьма относительна: оба ставили во главу угла скорее чисто пацифистские идеи.) Не случайно французские военные власти оценивали его как самого опасного организатора мятежа, имевшего огромное влияние на солдат12.
      Однако не стоит переоценивать возможности Балтайса. Для того, чтобы иметь влияние на всех солдат (в Куртине находилось около 10 тыс. человек) и установить строгий контроль над претворением в жизнь принятых комитетом решений, требовался мощный централизованный административный аппарат, о создании которого за столь короткий срок говорить не приходится. Поэтому неудивительно, что часть резолюций и постановлений Балтайса и его сподвижников (особенно более или менее умеренного характера) подвергалась искаженной трактовке лицами, имевшими непосредственное влияние на солдатскую массу (назовем их условно агитаторами), то есть служившими вместе с ней и бывшими к ней намного ближе, чем Балтайс, и придерживавшимися идей анархии и полного неподчинения командирам (поддерживал ли он политику агитаторов?).
      Так, когда председатель ротного комитета 1-го Особого полка И. Ф. Ермин прибыл с заседания Отрядного комитета в роту, намереваясь рассказать о том, что происходило там (в частности, о разделении голосов на тех, кто хотел выполнять воинский долг во Франции и на тех, кто требовал немедленной отправки в Россию), агитаторы не дали ему говорить и освистали. Когда 2-я пулеметная рота 1-го Особого полка согласилась предоставить Временному правительству решение их судьбы - в Россию, так в Россию, остаться во Франции, так во Франции, - представитель роты (из агитаторов) заявил полковому совету, что рота проголосовала за немедленную отправку домой. Когда поручик 8-й роты 1-го полка Н. Н. Неклюдов пытался вести среди своих солдат под заглушающими его голос крики и свист агитаторов разъяснительную работу (напомнить солдатам о воинском долге, о необходимости борьбы с немцами), член ротного комитета сказал офицеру: "Напрасно, вы, господин поручик, здесь говорите... нас-то не слушают, а вас то тем более"13.
      Как правило, лица, сеявшие беспорядок в частях 1-й Особой дивизии, не занимали никаких постов. Агитаторов было очень немного, но они занимались чрезвычайно активной деятельностью и умели воздействовать на простых солдат, играя на их желании вернуться домой и на общем состоянии усталости (свойственной войскам по обе стороны фронта). Прежде всего они агитировали за прекращение войны и отправку в Россию, лозунгов о ненависти к "мировой буржуазии" они практически не высказывали. Вопрос о политической принадлежности агитаторов - если она вообще существовала - остается открытым (как и их организация), хотя в данном случае существуют некоторые свидетельства их принадлежности именно к большевикам, а не к каким-либо другим политическим организациям. Солдаты, ушедшие в июле из Куртина, об агитаторах отзываются весьма нелестно: это и солдаты, постоянно отсиживавшиеся в тылу, это и лица, "которые своего имели мало [то есть не обладали интеллектом. - М. Ч.], как люди слабо развиты и действовали больше всего криком", это и бывший вор, которого солдаты как-то раз чуть было не убили за кражу (а теперь беспрекословно его слушались), это и бывший уголовник-фальшивомонетчик и др.14.
      Личность самого Балтайса заслуживает особого внимания. Не вызывает сомнений его разрушительная деятельность, направленная против командования. Все - и русские, и французские очевидцы и современники - сходятся в одном мнении: Балтайс был центральной фигурой в революционных летних событиях 1917 года. Однако был ли он в 1917 г. истинным "ленинцем", истинным большевиком? Действительно ли он имел связи с революционерами в Швейцарии и Париже, о которых не раз говорил? Убедительных подтверждений данной версии пока найти не удалось, за исключением некоторых косвенных данных. Не исключено, что Балтайс придерживался идей большевизма "по-своему", то есть взял из ленинских положений лишь некоторые требований, более понятные ему как солдату - например, требование прекратить войну и заключить мир; соглашался ли он с другими постулатами ленинского учения, тем более неизвестно. О нем можно встретить противоречивые оценки: от отечественных работ недавнего прошлого, где Балтайс изображен мягкими красками, до трудов эмигрантов Русского зарубежья, где Балтайс предстает перед нами в совершенно ином свете.
      В обращении к солдатам по поводу своей отставки Балтайс предстает перед нами несколько в ином ключе, чем можно было предполагать: "Я смотрю на состояние солдата, как на состояние временное. Кончится война и оставшиеся в живых вернутся на родину. Теперь у нас новые условия. Каждый человек лично сам принимает участие в политической, экономической и общественной жизни страны, каждый сам вносит туда свою долю... Вот я и решил, что мы обязаны здесь пока у нас есть время и возможность, научиться чему-нибудь, что после может пригодиться. С этою целью мы учили вас правильно вести собрания, устроили библиотеку, стали издавать "Бюллетень" [в нем публиковались материалы пацифистского характера. - М. Ч.]. Далее разработали план школы грамотности для неграмотных, общеобразовательных курсов для ознакомления интересующихся с важнейшими явлениями в природе и жизни. Наконец учредили комиссию театральную и спортивную, приняли уставы потребительской лавки и ротных касс взаимопомощи. Во все эти учреждения я хотел привлечь вас, товарищи, дабы вы наглядно ознакомились бы с тем, что вас встретит в новой России или что вам самим придется насаждать по деревням. Словом, как при земствах существуют опытные поля, так и эти учреждения будут практическою школою, но не земледелия, а общественности.
      Еще другое значение я придавал всем этим начинаниям. Они заполнили бы ваш досуг, вам не пришлось бы шататься от нечего делать, скучать, и искать развлечения в пьянстве и карточной игре. Напротив они пробудили бы в вас интерес к чему либо более высокому, и чистому.
      Первый раз вы помешали моей работе в начале мая пока я был в Париже. Вы отказались от занятий это обострило наладившиеся между солдатами и офицерами отношения и создало атмосферу, при которой выполнение намеченных мною задач немыслимо.
      Ваше требование тогда было: дайте нам подходящий лагерь и мы займемся [учебными, строевыми, военными и пр. занятиями. - М. Ч.] ... Но вы и в Ля Куртине вновь отказались от занятий. Потребовали отправки в Россию. Я вошел в Исполнительный комитет Отрядного совета, ставший во главе вас, не потому, что согласился с вашей тактикою, а лишь потому, что в нужную минуту своим советом не дать вам окончательно зайти в тупик ... Поставленной... цели мне, следовательно, не удалось исполнить и мое дальнейшее в нем [в комитете. - М. Ч.] пребывание не имеет значения ...
      Ходатайствовать об отправке в Россию мы могли бы и занимаясь... я... настоял, чтобы полковой совет 1-го полка высказался бы за занятия ... Но в ротах нашлись безответственные люди, настроили большинство вас против занятий... Вы, товарищи, не считаетесь никогда с оценкой момента. В начале марта, в разгар революции можно было многое брать захватом. Тогда не было законности... Сейчас положение изменилось. Сейчас такая сила у Временного правительства есть и мы вынуждены с нею считаться. ...что это за сила. В России - Совет солдатских и рабочих депутатов, опирающийся на значительную часть армии, здесь - французы. В России ленинцы также как и вы не учли этого обстоятельства. Правительство их разбило и разбило окончательно [речь идет о подавлении большевистского выступления в июле 1917 г. - М. Ч.]. С нами если мы не переменим тактики, будет тоже ...
      Я не хочу сказать, что именно так будет, но я утверждаю, что такой результат возможен.
      Теперь, я надеюсь, вы поняли, почему я советовал перейти на другую тактику: безусловно подчиниться Временному правительству и на почве строгой законности уже отстаивать свое...
      Еще раз повторяю: может быть все выйдет к лучшему, но вести вас "на авось" я не могу.
      Я слышал, товарищи, голоса возмущения: нас оставляют люди, которым мы верили. Если вы, товарищи, мне так верили, то почему вы вдруг не верите теперь, когда вопрос идет может быть о наших головах.
      Я оставляю вас, товарищи, не из упрямства или не потому что, как говорят, я подкуплен......все вы знаете, у меня вечно пустые карманы.
      Нет, товарищи. Я оставляю вас по следующим двум причинам:
      1) потому, что вы встали со вчерашнего вечера на ложный и опасный путь [выше говорилось об отказе принятия комитетом резолюции о подчинении войск Временному правительству. - М. Ч.] и не послушались человека, который может быть всю душу вложил в ваше дело [Балтайс имеет здесь в виду себя. - М. Ч.], - и
      2) потому, что тревожное положение и забота об отряде в последнее время, а также упорная работа в течение предыдущих 4-х месяцев окончательно подорвали мои силы и без того слабое здоровье..."15.
      Любопытно, что в "Обвинительном акте по делу о беспорядках в частях 1-й Особой пехотной дивизии, имевших место в лагере Ля-Куртин" от 7 ноября 1917 г. (знаменательная дата!), составленным специально прибывшим во Францию военным прокурором Ю. И. Лисовским, нет ни единого слова о добровольном подчинении Балтайса и Волкова приказу генерала Занкевича № 34 от 30 июля 1917 г. (В "Обвинительном акте" нельзя также встретить ни одной строчки о штурме Куртина, за исключением туманных намеков.) Зато прокурор весьма обстоятельно исследует факты революционной деятельности и "антимилитарных высказываний" этих персонажей (но не представив убедительных доказательств связей Балтайса с некоей организацией, контролировавшей его деятельность - при условии, если они существовали). Ознакомившись с "Обвинительным актом", можно констатировать, что при составлении столь серьезного документа Лисовский (в части обвинения Балтайса, Волкова и др.) во многом руководствовался эмоциями, нежели желанием всестороннего анализа прошедших событий. В начале лета 1917 г. обстановка в лагере Куртин продолжала сохраняться тревожной. 5 июля генерал Занкевич докладывал военному министру А. Ф. Керенскому в Петроград: "Части 1-й Особой пехотной дивизии состоявшей в лагере "Ля- Куртин" [так в тексте. - М. Ч.], поддавшись агитации ленинцев 22 июня [по новому стилю - 5 июля. - М. Ч.] отказались вопреки приказа начальника дивизии приступить к занятиям, имевшим целью боевую подготовку дивизии, заявив через свои организации о нежелании сражаться на Французском фронте и требуя немедленной отправки в Россию"16.
      Впрочем, в составе дивизии раздавались голоса некоторых военнослужащих, которые требовали поскорее отправить их на фронт, дабы спасти от бездеятельности и недисциплинированности. Большинство их было среди солдат 1-й, 3-й, 4-й, 9-й, 10-й и 11- й рот 5-го Особого полка. Некоторые офицеры и солдаты, не дожидаясь решения дальнейшей судьбы 1-й Особой дивизии, сами подавали ходатайства о переводе их на службу в иностранные армии на передовую.
      В итоге в 1-й Особой дивизии образовались две большие группы. Их объединяло только одно - требование возвращения в Россию. Но если первая требовала сражаться только в России, вторая выражала согласие принять участие в борьбе и на французском фронте, если прикажет Временное правительство. Первого мнения придерживалась большая часть всех русских солдат 1-й Особой дивизии (преимущественно 1-я Особая бригада). Думается, подлинное желание этих войск сражаться в России вызывает большие сомнения. Один из мятежников так и сказал: "...и в России не пойдем на фронт, потому что я свободный гражданин и если меня убьют, то на какой черт мне свобода"17.
      Трения между обеими бригадами начались почти с первых же дней сосредоточения в Куртине. Необходимо учитывать и разный социальный состав Особых бригад - в 1-й подавляющее большинство составляли рабочие Самары и Москвы (имевшие опыт забастовок и прочих "эксцессов" со времен 1905 - 1906 гг.), во 2-й - крестьяне Уфимской, Казанской, Оренбургской губерний. В июне произошел один неприятный инцидент, обостривший взаимоотношения между бригадами. Солдаты из 1-й Особой бригады избили и арестовали штабс-капитана 5-го Особого полка 3-й Особой бригады В. Н. Разумова. Узнав об этом, солдаты из его 1-й пулеметной роты того же полка приготовились выручать офицера, и даже расчехлили пулеметы. Однако благодаря своевременному вмешательству русского коменданта Куртина подполковника Гринфельда инцидент был ликвидирован.
      Желая впредь не допустить подобных инцидентов, генерал Занкевич решил отделить лояльные ему подразделения от взбунтовавшихся солдат. Поэтому 8 июля часть солдат была отправлена из лагеря в Фельтен, что в 25 км от Куртина: из 5-го и 6-го Особых полков ушло около 3 тыс. чел., из 1-го и 2-го Особых полков - около 1 тыс. чел., в том числе почти все офицеры дивизии (впоследствии общее число фельтенцев возросло). Число ушедших могло быть и больше, но агитаторы, угрожая желающим уйти из лагеря солдатам избиением и смертью, заставляли оставаться многих. Так, когда из одной роты решили уйти 64 человека, их сразу же освистали, силой отобрали винтовки, чуть ли не сняли с них всю одежду вплоть до сапог. В итоге число желающих покинуть лагерь из этой роты снизилось до 23 человек18. Раздел дивизии еще больше укрепил веру "неподчинившихся" в свою силу.
      Судя по французским данным, из 6744 человек 1-й бригады (на 16 июня) в июле вышло из Куртина 1162 человека, из 5840 солдат 2-й бригады (также на 16 июня) подчинились приказу 4714 человек, из двух маршевых батальонов (более 3 тыс. человек), лагерь покинул 351 человек. Таким образом, в Куртине осталась подавляющая часть 1-й Особой дивизии (9 или 12 тыс. человек19), преимущественно все из 1-й Особой бригады, возглавляемой комитетом с Балтайсом и Волковым, избранными только одним полком - 1-м Особым, что являлось незаконным.
      В это время французское правительство вело долгие переговоры с Временным правительством по поводу отправки 1-й Особой дивизии в Россию. Между договаривающимися сторонами возникли разногласия. Временное правительство не желало, чтобы 1-я Особая дивизия прибыла в Россию, так как она непременно оказалась бы еще одним источником напряжения в стране. Поэтому Петроград пытался разрешить проблему другими способами. Так, Временное правительство решило послать 1-ю Особую дивизию на Салоникский фронт, но из-за нежелания французского командования иметь недисциплинированные войска в одном месте, от данного проекта отказались. Не последнюю роль в этом отказе сыграло следующее обстоятельство - не поддавшиеся пропаганде "левых" солдаты и офицеры не желали выезжать в Салоники. К тому же французское правительство не обладало необходимыми транспортными средствами для перевозки 1-й Особой дивизии, а Временное правительство явно не понимало, что могло бы произойти с русскими войсками на Салоникском фронте в случае их объединения.
      Пока Париж и Петроград обменивались телеграммами, генералы Занкевич и командир 1-й Особой пехотной дивизии Н. А. Лохвицкий пытались урегулировать обстановку. Они несколько раз посещали Ля-Куртин, уговаривая солдат сдать оружие и добиться от них повиновения, но безуспешно. Подобным образом обстояли дела у полномочного представителя Временного правительства профессора С. Г. Сватикова, комиссара Временного правительства Е. И. Раппа (при нем находился помощник - прапорщик Н. С. Гумилев, известный поэт) и у Смирнова, начальника делегации от Совета солдатских и рабочих депутатов. Так, солдаты отнеслись к Сватикову с неприязнью, "...смотрели хмуро и недоверчиво, курили, даже стоя в первых рядах"20. Трудно сказать, на что надеялся Сватиков, гражданский человек, призывая к подчинению Временному правительству военнослужащих-фронтовиков.
      28 июля Занкевич получил телеграмму N 3172 от Керенского, где последний писал, что он "...находит необходимым восстановить... порядок самыми решительными мерами, не останавливаясь перед применением вооруженной силы и руководствуясь только что введенным положением о военно-революционных судах с правом применения смертной казни ...приказываю привести к повиновению первую русскую бригаду на французском фронте и ввести в нее железную дисциплину"21. На основании этой телеграммы Занкевич издает приказ-ультиматум № 34 от 30 июля, в котором куртинцам было приказано подчиниться Временному правительству.
      Подчиняясь Занкевичу и приказам Временного правительства, Балтайс, "не желая быть в руках бессознательной массы солдат какою-то игрушкою, не признававшей доводов рассудка, требующего безусловного подчинения Временному правительству и Совету солдатских и рабочих депутатов, во имя интересов Русской революции..."22, с частью солдатского комитета 1-го полка и восемью сотнями солдат покинул Куртин; по прибытии в Фельтен Балтайс, Волков и еще 20 человек были арестованы.
      Следовательно, Балтайс либо не был готов идти до конца, либо не хотел, что лишний раз доказывает необходимость взвешенных оценок его деятельности. Вместе с тем нельзя не заметить, что Балтайс ушел из Куртина не 8 июля, а 30-го. Между этими двумя датами существует примечательное вышеупомянутое событие - Июльский кризис, когда в Петрограде 16 - 18 июля прошли беспорядки с участием воинских частей, после подавления которых В. И. Ленин вместе с Г. Е. Зиновьевым скрылся в знаменитом шалаше на станции Разлив, опасаясь ареста за "государственную измену". Если Балтайс был сторонником Ленина, не увидел ли он в июльских событиях крах своего кумира (то есть проявил "политическую близорукость")? Не зря же он говорит, что в России сегодня есть сила - Совет солдатских и рабочих депутатов, "опирающийся на значительную часть армии". Или, с радостью встретив Февральскую революцию в качестве "великого уравнительного движения" (как с восторгом приветствовали Великую Французскую революцию 1789 г. простые французские унтер-офицеры и солдаты, путь которым по служебной лестнице наверх был закрыт), Балтайс просто решил, что революция завершилась, и скоро все вернется на круги своя?
      Несмотря на нежелание выполнять приказы "царских палачей", куртинцы во главе с временным председателем отрядного солдатского совета Куртина П. Кидяевым и членом Совета солдатских депутатов лагеря Ля-Куртин (переименованного из Куртинского отрядного комитета) А. П. Глобой решились выйти из лагеря к месту предполагаемой встречи между куртинцами и фельтенцами, предприняв меры безопасности, которые не оказались лишними. После ухода подавляющей части куртинцев к Куртину подошли фельтенцы и попытались захватить лагерь, но оставленные в лагере солдаты помешали нападавшим. После встречи Лохвицкого и Занкевича с куртинцами последние отказались выполнять приказ о подчинении Временному правительству - командование явно не владело ситуацией. К счастью, пока все обошлось без кровопролития, хотя куртинцев встретили вооруженные фельтенцы при поддержке пулеметов, несмотря на первоначальную договоренность о том, что обе стороны придут на встречу без оружия. Из сохранившихся свидетельств до сих пор не совсем ясно, как в действительности проходила эта встреча и как сторонам удалось избежать кровопролития (хотя куртинцы оставили винтовки в лагере, многие пришли с пистолетами и гранатами в карманах).
      Первым (и последним) главой только что образованного Совета стал 24-летний младший унтер-офицер Афанасий Петрович Глоба, уроженец Екатеринбургской губернии, служивший в 1-й Особой бригаде с момента ее образования в 1916 г., и ранее не упоминавшийся в рапортах французского и русского военного командования (по непонятной причине Лисовский ни разу не упоминает о нем в "Обвинительном акте"). Теперь о нем говорили как о "большевистском лидере", "баптисте и фанатике". После ухода Балтайса он стал общепризнанным лидером.
      Как и все куртинцы, он не хотел сражаться на французском фронте и ратовал за отправку домой. Как и многие солдаты Особых бригад, Глоба не имел четко выраженных политических пристрастий. По некоторым данным он был близок к анархистам. После окончания первой мировой войны он обратился к французским властям с прошением отпустить его в Россию, а "...лучше всего украинскому правительству (но не большевистскому), ибо я украинец"23.
      Как отмечает военный прокурор, прибывший расследовать дело о мятеже в Куртине, Лисовский, "...Занкевич терялся все больше и больше, не зная с кем посоветоваться и на кого опереться". Не мог он опереться и на фельтенцев, в рядах которых удалось навести лишь относительный порядок. Обстановка требовала срочного решения во избежание вооруженного столкновения как между русскими солдатами, так и между русскими и французами. Когда Занкевич и Лохвицкий получили новый приказ Верховного главнокомандующего Русской армии генерала Л. Г. Корнилова с требованием навести порядок в Куртине железной рукой, Занкевич отправил в Ставку мрачный ответ: "Для подавления выступления [мятежа. - М. Ч.] не имею ни русских, ни французских войск"24.
      В то время, когда во Франции остро стоял вопрос о пребывании Особой дивизии, в Петрограде, в Совете солдатских и рабочих депутатов вопрос о пребывании русских войск за границей даже не поднимался. Сватиков был прав, называя Особые дивизии "забытыми русскими войсками"25.
      Постоянные увещевания солдат, покрытых, как говорилось в одном из рапортов, "плесенью анархии", убеждали куртинцев в том, что с ними никто ничего не сможет сделать, и все будет, как они захотят. Например, второй ультиматум от 4 августа генерала Занкевича, призывавшего немедленно подчиниться Временному правительству под страхом смерти, мятежниками не был выполнен, а бездействие командования и в этом случае дало куртинцам лишний повод еще больше уверовать в собственную безнаказанность. Русское командование 1-й Особой дивизии пребывало в растерянности, не зная как обращаться с куртинцами, пытаясь заигрывать с ними, но не решаясь действовать уверенно и решительно. Фельтенцы, в свою очередь, требовали, чтобы их начальство прекратило "миндальничать" с "негодяями-куртинцами".
      Положение в лагере Ля-Куртин освещалось в советской историографии весьма тенденциозно, впрочем, как и в эмигрантских изданиях за рубежом. Приведем лишь два отрывка из работ П. Ф. Карева и В. А. Васильева: "Как только начались занятия, сразу же прекратились всякие неполадки. Караулы стали добросовестно относится к своим обязанностям, часовые на постах не спали, как раньше... Прекратились хищения военного имущества, пьянство, нелады с местным населением". "Разнузданная, распропагандированная толпа в солдатских шинелях, потерявшая человеческий облик, с озлобленными, озверелыми лицами бушует, пьянствует и безобразничает в военном лагере Ля-Куртин. Жители соседних сел по вечерам запираются на запоры"26.
      Судя по архивным данным, дисциплина все-таки существовала, хотя и не в полной мере, поддерживаемая Отрядным комитетом лагеря. Жалоб от населения на куртинцев первое время вообще не поступало. Даже наоборот, в частях 3-й Особой бригады, считавшейся более дисциплинированной, чем 1-я, происходили случаи некоторых "обыденных эксцессов" с местным населением (хотя вопрос о внутреннем распорядке и жизни куртинцев после раскола 1-й Особой дивизии требует еще дополнительных изысканий). Но через две-три недели внутреннее положение в Куртине изменяется только в худшую сторону (особенно после "отставки" Балтайса), и русское командование начинает активно готовиться к ликвидации мятежа. Занкевич предпринимает ряд мер. В частности, с 20 июля начинает работу следственная комиссия во главе с подполковником 2-го Особого полка Ждановым, которой надлежало выявить зачинщиков мятежа и предать их суду. Уже к 10 августа комиссия составила обвинительный акт по делу о волнениях среди солдат 1-й Особой пехотной дивизии. Аресту подлежало 177 человек, но все они находились в Куртине.
      В начале августа Занкевич запретил выплату жалованья куртинцам и сократил их пайки, поскольку мятежники до сих пор получали продовольствие в полном объеме - русское командование предполагало, что солдаты вскоре сами успокоятся, и продолжало принимать куртинцев за солдат, а не за мятежников. Только убедившись в невозможности "естественного" хода событий, Занкевич решил прибегнуть к "тактике голода". В частности, с 14 августа было приказано выдавать 300 г хлеба ежесуточно (вместо 750 г), 75 г мяса (вместо 400 г); лишились фуража и 3 тыс. лошадей, а с 21 августа отпуск продуктов питания уменьшился еще на 30%. Но полный голод лагерю не грозил. В Куртине, по официальным данным, имелся значительный запас консервов, 30 - 100 тыс. тонн картофеля и, конечно, лошади.
      Наконец, Занкевич решился на применение военной силы. Желая навести порядок в дивизии, он заручился помощью французского правительства, которое согласилось на применение своих войск, но только после "констатированного неуспеха" русских войск. В итоге войска генерала Комби окончательно изолировали 1-ю Особую дивизию в Ля-Куртине, а 10 - 12 августа лояльные войска 3-й Особой бригады перевезли солдат этой дивизии из Фельтена в 15 эшелонах вглубь страны, в лагерь Курно (около Бордо), подальше от вредного влияния куртинцев и от "всеразрушающей анархии".
      Лагерь Курно.
      Однако применять французские части против куртинцев никто не хотел: ни французские, ни русские генералы. Желающих среди курновцев участвовать в подавлении мятежа куртинцев не хватало, но тут Занкевичу повезло: 3 августа в Брест из России, для дальнейшего отбытия через Францию в Салоники, прибыли "благонадежные" войска 2-й Особой артиллерийской бригады во главе с генерал-майором М. А. Беляевым. Прежде чем согласиться на участие в подавлении мятежа куртинцев, артиллерийская бригада послала в лагерь "депутацию". Быстро убедившись в полной бесполезности переговоров, артиллеристы договорились сформировать артиллерийское подразделение и по собственной инициативе сформировали пехотный батальон для помощи курновцам при наведении порядка в Куртине.
      В итоге Занкевичу удалось сформировать пять пехотных батальонов приблизительно по 500 человек, две пулеметные роты с 48 пулеметами и шестью 58-мм, 120-мм и 240-мм орудиями (всего - 6 тыс. человек). Два батальона восточного сектора (полковник Г. С. Готуа) получили оригинальное название "батальоны смерти", остальные три батальона - "батальоны чести". Чтобы отличить своих от мятежников, на левый рукав курновцы-артиллеристы повязали желтые, курновцы-пехотинцы - синие повязки. (В тылу стояли 5 тыс. французов.) К штурму русское командование приготовилось основательно. Связь между начальниками секторов, Занкевичем и Беляевым поддерживалась по телефону, пешими и конными ординарцами. В распоряжении курновцев имелось 4 - 6 прожекторов, которыми ночью освещали наиболее опасные участки во избежание внезапной атаки со стороны противника. Можно предположить, что в военном отношении подавление мятежа было подготовлено довольно профессионально.
      Сводный отряд был разделен на несколько секторов. Непосредственно в штурме лагеря участвовали три сектора - северный, восточный и западный; главным сектором являлся восточный. Северный сектор (9 офицеров и 522 солдата) - 1-й батальон 5-го Особого полка (1-я, 2-я, 3-я и 4-я роты), 11-я и 12-я роты 5-го Особого полка, 1-я пулеметная рота 5-го Особого полка (8 пулеметов) и два взвода (полурота) 3-й пулеметной роты 6-го Особого полка (4 пулемета) во главе с полковником М. Е. Рытовым; восточный - 4 роты 2- го Особого полка, 2-я пулеметная рота 5-го Особого полка (8 пулеметов), 2-я полурота 3-й пулеметной роты 6-го Особого полка (4 пулемета) и 1 рота 2-й Особой артиллерийской бригады (без орудий, использовавшаяся в качестве пехоты) во главе с Готуа; западный - 3- я и 4-я роты 6-го Особого полка, 2-й батальон 6-го Особого полка (5-я, 6-я, 7-я и 8-я роты) и 2-я пулеметная рота 6-го Особого полка (8 пулеметов) во главе с полковником Г. К. Стравинским. Артиллерийские части (возглавляемые капитаном Омельяновичем) состояли из 7-й батареи 2-й Особой артиллерийской бригады (6 орудий), прикрытые 6-м батальоном той же бригады, но использовавшимся в качестве пехоты. В резерве (так называемый южный сектор) находились 7 стрелковых рот, подразделения 2-й Особой артиллерийской бригады (1750 человек) и 2 пулеметные роты (16 пулеметов) во главе с полковником Котовичем27.
      Командовал всеми войсками генерал Занкевич. Непосредственное руководство сводным отрядом осуществлял генерал Беляев. 13 сентября он издает приказ: "Стрельба по безоружным солдатам в секторах западном и северном ни в коем случае не допустима, а в восточном секторе и на всем протяжении кроме деревни Ля-Куртин, где следует отдельных людей и небольшие группы задерживать, а по большим массам, хотя бы и безоружным, открывать огонь"28.
      К 14 сентября сосредоточение русских и французских войск закончилось; ситуация достигла апогея. Дальнейшие события можно представить в виде хроники.
      14 сентября. Прекратилась доставка в лагерь любого питания. Отрядный комитет лагеря выпустил обращение к французскому коменданту Ля-Куртина с резкой критикой в адрес генерала Занкевича по поводу прекращения всякого довольствия как солдатам, так и лошадям. Однако в официальном рапорте от 14 октября на имя военного министра генерал-майора А. И. Верховского (преемник Керенского) генерал Занкевич указывает, ссылаясь на данные от подполковника Фарины, что куртинцы на сутки раньше, т.е. 13 сентября, сами отказались от всех продуктов питания, в том числе и от фуражного довольствия. В этот же день подполковник Балбашевский и подполковник Фарин от имени генерала Занкевича предъявили куртинцам ультиматум: "Приказываю солдатам лагеря Ля-Куртин изъявить полную покорность, беспрекословно подчиняться всем моим распоряжениям и с момента получения сего приказа складывать оружие... Сложившим оружие надлежит выходить из лагеря... На выполнение указанных выше требований сложения оружия и выхода из лагеря предоставляю время с момента получения сего приказа до 10-ти часов утра 16 сего сентября, когда по оставшимся в лагере Ля-Куртин будет открыт артиллерийский огонь...
      Все солдаты, не подчинившиеся указанным выше требованиям к 10-ти часам утра 16 сентября, будут, согласно приказаниям Временного правительства, считаться изменниками Родины и революции и лишаются:
      A) права участия в выборах Учредительного собрания;
      Б) семейные - пайка;
      В) всех улучшений и преимуществ, которые будут дарованы Учредительным собранием. Каждый солдат, выходящий из лагеря с оружием, будет подвергнут обстрелу"29.
      15 сентября. Со стороны осаждающих делаются последние попытки урегулировать конфликт мирным путем, куртинцев пытаются уговорить сдать оружие и подчиниться генералу Занкевичу. В качестве парламентера выступает председатель полкового комитета 6-го Особого полка старший унтер-офицер Родин; его миссия оказалась безуспешной. Уверовав в бессилие властей (на то существовали веские причины), предводители куртинцев даже не допустили Родина к солдатской массе.
      Руководители мятежников предпринимают ответные действия: передают в ряды осаждавших и французскому коменданту ряд прокламаций и воззваний, по большей части анонимных. Суть "пропаганды" сводилась к следующему: переходите в Куртин, наш враг немец, а не вы; необходимо не допустить кровопролития между русскими солдатами; не подчиняйтесь генералу Занкевичу. С другой стороны, куртинцы грозили, что на силу они ответят силой. Надо заметить, что некоторые прокламации были довольно грамотно составлены в идеологическом плане, хотя и содержали явные лексические и грамматические ошибки. Так, в одной из них говорилось: "Твои родители скажут: мы твои родители, отец и мать, братья и сестры боремся за свободу, а ты проклятый каин убивал своего брата и давал помочь проклятым буржуазам душить нас... ты не сын нам на которого возлагали с твоего отъезда все надежды и ты оказался убийца братьев и отца и матери. Так вот друзья не дадут [тебе. - М. Ч.] хлеба и гроб...". В этот же день, 15 сентября мятежники пишут: "так дайте же [раненых, отправленных курновцам. - М. Ч.] ему [Занкевичу. - М. Ч.], пусть он пьет из ран больных, если для него мало вина..."30. (Примечательно, что уже 15 сентября, т. е. до начала обстрела, уже имелись раненые - правда, по данным одной, заинтересованной, стороны).
      В результате "идеологической обработки" курновцев лишь единицы отказались участвовать в подавлении мятежа. Руководители мятежа успешно влияли только на оставшихся в Куртине, заявляя им, что по ним стрелять не будут, а орудия, которые они видят вдалеке - деревянные, сделанные по приказу "офицеров-кровопийцев".
      16 сентября. В 10 часов утра время ультиматума истекло - сдалось всего несколько десятков человек. Нападающие открыли артиллерийский огонь; в течение дня было выпущено 18 снарядов; в ответ куртинцы открыли ружейно-пулеметный огонь. Вторая попытка Родина уговорить куртинцев сдаться также оказалась неудачной. Складывалось впечатление, что дело затянется31.
      17 сентября. Утром выпущено 30 снарядов (то есть всего с начала штурма было выпущено 48 снарядов, а не "три выстрела картечью", как указывал Сватиков32). К вечеру сдалось около 8 тыс. человек. В лагере осталось несколько десятков мятежников (укрывшихся с пулеметами в здании офицерского собрания), которые с наступлением темноты открыли сильный огонь по курновцам. Вечером сводный отряд генерала Беляева вошел в лагерь. Решившим сражаться "до последнего патрона" была даже оказана медицинская помощь со стороны атакующих - к осажденным прибыл врач 2-го Особого полка с четырьмя фельдшерами (по словам врача, большинство нежелающих сдаваться находились в состоянии сильного алкогольного опьянения).
      18 сентября. Утром, в течение одного часа, было выпущено 100 снарядов, в течение дня - 488 шрапнельных снарядов и 79 гранат. С 15 часов до утра 19 сентября сдалось свыше 50 человек, в том числе и Глоба (по некоторым сведениям, он был арестован русским патрулем около лагеря вместе с любовницей-француженкой).
      19 сентября. По опорным пунктам оборонявшихся было выпущено 600 снарядов; местами вспыхивали рукопашные бои. В течение дня сопротивление куртинцев было сломлено (отдельные бои продолжались до полудня 20 сентября).
      Вопрос о потерях с обеих сторон остается открытым. Известно, что Занкевич докладывал Верховскому в рапорте от 14 октября: "Констатированные потери мятежников до вечера 5 сентября [18 сентября по новому стилю. - М. Ч.] 10 убитых и 44 раненых. Действительные потери должны быть значительно больше". Число сдавшихся куртинцев, по официальным данным, составило 8515 человек, по другим - 8383 человек. Атакующие, по словам Занкевича, потеряли убитым 1 солдата 2-го Особого полка и 5 ранеными (французские войска, участвовавшие в кольце заграждения, также понесли потери - одного убитого и одного раненого - по "несчастной случайности")33.
      Как сообщил 20 сентября Занкевич Верховскому, "...Куртинский бунт ликвидирован нашими войсками без какого-либо активного участия французов". 23 сентября военный министр Франции П. Пенлеве свидетельствовал: "Во время этих операций [по подавлению мятежа. - М. Ч.] генерал Занкевич использовал исключительно русские части... Французские войска, расположенные в тылу русских войск, чтобы парировать любой инцидент, ни разу не вмешивались". По данным Пенлеве, мятежники потеряли 9 убитыми и 46 легкоранеными, большинство которых было ранено "...огнем самих мятежников, стрелявших из пулемета по своим товарищам, пытавшимся выйти из лагеря, чтобы добиться их подчинения"34.
      Очевидцы, написавшие через несколько десятилетий работы, посвященные истории Особых бригад, называют совершенно разные общие цифры потерь: Р. Я. Малиновский - свыше 200 человек, авторы сборника "Русские солдаты во Франции" - до 600 человек, П. Ф. Карев - не менее 1 тыс., Д. У. Лисовенко - 3 тыс. Но их данные можно сразу подвергнуть сомнению из-за существовавшей во время написания их работ политической конъюнктуры. Однако очевидец тех событий французский лейтенант П. Пети утверждает, что потери составили около 1,5 тыс. куртинцев. Современный французский историк Р. Адан подсчитал, что из списков 1-й Особой дивизии в данный период "исчезли" от 750 до 1000 человек35.
      92 активных мятежника из куртинцев были заключены в военную тюрьму в Бордо; 300 человек сосланы на остров Экс, еще 300 были сосредоточены в лагере Бург-Ластик (около города Клермон-Ферран в департаменте Пюи-де-Дом), где господствующие порядки напоминали тюремный режим (позже в лагере вспыхнул бунт, в подавлении которого участвовали французские пехотный полк и три пулеметные роты; 50 человек сослали на Экс, около 250 - отправили в рабочие батальоны). Самых известных мятежников, в том числе Балтайса, Волкова и Глобу (всего 22 человека), сослали на Экс, где им было запрещено общаться с русскими и французами.
      Лагерь Ля Куртин после подавления восстания.
      Из остальных солдат, оставшихся в Куртине (около 7,5 тыс. человек), сформировали 19 сводных маршевых рот приблизительно по 400 человек в каждой, размещенных в том же лагере; как состоявшие под следствием они находились под охраной французских войск. Однако теперь к ним относились значительно мягче, что тут же сказалось на их дисциплине. Как замечает П. Пети, солдаты "стали вести настоящую цыганскую лагерную жизнь": пили, танцевали - одним словом, проводили день за днем "в праздности и веселье"36, что не могло не привести к их дальнейшему разложению.
      11 ноября в Ля-Куртине снова вспыхнул мятеж среди русских солдат, но незначительного масштаба, главным требованием мятежников являлось немедленное возвращение в Россию. Но этот мятеж был подавлен быстро, причем силами самих французов; участников волнений отправили на работы во Францию или в североафриканские лагеря. С прибытием 20 декабря 1917 г. американских войск в пустой лагерь Ля-Куртин окончательно закончилась Куртинская трагедия (впрочем, некоторое число русских военнослужащих - 15 офицеров и 40 солдат - находились в лагере еще в начале января 1918 г.).
      Подводя итоги мятежа в Ля-Куртине, необходимо отметить следующее. Во-первых, отсутствие жестких и репрессивных мер против руководителей мятежа - Балтайса, Волкова и Глобы, не говоря уже о других участниках выступления (во французской и британской армии таких военнослужащих неминуемо ждала бы смертная казнь). В мае 1918 г. Глоба вместе с группой куртинцев прибыл с острова Экс в город Белоостров (Финляндия), где его обменяли на группу французских граждан, занимавшихся шпионской деятельностью в Советской России; правительственную комиссию по встрече Глобы и его товарищей встречал с советской стороны Д. З. Мануильский.
      В центре — арестованный Глоба.
      Не были казнены и Балтайс с Волковым. Судя по некоторым данным, в конце 1919 г. - начале 1920 г. они вернулись на территорию бывшей Российской империи, где их следы затерялись. По некоторым сведениям, Балтайс вступил в члены РКП(б) и вошел в состав коммунистического подполья в Латвии (либо работал в МИДе Латвии). Волков, вероятно, устроился в Петрограде, потом в Москве. О Глобе известно только то, что, вступив в ряды РКП(б), в начале 30-х гг. он работал на одном из украинских заводов. Учитывая прошлое вышеперечисленных персонажей, сомнительно, чтобы они смогли дожить до старости. Косвенным фактом, подтверждающим это, может служить отсутствие сведений о дальнейшей судьбе Балтайса, Волкова и Глобы у советских историков-очевидцев событий 1917 г.: у Кареева, Лисовенко и др.
      Во-вторых, наводит на некоторые размышления резкая диспропорция потерь - от нескольких человек до 3 тыс. человек. Например, если потери действительно доходили до нескольких тысяч человек, возможно ли было осенью 1917 г. в официальном документе (на имя военного министра!) занизить цифру - как минимум - в несколько десятков раз? Возможно ли было скрыть - пусть не от русской Ставки, расположенной далеко от места событий - от французов сотни (тысячи?) убитых и раненых военнослужащих? Любопытные данные сообщает французский военный архив: в момент расформирования 1-й Особой дивизии в декабре 1917 г. в ней насчитывалось около 16,5 тыс. человек, хотя в июне того же года в ней находилось 15,5 тыс. человек37. К сожалению, остаются неизвестными источники пополнения и численность 1-й Особой дивизии за сентябрь.
      Вышеупомянутый Адан утверждает, что трупы убитых куртинцев были сожжены ночью и захоронены в неизвестном месте (убитому солдату "батальона чести" устроили торжественные воинские похороны) - иными словами, власти могли скрыть от общественности десятки (сотни?) жертв. В 1934 г., на вопрос французского репортера Ш. Штебера о потерях куртинцев один местный житель - лично не видевший подавление мятежа - сказал "то, что тут говорят все": "Убитые? О Господи, да, конечно, без всякого сомнения! Но никто не мог сказать, сколько их тогда погибло. Говорили о трех тысячах [газета вышла 7 декабря 1934 г. - М. Ч.]. Некоторые [жители. - М. Ч.] полагают, что погибших было больше, и они же утверждают, что их всех сожгли"38.
      К тому же в данных Занкевича присутствует некое противоречие. В вышеуказанном рапорте от 14 октября он определяет потери куртинцев в 10 убитых и 44 раненых, а в рапорте от 22 сентября генерал сообщает в Петроград: "Доношу точное число потерь... у мятежников 8 убитых и 44 раненых". Еще раньше, 19 сентября Занкевич писал в Петроград, что "констатированные потери" мятежников к вечеру 18 сентября составляют 10 убитых и 44 раненых39.
      Если обратиться к рапортам на имя Лохвицкого начальников секторов полковников Готуа (от 23 сентября), Рытова (от 24 сентября) и Стравинского (от 26 сентября), потери мятежников составили 8 человек убитыми и - по словам сдавшихся куртинцев - около 30 ранеными (только за первый день обстрела). Все трое сообщают, что главари расстреливали тех, кто собирался уйти из Куртина. Готуа, который штурмовал офицерское собрание, в рапорте указал, что куртинцы оказали упорное сопротивление, стреляли из револьверов, бросали гранаты; солдаты обеих сторон участвовали в рукопашных схватках. Указанные потери в 8 человек мятежники понесли именно здесь; здесь был убит и единственный солдат со стороны курновцев, получивший смертельное ранение от револьверной пули, выпущенной подпрапорщиком-мятежником40.
      Непонятно, какими данными пользовался французский военный министр, но он, как было сказано выше, указал потери куртинцев в 9 человек и 46 раненых. Он заявил, что большинство из них было ранено своими же, но рапорт Готуа (в части причин и места смерти мятежников) является в данном случае более ценным источником информации, чем предоставленные Пенлеве сведения его сотрудников.
      О потерях курновцев, то есть атакующей стороны, также приводятся различные данные. Так, по рапорту от 14 октября (и от 22 сентября) Занкевич говорит об 1 убитом и 5 раненых, а сентябрьские рапорты начальников секторов говорили об 1 убитом (у Готуа) и 3 раненых (у Рытова); Стравинский о потерях не обмолвился и словом41.
      19 сентября 1917-го года — солдаты покидают лагерь Ля Куртин.
      Но самое большое удивление вызывает фраза Занкевича в рапорте от 14 октября: "Действительные потери должны быть значительно больше". Со времени подавления куртинского мятежа прошел почти месяц, но генерал ничего не может сказать о точном количестве погибших и раненых! Так кто же и когда должен был их подсчитать, если Занкевич - фактически командующий русскими войсками во Франции - не может их сообщить (при этом его ставка находится в Париже, а не в Петрограде)? Что хотел сказать Занкевич, не совсем ясно: то ли не хотел пугать Петроград (хотя в данной фразе уже явно присутствует мрачный и пессимистический оттенок), то ли пытался преследовать какие-то цели, понятные только ему и, возможно, некоторым посвященным. Вместе с тем не забудем, что в рапорте от 22 сентября он довольно бодро и четко, как и приличествует военному человеку, сообщил о потерях. К сожалению, на данный момент можно только строить догадки, что же повлияло на Занкевича между 22 сентября и 14 октября.
      Вероятно, уточнить данные о потерях можно будет лишь после детального изучения не только французских центральных архивов (военного и юстиции), но и местных (полиции и префектуры департамента Крез).
      Мятеж в Ля-Куртине русское командование подавило, но "русский вопрос" не разрешило. Перед французским и Временным правительствами оставалась прежняя задача - что делать дальше с русскими военными контингентами? Поскольку Временное правительство уже дышало на ладан, его волновали другие проблемы, в число которых судьба русских войск во Франции и Греции не входила. Более того, 5 ноября 1917 г. орган Временного правительства "Междуведомственный Комитет по заграничному снабжению" вынес решение о невозвращении русских бригад, и возможности их использования если не на фронте, то в качестве рабочей силы42. Предполагалось, что русских офицеров и солдат возьмет "под свое крыло" французское правительство, которое пошлет их на свои заводы и фабрики, в североафриканские лагеря и только небольшую часть - на фронт в виде Русского легиона, прославившегося под названием Русского Легиона Чести.
      В итоге куртинская трагедия, "одна из зарниц грядущей гражданской войны в России"43, стала поворотным пунктом в истории Особых бригад не только во Франции, но и в Греции, поскольку события в Крезе прямым образом коснулись и русских войск на Салоникском фронте. Теперь союзники, и прежде всего французы, стали видеть в русских не вчерашних братьев по оружию, а людей, предавших союзнические обязательства. Коренным образом изменились и отношения между русскими солдатами 1- й Особой дивизии: теперь, оказавшись вместе в каких-либо лагерях, они интересовались друг у друга, кто был по какую "линию фронта" при событиях в Куртине. Затем следовало выяснение отношений. Зачастую стычки между противоборствующими сторонами заканчивалась синяками или - что было, к сожалению, не редкостью - убийствами. Особенно непримиримыми являлись экс-куртинцы.
      В полной мере русским солдатам и офицерам экспедиционного корпуса пришлось выпить горькую чашу страданий. Оставшихся в живых после первой мировой войны ждали новые испытания: кто-то вернулся на родину, участвовал (или не участвовал) в Гражданской войне по обоим сторонам фронта или в составе "зеленых", кто-то начал трудную жизнь в качестве эмигрантов во Франции (или в другой стране), кто-то служил в Иностранном легионе или в рядах другой иностранной армии, а кто-то прошел все эти этапы поочередно...
      Примечания
      1. Даты указываются по новому стилю.
      2. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 15221, оп. 1, д. 1, л. 78, 83, 109.
      3. Французские боевые награды полкам. - Военно-исторический вестник, 1971, N 37, с. 32.
      4. ХАЗОВ А. А. Русский экспедиционный корпус во Франции. - Русский рубеж, 1991, N 5, с. 9.
      5. РГВИА, ф. 15223, оп. 2, д. 9, л. 1.
      6. "Все эти нижние чины не только не имели при себе увольнительных записок, но в большинстве не имели представления, о какой записке их спрашивают". - Там же, ф. 15222, оп. 1, д. 43, л. 29.
      7. Там же, л. 56.
      8. Там же, ф. 15234, оп. 1, д. 7, л. 26.
      9. ЛИСОВСКИЙ Ю. Лагерь Ля-Куртин (Русская революция во Франции). - Архив русской революции. Т. 17. М. 1993, с. 266 - 267.
      10. ПАВЛОВ А. Ю. Русские экспедиционные силы во Франции и на Балканах в годы Первой мировой войны (1916 - 1918). СПб. 1998, с. 59.
      11. PETIT P. Histoire des Russes incorpores dans les Armees francaises pendant la Grande Guerre (1914 - 1918). Nanterre. 1992, p. 19. По другим данным, - 318 офицеров, 18687 солдат. - ЛИСОВЕНКО Д. У. Их хотели лишить Родины. М. 1960, с. 91.
      12. ADAM R. D'une revolution a 1'autre. Le corps expeditionnaire russe en France (1915 - 1920). Lyon. 1994, p. 269. Из показаний унтер-офицера Кутковского прокурору Лисовскому: "В письмах Балтайса [предположительно письма написаны не позже января 1917 г. - М. Ч.] с поразительной точностью перечисляется количество войск и артиллерии на фронте, как союзническом, так и немецком и определяется численность всех войск, каковые должны были принимать участие в весеннем наступлении со стороны обеих воюющих сторон". - РГВИА, ф. 15223, оп. 1, д. 35, л. 13. Встает закономерный вопрос: как простой русский унтер-офицер мог оценить с "поразительной точностью" количество войск на своем и вражеском фронтах? От кого Кутковский мог узнать эти сведения? К сожалению, прокурор не опросил другого важного свидетеля - командира 1-го Особого полка генерала М. Д. Нечволодова, также общавшегося с французскими полицейскими, прибывшими в расположение русских войск с целью арестовать Балтайса.
      13. РГВИА, ф. 15223, оп. 2, д. 9, л. 8 (об.). "Все бюллетени полкового комитета 6-го полка Кропачев [агитатор. - М. Ч.] передавал совершенно в искаженном смысле, пользуясь неграмотностью преобладающего большинства", - там же, л. 100 (об); см. там же, л. 26, 45.
      14. Там же, л. 5 (об), 8, 12, 34, 39 (об), 46, 58. 77 (об).
      15. Bakhmeteff Archive. N.Y. Microfilm N 6.
      16. РГВИА, ф. 15223, оп. 1, д. 18, л. 38.
      17. Там же, оп. 2, д. 9, л. 19 (об).
      18. КАРЕВ П. Ф. Экспедиционный корпус. Куйбышев. 1957, с. 78; РГВИА, ф. 15223, оп. 2, д. 9, л. 43. См. также: там же, л. 13, 15, 37, 56, 58.
      19. ПАВЛОВ А. Ю. УК. соч., с. 64; ЛИСОВСКИЙ Ю. УК. соч., с. 273; PETIT P. Op. cit., p. 20.
      20. Цит. по: ГУСАРОВА Л. О. Материалы о деятельности комиссара Временного правительства С. Г. Сватикова за границей. - Голоса истории. М. 1999, вып. 24, кн. 3, с. 246.
      21. Восстание русских солдат во Франции в 1917 г. - Красный архив, 1940, N 2 (99), с. 58.
      22. Bakhmeteff Archive. Ibid.
      23. Цит. по: ADAM R. Op. cit., p. 266.
      24. ЛИСОВСКИЙ Ю. УК. соч., с. 274; ПАВЛОВ А. Ю. УК. соч., с. 67.
      25. РГВИА, ф. 15234, оп. 1, д. 30, л. 137.
      26. КАРЕВ П. Ф. УК. соч., с. 79; ВАСИЛЬЕВ В. А. Русский Легион Чести. - Часовой, 1981, N 629 (1), с. 19.
      27. РГВИА, ф. 15234, оп. 1, д. 59, л. 155 - 165. См. также: WATT R.M. Dare call it Treason. N.Y. 1963, p. 271.
      28. Восстание русских солдат, с. 62.
      29. Там же, с. 63.
      30. РГВИА, ф. 15234, оп. 1, д. 59, л. 48, 55, 62 - 64.
      31. Там же, д. 46, л. 109.
      32. СВАТИКОВ С. Г. "Полки чести". - Донская волна, 1919, N 4 (32), с. 12.
      33. Восстание русских солдат, с. 68; РГВИА, ф. 15234, оп. 1, д. 59, л. 86; д. 7, л. 97; ДАНИЛОВ Ю. Н. Русские отряды на французском и македонском фронтах. 1916 - 1918. Париж. 1933, с. 149.
      34. Восстание русских солдат, с. 69. Убытки, причиненные лагерю в результате штурма, оценивались в 5 млн. франков; "Мы пережили здесь свою революцию...". - Источник, 2001, N 1, с. 25 - 26.
      35. МАЛИНОВСКИЙ Р. Я. Солдаты России. М. 1969, с. 329; Русские солдаты во Франции. М. 1919, с. 6; КАРЕВ П. Ф. УК. соч., с. 98; ЛИСОВЕНКО Д. У. УК. соч., с. 229 - 230; PETIT P. Op. cit., р. 20; ADAM R. Le corps expeditionnaire russe en France et la Revolution de 1917. Essai d'interpretation. Lyon. 1991, p. 29.
      36. PETIT P. Op. cit., p. 20.
      37. ПАВЛОВ А. Ю. УК. соч., с. 71.
      38. STEBER Ch. Le Saint-Barthelemy. Anti-Marxiste de 1917. - Patrie Humaine. 7.12. 1934.
      39. РГВИА, ф. 15234, оп. 1, д. 59, л. 88, 84.
      40. Там же, л. 155 - 165.
      41. Там же.
      42. ДЕРЕНКОВСКИЙ Г. М. Восстание русских солдат во Франции в 1917 г. - Исторические записки. Т. 38. М. 1951, с. 98.
      43. ЛЕТНЕВ А. Б. Алжирская Одиссея (Из истории Русского экспедиционного корпуса на Западном фронте). - Африка глазами современников и историков. М. 1998, с. 133.
    • Тырсенко А. В. На пути к Брюмеру
      By Saygo
      Тырсенко А. В. На пути к Брюмеру // Вопросы истории. - 2017. - № 12. - С. 74-85.
      В работе на основе архивных документов рассматриваются либеральные истоки брюмерианских учреждений. Принимая во внимание формирование идей и политической практики французской либеральной традиции в конце XVIII в., данная тема исследуется в связи с фактами конституционного опыта того времени.
      Структура брюмерианских политических институтов на протяжении длительного времени теоретически осмысливалась Эмманюэлем-Жозефом Сийесом и была предложена им после прихода к власти в брюмере VIII г. Наполеона Бонапарта при подготовке Конституции VIII г. (1799 г.) и учреждении режима Консульства (1799—1804 гг.). В публикации речь пойдет об осмыслении Сийесом и близкими ему представителями либеральной мысли некоторых вопросов социально-политического устройства французского общества.
      В небольшой рукописи 1770-х гг., озаглавленной «О необходимости откровения», Э.-Ж. Сийес оригинальным образом трактует вопрос о религии и обществе в связи с критическим разбором сочинений католических апологетов — аббатов де Прада и Риба, которые отстаивали тезис о рациональности божественного откровения и происхождения религии.
      В центре внимания Сийеса соотношение свободы и необходимости применительно к двум эсхатологическим догматам в католицизме: о бессмертии души и о достаточности и универсальности божественной санкции, определяющей норму поведения людей. Сийес полагал, что разум ведет человека к определенной цели, исходя из отношений человека и Бога. Только разум устанавливает нормативные ограничения поведения людей, санкционируя проступки. Понятие о цели, к которой разум направляет человека, следует из рационалистических представлений об атрибутах Бога1.
      Сийес критикует положение о необходимости божественной санкции и предпочитает говорить о ее возможности, как и о возможности религиозного культа, поскольку знание о какой-либо вещи, без знания о способе ее существования, возможно только через отношение к другой вещи или же через представление о ней самой. Возможные способы нормативного ограничения поведения людей открывает только разум.
      По Сийесу, аббат де Прад, стремясь приспособить догматы католицизма к духу времени, выводит их происхождение, как и существование божественного откровения, из «света разума». Аббат говорит о том, что изначально вопрос о необходимости откровения не ставится. Конечную же цель он соотносит с установленным Богом религиозным культом, внутренним и внешним. Если подобное утверждение, с которым Сийес соглашается, считать первым принципом, то любовь к Богу выступает в качестве основной части религиозного культа.
      Дальнейшие рассуждения аббата де Прада по поводу доказательства бессмертия души и существования божественного откровения Сийес считает поверхностными. Так аббат де Прад утверждает, что Бог наделил людей желанием быть счастливыми, желанием, которое не может быть удовлетворено, если будут установлены пределы счастья. Бог является причиной существования личностного «я» в теле человека. Отсюда аббат де Прад делает вывод о причине любви человека к Богу. Сама же религия, по его мнению, должна быть открыта людям необходимым образом посредством божественного откровения, поскольку они не имеют иной возможности постичь высшие истины своего существования. Правда аббат де Прад выражает сомнение в модальности божественного откровения, считая его то необходимым, то возможным.
      Как же соотносятся разум и божественное откровение? Сийес исходит из тезиса о том, что разум может вести к откровению только в том смысле, в каковом он может быть связан логически с первыми очевидными принципами. Если существование хотя бы одного догмата откровения сводилось бы к одному из следствий, которое метод рассуждения выводит из первых принципов, тогда в откровении этого догмата не было бы смысла. Этот догмат всецело принадлежал бы рациональности. Католические апологеты, которые хотят использовать названный метод доказательства необходимости откровения, совершают ошибку, поскольку божественное откровение не зависит от рационалистического метода доказательств. По словам Сийеса, они «уничтожают одной рукой то, что возвели другой». Существование божественного откровения, настаивает Сийес, может рассматриваться как факт, который можно познать, а не как первый принцип, на который нам указывает разум. Любой факт существует независимо от разума, хотя именно разуму следует изучать основания существования факта. В этом смысле можно сказать, что разум признает существование откровения, как он признает существование Рима или Лондона. В противном случае, существование этих городов было бы не только реально, но и необходимо.
      О необходимости божественной санкции проступков людей аббат де Прад вместе с аббатом Рибом говорят, имея в виду несовершенство естественной санкции. Божественная санкция является прямым и необходимым следствием этой недостаточности. Но, по Сийесу, если в обществе два названных эсхатологических догмата христианской религии недостижимы, это означает, что естественная санкция вполне достаточна для общества. Если же искать наилучшую санкцию для проступков, тогда речь может идти о божественной санкции. Общество должно необходимым образом признать существование божественной санкции, но ее реальность обосновывается ее возможностью, следующей из первых принципов разума.
      Аббат де Прад доказывает только реальность существования Бога и религии2. Сийес же считает, что Бог существует необходимым образом, а божественная санкция — средство, необходимое для благосостояния людей, для достижения ими их общей цели. Необходимость религиозного культа для общества может следовать только из предположения, что Бог хочет этот культ и что он санкционирует людей, если они откажутся от культа. Так что религиозный культ не имеет необходимости ни для Бога, ни для людей. Данную истину может открыть только разум. Религиозный культ выступает как средство сдерживания людей путем мотивированной санкции, детерминирующей и оценивающей их действия. Но даже если объявить религию, существующую в качестве свободного акта, необходимой, невозможно сделать вывод о необходимости божественной санкции, так как Бог свободен в ее применении. Божественная санкция существует реально в качестве позитивной санкции, то есть мотивации соблюдения людьми норм поведения.
      Несмотря на то, что атрибуты Бога не обязывают его дополнить им самим установленный естественный закон позитивной санкцией, последняя значима, поскольку люди, предоставленные сами себе, не смогли бы соблюдать естественный закон в полной мере. С одной стороны, Сийес считает людей, созданных Богом, наделенными способностью познать и соблюдать естественный закон и без позитивной санкции, лишь бы они всякий раз должным образом использовали свою свободу. С другой стороны, Сийес полагает, что любое нарушение естественного закона происходит от незнания или порока, но то и другое — случайно в природе людей. Сийес убежден в том, что люди утратили способность следовать естественному закону как по своей собственной вине, так и в силу сложившегося положения народов и государств. Люди по своей воле отошли от собственной изначальной моральной природы, нормативного источника поведения. Значимость позитивной санкции есть следствие недолжного пользования свободой, вернее ее формами3.
      Люди не могут вернуться в то счастливое состояние, которое они покинули. Они находятся в плену ошибок, само общество является источником аморальности, а прогресс знаний об обществе недостаточен, чтобы постичь всю сложность общественных отношений. В этом состоянии недостаточности знаний об обществе, его закономерностях, а также несоблюдения естественного закона только божественная санкция являлась бы силой, способной побудить людей познать общественные отношения, исходя из естественного закона, и следовать ему в общественной жизни. Сийес делает вывод о том, что позитивная санкция важна для людей, даже если она не дополняет естественный закон и не исходит непосредственно от Бога4.
      Сийес является сторонником естественной религии: божественное начало является первопричиной и охранителем природы, общества, их законов. Естественная религия понимается как естественный закон, устанавливающий универсальный и достаточный религиозный культ, источник морально-этических норм. Цель Сийеса — установить взаимосвязь светского и религиозного начал в обществе, что делает возможным утверждение религии в качестве законной истины.
      Размышления Сийеса можно рассматривать в качестве идейной предпосылки для разрешения острых политических противоречий на религиозной почве конца XVIII в., главным образом в эпоху Французской революции и заключения Конкордата в 1801 году. К тому времени, в период брюмерианского Консульства (1799—1802 гг.), Сийес занимал пост председателя Сената, первого из учрежденных органов власти по Конституции 1799 г.5, обладавшего избирательными и конституционными полномочиями, которые Сенат делил с полномочиями Первого консула.
      Заметки Шарля-Жозефа-Матье Ламбрешта, хранящиеся в архивном фонде Сийеса, относятся к середине осени 1799 года. Ламбрешт, уроженец Бельгии, служил Французской республике и в качестве министра юстиции (6 сентября 1797 — 20 июня 1799 гг.) вел переписку с исполнительной Директорией. Его заметки более позднего времени оказались у Сийеса, с мая 1799 г. — влиятельного члена Директории, фактически направлявшего мнения своих коллег после переворота 30 прериаля VII г. (18 июня 1799 г.)6. В заметках Ламбрешт затрагивает наиболее важные вопросы административного управления в департаментах, которые оказались в центре его внимания во время поездки по северным французским департаментам и по новым департаментам на территории Бельгии, присоединенной к Французской республике в 1795 году. Путь Ламбрешта проходил по маршруту Суассон — Фим — Реймс — Ретель — Мезьер — Живе — Динан — Намюр — Юи — Льеж — Лувен — Брюссель7.
      Ламбрешт рассматривает в основном конституционные формы взаимодействия регламентирующей власти исполнительной Директории и подчиненных ей министерств, центральных администраций департаментов, комиссаров исполнительной Директории, наделенных полномочиями общего правового надзора. Позиция Ламбрешта соответствует, в целом, общей политике режима Директории придерживаться конституционной законности.
      При Директории департаменты управлялись избираемыми центральными администрациями из 5 членов, ежегодно обновляемыми на 1/5 часть. При каждой центральной администрации действовал центральный комиссар, назначаемый исполнительной Директорией. Не имея права непосредственного участия в деятельности центральных администраций и судов, центральные комиссары направляли деятельность центральных администраций и через комиссаров исполнительной Директории при гражданских и уголовных трибуналах в департаментах контролировали осуществление правосудия. Они обладали правом применять силы правопорядка — жандармерию, а также армию.
      Ламбрешт указывает на тот факт, что, согласно постановлениям исполнительной Директории, ее комиссары при центральных администрациях не имели права назначать юрисконсультов официальными защитниками для ведения дел в гражданских трибуналах департаментов по вопросам, затрагивающим интересы Французской республики. Они сами должны были составлять заключения для комиссаров при гражданских трибуналах с тем, чтобы те зачитывали их на судебных слушаниях. В отличие от гражданских, при уголовных трибуналах кроме комиссаров действовали общественные обвинители, которые непосредственно участвовали в уголовном процессе.
      Отсутствие официального профессионального защитника при гражданском трибунале, по мнению Ламбрешта, негативным образом сказывалось на гражданском судопроизводстве, влекло потери для республики, когда речь шла о защите ее интересов. Ламбрешт, по его признанию, находясь на посту министра юстиции, получал многочисленные жалобы на подобное положение вещей. Опыт, полученный им еще до назначения министром юстиции, в бытность центральным комиссаром в департаменте Диль8, явился основанием для обращения в Министерство юстиции с предложением исправить этот явный пробел в организации гражданских трибуналов в департаментах. Аргументируя свою позицию, Ламбрешт подчеркивал, что центральный комиссар зачастую не является юрисконсультом и, следовательно, не может профессионально составить заключение по гражданскому делу, которое удовлетворяло бы требованию защиты интересов республики. Исполняя обязанности центрального комиссара и будучи юрисконсультом, Ламбреш лично выступил на слушаниях в гражданском трибунале от имени республики по делу о наследстве против частного лица. Он составил заключение по делу и выиграл процесс, хотя это и стоило ему больших усилий. Он был абсолютно уверен в том, что если бы он не был юрисконсультом, то дело было бы для республики проиграно. Более того, если бы ему пришлось принимать участие в судебных разбирательствах по многим делам, то он не смог бы выполнять другие обязанности центрального комиссара.
      Ламбрешт выражал общую для времени Директории позицию, характерную для всего периода Французской революции и начала XIX в., когда представители центральной власти активно участвовали в судебном процессе, правда теперь, по плану Ламбрешта, комиссарам исполнительной Директории при гражданских трибуналах не следовало лично вмешиваться в его ход.
      Ламбрешт дал описание сложившегося положения. Центральный комиссар Директории организовывал подготовку заключений по гражданским делам в своем бюро или в бюро центральной администрации. Еще в качестве министра юстиции Ламбрешт получал многочисленные жалобы от комиссаров при гражданских трибуналах на то, что центральные комиссары часто вручали им неполные заключения по гражданским делам накануне или же прямо в день судебного заседания. Но даже если эти заключения, в редких случаях, были составлены должным образом, то часто не соотносились с действиями другой стороны на процессе, которая и выигрывала дело, поскольку ни центральный комиссар, ни комиссар при гражданском трибунале непосредственно не принимали участия в процессе, к тому же они могли не являться юрисконсультами. Задачу защиты интересов республики в гражданском трибунале следовало возложить на официального защитника, который мог бы вести дела профессионально. Очевидно, что официальный защитник в состязательном процессе способен склонить на свою сторону, то есть в пользу интересов республики в гражданском процессе, мнение судей, и в результате можно избежать ежегодных многомиллионных потерь, которые несет республика, проигрывая дела в гражданских трибуналах.
      Однако Ламбрешт вынужден был признать, что его циркуляр не привел к значимым результатам. Поэтому учреждение должности официального защитника представлялось ему единственной возможностью отстаивать интересы республики в гражданских трибуналах. В этом случае центральные комиссары и комиссары при гражданских трибуналах сохранили бы за собой общий правовой надзор, а ведение там гражданских дел, затрагивавших интересы республики, могло быть поручено официальным защитникам, оплачивать которых Ламбрешт предполагал двумя способами: либо исходя из количества и содержания порученных дел, либо из расчета ежегодных выплат, при условии прикомандирования к бюро центрального комиссара. Ламбрешт выражал уверенность в том, что официальные защитники, отстаивая в гражданских трибуналах интересы республики, будут действовать ответственно, так как иначе под угрозой окажется их репутация.
      Исполнительная Директория не сочла возможным менять конституционный порядок организации гражданского правосудия. Само же учреждение должности официального защитника при гражданском трибунале неминуемо привело бы к ослаблению контроля центральной власти над гражданскими трибуналами в департаментах.
      Во время путешествия Ламбрешт встречался с функционерами департаментов и окончательно пришел к выводу о необходимости добиться постановления исполнительной Директории о введении должности официального защитника по тяжбам в гражданских трибуналах9. Но общий правовой надзор имел тенденцию к дальнейшей централизации и в наполеоновскую эпоху оказался в компетенции императорских прокуроров (с 1804 г.), назначаемых главой государства.
      Во время своего путешествия Ламбрешт выделил два важных вопроса, на которые хотел обратить внимание членов исполнительной Директории. Речь шла, во-первых, о том, что некоторых функционеров департаментов хотят представить как крайних радикалов, буквально «бешеных», хотя они являются, по его мнению, только благонамеренными и истинными республиканцами, неспособными дойти до крайности, и их ни в коем случае нельзя смешивать с «теми людьми, которые проникнуты духом беспорядка и которые... в малом числе»; а во-вторых, — те, кого называют «роялистами», являются только республиканцами, «чуть более мягкого оттенка»10.
      Вывод Ламбрешта следующий: чтобы республика сохранила своих приверженцев, необходимо оставить должности за республиканцами различных политических оттенков и удалить только тех, кто демонстрирует «явные признаки вероломства».
      Интерес Ламбрешта к благонадежности департаментских функционеров был вызван тем, что исполнительная Директория обладала конституционным правом смещения мотивированным решением отдельных или всех членов центральных и муниципальных администраций, их временной замены до следующих выборов, а также отзыва своих комиссаров и утверждения избранных судей. Стремясь предотвратить необоснованное смещение функционеров под видом неблагонадежности, в то же время Ламбрешт признавал и распространение политической апатии даже среди функционеров собственно французских департаментов. Так, обращение «гражданин», символизировавшее республиканизм, уступало место слову «господин». Особенно неприемлема такая лексическая замена была у военных — «настоящий скандал», по выражению Ламбрешта. Только среди простого народа, в среде «рабочего класса» обращение «гражданин» по-прежнему сохранялось. Ламбрешт выделил департамент Арденн, в котором республиканско-патриотические настроения были достаточно высоки11. Характерной деталью, указывавшей на неотделимость воспитания гражданственности от христианской традиции, было предложение Ламбрешта перенести картину с изображением Тайной вечери, имевшую большие художественные достоинства, из Реймского собора, где она не могла сохраняться, в центральную школу департамента Марны12.
      В Намюре члены центральной администрации присоединенного департамента Самбры-и-Мааса оказались под угрозой смещения. Со слов «честных и просвещенных патриотов» Ламбрешт характеризовал их как патриотов, достойных доверия, отмечая, что их судьбы непосредственно связаны с судьбой республики. Единственным недостатком некоторых из них являлось отсутствие достаточной подготовки для осуществления возложенных на них функций. Ламбрешт видел необходимость сохранения их на своих постах, придерживаясь конституционного принципа ежегодного обновления состава центральных администраций на одну пятую часть. В противном случае, по его мнению, деятельность центральных администраций будет малоэффективной, что грозит, в первую очередь, затруднить поступление налогов. Ссылаясь на свой опыт администратора, Ламбрешт подчеркивал: одновременное смещение членов администраций (как центральных, так и муниципальных13) неминуемо ведет к гибельной стагнации в делах.
      В бумагах Сийеса сохранилось письмо к нему Жана-Антуана-Николя Кондорсе, в котором тот предложил его вниманию проект выдвижения выборщиков. Речь шла о новом принципе законодательства о выборах, в противоположность законодательству Учредительного собрания14. Проект Кондорсе состоял в следующем. Каждый «активный гражданин», то есть имеющий право избирать и быть избранным, должен внести пять имен в бюллетень для голосования, вне зависимости от количества выборщиков. Поскольку каждый голосующий знает больше «активных граждан», достойных стать выборщиками, чем то их количество, которое должно быть выдвинуто, лучше, по мнению Кондорсе, если общее количество «активных граждан», из которого предстоит выдвинуть выборщиков, будет постоянным. Поэтому следует провести два голосования. Первое необходимо для составления списка «активных граждан», которые могут быть выборщиками. Их количество будет в три раза превышать то, которое предстоит определить. По итогам первого голосования «активные граждане», получившие наибольшее число голосов, вносятся в список лиц, подлежащих выдвижению в выборщики. Второе голосование необходимо для того, чтобы определить выборщиков. Каждый «активный гражданин» впишет для этого в бюллетень имена «активных граждан» из уже составленного списка лиц, подлежавших избранию, в количестве, равном числу мест выборщиков, которые необходимо заполнить. Для выдвижения по второму голосованию будет достаточно простого большинства.
      При первом голосовании каждый «активный гражданин» получит бюллетень, разделенный на пять клеток, в каждую из которых он вносит одно из пяти имен «активных граждан». При втором голосовании он получит похожий бюллетень, разделенных на столько клеток, сколько имеется мест выборщиков. Все бюллетени нумеруются и подписываются с обратной стороны должностным лицом муниципалитета или же секретарем первичного избирательного собрания. Техника голосования призвана, по мнению Кондорсе, облегчить неподготовленным избирателям заполнение бюллетеней, воспрепятствовать хождению заранее составленных списков лиц, выдвигаемых в выборщики и, наконец, облегчить подсчет голосов.
      В приведенном проекте Кондорсе впервые выдвинул идею списков нотаблей — доверенных лиц, из которых затем выдвигались выборщики для избрания депутатов и функционеров. Идея списков доверия будет использована Сийесом в его конституционных предложениях к принятию Конституции 1799 года. Сийес считал необходимым вернуться к критериям принадлежности к активному гражданству образца 1789 г.: «активные граждане» выступают у него в качестве «настоящих граждан», нотаблей, и составляют списки «абсолютного доверия».
      Ламбрешт, находясь на посту министра юстиции, во время выборов в жерминале VII г. (в марте-апреле 1799 г.) в связи с ежегодным обновлением Совета пятисот и Совета старейшин столкнулся с описанной в проекте Кондорсе ситуацией, хотя о самом проекте он знать не мог. Среди нарушений во время выборов была отмечена незаконная деятельность политических обществ (конституционных кружков). Они превращались в избирательные комитеты, заранее составляя списки кандидатур, за которые следовало голосовать, что нарушало свободу волеизъявления граждан. Чаще всего подобные списки распространялись среди рабочих или же среди неграмотных. Показательным является дело, разбиравшееся уголовным трибуналом в Шалон-сюр-Сон, в департаменте Соны-и-Луары, о подкупе избирателей при тайном голосовании в первичных избирательных собраниях. Было заслушано восемнадцать свидетелей, в большинстве случаев ремесленников, которые, по их словам, подверглись давлению и угрозам с тем, чтобы вынудить их голосовать определенным образом. Большинство из них отказалось. Давление исходило, согласно свидетельским показаниям, от муниципальной администрации, которая побуждала их занять антиякобинскую позицию на выборах. Ламбрешт, как министр юстиции, инициировал судебное разбирательство, направленное против муниципальной администрации и означавшее обвинение в антиконституционных действиях15.
      Интерес представляет мнение Ламбрешта о гербовом сборе. Согласно постановлению исполнительной Директории, вся корреспонденция, включая и адресованную Директории, а также министрам, подлежала обязательной оплате. Секретные инструкции исполнительной Директории почтовым служащим гласили, что письма, адресованные Директории и министрам, должны передаваться вне зависимости от их оплаты. Но эти инструкции Ламбрешт считал неэффективными, поскольку граждане о них не знали, а неоплаченная корреспонденция могла идти до членов Директории и министров 7—8 месяцев.
      Ламбрешт предлагал упразднить или ограничить взимание гербового сбора. Гербовый сбор в отношении корреспонденции, поступавшей в адрес органов государственной власти, Ламбрешт считал мерой необоснованной в республике, где должна быть обеспечена взаимосвязь между государственной властью и гражданами. В результате введения повсеместного гербового сбора правительство в значительной мере лишилось информации, поступавшей от граждан, в особенности от малоимущих, об их нуждах и требованиях.
      Во время своего путешествия Ламбрешт получал многочисленные известия о том, что довольно часто сборщики налогов, несмотря на предпринятые предосторожности, все еще злоупотребляли доверием республики, внося в казну вместо полученных наличных средств свидетельства о просроченных платежах. Единственным способом исправить положение дел Ламбрешт считал строгое требование собирать налоги и осуществлять платежи только наличными средствами16.
      Использование финансовых средств присоединенных департаментов обнаруживало противоречия, доходящие до противостояния между гражданскими властями и военным командованием. Во время министерства Ламбрешта исполнительная Директория приняла решение об оплате снаряжения для бригад жандармерии в четырех присоединенных рейнских департаментах17 из финансовых поступлений от этих департаментов. По постановлению исполнительной Директории, договоры о финансировании снаряжения бригад жандармерии заключались с согласия гражданских властей, представленных центральными администрациями и генеральным комиссаром правительства в четырех рейнских департаментах18. Но бригадный генерал Нувьон, назначенный для организации жандармерии, действовал в обход гражданской администрации. Он лично подписывал договоры и с визой Ламбрешта как министра юстиции добился их одобрения военным министром генералом Б.-Л.-Ж. Шерером. Последний обратился к Ламбрешту за предписанием о выплатах. Ламбрешт, со своей стороны, предложил исполнительной Директории аннулировать договоры, составленные вопреки ее постановлению. В ответ Директория запросила заключение военного министра, которое оказалось положительным, а договоры признаны выгодными. Тогда Директория утвердила договоры, постановив, что платежи по ним будут проходить по мере осуществления поставок, заняв в этом деле позицию, учитывавшую интересы как гражданской власти, так и военных. В результате Ламбрешт скорректировал свою позицию по этому вопросу. Теперь он настаивал на том, что важно удостовериться в самом факте выполнения договоров: получить отчет об использовании денежных средств и об осуществленных поставках, а также принять во внимание мнение генерального комиссара правительства и центральных администраций рейнских департаментов, поставив осуществление договоров под контроль местной гражданской администрации. Ламбрешт ссылался на встречу в пути с жандармом из названных департаментов, который все еще не был экипирован.
      Рассмотренное дело отражает скрытые противоречия между гражданской администрацией и военным командованием, которые выходили за пределы присоединенных департаментов. Военные часто выступали в качестве защитников справедливости против местных элит нотаблей. Так, генерал Нувьон, направленный с миссией в присоединенный департамент Мон-Террибля, отмечал в рапорте исполнительной Директории внутриполитическое положение в департаменте снисходительностью трибуналов по отношению к эмигрантам и иным лицам, казавшимся ему неблагонадежными. Напротив, центральная администрация департамента и многие члены муниципальных администраций утверждали, что они живут в условиях режима военного деспотизма, напоминавшего им времена Террора19.
      Охрана общественного порядка ассоциировалась у Ламбрешта с поддержанием конституционной законности, с гарантией индивидуальных прав. И здесь на первый план выступал вопрос о правах эмигрантов. По прибытии в Брюссель Ламбрешт узнал, что исполнительная Директория окончательно внесла в списки эмигрантов бывших герцога де Бофора и герцогиню Маргариту де Ламарк, вдову д’Аремберг. Это решение вызвало негативную реакцию в Брюсселе, как проявление крайней несправедливости, и спровоцировало волну критики существовавшего режима.
      Ламбрешт предложил при определении отношения к эмигрантам исходить из принципа выделения контрреволюционной эмиграции, в основном охватывавшей собственно французские департаменты, и временной эмиграции бельгийцев из присоединенных к Французской республике департаментов, не связанной с контрреволюционной деятельностью. Законы против эмигрантов — уголовные законы. Ламбрешт поддерживал их применение только по отношению к контрреволюционной эмиграции.
      Маргариту де Ламарк окончательно внесли в список эмигрантов под тем предлогом, что она имела дом в Париже, хотя хорошо было известно о ее местожительстве в собственном доме в Брюсселе на протяжении 50 лет. Бывший герцог де Бофор выехал из Бельгии еще до ее присоединения к Французской республике, но уже во время французской оккупации, с целью уладить свои имущественные дела. Поскольку против названных лиц было начато преследование, они оказались в вынужденной эмиграции. Их собственное имущество попало под секвестр, и они нашли убежище за границей. В результате республика приобрела новых врагов.
      Из дела вынужденных эмигрантов Ламбрешт сделал два вывода. Во-первых, несправедливо принимать во внимание отмененные дворянские титулы. Во-вторых, немыслимо говорить об интересах республики в случае, если речь идет о конфискации имущества частных лиц. «День, когда республика произнесла бы: я высказываюсь против тебя потому, что ты обладаешь имуществом, которое будет мне принадлежать, был бы роковым днем для свободы»20.
      Резкое неприятие в бельгийских департаментах республики вызвало распространение на их территорию закона Журдана-Дельбреля (5 сентября 1798 г.) о порядке призыва на воинскую службу.
      В бумагах Жана-Луи-Клода Эммери, относящихся ко времени его работы в военном комитете Учредительного собрания, в разработанном им плане реорганизации армии (1791 г.) был представлен первый вариант порядка призыва на воинскую службу, который готовил, с учетом последующего опыта армии Французской революции, принятие закона Журдана-Дельбреля.
      Эммери представил принципы реформы армии: регулярная армия является особой частью общества, обладающей собственными средствами финансирования, собственной администрацией, силами по поддержанию внутреннего правопорядка и военными трибуналами21. Отношения армии и общества должны основываться на прочных связях и демонстрировать взаимопонимание между солдатом и гражданином. Прочные связи армии и общества удерживают армию под контролем нации22.
      Задачу регулирования отношений армии и общества, по замыслу Эммери, предстояло выполнять институту военных комиссаров. Военные комиссары, осуществлявшие функции армейской администрации, а также судей и обвинителей в военных трибуналах, наделялись полномочиями контроля за командованием, без чего армия полностью оказалась бы подчинена власти генералов. Военные комиссары должны были представлять гражданскую власть и ее верховенство при армейском командовании. Институт военных комиссаров, по предположению Эммери, мог состоять из 171 функционера. Замещать должности военных комиссаров могли только те, кто прошел как минимум пятилетнюю службу младшими офицерами, знающие армейскую административную службу, имеющие рекомендации от воинских начальников и назначенные военным министром.
      Общая численность армии, по оценке Эммери, могла возрасти в связи с обострившейся внешней угрозой со 150 до 250 тысяч23. Для этого армии необходима была новая система ее комплектования — по обязательному призыву. Призыв на воинскую службу Эммери предлагал осуществлять по департаментским дистриктам гражданским властям: им предстояло обеспечить точный контроль за численностью граждан, записанных в «первый класс» призыва. Из состава «первого класса» должны были формироваться батальоны дистриктов. В плане Эммери предусматривалось увеличение основного состава батальона на 1/4 также из списка «первого класса», чтобы иметь резерв для пополнения или же для того, чтобы представители состоятельных слоев общества могли найти для себя заместителей. В основной состав батальонов попадали наиболее молодые представители списка «первого класса»24.
      План Эммери открывал мобилизационные возможности для Национальной обороны (1792—1795 гг.). После трех призывов для пополнения армии и увеличения ее численности Конвент включил основной мобилизуемый контингент в «первый класс». Брать заместителей не разрешалось.
      Согласно закону Журдана-Дельбреля, обязательному призыву подлежали граждане возрастом от 20 до 25 лет, каждый возрастной год формировал призывной класс. Состоятельным слоям общества, нотаблям, вновь разрешалось выставлять заместителей. Срок службы определялся в 5 лет. В первую очередь для пополнения армии призывались младшие возрастные классы. В первый год действия закона Журдана-Дельбреля в связи с некомплектом армии и началом войны со второй антифранцузской коалицией помимо призыва всех возрастных классов был осуществлен и дополнительный призыв. Право выставлять заместителей временно отменялось. Но явилось не более половины призванных. Среди нотаблей росло возмущение. Сохранялась и определенная оппозиционность сельского населения, традиционно связанного со своим сообществом.
      На своем пути Ламбрешт узнал от сельских жителей о часто встречавшихся случаях дезертирства. Паспортный контроль не мог исправить положение. Дело в том, что, хотя в паспортах лиц призывного возраста делалась отметка об их отношении к обязательному призыву, с паспортным контролем Ламбрешт за все время своего путешествия встретился только в Живе, Лувене и Брюсселе.
      Закон Журдана-Дельбреля Ламбрешт оценивал как «блестящий республиканский институт», который в сжатые сроки позволял выставить боеспособный воинский контингент. В сложившихся обстоятельствах Ламбрешт предлагал снять временный запрет на право выставлять заместителей. В Льеже он видел много рабочих, оказавшихся без работы в условиях стагнации, и полагал, что за вознаграждение они могли бы выступить в данном качестве. С подобной же ситуацией он встретился в Намюре. Но там призыв в военно-морские силы осложнялся непрофессиональными действиями организаторов25. За консультациями о временном восстановлении права выставлять заместителей Ламбрешт предлагал муниципалитетам обратиться к военно-морскому министру М.-А. Бурдону де Ватри, находившемуся в присоединенных бельгийских департаментах, чтобы учитывать это право при призыве на воинскую службу.
      Сийес, Кондорсе, Эммери и Ламбрешт разделяли либеральные идеалы. Их объединяло стремление к религиозному и гражданскому миру. Сийес, Эммери и Ламбрешт в Сенате находились в оппозиции авторитарной власти Наполеона Бонапарта. В апреле 1814 г. они приняли участие в процессе отрешения Наполеона I от власти.
      Примечания
      1. Archives nationales (A.N.). 284 АР 2, р. 185.
      2. Ibid., р. 186.
      3. Ibid., р. 187-188.
      4. Ibidem.
      5. Охранительный Сенат.
      6. WOLOCH I. Jacobin Legacy. Princeton University Press. 1970, p. 368.
      7. A.N. 284 AP 5, d. 1 (10) (Police).
      8. Главный город департамента Диль — Брюссель.
      9. A.N. 284 АР 5, d. 1 (10) (Justice. Finance).
      10. A.N. 284 АР 5, d. 1 (10).
      11. Ibid. (Intérieur).
      12. Ibidem.
      13. Муниципальные администрации обновлялись ежегодно примерно на '/2.
      14. A.N. 284 АР 4, d. 14. Письмо не имеет даты. Интеллектуальное общение Сийеса и Кондорсе прервалось в эпоху Террора, с трагической гибелью Кондорсе в 1794 году.
      15. GAINOT В. 1799, un nouveau Jacobinisme? Paris. 2001, p. 65.
      16. A.N. 284 AP 5, d. 1 (10) (Finance).
      17. Pëp (Roer), Cap (Sarre), Рейн-и-Мозель (Rhin-et-Moselle), Мон-Тоннер (Mont-Tonnerre).
      18. Согласно источнику, решение было принято в жерминале VI г. (в марте-апреле 1798 г.). A.N. 284 АР 5, d. 1 (10) (Guerre. Justice).
      19. GAINOT B. Op. cit., p. 423-424.
      20. A.N. 284 AP 5, d. 1 (10) (Police).
      21. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 318, оп.1, д. 590, л. 5.
      22. Там же, л. 6.
      23. Там же.
      24. Там же, л. 7.
      25. A.N. 284 АР 5, d. 1 (10) (Guerre. Marine).